Алистер Маклин

Ночи нет конца

© В. В. Кузнецов (наследник), перевод, 1992, 1996

© Ж. Я. Катковник, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Ночи нет конца

Глава 1

Понедельник, полночь

Как всегда, первым сообщил новость Джек Соломинка, он же Джекстроу. Наш эскимос отличался не только феноменальным зрением, но и превосходным слухом. Руки у меня озябли (я попеременно держал в них книгу), поэтому, застегнув спальник до подбородка, я стал наблюдать за приятелем. Джекстроу был занят тем, что вырезал какие-то фигурки из бивня нарвала. Неожиданно он застыл как изваяние. Неторопливо опустил кусок бивня в стоявший на камельке кофейник (любители экзотики платили бешеные деньги за такого рода поделки, изготовленные, по их убеждению, из бивня мамонта), поднялся и приложил ухо к вентиляционному отверстию.

– Самолет, – определил он почти мгновенно.

– Какой еще там, к черту, самолет. – Я пристально взглянул на говорившего. – Джек Соломинка, опять ты метилового спирта нализался!

– Да что вы, доктор Мейсон. – Голубые глаза, так мало сочетавшиеся со смуглой кожей и широкими скулами эскимоса, сощурились в улыбке. Ничего крепче кофе Джекстроу не употреблял, о чем было известно нам обоим. – Слышу отчетливо. Подойдите, убедитесь сами.

– Ну уж нет.

Чтобы растопить иней в спальнике, мне понадобилось целых пятнадцать минут, и я только-только начал согреваться. Да и появление самолета над богом забытым ледовым плато казалось мне невероятным. За четыре месяца существования нашей станции, созданной в рамках программы Международного геофизического года, это был первый, к тому же косвенный, контакт с внешним миром и оказавшейся за тридевять земель от нас цивилизацией. Какой будет прок экипажу самолета или мне самому, если я снова поморожу ноги? Откинувшись на спину, я взглянул на матовые окна, как всегда покрытые инеем и слоем снега, и посмотрел на Джосса, лондонского пролетария, выполнявшего у нас обязанности радиста, – он тревожно ворочался во сне. Затем я вновь перевел взгляд на Джекстроу.

– Гудит?

– Гул усиливается, доктор Мейсон. Усиливается и приближается.

«Откуда взялся этот самолет?» – подумал я с досадой: не хотелось, чтобы кто-то вторгался в наш тесный, сплоченный мирок. Наверное, самолет службы погоды из Туле. Хотя вряд ли. До Туле целых шестьсот миль, мы сами трижды в сутки посылаем туда метеосводки. Возможно, это бомбардировщик стратегической авиации, совершающий полет с целью проверки американской системы дальнего радиолокационного обнаружения. Или авиалайнер, прокладывающий новый трансполярный маршрут. А может, даже самолет с базы в Годхавне…

– Доктор Мейсон! – В голосе Джекстроу прозвучала озабоченность. – По-моему, с ним что-то случилось. Он кружится над нами и постепенно снижается. Это большой самолет, многомоторный. Точно!

– Проклятие! – рассердился я.

Протянув руку, я надел шелковые перчатки, висевшие у изголовья. Расстегнул молнию на спальнике и выругался, когда мое тело обдало морозным воздухом.

Я разделся всего полчаса назад, но одежда уже стала жесткой, негнущейся и страшно холодной. В тот день – редкий случай – температура в нашем жилище поднялась чуть выше точки замерзания. Но я все-таки натянул на себя теплое белье, шерстяную рубаху, брюки, шерстяную пару на шелковой подкладке, две пары носков и фетровые боты. На это ушло всего полминуты. Находясь на широте 72°40′ на ледяном плато Гренландии, поднявшемся на восемь тысяч футов над уровнем моря, невольно научишься поторапливаться. Я направился в тот угол нашей берлоги, где спал радист. Из приоткрытого спальника торчал только его нос.

– Просыпайся, Джосс.

Я тряс спящего до тех пор, пока из спального мешка не высунулась рука. Капюшон откинулся, и показалась темноволосая всклокоченная голова.

– Вставай, приятель. Можешь нам понадобиться.

– Что стряслось? – произнес он, протирая заспанные глаза, и посмотрел на хронометр, висевший у него над головой. – Двенадцать часов! Всего тридцать минут спал.

– Знаю. Ты уж извини. Только шевелись.

Обойдя передатчик фирмы RCA и печку, я остановился у стола с приборами. Судя по их показаниям, ветер дул с ост-норд-оста со скоростью пятнадцать узлов, что составляет почти семнадцать миль в час. В ту ночь, когда кристаллы льда и поземка, несшаяся с ледяного щита, замедляли вращение чашек анемометра, истинная скорость ветра была, пожалуй, раза в полтора выше. Перо самописца вычерчивало ровную линию, держась у отметки минус 40 градусов по Цельсию. Я представил себе эту адскую комбинацию – лютая стужа и вдобавок сильный ветер, – и по спине у меня побежали мурашки.

Джекстроу молча облачался в меховую одежду. По его примеру я надел штаны из меха карибу и парку с капюшоном, отороченным мехом северного оленя. Наряд этот был изготовлен умелыми руками жены Джекстроу. Потом натянул сапоги из тюленьей шкуры, шерстяные перчатки и рукавицы из оленьего меха. Теперь и я, как, похоже, и Джосс, явственно слышал гул моторов. Ровный гул авиационных двигателей заглушал даже бешеный треск чашек анемометра.

– Да это… да это же самолет! – удивленно проговорил Джосс.

– А ты думал, столь любезный твоему сердцу лондонский двухъярусный автобус? – Надев на шею снежную маску и защитные очки, я достал из-за печки фонарь: там мы хранили его для того, чтобы не заморозить сухие элементы. – Кружит над нами уже две или три минуты. Джекстроу считает, что он терпит бедствие. Я тоже так думаю.

Джосс прислушался.

– По-моему, моторы у него в исправности.

– И по-моему. Но помимо неисправности двигателя, может существовать десяток других причин для аварии.

– Но что ему тут нужно?

– А бес его знает. Может, наши огни заметил. Других, насколько мне известно, на участке площадью пятьдесят тысяч квадратных миль не предвидится. И если командиру самолета, не дай бог, придется сделать вынужденную посадку, единственный его шанс на спасение – оказаться поблизости от жилья.

– Помогай им бог, – озабоченно проговорил Джосс.

Он сказал что-то еще, но я уже торопился выбраться наружу.

Выйти из нашего жилища можно было через особый лаз. Сборный дом, доставленный на тракторных санях от побережья еще в июле, был опущен в углубление, вырубленное в леднике, так что над поверхностью возвышалось всего несколько дюймов плоской крыши. Чтобы добраться до лаза и крышки, которая открывалась как внутрь, так и наружу, следовало подняться по крутой лесенке.

Поднявшись на первые две ступеньки, я снял со стены деревянный молоток и принялся колотить по краям прихваченной льдом крышки, закрывавшей лаз. Такая процедура повторялась всякий раз после того, как люк открывался хотя бы на самое непродолжительное время. Теплый воздух, скопившийся наверху, просачивался наружу и растапливал снег, который тотчас превращался в лед, едва люк закрывался.

На этот раз лед удалось отбить без труда. Упершись снизу плечом, я поднял крышку, покрытую слоем снега, и вылез наружу.

Граничащее с отчаянием чувство, которое испытываешь, когда задыхаешься, ощущая, как вырывается из груди теплый воздух, отсасываемый мертвящей стужей словно насосом, было мне знакомо. Но в тот день все обстояло гораздо хуже. Я даже не представлял себе, насколько велика скорость ветра. Согнувшись пополам и отчаянно кашляя, я делал неглубокие вдохи, чтобы не поморозить легкие. Стоя спиной к ветру, я согрел дыханием оленьи рукавицы, надел снежную маску и защитные очки и выпрямился. Джекстроу оказался рядом со мною.

Ветер, дувший над ледяным щитом Гренландии, никогда не выл и не взвизгивал. Издаваемый им звук походил на стон, жалобные причитания, реквием по душе, испытывающей адские мучения. От такого стона люди сходят с ума. Два месяца назад мне пришлось отправить на базу в Уплавник нашего тракториста. Мальчишка сломался и утратил всякую связь с действительностью. Ветер сделал свое дело.

В ту ночь стенания его периодически то усиливались, то ослабевали. Такой перепад тональности бывал очень редко. К стонам ветра прибавлялся дикий свист его в оттяжках радиоантенны и укрытиях для метеоаппаратуры. Но у меня не было желания внимать этой погребальной музыке, да и не она громче всего слышалась в ту ночь.

Пульсирующий гул мощных авиационных двигателей, становившийся то громче, то тише, словно волны прибоя, звучал совсем рядом. Машина находилась с наветренной стороны от нас. Мы повернулись туда, но ничего не увидели. Хотя небо было затянуто облаками, снег не шел. Странное дело, но сильных снегопадов в Гренландии почти не бывает.

Из кромешной тьмы неслись, подхваченные ветром, мириады ледяных иголок. Они прилипали к защитным очкам, впивались в открытые участки лица, словно рой разъяренных ос. Острая боль тут же стихала под новыми уколами, действовавшими как анестезирующее средство.

Я по себе знал, что это не предвещает ничего хорошего. Повернувшись спиной к ветру, я принялся растирать рукавицами онемевшую кожу до тех пор, пока не восстановилось кровообращение. Потом подтянул снежную маску повыше.

Самолет кружился против часовой стрелки. Похоже, он описывал эллипс: когда машина поворачивала на юг и на запад, гул моторов становился несколько тише. Но спустя тридцать секунд самолет снова приближался с оглушительным ревом и поворачивал на юго-запад. Тогда он оказывался с подветренной от нас стороны. Судя по восклицанию, Джекстроу увидел самолет в то же самое время, что и я.

Машина находилась ближе чем в миле от нас, на высоте не более пятисот футов над поверхностью ледяного плато. Хотя в поле зрения она была всего пять секунд, у меня пересохло во рту, а сердце бешено заколотилось.

Нет, это был не бомбардировщик дальнего действия и не самолет метеослужбы с базы в Туле, экипажи которых обучены для тяжелой работы в суровых условиях Арктики. Судя по множеству ярко освещенных иллюминаторов, это был авиалайнер, совершающий трансатлантический или трансполярный рейс.

– Видели, доктор Мейсон? – приблизив лицо к моему уху, прокричал Джекстроу.

– Видел, – протянул я, не найдясь, что сказать.

Я представил себе, что творится в салоне самолета, где находятся пассажиры. Господи, сколько их, пятьдесят, семьдесят? Вот они сидят в своих удобных креслах, в тепле и уюте. И вдруг удар, жуткий скрежет и скрип. Тонкая оболочка авиалайнера вспорота во всю длину, и в салон, словно приливная волна, устремляется масса ледяного воздуха. Возникает перепад температур в шестьдесят градусов, а ошеломленные, искалеченные, потерявшие сознание и умирающие люди в изуродованных креслах – в одних лишь костюмах и платьях…

Описав круг, самолет летел в нашу сторону. На этот раз он еще больше приблизился к нам, снизившись по крайней мере футов на сто, и, похоже, потерял скорость. Она составляла сто двадцать – сто тридцать миль в час. Я не специалист в этой области, но мне показалось, что огромная машина летит с опасно малой скоростью. «Достаточно ли надежно работают у него стеклоочистители, удаляющие иголки, которые залепляют ветровое стекло?» – невольно подумал я.

Но тут же позабыл обо всем, кроме одного: самолету нужно увеличить скорость. Прежде чем он снова повернул на восток и мы потеряли его из поля зрения, нам показалось, будто авиалайнер клюнул носом. В то же мгновение в темноту уперлись два ярких снопа света. Один из них, узкий луч, направленный вперед, выхватил из мрака миллионы сверкающих, как алмазы, крохотных льдинок. Другой – в виде веера – был направлен вниз по курсу воздушного корабля и походил на блуждающий огонек, освещающий покрытую снегом поверхность ледяного плато. Схватив Джекстроу за руку, я крикнул ему в ухо:

– Он сейчас приземлится! Площадку высматривает. Выводи собак, готовь нарты. – У нас был трактор, но в такую стужу бог знает сколько пришлось бы повозиться, чтобы запустить его. – Постараюсь помочь тебе.

Кивнув головой, Джекстроу повернулся и мгновенно растворился во мраке. Я тоже повернулся, собираясь последовать его примеру, как вдруг ударился лицом о метеобудку. Выругавшись, бросился к люку. Едва касаясь ступенек, спустился вниз. Джосс уже облачился в меха, лишь капюшон парки был откинут на плечи. Нагрузившись снаряжением, он шел с той стороны нашего барака, где хранились продовольствие и топливо.

– Захвати с собой как можно больше теплой одежды, Джосс, – торопливо проговорил я, лихорадочно вспоминая, не забыл ли чего. Но в стужу, от которой коченело не только тело, но и мозг, сделать это было непросто. – Спальники, одеяла, куртки, рубахи. Все равно чьи. Запихай их в пару джутовых мешков.

– Думаете, они приземлятся, сэр? – На худощавом умном лице отразились любопытство, тревога, страх. – Неужели правда?

– Во всяком случае, попытаются. Что у тебя там?

– Осветительные ракеты, две штуки. – Он положил свою ношу у печки. – Надеюсь, они в исправности.

– Молодчина. Прихвати с собой еще парочку тракторных огнетушителей. Типа «Ню-Суифт-Дж-1000». – Хотя вряд ли будет какой-то прок от этих игрушек, если вспыхнет несколько тысяч галлонов бензина, на ходу соображал я. – Возьми пожарные топоры, ломы, вехи, катушку с тросом и аккумулятор для фары-искателя. Да укутай его как следует.

– Бинты взять?

– Ни к чему. При сорокаградусном морозе кровь тотчас замерзает, так что бинты не потребуются. Но морфий и шприцы захвати. Вода в этих ведрах есть?

– Оба ведра полные. Только льда в них больше, чем воды.

– Поставь их на печку. Да не забудь погасить ее и выключить свет, когда будешь уходить. – Странное дело, хотя именно огонь позволял нам выжить в Арктике, его-то мы и боялись пуще всего на свете. – Остальные вещи сложи у метеобудки.

При тусклом свете карманного фонаря я увидел Джекстроу возле укрытия для ездовых собак, сооруженного нами из пустых ящиков, закрытых старым брезентом. Эскимос вел на первый взгляд безнадежную борьбу со сворой рычащих, огрызающихся псов. Но на самом деле он отлично справлялся с ними и, отвязав четверых из них с привязи, успел поставить в упряжку.

– Как дела? – крикнул я.

– Все в порядке. – (Я представил его улыбку под снежной маской.) – Большинство собак запряг сонными. Очень помог мне Балто. Он страшно злой, когда его будят среди ночи.

Балто, вожак упряжки, огромный, весом в девяносто фунтов пес, помесь волка с сибирской лайкой, был прямым потомком своего знаменитого тезки, принадлежавшего Амундсену. Жуткой зимой 1925 года, когда бежавший за санями каюр ослеп, умный пес, несмотря на пургу и лютый мороз, привел упряжку в Ном, что на Аляске, с грузом вакцины. И жители города, в котором бушевала эпидемия дифтерита, были спасены. Балто нашего Джекстроу ни в чем не уступал своему прославленному родичу. Это был сильный, умный, преданный хозяину зверь, который время от времени показывал погонщику свои волчьи зубы. Как и подобает хорошему вожаку, он следил за дисциплиной и жестоко наказывал провинившихся. Именно так он и вел себя в ту минуту: скалил клыки, подталкивал и кусал неповоротливых и упрямых собак, в корне пресекая непослушание.

– Ну, занимайся своим делом. А я схожу за фонарем.

С этими словами я направился к высокому сугробу, находившемуся к западу от нашего жилища. Остановившись, прислушался. Слышны были лишь стенания ветра, несшегося над поверхностью ледника, да беспрестанный треск анемометра. Я повернулся к Джекстроу, пряча лицо от колючего ветра.

– Самолет… Ты слышишь самолет, Джекстроу? Сам я ничего не слышу.

Стащив с головы капюшон, Джекстроу выпрямился и приложил ладони к ушам. Мотнув головой, надел капюшон.

– Боже мой! – воскликнул я, поглядев на каюра. – Неужели они разбились?

Вместо ответа Джекстроу покачал головой.

– Почему же нет? – требовательно спросил я. – В такую ночь, да еще когда самолет находится с наветренной стороны, грохота и за полмили не услышишь, если он разобьется.

– Я бы почувствовал удар, доктор Мейсон.

Согласно кивнув, я промолчал. Конечно, Джекстроу прав. Твердая, как скала, поверхность ледника передает звуковые колебания, словно камертон. В июле прошлого года мы явственно ощутили сотрясения, возникшие в семидесяти милях от нас, когда от глетчера оторвался айсберг и рухнул в воды фьорда. Не то пилот потерял ориентировку, не то, пытаясь вновь отыскать огни нашего лагеря, стал описывать круги большего диаметра… Во всяком случае, еще была надежда, что самолет цел и невредим.

Я поспешно направился к тому месту, где под прикрытием высокой снежной стены стоял зачехленный трактор. Удалив с одного края брезента снег, на что у меня ушло не больше двух минут, я юркнул под чехол. О том, чтобы поднять его, не было и речи: пропитанная маслом ткань промерзла и при малейшем усилии порвалась бы.

Фара-искатель, укрепленная на шпильках, приваренных к капоту трактора, удерживалась двумя барашками. Но в здешних широтах отвинтить их было не так-то просто: стоило начать откручивать их, как они тотчас ломались. Поэтому приходилось снимать рукавицы и, оставшись в одних перчатках, согревать гайки теплом своих ладоней. В ту ночь у меня на это не было времени. Достав из ящика с инструментами разводной ключ, я ударил по шпилькам, ставшим от холода хрупкими, как чугун, и они мгновенно сломались.

Я выполз из-под брезента, держа под мышкой фару-искатель, и тотчас услышал быстро приближающийся рев авиационных двигателей. Судя по звуку, самолет находился совсем рядом, но я не стал терять время на его поиски, а, нагнув голову, чтобы уберечь лицо от острых ледяных иголок, чуть ли не на ощупь добрался до нашего жилища. Джекстроу протянул мне руку. Они с Джоссом, погрузив кладь, уже привязывали ее к нартам. Когда я наклонился, чтобы помочь, над головой у меня с шипением взвилась ракета, осветившая ярким пламенем белый снег, на фоне которого возникли черные тени. Совсем забыв, что, потушив свет в нашем укрытии, мы лишили пилота ориентира, я зажег фальшфейер и укрепил его на метеобудке.

Мы разом повернулись к югу и снова увидели самолет. Нам тотчас стала ясна причина, по которой мы его столько времени не могли обнаружить. Командир самолета, по-видимому, описал восьмерку, и теперь самолет летел с востока на запад. Хотя машина находилась на высоте менее двухсот футов, шасси по-прежнему не было выпущено. Похожая на огромную птицу, она пронеслась в каких-то двухстах ярдах от нас. Обе посадочные фары были направлены вниз. В свете их лучей, точно в калейдоскопе, мельтешили наполнявшие мрак ледяные иголки. Яркие пятна мчались одно за другим по заснеженной поверхности льда. Затем эти пятна, увеличившиеся в размерах, но потускневшие, повернули куда-то налево в ту самую минуту, как самолет, круто накренясь направо, полетел по часовой стрелке на север. Поняв намерения пилота, я стиснул кулаки, не в силах ничем помочь.

– Антенна! – крикнул я. – Поезжай вдоль антенны.

Я наклонился и подтолкнул нарты в ту самую секунду, когда Джекстроу прикрикнул на вожака упряжки. Подойдя вплотную ко мне, Джосс спросил:

– В чем дело? Почему мы…

– Он приземляется. Я уверен. К северу от нас.

– К северу? – Несмотря на снежную маску, в голосе его прозвучал ужас. – Он же погибнет. И всех пассажиров погубит. Там торосы…

– Знаю.

Поверхность ледника в северо-восточном направлении была неровной, изрезанной. Под воздействием неведомых сил она покрылась множеством торосов высотой десять – двадцать футов. Такой участок был единственным на расстоянии ста миль.

– Пилот все-таки решил садиться. На брюхо, с убранным шасси. Вот почему он изменил направление движения. Он намерен приземляться против ветра, чтобы максимально уменьшить скорость посадки.

– Мог бы приземлиться и южнее. Ведь там поверхность ровная, как бильярдный стол.

В голосе Джосса слышались нотки отчаяния.

– Мог, но не захотел, – прокричал я в ухо радисту. – Его на мякине не проведешь. Соображает, что, если посадит машину с подветренной стороны от нашего лагеря, даже в сотне ярдов, в такую погоду у него не останется практически никаких шансов обнаружить наши огни, наше жилье. Ему приходится садиться против ветра. У него нет иного выбора.

Мы долгое время молчали, с трудом преодолевая сопротивление ветра, полного колючих ледяных игл. Джосс снова придвинулся ко мне.

– Может, он успеет заметить торосы. Может, сумеет…

– Ничего он не успеет, – грубо оборвал я товарища. – Видимость у него не более сотни ярдов.

Покрытая инеем и ставшая раз в пятьдесят толще обыкновенного радиоантенна, протянувшаяся на двести пятьдесят футов к северу, сильно провисла и теперь раскачивалась, словно маятник, на столбах высотой четырнадцать футов, установленных попарно. Мы двигались вдоль антенны почти на ощупь. Немного не дойдя до крайней пары столбов, мы услышали, как прежде ослабленный ветром гул моторов вдруг превратился в оглушительный рев. Едва успев предупредить своих спутников, я ничком упал на наст. Огромный силуэт авиалайнера, мне показалось, пронесся у нас над самой головой, хотя впоследствии выяснилось, что мачты, на которых была укреплена антенна, остались целы.

Не соображая, что делаю, я тут же вскочил на ноги, чтобы определить, куда умчался самолет, но в то же мгновение полетел вверх тормашками по насту. Подхваченный мощным вихрем четырех воздушных винтов, я очутился футах в двадцати от места, на котором только что находился. Весь в ушибах, бранясь на чем свет стоит, я снова вскочил на ноги и, не успев прийти в себя, двинулся в ту сторону, откуда доносился встревоженный и перепуганный лай собак. Внезапно рев моторов стих: самолет садился.

Всем телом я ощутил мощный толчок и понял, что посадка оказалась неудачной. Похоже, что пилот переоценил высоту. От такого удара может сжать в гармошку фюзеляж, и от машины останутся одни обломки.

Но случилось иное. Я снова прижался к поверхности ледника и не то услышал, не то почувствовал вибрацию и какое-то шипение. Оно продолжалось шесть – восемь секунд. Видно, это изувеченный фюзеляж бороздил ледяную поверхность. Затем до меня донесся другой, еще более громкий звук, заглушивший свист ветра. Это был скрежет деформирующегося металла. Потом наступила тишина – глубокая и зловещая, которую не в силах был нарушить вой пурги.

Я с трудом встал на ноги. И тотчас заметил, что потерял снежную маску. Очевидно, ее сорвало с меня, когда я летел кубарем, подхваченный воздушной струей. Вытащив фонарь из-под парки – я держал его там, чтобы не разрядить батарейку, – я посветил кругом. Однако маски не обнаружил: ветром ее могло унести и за сотню футов. Худо дело, но ничего не попишешь. Не хотелось думать о том, во что превратится моя физиономия, когда я вернусь в нашу берлогу.

Джосс и Джекстроу все еще пытались утихомирить собак.

– С вами все в порядке, сэр? – спросил Джосс, когда я подошел к ним, и тут же воскликнул: – Господи, да вы без маски!

– Я знаю. Пустяки. – Но это были не пустяки: при каждом вдохе я чувствовал жжение в горле и легких. – Ты заметил, где сел самолет?

– Приблизительно. Пожалуй, к востоку от нас.

– Джекстроу?

– По-моему, чуть севернее.

Вытянув руку, он показал в ту сторону, откуда дул ветер.

– Пойдем точно на восток. – Ведь кому-то надо было принимать решение, пусть даже ошибочное. Вполне вероятно, что ошибку совершу я. – Пойдем на восток. Джосс, какая длина троса на этой катушке?

– Ярдов четыреста.

– Хорошо. Пройдем четыреста ярдов, затем повернем точно на север. Наверняка на снегу остались следы. Если нам повезет, то мы их обнаружим. Дай-то бог, чтобы самолет приземлился не дальше четырехсот ярдов отсюда.

Подойдя к ближайшей мачте, я удалил с нее похожие на длинные перья кристаллы инея и привязал к ней конец троса. Привязал прочно. Ведь от этого троса зависела наша жизнь: без него в такую темную, штормовую ночь мы не смогли бы вернуться назад. Отыскать свои собственные следы нам бы не удалось: поверхность ледника настолько тверда, что даже пятитонный трактор оставил на ней лишь едва заметные вмятины.

Мы двинулись в путь. Ветер дул нам почти прямо в лицо. Первым шел я, за мной – Джекстроу с собачьей упряжкой, замыкающим был Джосс. Преодолевая сопротивление возвратной пружины, он разматывал катушку с тросом. Оставшись без снежной маски, я задыхался. Горло жгло огнем, лицо мерзло от ледяного ветра, и разум отказывался повиноваться. Хотя я и пытался защитить рукой рот и нос и делал неглубокие вдохи, легкие мои разрывал мучительный кашель.

Хуже всего было то, что я задыхался. Мы бежали изо всех сил по гладкой поверхности льда в громоздкой полярной одежде, отдавая себе отчет в том, что от нашей скорости зависят жизнь и смерть полураздетых людей, очутившихся на морозе. Возможно, самолет развалился на части и оставшихся в живых пассажиров выбросило на лед. Только вряд ли кто-нибудь из них уцелел. У человека, испытавшего перепад температур свыше шестидесяти градусов, не выдерживает сердце, или же пять минут спустя он умирает от переохлаждения. Возможно, все, кто находился в самолете, очутились в ловушке и, не в силах оттуда выбраться, замерзают с каждой минутой. Как до них добраться? Как доставить их к нам в лагерь? Ведь только у тех нескольких человек, которых мы эвакуируем первыми, есть хоть какая-то надежда на спасение. Даже если мы перевезем всех к себе на станцию, чем их кормить? Съестных припасов у нас до жути мало. Да и где разместить всю эту уйму народа?

Резкий крик Джекстроу застал меня врасплох, и я едва не упал. Я оглянулся: ко мне бежал Джосс.

– Трос кончился? – спросил я.

Он кивнул и, направив луч фонаря мне в глаза, прокричал:

– У вас нос и щека обморожены!

Сняв рукавицы, я остался в перчатках и начал растирать лицо до тех пор, пока не почувствовал, что кровообращение восстановилось. Потом из рук Джекстроу взял старую шерстяную фуфайку и обмотал ею лицо – какая-никакая, а защита.

Мы повернули на север. Теперь ветер дул нам в правую щеку. Пришлось пойти на риск: ведь мы не знали наверняка, что направление ветра осталось неизменным. Освещая фонарями дорогу, через каждые пятнадцать – двадцать футов мы останавливались и втыкали в звенящий лед заостренный бамбуковый шест. Мы прошли с полсотни ярдов, но ничего не обнаружили. Я уже начал подозревать, что мы проскочили западнее места приземления самолета, и стал ломать голову над тем, что делать дальше. Но в эту минуту мы угодили в выбоину глубиной восемнадцать дюймов и шириной десять футов. Эту выбоину, оставленную приземлившимся или разбившимся самолетом, мы обнаружили по чистой случайности. Западнее на поверхности почвы не было ни единого следа. Пройди мы в десяти футах левее, мы бы ее не заметили. Восточное же углубление плавно уменьшалось, а справа и слева от него возникли глубокие борозды, похожие на следы гигантских плугов. Очевидно, при ударе порвалась обшивка нижней части фюзеляжа. Было бы странно, если бы этого не произошло. Чуть подалее к востоку, вправо от основной борозды, мы заметили еще два параллельных углубления в снежном покрове ледника. Вмятины, ясное дело, были проделаны все еще вращавшимися винтами. Похоже, после соприкосновения с поверхностью самолет накренился вправо.

Я успел понять, что все произошло именно таким образом, обведя лучом фонаря полукруг. Я велел Джоссу принести еще одну охапку бамбуковых палок и прикрепить к ним трос, привязанный одним концом к мачте радиоантенны, а потом вернуться к нам. Иначе веревку замело бы через какие-то десять минут. Затем бросился за Джекстроу, мчавшимся со своей упряжкой по следу, оставленному потерпевшим аварию самолетом.

Ветер, который нес с собой тучи снежных частиц, усилился. Мы едва передвигались, наклоняясь вперед, чтобы устоять на ногах. Так мы прошли двести, затем триста ярдов и вдруг почти в четверти мили от того места, где авиалайнер коснулся земли, наткнулись на него. Машина остановилась поперек импровизированной посадочной полосы, но сохранила горизонтальное положение.

Хотя самолет сел на брюхо, не выпустив шасси, при тусклом свете фонаря он показался невероятно высоким и широким. И все же, несмотря на внушительные размеры, у авиалайнера был жалкий, пришибленный вид. Разумеется, впечатление было субъективным. Просто я понял, что этому искалеченному гиганту взлететь больше не суждено.

Не было слышно ни звука, не видно ни души. Лишь высоко над головой я заметил в иллюминаторе бледно-голубой огонек. Иных признаков жизни не было.

Глава 2

Понедельник, с 1 до 2 ночи

То, чего я больше всего боялся, не произошло: не видно было признаков пожара, не слышно зловещего потрескивания. Хотя возможно, что где-то внутри фюзеляжа или в крыльях язычок пламени лижет поверхность металла в поисках горючего или масла, чтобы превратиться во всепожирающее пламя. При таком ветре машина сгорела бы дотла. Однако опасения оказались напрасными: пилот, сохранивший присутствие духа и своевременно выключивший систему зажигания, перекрыл и топливные магистрали.

Подключив фару-искатель к аккумулятору, Джекстроу протянул мне лампу. Я нажал на выключатель. Тотчас вспыхнул узкий, но мощный луч, способный в нормальных условиях светить на шестьсот ярдов. Я направил луч направо, потом перед собой.

Какой краской покрашен самолет, определить было невозможно. Весь фюзеляж покрылся слоем льда, который в лучах прожектора сверкал, словно зеркало. Хвостовое оперение оказалось цело.

Зато обшивка фюзеляжа была повреждена на половину длины. Как раз напротив нас топорщились оторванные листы. Левое крыло приподнято градусов на пятьдесят, что я не сразу заметил. Из-за него мне не видно было переднюю часть машины, зато над ним и чуть ближе к хвосту я увидел нечто такое, что заставило меня забыть о людях, находившихся внутри.

Луч прожектора словно прилип, освещая отчетливые даже под слоем льда крупные буквы: ВОАС[1]. ВОАС! Каким образом мог очутиться британский авиалайнер в здешних краях, было непостижимо. Я знал, что самолеты авиакомпаний ВОАС и KLM совершают трансарктические рейсы из Копенгагена и Амстердама в Виннипег, Лос-Анджелес и Ванкувер с посадкой в Сёндре-Стрёмфьорде, который находится в полутора часах лету к юго-западу от нас, на западном побережье Гренландии, прямо на Северном полярном круге. Мне хорошо было известно, что на том же маршруте работают самолеты компаний «Пан-Америкэн» и «Транс-Уорлд». Едва ли можно предположить, что из-за неблагоприятных условий один из самолетов этих компаний настолько удалился от привычной трассы. Если же это действительно авиалайнер компании ВОАС, то совершенно непонятно…

– Я нашел дверь, доктор Мейсон. – Джекстроу вывел меня из оцепенения, дернув за руку. Он ткнул пальцем в сторону большой овальной двери, нижний край которой находился на уровне наших глаз, и продолжил: – Может, попробуем?

Услышав звон двух ломов, которые погонщик поднял с саней, я кивнул. Попытка не пытка. Укрепив прожектор на подставке, я направил его на дверь, взял лом и засунул его в щель между нижним краем и фюзеляжем. Джекстроу последовал моему примеру. Мы дружно навалились на ломы, но безрезультатно. Повторили попытку еще и еще, повиснув в воздухе, однако дверь не поддавалась. Чтобы увеличить усилие, ухватились вдвоем за один лом. На сей раз дело пошло. Но, оказывается, не дверь стала поддаваться, а начал гнуться лом. В шести дюймах от конца он сломался с громким, как пистолетный выстрел, треском, и мы оба повалились на спину.

Время поджимало нас, и моя неосведомленность относительно устройства самолета не оправдывала меня. Я выругал себя за то, что потерял драгоценные минуты, пытаясь взломать массивную дверь, закрытую изнутри на прочные задрайки и способную выдержать нагрузку в тысячи фунтов на квадратный дюйм. Схватив фару-искатель и аккумулятор, я подлез под вздыбившуюся хвостовую часть и, преодолевая сопротивление ветра, начиненного снеговыми зарядами, двинулся к правому крылу. Конец его зарылся глубоко в наст, лопасти винтов отогнулись под прямым углом назад. Я было решил вскарабкаться наверх по крылу и разбить один из иллюминаторов, но спустя несколько секунд оставил попытку подняться по обледенелому металлу, да еще в такую пургу. Устоять на крыле было невозможно, да и сомнительно, чтобы мне удалось разбить один из иллюминаторов. Как и двери, они достаточно прочны.

Спотыкаясь и падая, мы обогнули утонувший в насте конец крыла и увидели торос. На него-то и наткнулся самолет. Высотой футов пятнадцать и шириной футов двадцать, он находился в прямоугольном треугольнике, образованном носовой частью фюзеляжа и передней кромкой крыла. Однако сила удара пришлась не на коренную часть крыла. Достаточно было взглянуть на нос корабля, чтобы убедиться в этом. Должно быть, самолет ударился о торос правой стороной кабины пилотов: «фонарь» был разбит вдребезги, обшивка повреждена и вдавлена футов на шесть или семь. Что произошло с летчиком, сидевшим с этой стороны, нетрудно догадаться. Но мы, по крайней мере, сумеем проникнуть внутрь самолета.

Направив луч фары так, чтобы он освещал кабину пилотов, я прикинул расстояние до нижней кромки «фонаря» – оно составляло целых девять футов – и прыгнул, чтобы ухватиться за край ветрового стекла. Однако руки у меня начали скользить. Я уцепился за одну из стоек «фонаря», и тотчас в пальцы врезались обломки стекла. Если бы не Джекстроу, подхвативший меня, я бы сорвался. Опершись коленями о его плечи и держа в руке пожарный топор, минуты через две я удалил осколки стекла, оставшиеся у стоек и верхнего и нижнего края рамки. Я даже не ожидал, что авиационное стекло настолько прочно, и не предполагал, пролезая в своей громоздкой одежде через ветровое стекло, что оно такое узкое.

Я упал на человека. Хотя было темно, я понял, что он мертв. Сунув руку за пазуху, я достал фонарь, включил его на пару секунд и тотчас выключил. Это был второй пилот. Его расплющило между сиденьем и изуродованными рычагами, ручками управления и приборной доской. После того как я однажды очутился на месте дорожного происшествия (гоночный мотоцикл врезался в тяжелый грузовик), таких травм мне еще не доводилось видеть. Если кто-то из раненых, не успевших прийти в себя пассажиров уцелел, они не должны быть свидетелями столь жуткого зрелища.

Отвернувшись, я выглянул из окна кабины вниз, защищая ладонью глаза от острых ледяных колючек. Джекстроу смотрел на меня.

– Принеси одеяло, – крикнул я ему. – А еще лучше – тащи весь мешок. Медицинскую сумку с морфием захвати. Потом поднимайся ко мне.

Через двадцать секунд он вернулся. Поймав мешок и коробку с морфием, я положил их на изуродованный пол рядом с собой и протянул руку Джекстроу. Однако, в отличие от низкорослых и грузных гренландцев, мой приятель был самым ловким и подвижным человеком из всех, кого я знал. Он подпрыгнул, ухватился одной рукой за нижнюю кромку окна, а другой – за центральную стойку и с легкостью перебросил ноги и тело внутрь кабины.

Сунув ему в руки фонарь, я принялся рыться в мешке. Достал одеяло и закрыл им убитого, подоткнув края таким образом, чтобы его не сорвало ледяным ветром, гулявшим по изуродованной кабине.

– Одеялу каюк, – проворчал я, – но зрелище не из приятных.

– Зрелище не из приятных, – согласился Джекстроу. Голос его прозвучал уныло. – А что скажете об этом?

Я посмотрел в ту сторону, куда он показывал. В левой, почти не пострадавшей части кабины я увидел командира самолета. Все еще пристегнутый ремнями к креслу, летчик сидел на первый взгляд целый и невредимый, уткнувшись лбом в боковое стекло. Сняв меховую рукавицу, варежку и шелковую перчатку, я потрогал его лоб. Вот уже целых пятнадцать минут мы находились на этом лютом холоде, и я готов был поклясться, что холоднее, чем у меня, человеческая плоть не бывает. Но я ошибался. Я надел перчатку и рукавицу и отвернулся от мертвеца. В тот вечер было не до вскрытия.

В нескольких футах от кабины пилота мы обнаружили радиста. Он полусидел-полулежал, видно ударившись о переднюю стенку своего закутка в момент аварии. Правой рукой он по-прежнему сжимал вырванную «с мясом» ручку передней панели рации, похоже навсегда вышедшей из строя.

При свете фонаря я обнаружил на переборке следы крови. Склонившись над потерявшим сознание человеком – он еще дышал, – я снова снял перчатки и осторожно пощупал его затылок. Затем столь же осторожно убрал их. Меня охватили отчаяние и ярость. Разве я смогу оперировать пациента, у которого сломан шейный позвонок, да еще в таком состоянии? Даже если бы мне предоставили лучшую операционную в Лондоне, я не смог бы поручиться за его жизнь. В лучшем случае он бы уцелел, но остался слепым: зрительный центр наверняка поврежден. Пульс был учащенный, слабый и не слишком ровный. Мне пришла в голову подленькая мысль, которой я тотчас устыдился: этого бедолагу мне вряд ли придется оперировать. Если после неизбежной встряски, которая ему предстоит, когда мы станем вытаскивать его из самолета и по жуткому холоду повезем к себе в барак, он останется жив, то произойдет чудо.

Вряд ли несчастный когда-нибудь придет в себя. Но на всякий случай я ввел ему дозу морфия. Потом, поудобнее положив больного, мы закрыли его одеялом и двинулись дальше.

Сразу за радиорубкой находилось узкое помещение, занимавшее целых две трети ширины авиалайнера. Два кресла, убирающаяся кровать. Очевидно, каюта для отдыха членов экипажа. В момент удара о торос в ней кто-то находился. Человека, лежавшего на полу в одной рубашке, без куртки, авария, похоже, застала врасплох. Он не успел даже сообразить, что произошло.

В кухне-буфете мы нашли стюардессу. Растрепанные черные волосы падали ей на лицо. Она лежала на левом боку и негромко стонала, больше от испуга, чем от боли. Пульс у нее был ровный, но учащенный. Подойдя поближе, Джекстроу наклонился к ней.

– Поднять ее, доктор Мейсон?

– Нет, – покачал я головой. – По-моему, она приходит в себя. Где и какие повреждения произошли, она нам скажет сама. Прикроем ее одеялом и оставим в покое. Наверняка есть люди, которым наша помощь нужнее.

Дверь в главный пассажирский салон была заперта. Во всяком случае, так показалось. Но я знал, что в обычных условиях она не должна запираться. Очевидно, при посадке ее заклинило. Нельзя было терять время, и мы с Джекстроу, сделав шаг назад, со всей силы навалились на дверь. Она поддалась, приоткрывшись на три-четыре дюйма. Одновременно послышался крик боли.

– Осторожней! – воскликнул я, но Джекстроу уже ослабил напор. Повысив голос, я произнес: – Попрошу вас отойти в сторону. Мы хотим проникнуть в салон.

Из-за двери послышалось невнятное бормотание, тихий стон и шарканье ног. Дверь отворилась, и мы вошли.

В лицо мне ударила струя теплого воздуха. Разевая рот, как рыба, я пошатнулся, с трудом устояв на ногах. Затем спохватился и захлопнул за собой дверь. Двигатели не работали, за тонким фюзеляжем арктический холод. Поэтому, несмотря на надежную изоляцию салона, тепло, которое жизненно необходимо тем, кто уцелел, может быстро улетучиться. Не обращая внимания на человека, который стоял, пошатываясь, передо мной, держась одной рукой за спинку кресла, а другой потирая разбитый в кровь лоб, я повернулся к Джекстроу.

– Тащи сюда стюардессу. Используем шанс, хотя он и невелик. Уж лучше лежать со сломанной ногой в теплом салоне, чем с шишкой на голове в холодном буфете. Кинь одеяло на бортрадиста, но не вздумай его трогать.

Кивнув, Джекстроу вышел из салона и мигом закрыл за собой дверь. Я повернулся к мужчине, стоявшему в тамбуре. Он все еще прижимал большую смуглую руку, обросшую черной шерстью, к кровоточащему лбу. Задержав на мне на какое-то мгновение взгляд, он стал растерянно смотреть, как капает кровь на его красный галстук и голубую сорочку, которые так не сочетались со светло-серым габардиновым костюмом. Мужчина зажмурил глаза и встряхнул головой, словно прогоняя наваждение.

– Прошу прощения за неуместный вопрос, – произнес он спокойным, низким голосом. – Но… что случилось?

– Произошла авиакатастрофа, – односложно ответил я. – Что вы помните?

– Ничего. Вернее, помню удар, потом громкий скрежет рвущегося металла…

– А потом вы ударились о дверь. – Я показал на пятна крови позади себя. – Присядьте. С вами будет все в порядке.

Утратив интерес к этому пассажиру, я оглядел салон. Я ожидал увидеть сорванные со своих оснований сиденья, но оказалось, что все они целы: по три кресла – слева от меня, по два – справа. Сиденья в передней части салона были обращены назад, в задней части – вперед. Более того, я предполагал, что глазам моим предстанут изувеченные, раненые, стонущие люди, валяющиеся в проходах, тамбурах. Но просторный пассажирский салон был почти пуст, не слышно было ни звука.

Однако кроме человека, находившегося рядом, я обнаружил в салоне еще девятерых. Двое лежали в передней части прохода. Приподнявшись на локте, растерянно озирался крупный, плечистый мужчина с кудрявыми темными волосами. Рядом лежал пожилой человечек, видны были лишь пряди черных волос, прилипших к лысине. На нем был не по росту большой клетчатый пиджак и безвкусный галстук в клетку. Создавалось впечатление, что оба сидели в креслах слева, прежде чем ударом их сбросило на пол.

Сзади, тоже в левой части салона, сидел еще один пассажир. Сначала я удивился тому, что человек этот не упал, но потом увидел: он в полном сознании. Сидел он в напряженной позе, упершись спиной в иллюминатор, ногами – в пол и крепко – так, что надулись жилы и побелели костяшки пальцев на худых руках, – держась за подлокотники. Направив луч фонаря выше, на его лицо, я разглядел белый стоячий воротничок.

– Расслабьтесь, ваше преподобие, – обратился я к священнику. – Под ногами у вас terra firma[2], прилетели.

Священник ничего не ответил, лишь посмотрел на меня через стекла очков без оправы. Поняв, что он цел и невредим, я двинулся дальше.

В правой передней части салона, каждый у иллюминатора, сидели еще четверо – две женщины и двое мужчин. Одна из дам была довольно пожилая, но такая накрашенная и с такой немыслимой прической, что, вздумай я определить ее возраст, я бы ошибся лет на десять. Правда, лицо ее мне показалось знакомым. Она была в сознании, только растерянно оглядывалась. То же можно было сказать и о ее соседке, судя по внешности, даме еще более состоятельной: на плечах накидка из норки, из-под нее выглядывает простого покроя зеленое шерстяное платье, которое, похоже, стоит целое состояние. Ей было лет двадцать пять. Эту белокурую, сероглазую женщину с классическими чертами лица можно было бы назвать писаной красавицей, если бы не чересчур полные, капризные губы. Возможно, когда она очнется, подумал я неприязненно, то с помощью помады наведет марафет. Однако в тот момент она, как и остальные, не успев прийти в себя окончательно, еще только стремилась вырваться из глубин оглушившей их дремы.

Двое пассажиров, сидевшие впереди, также не успели оклематься. Одному из них, крупному, тучному, краснолицему господину с густыми белыми волосами и такими же усами, смахивающему на полковника армии конфедератов, было лет пятьдесят пять. Второй – худой мужчина с изборожденным морщинами лицом – смахивал на еврея.

Пока все обстоит благополучно, подумал я с облегчением. Лишь у одного из восьми кровоподтек на лбу. Чем не аргумент в пользу размещения кресел спиной к передней части самолета? Несомненно, все люди обязаны если не жизнью, то по крайней мере отсутствием травм тому обстоятельству, что кресла с высокими спинками почти полностью самортизировали удар.

Два пассажира в задней части салона наглядно подтверждали необходимость располагать кресла таким образом, чтобы пассажиры не сидели лицом по направлению полета. Девушка с каштановыми волосами, в плаще с поясом, на вид лет восемнадцати-девятнадцати, лежала на полу между двумя креслами. Она шевельнулась, но, когда я схватил ее под мышки, чтобы помочь подняться на ноги, вскрикнула от боли. Тогда я бережно посадил ее в кресло.

– Плечо, – произнесла она сдавленным голосом. – Очень болит плечо.

– Чему тут удивляться? – Отогнув ворот ее блузки, я снова поправил его. – У вас ключица сломана. Сидите смирно и поддерживайте правой рукой левую… Ага, вот так. Я наложу вам повязку позднее. Ничего не почувствуете, обещаю.

Девушка робко и благодарно улыбнулась, но ничего не сказала. Оставив ее, я направился в хвостовую часть салона. Наклонился над пассажиром, сидевшим в кресле, но тотчас же выпрямился: голова его была неестественно вывернута, так что осмотр оказался излишним.

Пассажиры, находившиеся в передней части салона, успели прийти в себя. Одни продолжали сидеть в креслах, другие с растерянным видом поднимались, недоуменно оглядываясь. Мне было не до них. Я вопросительно посмотрел на Джекстроу, вошедшего в салон в сопровождении Джосса.

– Не хочет идти, – ткнул большим пальцем назад Джекстроу. – Очнулась, но не желает покидать радиста.

– С ней все в порядке?

– По-моему, у нее на спине ушибы. Однако молчит, признаваться не хочет.

Ничего не ответив, я пошел к главному входу, который мы не сумели открыть снаружи. Я решил, что это дело стюардессы, чем ей заниматься – членом экипажа или же находящимися под ее опекой пассажирами. И все-таки обстоятельство это мне показалось чрезвычайно странным. Почти столь же странным, как и то, что, хотя минут за пятнадцать до катастрофы неизбежность ее была очевидной, ни один из десяти пассажиров, находящихся в салоне, не пристегнулся ремнями. Что же касается стюардессы, бортрадиста и члена экипажа в помещении для отдыха, то событие это, по-видимому, застигло врасплох и их.

Ручку двери повернуть было невозможно. Я позвал Джекстроу, но и вдвоем нам не удалось сдвинуть ее даже самую малость. По-видимому, при ударе о торос произошла деформация всего фюзеляжа самолета. Если дверь, находившаяся сзади кабины управления, перекошена в такой же степени – а подобное непременно должно было произойти, поскольку она расположена ближе к месту удара, – то всех этих людей придется извлекать через окна кабины летчиков. Вспомнив о страшной ране на голове бортрадиста, я подумал, что вряд ли имеет смысл тревожить его.

Когда я отвернулся от двери, дорогу мне преградила какая-то фигура. Это был седовласый, с сивыми усами «полковник-южанин». На багровом лице выделялись выпученные голубые глаза. Разозли такого хорошенько, мигом в святцы угодишь. Именно в подобного рода состоянии господин этот и находился.

– Что случилось? Какого черта? – гремел он голосом, который как нельзя больше подходил к его полковничьей внешности. – На кой ляд мы приземлились? Что мы тут забыли? Что это за шум снаружи? И кто вы такие, черт бы вас побрал?

«Похоже, большая шишка», – подумал я. Денег и влияния ему не занимать, так что можно без стеснения дать волю праведному гневу. Если потом возникнут неприятности, нетрудно догадаться, с какой стороны их следует ожидать. Правда, его возмущение было в какой-то мере оправданно. Каково бы почувствовал себя я сам, если бы, задремав на борту трансатлантического авиалайнера, проснулся среди стылой ледяной пустыни и увидел, как по самолету расхаживают три типа в меховой одежде да еще в защитных очках и снежных масках!

– Вы совершили аварийную посадку, – ответил я, не вдаваясь в подробности. – Почему, не знаю. Откуда мне знать, черт побери. Шум, который доносится снаружи, – это стук ледяных иголок, ударяющихся об обшивку самолета. Что касается нас, то мы ученые, обслуживающие станцию, созданную согласно программе Международного геофизического года. Она в полумиле отсюда. Мы увидели и услышали ваш самолет незадолго до аварии.

Я хотел было пройти мимо, но старик преградил мне путь.

– Извольте подождать, – повелительно произнес он, уперев мне в грудь мускулистую руку. – Полагаю, мы вправе узнать…

– Потом, – оборвал я его и отстранил от себя его руку, а Джекстроу завершил начатое дело, толкнув «полковника» так, что тот плюхнулся в кресло. – Не мешайте, черт бы вас побрал. Тут имеется тяжелораненый, которому следует оказать экстренную помощь. Мы отправим его в безопасное место, а потом вернемся за вами. Пусть двери будут плотно закрыты, – обратился я ко всем присутствующим, но разгневанный седовласый господин снова привлек к себе мое внимание. – Если вы не заткнетесь и будете рыпаться, можете оставаться здесь. Если бы не мы, часа через два вы окоченели бы от холода. Возможно, все еще у вас впереди.

Я двинулся по проходу, сопровождаемый Джекстроу. Молодой человек, лежавший до того на полу, уже сел в кресло. Когда я проходил мимо, он улыбнулся.

– Вот как надо приобретать друзей и оказывать на людей влияние. – Речь его была грамотной, слоги несколько растянутыми. – Боюсь, вы обидели нашего досточтимого друга.

– Я тоже этого боюсь, – улыбнулся я в ответ и, вовремя сообразив, остановился. Эти широкие плечи и большие ловкие руки сейчас были бы как нельзя кстати. – Как самочувствие?

– В темпе прихожу в себя.

– И то верно. Еще минуту назад вы выглядели гораздо хуже.

– Веду чикагский счет после нокаута, – охотно ответил молодой человек. – Не могу ли быть чем-то полезен?

– Потому-то я вас и спрашиваю, – кивнул я.

– Рад услужить.

С этими словами молодой человек поднялся. Оказалось, что он на несколько дюймов выше меня. Человечек в кричащем галстуке и клетчатом пиджаке обиженно заворчал (так тявкает щенок, которому причинили боль):

– Будь осмотрителен, Джонни! – Громкий, гнусавый голос выдавал в говорившем обитателя нью-йоркских трущоб. – На нас лежит ответственность, мой мальчик. Не растянуть бы нам связки.

– Не переживай, Солли. – Джонни покровительственно потрепал того по лысине. – Я только проветрюсь.

– Но сначала наденьте эту парку и штаны. – Мне некогда было думать о том, что заботит маленьких человечков в пестрых пиджаках и еще более пестрых галстуках. – Они вам пригодятся.

– Холод мне не страшен, приятель.

– Такой холод страшен. Температура наружного воздуха на шестьдесят градусов ниже той, что в салоне.

Послышались удивленные восклицания кого-то из пассажиров, и молодой человек, сразу посерьезнев, взял у Джекстроу одежду. Не став дожидаться, когда он оденется, вместе с Джоссом я вышел из салона.

Стюардесса склонилась к раненому бортрадисту. Осторожным движением я поставил ее на ноги. Она не стала сопротивляться, лишь молча взглянула на меня. В больших карих глазах, выделявшихся на белом как мел лице, стоял ужас. Ее бил озноб, руки были холодны как лед.

– Хотите замерзнуть насмерть, мисс? – Подыскивать слова сочувствия мне было некогда, к тому же я знал, что этих девушек учат, как вести себя в чрезвычайных обстоятельствах. – Разве у вас нет шапки, пальто, сапог или чего там еще?

– Есть, – произнесла стюардесса глухим, почти безжизненным голосом. Она стояла у выхода. Слышно было, как ее локоть выбивает по двери дробь. – Схожу оденусь.

Выбравшись из разбитого окна, Джосс пошел за носилками. Пока мы ждали его, я приблизился к аварийной двери, расположенной сзади летной палубы, и ударами пожарного топора попытался открыть ее. Но дверь не поддавалась.

Подняв носилки, мы принялись привязывать к ним бортрадиста, стараясь, несмотря на тесноту, не причинить ему боли. В эту минуту вернулась стюардесса. На ней было теплое форменное пальто и сапоги. Я бросил ей брюки из меха карибу.

– Так-то лучше, но не вполне. Наденьте вот эти штаны.

Она заколебалась, и я грубо добавил:

– Мы отвернемся.

– Я… мне нужно проведать пассажиров.

– С ними все в порядке. Поздненько вы о них вспомнили, а?

– Знаю. Прошу прощенья. Но я не могла оставить его одного. – Стюардесса взглянула на молодого человека, лежавшего у ее ног. – Как вы думаете… я хочу сказать… – Она замолчала на полуслове, и вдруг у нее вырвалось: – Он умрет?

– Вероятно.

Девушка вздрогнула, словно получив пощечину. Я не хотел причинить ей боль, а лишь констатировал факт.

– Сделаем все, что в наших силах. Но боюсь, этого окажется недостаточно.

Наконец мы надежно привязали раненого к носилкам, обложив его голову мягкими вещами. Когда я поднялся на ноги, стюардесса поправляла полы пальто, из-под которого выглядывали меховые штаны.

– Отвезем его к себе в барак, – объяснил я. – Внизу стоят нарты. Места хватит и вам. Можете поддерживать ему голову. Хотите поехать?

– Но пассажиры… – нерешительно проронила она.

– О них не беспокойтесь.

Плотно затворив за собой дверь, я вернулся в пассажирский салон и протянул свой фонарь мужчине с рассеченной бровью: в салоне горели только два крохотных огонька – не то ночного, не то аварийного освещения. Проку от них не было никакого, лишь тоску наводили.

– Мы увозим с собой бортрадиста и стюардессу, – объяснил я. – Через двадцать минут вернемся. Если хотите жить, держите дверь плотно закрытой.

– Удивительно бесцеремонный молодой человек, – проворчала пожилая дама.

Голос у нее оказался низкий, звучный, и в нем была необычайная энергия.

– Лишь в силу необходимости, мадам, – заметил я сухо. – Или вы предпочли бы, чтобы я произносил длинные цветистые речи, а вы тем временем превращались в сосульку?

– Пожалуй, нет, – ответила дама отчасти шутливо, отчасти серьезно.

Когда я стал закрывать за собой дверь, мне показалось, что дама фыркнула. Иного определения не подобрать.

Пробравшись через тесную, изуродованную кабину пилотов почти в полной темноте, под свист ураганного ледяного ветра мы с невероятным трудом опустили раненого на сани. Если бы не рослый незнакомец, нам бы ни за что не справиться с этой задачей. Сначала мы с ним подали носилки, их подхватили снизу Джекстроу и Джосс, привязали к саням. Затем помогли спуститься стюардессе. Когда она повисла у нас на руках, мне послышался крик. Я вспомнил слова Джекстроу о том, что у нее повреждена спина, но деликатничать было некогда.

Я спрыгнул вниз, следом за мной – наш новый знакомый. Я не собирался приглашать его с собой, но раз уж ему хочется прогуляться, пусть подышит свежим воздухом, только пешком, а не на собачьей упряжке.

Ветер чуть поутих, зато стужа стала еще злее. Даже собаки искали укрытия с подветренной стороны самолета. Время от времени то одна, то другая вытягивала шею и издавала протяжный жуткий, похожий на волчий, вой. Тем лучше, по мнению Джекстроу: побегут резвее.

Так оно и вышло. К тому же упряжку подгоняли пурга и ветер. Сначала я бежал впереди, освещая дорогу фонарем. Но вожак упряжки, Балто, оттолкнул меня в сторону и исчез во мраке. У меня хватило здравого смысла не мешать ему. Пес бежал по борозде, проведенной фюзеляжем самолета, мимо бамбуковых шестов, вдоль веревки и радиоантенны быстро и уверенно, словно средь бела дня. Слышен был лишь свист отполированных стальных полозьев, скользящих по насту, твердому и гладкому, словно лед на реке. Ни одна карета «скорой помощи» не смогла бы доставить раненого в лагерь с таким комфортом, как собачья упряжка.

До барака добрались за какие-то пять минут, а три минуты спустя уже возвращались. Но это были напряженные три минуты. Джекстроу затопил камелек, зажег керосиновую лампу и фонарь Кольмана. Мы с Джоссом поместили офицера на раскладушку возле камелька, предварительно засунув раненого в мой спальник и положив туда с полдюжины химических таблеток, которые при соприкосновении с водой выделяют тепло. Я скатал одеяло, подложил его под голову раненого и застегнул спальный мешок. У меня был необходимый инструмент для операции, но спешить с ней не следовало. И не столько потому, что надлежало срочно спасать остальных пассажиров, сколько по той причине, что малейшее прикосновение к лежавшему у наших ног человеку с посеревшим от боли обмороженным лицом означало бы его гибель. Удивительно, что он был все еще жив.

Велев стюардессе сварить кофе, я дал ей необходимые инструкции, после чего мы оставили ее в компании рослого молодого человека. Стюардесса принялась кипятить воду на сухом спирту, а ее спутник, недоверчиво разглядывая себя в зеркале, стал одной рукой растирать обмороженную щеку, а второй прикладывать компресс к распухшему уху. Мы забрали у них теплую одежду, захватили бинты и отправились в обратный путь.

Через десять минут мы снова были на борту самолета. Несмотря на теплоизоляцию фюзеляжа, температура в пассажирском салоне снизилась по крайней мере на пятнадцать градусов. Почти все дрожали от холода, кое-кто похлопывал себя по бокам, чтобы согреться. Даже седовласый «полковник» присмирел. Пожилая дама, кутаясь в меховую шубу, с улыбкой взглянула на часы.

– Прошло ровно двадцать минут. Вы весьма пунктуальны, молодой человек.

– Стараемся.

Я вывалил привезенную с собой груду одежды на кресло, туда же высыпали содержимое своего мешка Джекстроу и Джосс. Кивнув на груду, я произнес:

– Распределите между собой эти вещи, только поживее. Хочу, чтобы вы все отправились с двумя моими друзьями. Возможно, одна из вас будет настолько любезна, что останется. – Посмотрев на кресло, в котором сидела, поддерживая правой рукой левое предплечье, молоденькая девушка, я прибавил: – Мне понадобится ассистент, чтобы оказать помощь этой юной леди.

– Помощь? – впервые за все время открыла рот роскошная молодая особа в мехах. Услышав ее не менее роскошный голос, я тотчас захотел причесаться, чтобы выглядеть поприличнее. – А в чем дело? Что с ней, скажите ради бога?

– Сломана ключица, – ответил я лаконично.

– Сломана ключица? – Пожилая дама вскочила на ноги с выражением озабоченности и возмущения на лице. – И все это время она сидела одна. Почему вы ничего не сказали нам, глупый вы человек?

– Забыл, – честно ответил я. – Кроме того, что бы это изменило? – Я посмотрел на молодую женщину в норковой шубке. – По правде сказать, мне не очень хотелось бы обращаться к вам с какой-то просьбой, но девушка показалась мне болезненно застенчивой. Она наверняка предпочла бы, чтобы рядом с ней находилась представительница слабого пола. Не смогли бы вы мне помочь?

Особа в норковом манто уставилась на меня с таким видом, словно я обратился к ней с каким-то непристойным предложением. Однако прежде, чем она успела ответить, вмешалась пожилая дама:

– Я останусь. Мне хотелось бы оказать вам эту услугу.

– Видите ли, – начал я нерешительно, но дама тотчас же оборвала меня:

– Я-то вижу. В чем проблема? Думаете, я слишком стара, верно?

– Ну что вы, – запротестовал я тут же.

– Лжец, но джентльмен, – улыбнулась она. – Давайте не будем терять напрасно столь драгоценное для вас время.

Мы посадили девушку на первое из задних кресел, где было свободнее. Едва мы сняли с нее пальто, как ко мне обратился Джосс:

– Отправляемся, шеф. Через двадцать минут вернемся.

Как только дверь за ним закрылась, я разорвал индивидуальный пакет, и дама с любопытством посмотрела на меня.

– Вы хоть сами-то знаете, что надо делать?

– Более или менее. Я же врач.

– Да неужели? – Она разглядывала меня с нескрываемым недоверием. Ничего удивительного: в громоздкой, испачканной, провонявшей керосином меховой одежде, с небритым лицом я действительно мог вызвать подозрение. – Вы в этом уверены?

– Конечно уверен, – грубовато ответил я. – Хотите, чтобы я достал из-за пазухи диплом или повесил на шею бронзовую табличку, на которой указаны часы приема?

– Мы с вами найдем общий язык, – фыркнула пожилая дама. – Как вас зовут, милочка?

– Елена, – едва слышно произнесла вконец смутившаяся девушка.

– Елена? Какое славное имя. – И действительно, у нее это славно получилось. – Ведь вы не англичанка? И не американка?

– Я из Германии, госпожа.

– Не называйте меня госпожой. А знаете, вы прекрасно говорите по-английски. Вот как, из Германии? Уж не из Баварии ли?

– Да. – Улыбка преобразила довольно некрасивое лицо немки, и я мысленно поздравил пожилую даму. Ей ничего не стоило заставить раненую забыть о боли. – Из Мюнхена. Может, знаете этот город?

– Как свои пять пальцев, – с благодушным видом ответила ее собеседница. – И не только Хофбраухаус. Вы ведь еще совсем молоденькая?

– Мне семнадцать.

– Семнадцать, – грустно вздохнула дама. – Вспоминаю свои семнадцать лет, моя милая. То был совсем другой мир. Трансатлантических авиалайнеров в то время не было и в помине.

– По правде говоря, – пробурчал я, – и братья Райт не успели тогда еще как следует взлететь.

Лицо пожилой дамы показалось мне очень знакомым, и я досадовал, что не сразу вспомнил, кто она. Наверняка оттого, что привычное ее окружение ничуть не походило на мрачную стылую пустыню.

– Хотите меня обидеть, молодой человек? – полюбопытствовала она, но на лице ее я не обнаружил следов возмущения.

– Разве кто-нибудь посмеет вас обидеть? Весь мир лежал у ваших ног еще при короле Эдуарде, мисс Легард.

– Так вы узнали меня, – обрадовалась дама.

– Кто не знает имени Марии Легард. – Кивнув в сторону молодой немки, я добавил: – Вот и Елена вас узнала.

По благоговейному выражению лица девушки было понятно, что для нее это имя значит столько же, сколько и для меня. В течение двадцати лет Мария Легард была звездой мюзик-холла и тридцать лет – королевой оперетты. Она прославилась не столько своим талантом, сколько природной добротой и щедростью (которые, кстати, сама ядовито высмеивала), а также тем, что основала с полдюжины сиротских приютов в Великобритании и Европе. Имя Марии Легард было одним из немногих имен в мире эстрады, пользовавшихся поистине международной известностью.

– Да-да. Вижу, вам знакомо мое имя, – улыбнулась мне Мария Легард. – Но как вы меня узнали?

– Естественно, по фотографии. На прошлой неделе я видел ее в журнале «Лайф», мисс Легард.

– Друзья зовут меня Марией.

– Но мы с вами не знакомы, – возразил я.

– Я потратила целое состояние на то, чтобы фотографию отретушировали и сделали более-менее приличной, – ответила дама, задумавшись о своем. – Фотография получилась превосходная. Самое ценное в ней то, что она имеет сходство с моим нынешним обликом. Всякий, кто узнает меня по ней, становится моим другом на всю жизнь. Кроме того, – добавила она с улыбкой, – к людям, спасающим мне жизнь, я не испытываю иных чувств, кроме дружеских.

Я ничего не ответил: надо было как можно скорее закончить перевязку руки и плеча Елены. Та уже посинела от холода и не могла сдержать дрожи.

Мария Легард одобрительно посмотрела на мою работу.

– Вижу, вы действительно кое-чего поднахватались, доктор… э…

– Мейсон. Питер Мейсон. Друзья зовут меня Питером.

– Питер так Питер. А ну, Елена, живо облачайтесь.

Пятнадцать минут спустя мы были уже в лагере. Джекстроу пошел распрягать и привязывать собак. Мы с Джоссом помогли обеим женщинам спуститься по крутой лестнице в нашу берлогу. Но, оказавшись внизу, я тотчас же позабыл и о Марии Легард, и о Елене, пораженный представившейся мне картиной. Гнев и тревога на лице Джосса, стоявшего рядом, сменились выражением ужаса. То, что он увидел, касалось каждого из нас, но Джосса в особенности.

Раненый летчик лежал там же, где мы его оставили. Остальные стояли полукругом у камелька. У их ног валялся большой металлический ящик. Это была рация, наше единственное средство связи с внешним миром. Я плохо разбираюсь в радиоаппаратуре, но даже я, как и остальные, понял, и мысль эта обожгла меня кипятком: рация безнадежно испорчена.

Глава 3

Понедельник, с 2 до 3 ночи

Воцарилась гробовая тишина. Лишь полминуты спустя я сумел заговорить. А когда заговорил, голос мой звучал неестественно тихо в неестественной тишине, нарушаемой только стуком анемометра.

– Великолепно. Действительно великолепно. – Медленно обведя взглядом присутствующих, я ткнул пальцем в изувеченную рацию. – Что за идиот сделал это? Кому пришла в голову такая гениальная мысль?

– Да как вы смеете, сэр! – Побагровев от гнева, седовласый «полковник» шагнул ко мне. – Попридержите свой язык. Мы не дети, чтобы с нами…

– Заткнись! – произнес я спокойно, но, по-видимому, в моем голосе было нечто такое, от чего он, стиснув кулаки, умолк. – Ну, так кто мне ответит?

– Пожалуй… пожалуй, виновата я, – выдавила стюардесса. Ее лицо, на котором резко выделялись широкие брови, было таким же бледным и напряженным, как и тогда, когда я впервые увидел ее. – Я во всем виновата.

– Вы? Единственный человек, который должен знать, как важна для нас рация? Ни за что не поверю!

– Боюсь, вам придется поверить, – уверенным негромким голосом сказал мужчина с рассеченной бровью. – Возле передатчика никого, кроме нее, не было.

– Что с вами случилось? – поинтересовался я, увидев, что рука у него в крови и ссадинах.

– Заметив, что рация падает, я попытался подхватить ее. – Криво усмехнувшись, мужчина добавил: – Зря старался. Увесистая штуковина, черт бы ее побрал.

– Вот именно. Но все равно спасибо. Руку перевяжу вам попозже. – Я снова повернулся к стюардессе. Но даже ее бледное исхудалое лицо и виноватое выражение глаз не смогли утишить моего гнева и, по правде говоря, страха. – По-видимому, рация рассыпалась у вас прямо в руках?

– Я уже сказала, я виновата. Только я опустилась на колени рядом с Джимми…

– Каким еще Джимми?

– Джимми Уотерман – помощник командира самолета. Я…

– Помощник командира? – прервал я ее. – Выходит, радиооператор – помощник командира?

– Да нет же. Джимми пилот. У нас три пилота. Бортрадиста в экипаже нет.

– Нет? – начал было я, но задал другой вопрос: – А кто же тот человек, который остался в помещении для отдыха? Штурман?

– В составе экипажа нет и штурмана. Гарри Уильямсон – бортинженер. Вернее, был бортинженером.

Ни бортрадиста, ни штурмана… Многое изменилось за эти несколько лет, после того как я совершил трансатлантический перелет на борту «стрейтокрузера». Не интересуясь больше составом экипажа, я кивнул в сторону разбитой рации:

– Как это произошло?

– Вставая, я задела стол, ну и… рация и упала, – неуверенно закончила она.

– Ах вот как, упала, – недоверчиво повторил я. – Передатчик весит полтораста фунтов, а вы его запросто смахнули со стола?

– Я его не роняла. Ножки у стола подвернулись.

– У него нет никаких ножек, – оборвал я ее. – Только кронштейны.

– Значит, кронштейны сорвались.

Я взглянул на Джосса, который прикреплял стол и устанавливал рацию.

– Могло такое случиться?

– Нет, – категорически возразил он.

Снова в жилом блоке воцарилась тишина. Напряжение, от которого все чувствовали лишь неловкость, стало почти невыносимым. Но я понял, что дальнейшие расспросы ни к чему не приведут, а только повредят. Рация разбита. Это конец.

Ни слова не говоря, я отвернулся, повесил на гвозди меховую одежду, снял защитные очки и рукавицы.

– Давайте взглянем на вашу голову и руку, – обратился я к мужчине с рассеченной бровью. – На лбу у вас довольно неприятный порез. Оставь пока рацию в покое, Джосс. Свари сперва кофе, да побольше.

В эту минуту по трапу спустился Джекстроу, который тоже с изумлением воззрился на разбитый передатчик.

– Знаю, Джекстроу, знаю. Потом тебе объясню, хотя и сам толком не понимаю, как это случилось. Будь добр, принеси несколько пустых ящиков из склада продуктов, чтобы было на чем сидеть. И бутылку бренди прихвати. Нам всем это окажется как нельзя кстати.

Едва я начал обрабатывать рану, как к нам подошел тот самый любезный молодой человек, который помогал мне спустить вниз раненого помощника командира. Посмотрев на него, я понял, что, возможно, он не настолько уж и приветлив, каким показался мне вначале. Я бы не сказал, что у него было враждебное выражение лица, но холодный оценивающий взгляд выдавал в нем человека, знающего по опыту, что сумеет справиться с любой ситуацией – как благоприятной, так и нет.

– Послушайте, – начал он без лишних слов, – не знаю, кто вы и как вас зовут, но мы благодарны вам за все, что вы для нас сделали. Весьма вероятно, мы вам обязаны жизнью. И признаем это. Нам также известно, что вы исследователь и приборы вам чрезвычайно необходимы. Так ведь?

– Так.

С этими словами я плеснул на рану йоду. Но пострадавший обладал выдержкой и даже глазом не моргнул. Затем я посмотрел на говорившего. Такого не следует сбрасывать со счета. За этим умным лицом скрывались жесткость и упорство. Подобные качества не прививаются в привилегированном колледже, который наверняка окончил этот молодой человек.

– Хотите еще что-нибудь прибавить? – поинтересовался я.

– Да. Мы полагаем… Виноват, я полагаю, что вы слишком грубы с нашей стюардессой. Вы же видите, в каком состоянии бедная девушка. Согласен, вашей рации каюк, и вы вне себя от злости. Но к чему срывать на ней свою злость? – Все это время мой собеседник говорил спокойно, не повышая голоса. – Радиопередатчик – вещь заменимая. И этот будет заменен, обещаю вам. Через неделю, самое большее через десять дней, вы получите новую рацию.

– Вы очень любезны, – сухо заметил я. Закончив перевязку, я выпрямился. – Мы благодарны за ваше предложение. Однако вы не учли одного. За эти десять дней все мы можем погибнуть. Погибнуть все до единого.

– Можем погибнуть… – Оборвав себя на полуслове, молодой человек сурово взглянул на меня. – Что вы хотите этим сказать?

– А то, что без рации, о которой вы говорите как о чем-то пустяковом, ваши шансы – наши шансы – уцелеть не так уж велики. По правде говоря, их вовсе нет. Саму по себе рацию мне совсем не жаль. – Я с любопытством посмотрел на говорившего, и в голову мне пришла абсурдная мысль. Вернее, поначалу она показалась таковой, но затем печальная истина открылась мне. – Кто-нибудь из вас имеет хоть малейшее представление, где вы сейчас находитесь?

– Разумеется, – слегка пожал плечами молодой человек. – Не скажу точно, далеко ли до ближайшей аптеки или кабака…

– Я им сообщила, – вмешалась стюардесса. – Перед тем как вы появились, мне уже задавали этот вопрос. Я решила, что Джонсон, командир самолета, из-за пурги пролетел мимо аэропорта Рейкьявика. Это Лаунгьёкюдль, правда ведь? – Увидев выражение моего лица, стюардесса торопливо продолжала: – А может, Хофсьёкюдль? Дело в том, что из Гандера мы летели примерно на северо-восток, а это два единственных пригодных для посадки ледовых поля, или как они тут у вас в Исландии называются…

– В Исландии? – произнес я с удивлением. – Вы сказали «в Исландии»?

Девушка растерянно кивнула. Все посмотрели на нее, но, видя, что она молчит, словно по мановению жезла, направили взгляды на меня.

– Исландия, – повторил я. – Милая моя, в данный момент вы находитесь на высоте восьми с половиной тысяч футов над уровнем моря посередине ледового щита Гренландии.

Слова мои подействовали на присутствующих как разорвавшаяся бомба. Сомневаюсь, что даже Мария Легард когда-либо волновала так свою аудиторию. Мало сказать, что слушатели были ошеломлены. Они оцепенели, узнав подобную новость. Когда же способность мыслить и речь вернулись к нашим постояльцам, я ничуть не удивился тому недоверию, с каким они восприняли мое заявление. Все разом заговорили, а стюардесса, чтобы привлечь мое внимание, шагнув ко мне, взяла меня за лацканы. На руке ее сверкнуло кольцо с бриллиантом, и я подумал о том, что это является нарушением устава гражданской авиации.

– Это еще что за шутки? Такого быть не может! Гренландия… Откуда ей тут взяться?

Поняв по выражению моего лица, что я не склонен шутить, девушка еще крепче потянула меня за лацканы. Мне же пришли в голову две противоречивые мысли. Во-первых, я подумал о том, что, хотя в них застыли страх и отчаяние, таких удивительно красивых глаз мне еще не приходилось видеть. Затем подумал, что авиакомпания ВОАС на этот раз изменила своему правилу – подбирать на должность стюардесс девушек, спокойствие которых в экстремальных условиях не уступает их внешности. И тут она словно с цепи сорвалась:

– Как это могло случиться? Мы совершали перелет по маршруту Гандер – Рейкьявик. Ни о какой Гренландии не может быть и речи. Кроме того, существует автопилот, радиолуч, и потом… и потом, каждые полчаса наши координаты уточнялись диспетчером. Это невозможно, невозможно! Зачем говорить такое!

Стюардесса дрожала не то от нервного волнения, не то от холода. Молодой человек с изысканным произношением неловко обнял ее за плечи, и она сильно вздрогнула. У нее действительно была какая-то травма, но с этим можно было подождать.

– Джосс! – попросил я. Он стоял у камелька и разливал в кружки кофе. – Сообщи нашим друзьям координаты станции.

– Широта 72°40′ северная, долгота 40°10′ к западу от Гринвича, – бесстрастным тоном произнес радист. Послышался недоверчивый гул. – До ближайшего жилья триста миль. Четыреста миль севернее полярного круга. Без малого восемьсот миль от Рейкьявика, тысяча миль от мыса Фарвель, южной оконечности Гренландии, и немногим дальше от Северного полюса. Если кто-то не верит нам, сэр, пусть прогуляется в любом направлении и убедится, кто из нас прав.

Спокойное, деловое заявление, сделанное Джоссом, стоило больше, чем пространные объяснения. И мгновенно все ему поверили. Однако проблем возникло больше, чем следовало. Я шутливо поднял руки, пытаясь защититься от града вопросов, обрушившегося на меня.

– Прошу вас, дайте мне время, хотя, по правде говоря, я знаю не больше, чем вы. Возможно, за исключением одной детали. Но прежде всего каждый получит кофе и коньяк.

– Коньяк? – Я заметил, что шикарная дамочка успела первой завладеть пустым ящиком – одним из тех, которые принес вместо мебели Джекстроу. Подняв изумительной формы брови, она спросила: – Вы полагаете, что это разумно?

По интонации голоса было понятно, что она иного мнения.

– Безусловно, – ответил я, заставляя себя быть учтивым: перебранка среди участников столь тесной группы, какую нам придется некоторое время составлять, может перейти все границы. – Почему же нет?

– Алкоголь открывает поры, милейший, – произнесла дама с деланой любезностью. – Я думала, каждому известно, что это опасно, когда попадаете на холод. Или вы забыли? Наш багаж, наша одежда… Кто-то должен привезти все это.

– Бросьте нести чепуху, – не выдержал я. – Никто из помещения сегодня не выйдет. Спите так, кто во что одет. Тут вам не фешенебельный отель. Если пурга стихнет, завтра утром попытаемся привезти ваш багаж.

– Однако…

– Если же вам приспичило, можете сами сходить за своим барахлом. Угодно попробовать?

Вел я себя хамовато, но дамочка сама напросилась на грубость. Отвернувшись, я увидел, что проповедник поднял руку, отказываясь от предложенного ему коньяка.

– Давайте пейте, – нетерпеливо проговорил я.

– Не уверен, что мне следует это делать. – Голос у проповедника был высокий, но с четкой дикцией. То обстоятельство, что он соответствовал его внешности, вызвало во мне смутное раздражение. Проповедник нервно засмеялся. – Видите ли, мои прихожане…

Усталый, расстроенный, я хотел было сказать, чтобы его прихожане катились куда подальше, но вовремя спохватился: кто-кто, а уж он-то был ни в чем не виноват.

– В Библии вы найдете немало прецедентов, ваше преподобие. Вы это лучше меня знаете. Коньяк вам, право, не повредит.

– Ну хорошо, если вы так полагаете.

Он с опаской, словно из рук самого Вельзевула, взял стакан, однако, как я заметил, опорожнил его привычным, уверенным жестом. После этого лицо служителя церкви приняло самое блаженное выражение. Заметив лукавый блеск в глазах Марии Легард, я улыбнулся.

Преподобный оказался не единственным, кому кофе и коньяк пришлись по душе. За исключением стюардессы, с растерянным видом пригубившей свой бренди, все остальные успели опорожнить стаканы, и я решил, что самая пора распечатать еще одну бутылку мартеля. Улучив минуту, я склонился над раненым, лежавшим на полу. Пульс его был не столь частым, более устойчивым, дыхание более глубоким. Положив внутрь спальника еще несколько теплотворных таблеток, я застегнул молнию.

– Как вы полагаете, ему стало немного лучше? – Стюардесса стояла так близко, что, выпрямляясь, я едва не задел ее. – Он… мне кажется, ему стало лучше, не правда ли?

– Немного лучше. Но шок вследствие травмы и переохлаждения все еще дает себя знать. – Внимательно посмотрев на девушку, я внезапно почувствовал чуть ли не жалость. Однако мне стало не по себе от мыслей, пришедших в голову. – Ведь вы давно летаете вместе, правда?

– Да, – ответила она односложно. – Голова… как вы думаете…

– Потом. Позвольте мне взглянуть на вашу спину.

– На что?

– На спину, – терпеливо повторил я. – Ваши плечи. По-моему, они у вас болят. Я поставлю ширму.

– Нет, нет. – Она отодвинулась от меня. – Со мной все в порядке.

– Не упрямьтесь, милая. – Я удивился тому, насколько убедительно и четко прозвучали эти слова в устах Марии Легард. – Вы же знаете, он доктор.

– Нет!

Пожав плечами, я взял свой стакан с коньяком. Тех, кто приносит дурные вести, испокон веков не жалуют. Думаю, мои слушатели готовы были, по примеру древнего деспота, пустить в ход кинжалы. Может, дело обойдется лишь тумаками, подумал я, с интересом посматривая на собравшихся.

Это была забавная компания, мягко выражаясь. Да и то сказать, люди, одетые в вечерние костюмы и платья, в мягких шляпах и нейлоновых чулках, всегда будут выглядеть нелепо в грубой, лишенной элементарного комфорта обстановке жилого блока, где все сводится к единой цели – выжить.

Ни кресел, ни даже стульев у нас не было, как не было ковров, обоев, книжных полок, кроватей, портьер и самих окон. Унылая, похожая на хозяйственное помещение комната размером восемнадцать футов на четырнадцать. Пол из желтых сосновых досок, стены обшиты листами бакелита с капковой теплоизоляцией, внизу – выкрашенные зеленой краской листы асбеста, верхняя часть стен и потолок обшиты сверкающим алюминием для отражения тепловых и световых лучей. Почти до половины стены покрыты тонким слоем льда, который на углах едва не дорос до потолка: в этих местах, наиболее удаленных от камелька, было холоднее всего.

В обеих стенах длиной в четырнадцать футов – двери. Одна вела к наружной лестнице, вторая выходила в сложенный изо льда и снега туннель, где мы хранили продовольствие, бензин, соляр, батареи и динамо-машины для питания рации, взрывчатку для сейсмических и гляциологических исследований и сотню других предметов. Примерно в центре от него под прямым углом ответвлялся еще один туннель, который постоянно удлинялся: мы выпиливали в нем снежные блоки. Растопив снег, мы добывали таким способом себе воду. В дальнем конце главного туннеля находился примитивный туалет.

Вдоль длинной стены и до половины той, у которой крепился трап, ведущий наверх, были установлены двухъярусные койки. Всего их было восемь. У противоположной восемнадцатифутовой стены находились камелек, верстак, стол для приемника и ниши для метеоприборов. Вдоль стены возле туннеля выстроились ряды банок, ящиков с провизией, принесенных в свое время для того, чтобы их содержимое успело оттаять.

Медленным взглядом я обвел помещение и собравшихся в нем. И не поверил своим глазам. Однако все это происходило на самом деле. Угораздило же меня очутиться в этой компании! Усевшись тесным полукругом вокруг камелька, пассажиры перестали разговаривать и выжидательно смотрели на меня. Стояла мертвая тишина, которую нарушали лишь стук вращающихся чашек анемометра, доносившийся из вентиляционной трубы, приглушенный вой ветра, проносящегося над ледовым щитом Гренландии, да шипение фонаря Кольмана. Подавив вздох, я поставил стакан.

– По-видимому, какое-то время вам придется гостить у нас, поэтому неплохо бы познакомиться. Сначала представимся мы. – Кивнув в ту сторону, где Джосс и Джекстроу, он же Джек Соломинка, возились с разбитой рацией, вновь водруженной на стол, я произнес: – Слева – Джозеф Лондон, уроженец Лондона, наш радист.

– Оставшийся без работы, – добавил ворчливо Джосс.

– Справа – Нилс Нильсен. Повнимательнее взгляните на него, дамы и господа. В данный момент ангелы-хранители ваших страховых компаний, вероятно, возносят к небесам свои молитвы за то, чтобы он продолжал оставаться живым и здоровым. Если вам суждено вернуться домой, вы скорее всего будете этим обязаны ему. – Впоследствии я не раз вспомню свои слова. – О том, как уцелеть в условиях Гренландии, он, пожалуй, знает лучше всех на свете.

– Мне показалось, вы называли его Джекстроу, Джек Соломинка, – сказала Мария Легард.

– Это мое эскимосское имя. – Сняв с головы капюшон, Джекстроу улыбнулся пожилой даме. Я заметил ее сдержанное удивление при виде белокурых волос и голубых глаз. Словно прочитав ее мысли, каюр продолжал: – Мои бабушка и дедушка были датчанами. У большинства жителей Гренландии в жилах столько же датской, сколько и эскимосской крови.

Я удивился, услышав его слова. Это было знаком уважения к личности Марии Легард. Гордость эскимосским происхождением была в Джекстроу столь же велика, как и щекотливость темы.

– Как это интересно, – произнесла роскошная леди, поддерживавшая соединенными в замок руками колено, обтянутое роскошным нейлоновым чулком. Лицо ее изображало благородное снисхождение. – Первый раз вижу настоящего эскимоса.

– Не бойтесь, леди. – Улыбка на лице Джекстроу стала еще шире, но мне стало не по себе: я знал, что за внешней жизнерадостностью и доброжелательностью у нашего эскимоса скрывался вспыльчивый нрав, очевидно унаследованный от какого-то предка-викинга. – Это не заразно.

Наступило неловкое молчание, и я поспешил продолжить:

– Меня зовут Мейсон. Питер Мейсон. Руководитель этой научной станции. Вам приблизительно известно, чем мы занимаемся, забравшись в ледяную пустыню. Это метеорологические, гляциологические наблюдения, исследование земного магнетизма, полярного сияния. Свечение воздуха, ионосфера, космические лучи, магнитные бури и десяток других предметов – все это темы, которые, я полагаю, также не представляют для вас интереса. – Взмахнув рукой, я продолжал: – Как вы успели заметить, мы обычно одни не остаемся. Пять наших товарищей отправились в полевую экспедицию на север. Недели через три они должны вернуться. Затем мы соберем свои вещи и, прежде чем наступит зима и паковый лед у побережья замерзнет, уедем отсюда.

– Прежде чем наступит зима? – выпучил глаза человечек в клетчатой куртке. – Вы хотите сказать, что здесь бывает еще холоднее, чем теперь?

– Конечно бывает. Один исследователь по имени Альфред Вегенер зимовал милях в пятидесяти отсюда в тысяча девятьсот тридцатом – тысяча девятьсот тридцать первом годах, тогда температура опустилась до шестидесяти пяти градусов ниже нуля по Цельсию. И это была еще не самая холодная зима, насколько нам известно.

Подождав, пока это радостное известие дойдет до сознания моих слушателей, я перешел к процедуре знакомства с гостями.

– Это что касается нас. Мисс Легард, Мария Легард, не нуждается в представлении.

Шепот удивления, несколько голов повернулись в сторону актрисы. Оказалось, я был не вполне прав.

– Но вот, пожалуй, и все, что я знаю о вас.

– Корадзини, – представился мужчина с рассеченным лбом. Белая повязка, запачканная кровью, выделялась ярким пятном на фоне его редеющих темных волос. – Ник Корадзини. Держу курс в милую моему сердцу Шотландию, как пишут в туристских проспектах.

– В отпуск?

– Увы, – усмехнулся Корадзини. – Еду управлять филиалом «Глобал» Международной тракторной компании, что в пригороде Глазго. Слышали о ней?

– Слышал. Так, говорите, тракторная компания, мистер Корадзини? Вы для нас на вес золота. У нас есть допотопный трактор, который обычно заводится лишь при помощи кувалды и какой-то матери.

– Вот как, – опешил, как мне показалось, Корадзини. – Конечно, я могу попробовать…

– А по-моему, вы уже много лет не имели дела с тракторами, – заметила проницательная Мария Легард. – Так ведь, мистер Корадзини?

– Боюсь, что так, – грустно признался тракторозаводчик. – Но в ситуации наподобие этой я охотно применю другие свои способности.

– У вас будет такая возможность, – заверил я его и перевел взгляд на стоявшего рядом проповедника, беспрестанно потиравшего руки.

– Смоллвуд, – представился он. – Преподобный Джозеф Смоллвуд. Делегат от штата Вермонт на Международную ассамблею унитарных и свободных объединенных церквей, которая состоится в Лондоне. Возможно, вы слышали о ней? Это первое наше крупномасштабное совещание за многие годы.

– Прошу прощения, – покачал я головой. – Но пусть это вас не беспокоит. К нам довольно редко забегает почтальон. А кто вы, сэр?

– Солли Левин. Житель Нью-Йорка, – зачем-то прибавил человечек в клетчатой куртке. Он покровительственно обнял за широкие плечи молодого человека, сидевшего рядом. – А это мой мальчик Джонни.

– Ваш мальчик? Сын?

Мне показалось, что они похожи.

– Выбросьте это из головы, – растягивая слоги, произнес молодой человек. – Меня зовут Джонни Зейгеро. Солли мой менеджер. Извините, что затесался в столь приличное общество. – Окинув взором собравшихся, он задержал взгляд на роскошной молодой даме, сидевшей возле него. – Я что-то вроде кулачного бойца. Это и означает «боксер», Солли.

– И вы ему поверили? – патетически воскликнул Солли Левин, воздев сжатые в кулаки руки. – Вы ему поверили? Он еще извиняется. Джонни Зейгеро, будущий чемпион в тяжелом весе, извиняется за то, что он боксер. Это же надежда белого мира, вот кто он такой. Соперник номер три нынешнего чемпиона. Друзья зовут его…

– Спроси доктора Мейсона, слышал ли он когда-нибудь обо мне, – осадил его Зейгеро.

– Это еще ни о чем не говорит, – улыбнулся я. – Но внешность у вас не боксерская, мистер Зейгеро. Да и речь тоже. Я не знал, что бокс – один из предметов, которые изучают в Гарвардском университете. Или вы окончили Йельский?

– Принстонский, – осклабился Джонни. – А что тут удивительного? Вспомните Ганни, специалиста по Шекспиру. Роланд Ла-Старза был студентом колледжа, когда выступал за звание чемпиона мира. Почему же я не могу быть боксером?

– Вот именно, – попытался поддержать своего протеже Солли Левин. Но голос его прозвучал неубедительно. – Почему бы нет? Когда мы победим вашего хваленого британца, эту старую перечницу, которую вследствие самой чудовищной несправедливости в долгой и славной истории бокса назвали претендентом номер два… Когда мы уделаем этого старого обормота, из которого песок сыплется, то мы…

– Успокойся, Солли, – прервал его Зейгеро. – Сделай паузу. На тысячу миль отсюда ты не найдешь ни одного журналиста. Побереги свои драгоценные силы для них.

– Просто не хочу терять форму, малыш. Слова шли по пенсу за десяток. А у меня их в запасе тысячи…

– Надо говорить «тыщи», Солли, тыщи. Держи марку. А теперь заткнись.

Солли так и сделал, и я обратился к особе, сидевшей возле Зейгеро:

– Слушаю вас, мисс.

– Миссис. Миссис Дансби-Грегг. Возможно, вам знакомо мое имя?

– Нет, – ответил я, морща лоб. – Не припомню.

Конечно, имя это было мне знакомо, как и ее фотография, которую я раз десять видел на страницах самых популярных ежедневных газет. О ней, как и о многих других светских бездельниках, сплетничали досужие репортеры, излюбленными персонажами которых были представители так называемого светского общества, развивающие бурную и совершенно никчемную деятельность – источник неиссякаемого интереса для миллионов читателей. Насколько я помню, миссис Дансби-Грегг особенно отличалась в области благотворительности, хотя не слишком распространялась о своих доходах.

– В конце концов, это и неудивительно, – приторно улыбнулась она. – Вам так редко доводится бывать в приличном обществе, не так ли? – Посмотрев на девушку со сломанной ключицей, светская львица произнесла: – А это Флеминг.

– Флеминг? – Удивление, написанное на моем лице, на сей раз было подлинным. – Вы имеете в виду Елену?

– Флеминг. Моя собственная горничная.

– Ваша собственная горничная… – раздельно произнес я, чувствуя, как во мне вскипает негодование. – И вы не захотели помочь, когда я делал ей перевязку?

– Мисс Легард первой вызвалась ассистировать вам, – холодно заметила аристократка. – Зачем же было мне вмешиваться?

– Совершенно верно, миссис Дансби-Грегг, – одобрительно произнес Джонни Зейгеро. И, посмотрев на нее внимательно, добавил: – А то могли бы и руки испачкать.

На изысканном, тщательно размалеванном фасаде впервые появилась трещина. Покраснев, миссис Дансби-Грегг не нашлась, что ответить. Люди наподобие Джонни Зейгеро и на пушечный выстрел не приближались к кругу состоятельных лиц, в котором вращалась леди. Поэтому она не знала, как с ними разговаривать.

– Выходит, осталось еще два человека, – поспешил я вмешаться.

Рослый «полковник» с багровым лицом и белой шевелюрой сидел около худенького взъерошенного еврейчика, выглядевшего нелепо рядом с грузным соседом.

– Теодор Малер, – негромко проговорил еврейчик.

Я подождал, но он ничего не прибавил. Весьма общительная личность, нечего сказать.

– Брустер, – объявил толстяк. Потом сделал многозначительную паузу. – Сенатор Хофман Брустер. Рад, если смогу быть как-то полезен, доктор Мейсон.

– Благодарю вас, сенатор. Во всяком случае, вас-то я знаю. – И действительно, благодаря его удивительному умению рекламировать себя половина населения западного мира знала этого не стеснявшегося в выражениях сенатора, уроженца юго-запада, отличавшегося антикоммунистическими и чуть ли не изоляционистскими взглядами. – Совершаете поездку по европейским странам?

– Можно сказать и так. – Сенатор обладал способностью придавать даже пустяковым замечаниям государственный смысл. – В качестве председателя одной из финансовых комиссий осуществляю, так сказать, сбор необходимой информации.

– Насколько я могу понять, супруга и секретариат отправились раньше вас, как и подобает простым смертным, на пароходе, – с кротким видом заметил Зейгеро и, покачав головой, добавил: – Ну и шум подняли парни из комиссии Конгресса по поводу средств, расходуемых американскими сенаторами на зарубежные поездки.

– Ваши замечания совершенно неуместны, молодой человек, – холодно проговорил Брустер. – И оскорбительны.

– Наверное, вы правы, – извиняющимся тоном сказал Зейгеро. – Не хотел вас обидеть. Прошу прощения, сенатор, – искренне произнес он.

«Ну и компания подобралась!» – подумал я в отчаянии. Только их мне и недоставало здесь, в самом центре Гренландского плоскогорья. Управляющий тракторной компанией; звезда эстрады; проповедник; острый на язык, хотя и образованный, боксер со своим чудаковатым менеджером; светская львица с немецкой горничной; сенатор; неразговорчивый еврей; смахивающая на истеричку стюардесса. И вдобавок тяжелораненый пилот, который в любую минуту может отдать концы. Но ничего не поделаешь. Раз уж они навязались на мою голову, буду лезть из кожи вон, лишь бы доставить этих людей в безопасное место. Однако сложность задачи ужаснула меня. С чего начинать? У пассажиров нет арктической одежды, способной защитить их от пронизывающего насквозь ветра и лютого холода. Нет ни опыта, ни навыков передвижения в условиях Арктики. Никто из них, за исключением двух-трех человек, не обладает достаточной выносливостью и силой, необходимыми для того, чтобы выжить в условиях Гренландского ледового щита. У меня голова шла кругом от всех этих мыслей.

Зато словоохотливости наших гостей можно было позавидовать. Помимо того, что коньяк согревает, он, увы, обладает еще и побочным эффектом: развязывает языки. К глубокому моему сожалению, меня засыпали вопросами, полагая, будто я в состоянии на них ответить.

Точнее сказать, вопросов было всего с полдюжины, но задавались они в сотне вариаций. Как могло произойти, чтобы пилот отклонился на столько сотен миль от курса? Уж не вышли ли из строя компасы? А может, командир корабля умом тронулся? Но ведь в таком случае его заместитель и второй пилот наверняка бы заметили, что дело нечисто? Возможно, рация была повреждена? В тот день, когда они вылетели из Гандера, стоял собачий холод. Не прихватило ли морозом закрылки или рулевые тяги, отчего авиалайнер и сбился с пути? Но если так, то почему никто не предупредил их заранее о возможной катастрофе?

Я постарался ответить на все вопросы, но суть моих ответов сводилась к тому, что я знаю не больше их самих.

– Но ведь вы утверждали, будто кое-что известно вам лучше, чем нам, – заявил Корадзини, впившись в меня взглядом. – Что вы имели в виду, доктор Мейсон?

– Что? Ах да, вспомнил. – В действительности я ничего и не забывал, просто, поразмыслив, решил не делиться своими соображениями. – Вряд ли был смысл говорить вам, будто я что-то знаю, мистер Корадзини. Да и откуда мне могло быть что-то известно, меня же в самолете не было. Просто хочу высказать кое-какие свои предположения. Они основаны на научных исследованиях, проведенных здесь и на других станциях, установленных в Гренландии в соответствии с программой Международного геофизического года. Некоторые из таких наблюдений проводятся более полутора лет. Вот уже свыше года мы являемся свидетелями особенно интенсивной солнечной активности, изучение которой является одной из главных задач Международного геофизического года. Величина ее максимальная за все столетие. Вы, возможно, знаете, что именно пятна на Солнце, вернее, излучение этими пятнами частиц обусловливает полярные сияния и магнитные бури. Ведь оба этих явления связаны с нарушениями, возникающими в слоях ионосферы. Эти нарушения могут вызывать и почти всегда вызывают помехи при передаче и приеме радиосигналов. Когда же помехи велики, они могут полностью нарушить радиосвязь. Кроме того, они вызывают временные искажения магнитного поля Земли, в результате чего магнитные компасы оказываются совершенно бесполезными. – То, что я говорил, было сущей правдой. – Разумеется, такое могло произойти лишь в чрезвычайных условиях. Однако я уверен, что именно они повинны в том, что случилось с вашим самолетом. Тогда, когда невозможно определиться по звездам – а ведь ночь была беззвездной, – приходится рассчитывать лишь на радио и магнитный компас. Ну а если оба прибора выходят из строя, жди беды.

И вновь начались пересуды. Хотя было видно, что большинство имеют весьма смутные представления о том, о чем я толкую, мое объяснение всех удовлетворило. Да и фактам, по общему мнению, соответствовало. Поймав на себе недоуменный взгляд Джосса, я пристально посмотрел на товарища и отвернулся. Будучи радистом, Джосс лучше меня знал, что активность солнечных пятен, правда все еще заметная, была максимальной в минувшем году. В прошлом бортрадист, он также знал, что на авиалайнерах применяются гирокомпасы, на которые солнечные пятна и магнитные бури не оказывают никакого воздействия.

– А теперь нам нужно подкрепиться, – произнес я громким голосом. – Есть желающие помочь Джекстроу?

– Конечно. – Как и следовало ожидать, первой поднялась Мария Легард. – Правда, стряпуха я не ахти какая. Покажите мне, что я должна делать, мистер Нильсен.

– Спасибо. Джосс, помоги мне поставить ширму. – Кивнув в сторону раненого, я добавил: – Надо бы как-то помочь этому парню.

Хотя я и не просил ее об этом, подошла стюардесса. Я хотел было возразить, но потом передумал, только пожал плечами и разрешил ей остаться.

Через полчаса я приступил к операции. Я делал все, что было в моих силах. Операция была не из легких, однако и пациент, и ассистировавшая мне стюардесса перенесли ее гораздо лучше, чем я ожидал. Чтобы защитить затылок, я надел на больного прочный кожаный шлем, а Джосс привязал раненого, которого мы поместили в спальный мешок, к носилкам: иначе летчик стал бы метаться и разбередил рану.

– Что вы теперь думаете, доктор Мейсон? – коснувшись моей руки, спросила стюардесса.

– Пока трудно сказать наверняка. Я не знаток по части черепно-мозговых травм, но даже специалист не смог бы сказать ничего определенного. Возможно, рана гораздо опаснее, чем это кажется. Может произойти кровоизлияние. В подобных случаях оно зачастую запаздывает.

– Но если кровоизлияния не случится? – допытывалась девушка. – Если рана не более опасна, чем это кажется на первый взгляд?

– Тогда его шансы пятьдесят на пятьдесят. Еще два часа назад я бы не сказал этого. Но у парня поразительно сильный организм. Более того, если бы можно было его поместить в теплую палату, обеспечить ему хорошее питание, квалифицированный уход в первоклассной больнице… Ну а пока… Словом, будем надеяться.

– Да, – проронила девушка. – Благодарю вас.

Посмотрев на нее, я разглядел осунувшееся лицо, синие круги под глазами и ощутил подобие жалости. Только подобие. Девушка была измучена и дрожала от холода.

– В постель, – произнес я. – Вам нужен сон и тепло, мисс… Прошу прощения, забыл спросить ваше имя.

– Росс. Маргарита Росс.

– Шотландка?

– Ирландка. Уроженка Южной Ирландии.

– Тоже хорошо, – улыбнулся я. Но ответной улыбки не увидел. – Скажите, мисс Росс, почему самолет был почти пустой?

– Это был дополнительный рейс. Ожидался большой приток пассажиров из Лондона. Происходило это позавчера. Мы остались ночевать в Айдлуайлде и утром должны были вернуться в аэропорт. Представитель авиакомпании позвонил пассажирам, имевшим билеты на вечерний рейс, и предложил полететь более ранним рейсом. Десять человек согласились.

– Понятно. Но не странно ли то, что на борту самолета, совершающего трансатлантический перелет, была всего одна стюардесса?

– Я вас понимаю. Обычно мы летаем втроем: буфетчик и две стюардессы. Или два буфетчика и одна стюардесса. Но не тогда, когда на борту всего десять человек.

– Разумеется. Хотите сказать, что обслуживать их и вовсе ни к чему. Наверное, – продолжал я, – во время таких ночных полетов и вздремнуть можно.

– Вы несправедливы! – Подобной реакции от нее я не ожидал. Бледные щеки девушки вспыхнули. – Такого со мной никогда прежде не случалось. Никогда!

– Прошу прощения, мисс Росс. Я вовсе не хотел вас обидеть. Мое замечание ничего не значит.

– Нет, значит! – Чудные карие глаза девушки наполнились слезами. – Если бы я не уснула, то знала бы о неизбежности катастрофы. Смогла бы предупредить пассажиров. Пересадила бы полковника Гаррисона на переднее сиденье, обращенное к хвостовой части самолета…

– Полковник Гаррисон? – оборвал я ее.

– Да, тот, что в заднем кресле. Он мертв.

– Но ведь на нем не было формы, когда он…

– Какое это имеет значение? В списке пассажиров он значился под таким именем… Знай я, что произойдет, он бы остался жив и у мисс Флеминг не было бы перелома ключицы.

Так вот что ее беспокоило. Этим-то и объяснялось ее странное поведение, догадался я. Но мгновение спустя осознал, что ошибаюсь: она вела себя подобным же образом и до аварии. Возникшее во мне подозрение крепло с каждой минутой: за этой особой нужен глаз да глаз.

– Вам не в чем упрекать себя, мисс Росс. Командир корабля, очевидно, потерял ориентировку в отсутствие видимости. А лагерь наш находится на высоте восемь тысяч футов над уровнем моря. Вероятно, до самого последнего момента он не знал, что случится несчастье.

Я мысленно представил обреченный авиалайнер, круживший над нашим лагерем по крайней мере минут десять. Однако если перед глазами мисс Росс и стояла подобная же картина, то она и виду не подала, что это так. Она или не знала, что происходило в те роковые минуты, или же была превосходной актрисой.

– Возможно, – убитым голосом произнесла она. – Не знаю.

Поели мы плотно: горячий суп, картофель с мясом и овощами. Разумеется, обед был приготовлен из консервированных продуктов, но вполне съедобен. Это была последняя плотная трапеза, на которую наши гости да и мы сами могли рассчитывать в ближайшее время. Однако я счел неуместным сообщать людям подобную новость. Успеется. Скажу им об этом завтра, вернее сегодня попозднее, поскольку шел уже четвертый час утра.

Я предложил четырем женщинам занять верхние койки не потому, что деликатничал. Просто там было градусов на четырнадцать теплее, чем на нижнем ярусе. И разница температур увеличивалась после того, как гасился камелек. Когда гости узнали, что я намерен выключить печку, послышались робкие голоса протеста. Однако я не стал вступать ни в какие обсуждения. Как и все, кто хоть какое-то время прожил в Арктике, я патологически боялся пожара.

Маргарита Росс отказалась занять место на койке, заявив, что будет спать рядом с раненым пилотом, чтобы оказать ему помощь в случае, если он проснется. Я сам собирался дежурить около больного, но, увидев, что намерения ее непреклонны, возражать не стал, хотя и испытывал неловкость.

В распоряжении шести мужчин было пять коек. Джекстроу, Джосс и я могли с успехом спать, не снимая меховой одежды, на полу. Естественно, возник спор относительно дележа коек, но Корадзини предложил метнуть монету. Сам он оказался в проигрыше, однако перспективу провести ночь на холодном полу встретил с добродушной улыбкой.

После того как все устроились на ночлег, я взял фонарь, журнал для записи метеоданных и, взглянув на Джосса, направился к люку. Повернувшись на бок, Зейгеро, лежавший на нарах, с удивлением посмотрел на меня:

– Что за дела, доктор Мейсон? Тем более в такую рань?

– Сводка погоды, мистер Зейгеро. Забыли, зачем мы находимся здесь? А я и так опоздал на три часа.

– Даже сегодня?

– Даже сегодня. Самое главное в метеорологических наблюдениях – это их непрерывность.

– Чур меня, – передернувшись от холода, произнес Зейгеро. – Даже если на дворе лишь наполовину холоднее, чем здесь.

С этими словами он отвернулся. Джосс поднялся вместе со мной, верно истолковав мой взгляд. Я догадывался, что он сгорает от любопытства.

– Я с вами, сэр. Взгляну на собак.

Не став смотреть ни на собак, ни на метеоприборы, мы прямиком направились к трактору и укрылись под брезентом, чтобы обрести хоть какую-то защиту от стужи. Ветер, правда, заметно поутих, но стало еще холоднее: на ледовый щит надвигалась долгая полярная ночь.

– Дело нечисто, – без обиняков заявил Джосс. – Дурно пахнет.

– Дышать невозможно, – согласился я. – Вся трудность в том, чтобы определить, где собака зарыта.

– Что это за байка насчет магнитных бурь, компасов и рации? – продолжал мой напарник. – Зачем?

– Я еще раньше сказал им, что мне известно нечто такое, чего они не знают. Так оно и было. Но потом сообразил, что лучше помалкивать об этом. Ты знаешь, как эта окаянная стужа действует на мозги. Давно следовало понять.

– Что именно?

– Что лучше держать язык за зубами.

– О чем вы, скажите ради бога?

– Прости, Джосс. Не стану тебя больше мучить. Никто из пассажиров не догадывался, что им предстоит аварийная посадка, потому что все находились под воздействием снотворного или наркотика.

Несмотря на темноту, я представил себе, как Джосс вытаращил на меня глаза. Помолчав, он негромко произнес:

– Вы не стали бы говорить таких вещей, не будь в них уверены.

– Конечно уверен. Реакция пассажиров, то, с каким трудом они возвращались к действительности, и, главное, их зрачки – все это подтверждает мои предположения. Сомнений нет. Это какой-то быстродействующий состав. По-моему, в аптеках он называется «Микки Финнс».

– Однако… – Джосс умолк на полуслове, пытаясь осознать услышанное. – Однако, оклемавшись, люди должны были сообразить, что им дали снотворного.

– При обычных обстоятельствах – да. Однако люди эти приходили в себя при, я бы сказал, весьма необычных обстоятельствах. Не хочу сказать, что они не испытывали слабости, головокружения, вялости. Конечно, все это было. Но они, вполне естественно, приписали свое состояние последствиям катастрофы. Еще более естественно то, что они скрывали эти симптомы друг от друга и не подавали виду, будто с ними что-то стряслось. Им было бы стыдно признаться в собственной слабости. Так уж заведено: в экстремальных условиях хочется показать себя героем в глазах соседа.

Джосс ответил не сразу. Мне и самому не сразу удалось переварить то, что я узнал. Поэтому я дал ему время поразмышлять, слушая заунывный вой ветра и шорох миллионов ледяных иголок, скользящих по насту. Мысли мои были под стать холодной тревожной ночи.

– Не может быть, – наконец выдавил Джосс, стуча зубами от холода. – Неужели вы думаете, что какой-то безумец бегал по самолету со шприцем в руках или бросал снотворные таблетки в стаканы с джином и прохладительными напитками? Вы полагаете, все пассажиры были усыплены?

– Почти все.

– Но каким образом это ему удалось?

– Погоди, Джосс, – перебил я его. – Что случилось с рацией?

– Что? – Мой вопрос застал Джосса врасплох. – Что с нею случилось? Иначе говоря, каким образом передатчик мог упасть? Даже не представляю себе, сэр. Знаю только одно: сами по себе кронштейны не могли подвернуться. Ведь передатчик и аппаратура весят без малого сто восемьдесят фунтов. Кто-то это сделал специально.

– Рядом с рацией никого, кроме стюардессы Маргариты Росс, в это время не было. Все это отмечают.

– Да, но скажите ради бога, зачем ей понадобилось делать подобную глупость?

– Не знаю, – ответил я устало. – Я очень многого не знаю. Знаю одно: именно она сделала это… Кому, кроме нее, проще всего было подсыпать зелье в напитки пассажиров?

– Господи! – тяжело вздохнул Джосс. – И то верно. В напитки, а может, в леденцы, которые дают пассажирам при взлете.

– Нет, – решительно мотнул я головой. – Ячменный сахар не может отбить вкус зелья. Скорее всего, она положила его в кофе.

– Должно быть, она, – согласился радист. – Однако… Однако она вела себя так же странно, как и все остальные. Пожалуй, даже более странно.

– Наверно, было отчего, – угрюмо проронил я. – Ладно, давай возвращаться, пока не окоченели. Когда останешься с глазу на глаз с Джекстроу, расскажи ему обо всем.

Спустившись в нашу берлогу, я на несколько дюймов приоткрыл крышку люка: когда в тесном помещении собралось четырнадцать человек, немудрено и задохнуться. Потом взглянул на термограф. Он показывал 44 градуса ниже нуля.

Улегшись на полу, я завязал капюшон, чтобы не обморозить уши, и спустя мгновение уснул.

Глава 4

Понедельник, с 6 утра до 4 пополудни

Впервые за четыре месяца забыв перед сном завести будильник, проснулся я поздно. Тело онемело, от неровного деревянного пола болели бока, меня бил озноб. Было темно, как в полночь. С тех пор как край солнца в последний раз в году появился над горизонтом, прошло уже две или три недели. Небо освещалось тусклым светом сумерек лишь в течение двух-трех часов до и после полудня. Стрелки на светящемся циферблате часов показывали половину десятого.

Я извлек из кармана фонарь. Отыскав керосиновую лампу, зажег ее. При тусклом ее свете, не достигавшем углов помещения, можно было разглядеть похожие на мумии фигуры, скрючившиеся на койках или раскинувшиеся в самых нелепых позах на полу. Изо ртов вырывались клубы пара, конденсировавшегося на обледенелых стенках жилища. Местами языки льда достигали световых люков. Это объяснялось тем, что тяжелый холодный воздух проникал ночью через входной люк внутрь помещения. Судя по показаниям термографа, температура наружного воздуха была 48 градусов ниже нуля.

Некоторые бодрствовали. Как я и предполагал, большинству холод помешал как следует выспаться. Однако в койках людям было все же теплее, поэтому никому не хотелось вылезать из них. Надо чуть нагреть помещение, тогда настроение у всех поднимется.

Камелек я разжег не сразу: топливо, подававшееся самотеком из бака, загустело от холода. Но когда горелки зажглись, тотчас загудело пламя. Открыв обе горелки до предела, я поставил на конфорку ведро с водой, успевшее за ночь почти полностью превратиться в глыбу льда. Надел снежную маску и защитные очки и полез наверх, чтобы посмотреть, какая погода.

Ветер почти стих, об этом можно было судить по ленивому постукиванию чашек анемометра. А вместо туч ледяных иголок, порой взмывавших ввысь на несколько сотен футов, лишь облачка ледяной пыли нехотя скользили по сверкающей поверхности ледника при тусклом свете моего фонаря. Ветер по-прежнему дул с востока. Было холодно, но все же не так, как прошлой ночью. Если говорить о воздействии холода на человеческий организм в условиях Арктики, то надо иметь в виду, что температура не является здесь единственным решающим фактором. Ветер имеет не меньшее значение. Усиление ветра на один узел соответствует понижению температуры на один градус. А влажность еще важнее. При высокой относительной влажности температура даже на несколько градусов ниже минус 20 градусов может оказаться невыносимой. Но нынче ветер был несильный, а воздух сухой. Я счел это доброй приметой… Но это было последнее утро, когда я еще верил в приметы.

Спустившись вниз, я увидел прежде остальных Джекстроу, возившегося с кофейником. Юноша улыбнулся мне. Лицо у него было свежее, отдохнувшее, словно он проспал целых девять часов на пуховой перине. Правда, я еще ни при каких обстоятельствах не видал его усталым или расстроенным. Способности Джекстроу подолгу обходиться без сна и трудиться до упаду можно было только удивляться.

Он один был на ногах. Проснулись и другие, но с коек не слезали. Спал лишь сенатор Брустер. Остальные смотрели на середину помещения, кое-кто подпер рукой подбородок. Все дрожали от холода, лица посинели, осунулись. Одни смотрели на Джекстроу, морща нос в предвкушении кофе, аромат которого успел наполнить помещение; другие в изумлении наблюдали за тем, как с повышением температуры тает на потолке лед, как в разных местах пола от капель на глазах образуются крошечные сталагмиты: на полу температура была градусов на двадцать ниже, чем наверху.

– Доброе утро, доктор Мейсон.

Мария Легард попыталась улыбнуться, но улыбка у нее получилась вымученной. Бывшая звезда эстрады за ночь постарела лет на десять. Хотя она принадлежала к немногим счастливцам, которые получили спальник, актриса, должно быть, провела шесть мучительных часов. Ничто так не изнуряет человека, как озноб, да еще в течение целой ночи. Это как заколдованный круг. Чем больше человек дрожит, тем большую испытывает усталость; а чем больше устает, тем меньше становится его сопротивляемость холоду. Его знобит еще сильнее. Я только сейчас понял, что Мария Легард – очень пожилая женщина.

– Доброе утро! – улыбнулся я в ответ. – Как провели первую ночь в своем новом жилище?

– Первую ночь! – Хотя актриса и не вылезала из спальника, я догадался, что она сцепила пальцы и втянула голову в плечи. – Дай-то бог, чтобы это была последняя ночь. У вас очень холодное заведение, доктор Мейсон.

– Прошу прощения. В следующий раз мы организуем дежурство и станем топить печь всю ночь. – Показав на воду, образовавшуюся на полу, я добавил: – Помещение уже нагревается. Выпьете кофе – вам сразу станет лучше.

– Какое там лучше! – энергично запротестовала Мария, однако в глазах ее вновь появился блеск. Повернувшись к молоденькой немке, лежавшей на соседней койке, она спросила: – А вы как себя нынче чувствуете, моя милая?

– Лучше. Спасибо, мисс Легард. – Девушка была до нелепости благодарна за то, что кто-то поинтересовался ее самочувствием. – Меня ничто не беспокоит.

– Это еще ничего не значит, – жизнерадостно заверила ее старая актриса. – Меня, кстати, тоже. Но это же оттого, что мы обе с вами закоченели… А вы как пережили эту ночь, миссис Дансби-Грегг?

– Вот именно, пережила, – слабо улыбнулась леди. – Как заметил вчера вечером доктор Мейсон, здесь не отель «Ритц»… А кофе пахнет восхитительно. Принесите мне чашку кофе, Флеминг, прошу вас.

Взяв одну из чашек, налитых Джекстроу, я отнес ее молоденькой немке, пытавшейся здоровой рукой расстегнуть молнию на спальнике. И хоть видел, что она испытывает страшную неловкость, все-таки решил поставить светскую львицу на место, пока она не распустилась окончательно.

– Оставайтесь на месте, милая, и выпейте вот это.

После некоторого колебания она взяла чашку, и я отвернулся.

– Вы, очевидно, забыли, миссис Дансби-Грегг, что у Елены сломана ключица?

Судя по выражению ее лица, она ничего не забыла. Однако мигом сообразила, что если светские хроникеры узнают о ее поведении, то смешают потом ее имя с грязью. В том кругу, где она вращалась, правила заключались в том, чтобы соблюдать внешние приличия, даже если это и бессмысленно. Вполне допускалось сунуть ближнему нож под ребра, лишь бы благопристойно улыбнуться при этом.

– Прошу прощения, – любезно проговорила она. – Ну конечно, я совсем упустила это из виду.

Взгляд ее глаз стал холодным и жестким, и я понял, что приобрел врага. Это меня не смутило, но вызвало досаду. Предстоит обсудить столько важных проблем, а мы занимаемся пустяками. Однако полминуты спустя все, включая и миссис Дансби-Грегг, забыли о случившемся.

Я протягивал мисс Легард чашку кофе, когда раздался крик. Он был, наверное, не слишком и громок, но в тесном помещении прозвучал пронзительно и жутко. Мария Легард от неожиданности вздрогнула, и содержимое ее чашки, горячее как огонь, ошпарило мне руку.

Боли я почти не почувствовал. Кричала стюардесса Маргарита Росс. Наполовину выбравшись из спального мешка, она стояла на коленях, растопырив пальцы вытянутой перед собой руки. Вторую руку она прижимала ко рту, впившись взглядом в распростертую рядом с нею фигуру. Я оттолкнул девушку в сторону и сам опустился на колени.

В такую лютую стужу трудно определить точно, но я был убежден, что молодой пилот мертв уже несколько часов. Я долго стоял на коленях, не спуская с него глаз, а когда наконец встал, то почувствовал себя вконец разбитым стариком. Я ощутил в груди холод. Почти такой же, какой сковал лежащего передо мною пилота. Все успели проснуться и смотрели на меня во все глаза. В них отражался суеверный страх. Молчание нарушил Джонни Зейгеро.

– Он мертв, доктор Мейсон, да? – произнес он хрипловатым голосом. – Эта черепно-мозговая травма…

Не закончив фразы, боксер умолк.

– Кровоизлияние в мозг, насколько могу судить, – спокойно ответил я.

Я солгал. У меня не было и тени сомнения относительно причин смерти пилота. Произошло убийство. Убийца действовал беспощадно и хладнокровно: пока тяжелораненый лежал без чувств, беспомощный, как младенец, негодяй без труда задушил его.

Мы решили похоронить пилота не далее чем в пятидесяти ярдах от места его гибели. Извлечь окоченевшее тело через люк оказалось чрезвычайно сложным делом, однако мы справились с этой жуткой задачей и положили его на наст, пока при свете фонаря выпиливали неглубокую могилу. Копать глубже было невозможно. Ударяясь о поверхность льда, твердую словно железо, лопаты тупились. Даже на глубине восемнадцати дюймов поверхность ледника, состоящая из утрамбованного снега и льда, с трудом поддавалась специально сконструированным пилам для резки снега. Однако большей глубины и не требовалось. Уже спустя несколько часов снег, подхваченный поземкой, заметет, накроет, словно саваном, могилу, и мы никогда не сможем отыскать ее вновь. Преподобный Джозеф Смоллвуд отслужил что-то вроде панихиды, однако зубы его так громко стучали от холода, а голос звучал так тихо и неразборчиво, что я почти ничего не расслышал. Я понадеялся в душе, что Провидение простит преподобного за спешку: судя по всему, на таком холоде Смоллвуду еще никогда не доводилось читать отходную молитву.

Вернувшись в помещение станции, мы позавтракали без всякого аппетита и почти в полном молчании. Несмотря на повысившуюся температуру, под потолком, с которого капала вода, словно полог повисли тоска и уныние. Почти не разговаривали, ели мало. Маргарита Росс и куска не проглотила. Потом поставила на стол чашку, почти не притронувшись к кофе.

«Перебарщиваешь, голубушка, – мысленно произнес я. – Чересчур уж у тебя убитый вид. Не перестарайся, не то и остальные заметят, что дело нечисто. А ведь до сих пор они ничего и не подозревали, душегубка ты окаянная».

У меня самого в отношении стюардессы подозрений не было. Одна лишь уверенность. Я ничуть не сомневался, что именно эта девица задушила подушкой молодого пилота. Правда, строения она хрупкого, но ведь тут особой силы и не требовалось. Поскольку раненый был привязан к носилкам, он не смог бы даже ударить каблуками по полу перед тем, как умереть. При мысли об этом дрожь пробежала у меня по телу.

Она убила парня, она же сломала рацию и усыпила пассажиров. Убила, очевидно, для того, чтобы он не заговорил. О чем именно, я не имел ни малейшего представления, как и о том, зачем понадобилось преступнице калечить передатчик. Ясно было одно: она не хотела, чтобы мы связались с внешним миром и сообщили о катастрофе. Но разве она не понимает, что без радиосвязи у нас нет надежды на спасение? Очевидно, она считала, что у нас есть быстроходные трактора, на которых мы сможем за пару дней доставить их к побережью. Стюардесса могла не знать, где она находится в действительности. Неужели она в самом деле решила, что очутилась в Исландии? Или я не прав?

У меня голова шла кругом. Я сознавал, что, не располагая дополнительной информацией, не смогу прийти к какому-то выводу. Только запутаюсь окончательно. Я перестал ломать себе голову, решив отныне не спускать глаз со стюардессы. Я исподтишка посмотрел на преступницу: она сидела, безучастно уставившись на янтарные огоньки в камельке. Видно, обдумывает следующий ход, решил я. Так же обстоятельно, как и предыдущий. Она поступила достаточно умно, задав мне накануне вопрос, каковы шансы пилота выжить, несомненно, для того, чтобы определить, стоит ли его убивать или же он и сам умрет. А решение лечь рядом со своей будущей жертвой было просто гениальным. Ведь именно по этой причине никто бы ее не заподозрил, если бы даже остальные узнали, что это убийство. Но никто ничего не узнает: я ни с кем не собирался делиться своим открытием. А может, преступница догадывалась, что я подозреваю ее? Как знать! Мне было понятно одно: ставка в ее игре невероятно высока. В противном случае это маньячка.

Шел двенадцатый час. Забравшись в угол, Джекстроу и Джосс разбирали изувеченный передатчик. Остальные с бледными, осунувшимися лицами сидели вокруг камелька. Никто не произносил ни слова. Вид у наших гостей был болезненный оттого, что сквозь заиндевелые световые люки начал пробиваться к нам серый полусвет, при котором и румяное лицо кажется нездоровым. А сидели молча они оттого, что я только что подробно объяснил их положение. То, что они услышали, привело пассажиров в уныние. Впрочем, и я чувствовал себя не лучше.

– Будем откровенны, доктор Мейсон, – подавшись вперед, произнес Корадзини. Его худощавое загорелое лицо было напряженным и серьезным. Он был встревожен, но не испуган. По-видимому, Корадзини был не из робкого десятка. Неплохо, когда такой человек рядом. – Ваши товарищи три недели назад отправились в экспедицию на большом, новейшей модели снегоходе. И вернутся не раньше чем через три недели. По вашим словам, ваше пребывание здесь подзатянулось, и вы вынуждены ограничивать себя во всем. Начали экономить продукты, чтобы их хватило до возвращения ваших спутников. Теперь нас тринадцать человек, так что продовольствия и на пять суток не хватит. Выходит, недели на две нам придется положить зубы на полку. – Он невесело улыбнулся. – Я правильно рассуждаю, доктор Мейсон?

– Да, к сожалению.

– А за какое время можно добраться до побережья на вашем тракторе?

– Нет никакой гарантии, что мы на нем вообще туда доберемся. Я уже говорил, это старая рухлядь. Сами убедитесь. Может, за неделю, если условия будут благоприятные. А при неблагоприятных он просто застрянет.

– Все вы, доктора, одним миром мазаны, – растягивая слоги, произнес Зейгеро. – Умеете создать обстановку радости и веселья. А почему бы нам не дождаться возвращения второй машины?

– Да неужели? – внушительно проговорил сенатор Брустер. – А чем вы собираетесь питаться, мистер Зейгеро?

– Человек может обходиться без пищи свыше двух недель, сенатор, – жизнерадостно заметил Зейгеро. – Представьте себе, какая у вас будет стройная фигура. Фи, сенатор, вы меня удивляете. Все-то у вас выглядит в мрачном свете.

– Но не в данном случае, – оборвал я его. – Сенатор прав. Конечно, в нормальных условиях можно прожить долго. Даже здесь. Но если у человека есть теплая одежда и постель. Ни тем ни другим вы не располагаете… Многие ли из вас перестали дрожать от холода, попав сюда? Холод поглощает вашу энергию и истощает ресурсы с фантастической быстротой. Хотите, перечислю всех исследователей Арктики и Антарктики, а также альпинистов, совершавших восхождение на Гималаи, которые погибли через двое суток после того, как у них кончилась провизия? Не обольщайтесь насчет живительного тепла, которое появится в этом помещении. Температура пола – около восемнадцати градусов ниже нуля. И выше она никогда не поднимается.

– Вы сказали, что старый трактор оснащен рацией, – оборвал меня Корадзини. – Каков радиус ее действия? Нельзя ли с ее помощью связаться с вашими друзьями или базой в Уплавнике?

– Спросите его, – кивнул я в сторону Джосса.

– Не глухой, – заметил без всякого воодушевления радист. – Неужели вы полагаете, что я стал бы возиться с этой грудой металлолома, мистер Корадзини, если бы не было иного выхода? На тракторе восьмиваттный передатчик, питаемый от ручной динамки, с приемником на батарейках. Агрегат допотопный. Кроме того, он предназначался для переговоров в пределах видимости.

– Но какой у него радиус действия? – упорствовал Корадзини.

– Трудно сказать, – пожал плечами Джосс. – Сами знаете, как оно бывает, когда речь идет о передаче и приеме сигналов. Иной раз и Би-би-си, расположенную в сотне миль, не услышишь, а то так и переговоры шофера такси с диспетчером на расстоянии вдвое большем принимаешь. Если приемник подходящий. Все зависит от условий. Эта рация? Радиус ее сто, может, полтораста миль. В идеальных условиях. В нынешних же условиях проще мегафоном обойтись. Впрочем, после обеда попытаю счастья. Все равно делать нечего.

С этими словами Джосс отвернулся, дав понять, что разговор окончен.

– А что, если ваши друзья окажутся в радиусе действия рации? – предположил Корадзини. – Вы же сами говорили, они в каких-то двухстах милях отсюда.

– Я сказал, что они задержатся. Они установили приборы, наладили аппаратуру и, пока не кончат работу, с места не сдвинутся. Иначе у них горючего не хватит.

– Но здесь-то они могут заправиться?

– С этим проблем нет. – Ткнув пальцем в сторону снежного туннеля, я добавил: – Там восемьсот галлонов.

– Понятно. – Задумавшись на мгновение, Корадзини продолжил: – Простите меня за настырность. Я только хочу выяснить ваши возможности. Очевидно, у вас есть, вернее, была договоренность насчет сеансов связи. Разве ваши товарищи не станут беспокоиться, не получив от вас весточки?

– Хиллкрест – он начальник партии – никогда и ни о чем не беспокоится. К сожалению, их собственная рация – у нее большой радиус действия – барахлит. Дня два назад наши друзья жаловались на то, что подгорели щитки генератора. А запасные – здесь. Раз им не удалось связаться с нами, они решат, что это произошло из-за неполадок в их собственной аппаратуре. К тому же они уверены, что мы словно у Христа за пазухой. Чего им о нас тревожиться?

– Что же нам остается? – сварливо произнес Солли Левин. – Подыхать с голоду или на своих двоих топать?

– Сказано ясно и четко, – прогудел сенатор Брустер. – Короче не скажешь. Предлагаю создать комитет по изучению возможностей…

– Тут вам не Вашингтон, сенатор, – кротко возразил я. – Кроме того, комитет уже создан. В него входят мистер Лондон, мистер Нильсен и я.

– Да неужели? – Похоже, это была излюбленная фраза сенатора, которая превосходно сочеталась с высоко поднятыми бровями. – Возможно, вы помните, что проблема волнует и нас лично.

– Еще бы не помнить, – сухо ответил я. – Послушайте, сенатор, если бы вы попали на море в ураган и вас подобрал какой-то корабль, вы осмелились бы давать указания капитану и его помощникам, как им следует управлять судном?

– То совсем другое дело, – надулся сенатор. – Мы не на судне…

– Молчать! – прозвучал спокойный и твердый голос Корадзини. Сразу стало понятно, почему ему удалось добиться таких успехов в сложной области предпринимательства, где столько соперников. – Доктор Мейсон абсолютно прав. Он здесь хозяин, и доверить собственную жизнь мы должны знатокам своего дела. Насколько я понял, вы уже приняли какое-то решение, доктор Мейсон?

– Еще вчера вечером. Джосс, то есть мистер Лондон, останется здесь, будет дожидаться возвращения наших коллег. Провизии мы оставим ему на три недели. Остальное заберем с собой. Завтра же отправляемся в дорогу.

– Почему не сегодня?

– Потому что трактор не подготовлен для перехода в зимних условиях. Тем более с десятью пассажирами. У него брезентовый верх. Мы возили на нем грузы с побережья. Чтобы подготовить машину к условиям Арктики, нужно установить на нее деревянный кузов, не говоря о нарах и камельке. А на это уйдет несколько часов.

– Сейчас займемся этой работой?

– Скоро. Но сначала доставим ваш багаж. Сию же минуту едем за ним к самолету.

– Слава богу, – холодно заметила миссис Дансби-Грегг. – А то я уже решила, что никогда больше не увижу своих вещей.

– Увидите, – возразил я. – И очень скоро.

– Что вы хотите этим сказать? – подозрительно посмотрела на меня светская львица.

– Хочу сказать, что вы наденете на себя все, что только возможно, и захватите чемоданчик, куда сложите свои драгоценности, если они у вас есть. Остальное придется оставить. Тут вам не агентство Кука. На тракторе не будет места.

– Но мой гардероб стоит сотни фунтов стерлингов, – рассердилась она. – Какие сотни – тысячи! Одно платье от Баленсиаги обошлось мне в пятьсот фунтов, не говоря уже…

– А в какую сумму вы оцениваете собственную жизнь? – усмехнулся Зейгеро. – Может, захватим ваше платье от Баленсиаги, а вас оставим? Лучше наденьте его поверх всего. Пусть все увидят, как нужно одеваться для путешествия по ледовому плато.

Англичанка холодно взглянула на боксера:

– Страшно остроумно.

– Я и сам так считаю, – согласился Зейгеро. – Вам помочь, док?

– Оставайся здесь, Джонни, – вскочил Солли Левин. – Поскользнешься, что тогда?..

– Успокойся, успокойся, – похлопал его по плечу Зейгеро. – Буду изображать из себя начальника, только и всего, Солли. Ну так как, док?

– Спасибо. Намереваетесь пойти со мной, мистер Корадзини? – спросил я, увидев, что тот уже облачается в парку.

– Хотелось бы. Не сидеть же весь день сложа руки.

– Но ведь у вас еще не зажили раны на голове и на руках. На холоде они будут причинять адскую боль.

– Надо привыкать, правда? Показывайте дорогу.

Похожий на огромную раненую птицу, севшую в снег, авиалайнер был едва различим в сумеречном свете полярного дня. Он находился к северо-востоку в семистах – восьмистах ярдах от нас. Левое задравшееся крыло было обращено к нам. Сколько ходок надо сделать к самолету, одному богу известно. Через час или около того и вовсе стемнеет. Я решил, что нет смысла двигаться в темноте извилистым маршрутом, каким пришлось следовать накануне, и с помощью Зейгеро и Корадзини наметил прямую трассу, устанавливая через каждые пять ярдов бамбуковые палки. Несколько таких палок я взял из туннеля, а остальные были переставлены со старого места.

В самолете было холодно и темно, как в склепе. С одной стороны фюзеляж уже покрылся слоем льда, иллюминаторы, заиндевев, не пропускали света. При свете двух фонарей мы походили на призраков, окутанных клубами пара, почти неподвижно висевшими у нас над головами. Тишину нарушали лишь шумное дыхание да хрип, который издает человек в сильную стужу, когда старается не делать глубоких вдохов.

– Господи, ну и жуткое местечко, – заметил Зейгеро, ежась не то от холода, не то от чего-то другого. Направив луч фонаря на мертвеца, сидевшего в заднем ряду кресел, он спросил: – Мы… мы их там оставим, док?

– Оставим? – Я положил два «дипломата» на переднее кресло, где уже лежала груда вещей. – О чем это вы?

– Не знаю… Просто я подумал… утром мы похоронили второго пилота, ну и…

– Вы о похоронах? Ледяная пустыня сама об этом позаботится. Через полгода пурга занесет самолет, и он исчезнет навсегда. Но я с вами согласен. Надо отсюда убираться. От подобного зрелища мороз по коже пробирает.

Направившись к носовой части самолета, в руках Корадзини я увидел портативную рацию. Внутри нее со стуком перекатывались детали.

– Тоже разбита? – поинтересовался я.

– Боюсь, что да. – Он покрутил ручки управления, но безрезультатно. – Может питаться от аккумулятора и от бортовой сети. Хана рации, док. Наверно, лампы полетели. Все равно захвачу с собой. Два дня назад за эту игрушку я заплатил двести долларов.

– Две сотни зелененьких? – присвистнул я. – За такие деньги можно было купить две. Может, у Джосса найдутся запасные лампы. У него их дюжины.

– Ничего не выйдет, – покачал головой Корадзини. – Новейшая модель. На транзисторах. Потому и цена бешеная.

– Все равно захватите, – посоветовал я. – Отремонтируете в Глазго, заплатив каких-то двести монет. Слышите? Это Джекстроу.

Услышав лай собак, мы не стали терять время и спустили через ветровое окно вещи пассажиров. Джекстроу погрузил их на нарты. В носовом грузовом отсеке мы обнаружили штук двадцать пять чемоданов различных размеров. Чтобы увезти весь багаж, пришлось сделать две ездки. Во время второго рейса поднялся ветер. Он дул нам в лицо, взметая поземку. Погода гренландского плато самая неустойчивая в мире. Ветер, едва дувший эти последние несколько часов, вдруг повернул к югу. Что означала эта неожиданная перемена, я не знал, но не ожидал ничего хорошего.

К тому времени, когда мы привезли багаж в нашу берлогу, мы успели промерзнуть до костей. Корадзини вопросительно посмотрел на меня. Он дрожал от холода, нос и щека у него побелели. Когда же он стащил перчатку, то выяснилось, что кисть висит как плеть, безжизненная и белая.

– Так вот что происходит после того, как побудешь полчаса на морозе, доктор Мейсон.

– Боюсь, что да.

– И в таких условиях нам придется прожить семь дней и семь ночей! Господи помилуй! Да нам ни в жизнь не выдержать, дружище. Не говоря уже о женщинах, мисс Легард, сенаторе Брустере и Малере. Да они же замерзнут, как цыплята в холодильнике… – При этих словах предприниматель поморщился, а такого человека, как он, насколько я понял, трудно заставить морщиться от боли. Корадзини принялся энергично растирать обмороженную руку. – Да это же сущее самоубийство.

– Нет, рискованное предприятие, не более, – возразил я. – Остаться здесь, чтобы умереть с голоду, – вот настоящее самоубийство.

– Приятная альтернатива, – улыбнулся мой собеседник, но глаза его остались холодными и решительными. – Но, думаю, вы правы.

В тот день каждый получил на обед по миске супа с галетами. Трапеза и в обычных-то условиях была бы скудной, а для людей, которым предстояло в течение нескольких часов работать на морозе, – тем более. Но иного выхода не было. Для того чтобы добраться до побережья, понадобится неделя, не меньше. Так что придется экономить провизию с первого же дня.

За какие-то два часа температура поднялась неимоверно быстро: столь резкие перепады температур в Гренландии – дело обычное. Когда мы вылезли из люка и направились к трактору, пошел снег. Однако повышение температуры лишь ввело нас в заблуждение: оно сопровождалось не только осадками, но и повышенной влажностью, из-за чего воздух стал невыносимо холодным.

После того как мы сорвали с трактора брезент, он затрещал и лопнул. Но я не обратил на это внимания. Взорам наших гостей впервые предстала машина, от которой зависела их жизнь. Неторопливым движением я обвел лучом фонаря силуэт трактора (на ледовое плато уже опустился темный полог ночи). Рядом со мной кто-то тяжело вздохнул.

– Наверное, этот экспонат увели из музея, когда отвернулся смотритель, – бесстрастным тоном изрек Корадзини. – А может, он остался здесь с ледникового периода?

– Да, агрегат не первой молодости, – согласился я. – Довоенная модель. Чем богаты, тем и рады. Британское правительство не слишком-то щедро финансирует исследования по программе Международного геофизического года. Не то что русские или ваши земляки. Узнаете? Это опытный образец, предок современных полярных снегоходов.

– Никогда еще такого не видел. А что это за модель?

– Трактор французского производства «Ситроен 10–20». Слабосильный, с узкими гусеницами, как можете убедиться. Слишком короткий для своего веса. На местности, иссеченной трещинами, смертельно опасен. Без особого труда перемещается по ледовому плато, но если выпадет хоть немного свежего снега, лучше пересесть на велосипед. Однако это все, чем мы располагаем.

Корадзини промолчал. Ему, управляющему заводом, выпускающим, пожалуй, лучшие в мире трактора, трудно было подобрать подходящие слова. Однако, несмотря на разочарование, он решительно взялся за дело. Несколько часов подряд трудился как одержимый. А вместе с ним и Зейгеро.

Через какие-то пять минут после того, как мы принялись за работу, пришлось с трех сторон натянуть брезент, прикрепив его к алюминиевым трубам, принесенным из туннеля. Иначе работать было невозможно. В глаза хлестал снег, ветер продувал насквозь самую толстую одежду, словно папиросную бумагу. Внутри мы поставили переносную печку на жидком топливе. Чтобы создать иллюзию тепла, укрепили два фонаря «летучая мышь» и паяльные лампы. Без них невозможно было обойтись. Но, несмотря на наличие укрытия, практически каждый из нас время от времени спускался в жилище, чтобы растереть себе руки и лицо и похлопать по бокам, возвращая жизнь в коченеющее тело. Лишь мы с Джекстроу, одетые в оленьи меха, могли работать чуть ли не до бесконечности. Всю вторую половину дня Джосс оставался внизу: потеряв битых два часа в попытке связаться с полевой партией при помощи рации, установленной на тракторе, он махнул рукой на это занятие и стал возиться со сломанным передатчиком.

Снимая брезентовый тент, мы получили некоторое представление о трудности предстоящей задачи. Тент был закреплен всего семью болтами с гайками, но за четыре месяца они успели покрыться льдом. Чтобы отвинтить их, понадобилось свыше часа. Каждый болт и каждую гайку приходилось отогревать паяльной лампой.

Взамен тента мы принялись устанавливать деревянный кузов. Кузов состоял из пятнадцати стандартных деталей: по три на пол, на каждую из сторон, крышу и передок. Сзади кузов затягивался брезентом. Каждую из трех деталей следовало вытащить из узкого люка. В такой собачий холод, да еще в полумраке, оказалось адски трудной задачей отыскать и совместить отверстия под болты в деревянных панелях с отверстиями в стойках и раме. Лишь на то, чтобы установить и закрепить нижнюю секцию, нам потребовалось свыше часа. Мы уже решили, что провозимся с кузовом до полуночи, но тут Корадзини пришла в голову мысль, показавшаяся нам гениальной. Он предложил соединять детали секций в относительно теплом и светлом помещении станции, а затем, проделав отверстие в снежной кровле туннеля, которая посередине была всего фут толщиной, беспрепятственно вытаскивать собранные панели наверх.

После этого дело у нас пошло на лад. К пяти часам коробка кузова была готова. До окончания работы оставалось меньше двух часов, поэтому мы старались вовсю. Большинство наших помощников были неумехами, не привыкшими к физическому труду, тем более такому тяжелому и кропотливому. Однако с каждым часом они вырастали в моих глазах. Казалось, не знали устали Корадзини и Зейгеро, а Теодор Малер, молчаливый низенький еврей, словарь которого составляли всего несколько слов: «да», «нет», «пожалуйста» и «спасибо», – был неутомим, самоотвержен и ни на что не жаловался, хотя при его хилой фигуре он выносил такие нагрузки, какие, я был уверен, ему не под силу. Даже сенатор, преподобный Смоллвуд и Солли Левин старались как могли, пытаясь не подавать виду, как им трудно и как они страдают. К этому времени каждого, даже Джекстроу и меня, бил озноб: наши руки и локти, соприкасавшиеся с деревянными стенками кузова, отбивали барабанную дробь. На ладонях от постоянного контакта со стылым металлом живого места не осталось: они распухли, покрылись кровоподтеками и волдырями. В рукавицы то и дело попадали куски и осколки льда да так и оставались там, не тая.

Укрепив четыре откидные койки, мы вставляли в круглое отверстие, проделанное в крыше, трубу камелька. В эту минуту меня позвали. Я спрыгнул вниз и едва не наткнулся на Марию Легард.

– Вам не следует покидать помещение, – пожурил я ее. – Здесь слишком холодно, мисс Легард.

– Не говорите глупостей, Питер. – Я так и не смог заставить себя называть ее Марией, хотя она не раз просила об этом. – Надо же привыкать к стуже. Вы не спуститесь на минутку вниз?

– Зачем? Я занят.

– Ничего, без вас обойдутся, – возразила она. – Хочу, чтобы вы взглянули на Маргариту.

– Маргариту? Ах да, стюардесса. Что ей нужно?

– Ничего. Это нужно мне. Почему вы так враждебно относитесь к ней? – полюбопытствовала старая актриса. – На вас это совсем не похоже. Во всяком случае, так мне кажется. Она славная девочка.

– Что же эта славная девочка хочет?

– Что это на вас нашло? Хотя оставим… Не драться же мне с вами. У нее болит спина. Она очень страдает. Осмотрите ее, прошу вас.

– Я предлагал осмотреть ее вчера вечером. Если я ей понадобился, почему она сама не обратится ко мне?

– Потому что она вас боится, вот почему, – сердито ответила старая дама, топнув ногой. – Так пойдете вы или нет?

Я пошел. Спустившись вниз, снял рукавицы, вытряхнул из них кусочки льда, обработал покрытые волдырями, кровоточащие руки дезинфицирующим раствором. Увидев мои ладони, Мария Легард широко раскрыла глаза, но промолчала, очевидно догадавшись, что сейчас не время для слов соболезнования.

В углу помещения, в стороне от стола, где собрались женщины, разбиравшие оставшиеся продукты, я соорудил ширму и осмотрел спину стюардессы. Зрелище было ужасное. От позвоночника до левого плеча спина девушки представляла собой сплошной кровоподтек, под лопаткой я заметил глубокую рваную рану, похоже нанесенную острым, треугольной формы, металлическим предметом. Он сумел прорвать насквозь тужурку и блузку.

– Почему вы не захотели показаться мне вчера? – холодно спросил я.

– Я… я не хотела вас беспокоить, – робко ответила Маргарита.

«Не хотела беспокоить», – мрачно повторил я про себя. Побоялась выдать себя. Я мысленно воспроизвел кухню-буфет, в котором мы ее обнаружили. Я был почти уверен, что смогу получить доказательство, которое мне было необходимо. Почти, но не вполне.

– Плохи мои дела? – повернулась она ко мне.

В ее карих глазах стояли слезы: я обрабатывал рану, не слишком-то церемонясь.

– Ни к черту, – лаконично ответил я. – Как это вас угораздило?

– Представления не имею, – растерянно ответила девушка. – Я в самом деле не знаю, доктор Мейсон.

– Возможно, нам удастся это выяснить.

– Выяснить? Что вы хотите этим сказать? – Она устало мотнула головой. – Я ничего не понимаю. Что я такого сделала, доктор Мейсон?

Должен признаться, сцена была разыграна мастерски. Я готов был ударить ее, но это было великолепно.

– Ничего, мисс Росс. Ровным счетом ничего.

Я облачился в парку, натянул рукавицы, защитные очки и маску. Маргарита, успевшая одеться, растерянно наблюдала за тем, как я поднимаюсь по трапу наверх.

Начался снегопад. При свете фонаря я видел, как кружат подхваченные ветром хлопья снега. Одни замерзали, едва коснувшись земли, другие, шурша, неслись поземкой по стылой поверхности почвы. Но ветер дул мне в спину. Я двигался по лучу, которым я постоянно освещал по меньшей мере две бамбуковые палки, выстроенные в прямую линию. Поэтому до потерпевшего аварию самолета добрался за какие-то шесть-семь минут.

Подпрыгнув, я уцепился за окантовку ветрового стекла, с некоторым усилием подтянулся и влез в кабину пилотов. Минуту спустя я был в кухне-буфете и огляделся при свете фонарика.

К задней переборке помещения был привинчен объемистый холодильник, перед ним установлен откидной столик, а в дальнем конце, под иллюминатором, на шарнирах висел ящик, над которым был укреплен какой-то агрегат – не то раковина, не то водогрей, а может, то и другое. Что именно, меня не интересовало. Интересовала меня передняя переборка, и я стал тщательно осматривать ее. Вся стена была занята небольшими металлическими ящичками, вделанными заподлицо. Дверцы их были заперты. Вероятно, в них хранились продукты. Однако я не обнаружил там ни одного выступающего предмета, наличие которого могло бы объяснить появление раны на спине стюардессы. Очевидно, в момент падения самолета она находилась где-то в другом месте. Я с душевной болью вспомнил, что даже не удосужился проверить, была ли она в сознании в тот момент, когда мы ее нашли на полу.

Напротив, в радиорубке, я почти тотчас увидел предмет, который искал, потому что хорошо представлял себе, где его следует искать. Тонкая металлическая пластинка в верхнем левом углу футляра рации была отогнута почти на полдюйма. Не надо было ни микроскопа, ни эксперта судебной медицины, чтобы понять, что обозначало темное пятнышко и волокна темно-синей ткани, прилипшие к углу выведенной из строя рации. Я заглянул внутрь футляра, но даже за те считаные секунды, какими располагал, успел убедиться, что оторванная передняя панель была сущим пустяком по сравнению с тем, что собой представляло содержимое футляра. Кто-то очень постарался, чтобы радиостанция превратилась в груду лома.

Вот когда бы мне следовало пораскинуть мозгами. Однако, признаюсь, я этого не сделал. От стужи, царившей внутри мертвого самолета, разум мой словно оцепенел. Несмотря на это, я был уверен: теперь-то мне известно, что именно произошло. Я догадался, почему второй офицер не передал сигнала бедствия. Понял, почему он систематически докладывал диспетчеру о том, что самолет летит правильным курсом и согласно расписанию. Бедняга, у него не было выбора – рядом сидела стюардесса с пистолетом в руках. Наверняка у нее был пистолет. Что из того, что удар застиг ее врасплох!

Пистолет! Медленно, мучительно медленно в моем сознании стали вырисовываться элементы мозаики. Я сообразил, что пилот, сумевший так искусно посадить самолет в такую пургу, в отсутствие видимости, в момент приземления был жив. Выпрямившись, я вошел в кабину пилотов и направил луч фонаря на мертвого командира корабля. Как и в первый раз, я не обнаружил на нем ни единой царапины. Однако не то поразмыслив, не то безотчетно повинуясь интуиции, я приподнял полу жесткой от мороза тужурки и посередине позвоночника увидел черное, опаленное порохом пулевое отверстие. Хотя открытие это не было для меня неожиданностью, у меня от ужаса оборвалось сердце. Во рту пересохло, будто вот уже несколько дней меня томила жажда.

Я поправил тужурку и побрел в хвостовую часть самолета. Мужчина, которого стюардесса назвала полковником Гаррисоном, сидел, забившись в самый дальний угол. Сколько веков суждено ему тут коченеть?

Пиджак его был застегнут на одну пуговицу. Расстегнув его, я обнаружил узкий кожаный ремешок поперек груди мертвеца. Расстегнул пуговицу на сорочке, затем другую. И увидел такое же, как у пилота, отверстие, опаленное порохом, запачкавшим белую ткань. Это свидетельствовало о том, что выстрел был произведен в упор. Но в данном случае большая часть следов пороха находилась в верхней периферии отверстия. Выходит, стреляли сверху. Бессознательно, словно во сне, я наклонил убитого вперед. В отличие от отверстия в груди, которое можно было принять за незначительный разрез и не обратить на него внимания, на спине убитого я явственно увидел выходное отверстие, а напротив него – такой же небольшой разрыв в обивке кресла. Сразу я не придал увиденному значения. Видит Бог, в ту минуту я был не в состоянии что-либо анализировать, действовал словно робот, как бы повинуясь неведомой силе. В тот момент я ничего не ощущал, даже ужаса, при мысли, что убийца так хладнокровно мог сломать своей жертве шейный позвонок, чтобы скрыть истинную причину смерти.

Потянув за ремешок на груди убитого, я достал у него из-за пазухи обшитую снаружи фетром кобуру. Вынул оттуда тупоносый вороненый пистолет. Нажав на защелку, извлек из рукоятки полный магазин с восемью патронами. Вновь вставил магазин в корпус и сунул оружие за пазуху.

В левом внутреннем кармане пиджака убитого я нашел запасной магазин в кожаном футляре и тоже положил его к себе. В правом кармане обнаружил лишь паспорт и бумажник. С фотографии в паспорте глядел его владелец, полковник Роберт Гаррисон. Ничего интересного в бумажнике я не увидел: два письма с маркой, изображающей Оксфорд, вероятно от жены, британские и американские банкноты и большую вырезку из верхней половины номера газеты «Нью-Йорк геральд трибюн», опубликованного в середине сентября, чуть больше двух месяцев назад.

При свете карманного фонаря я мельком взглянул на нее. Статья сопровождалась крохотной фотографией. На ней с трудом можно было разглядеть результаты крушения поезда. Мост, на котором стояли железнодорожные вагоны, а под ним – суда, внезапно обрывался. Я понял, что это продолжение рассказа о потрясшей всех железнодорожной катастрофе, происшедшей в Элизабет, штат Нью-Джерси, когда набитый пассажирами пригородный поезд сорвался с моста через залив Ньюарк-Бей. Желания читать подробности этой истории у меня не было, но внутреннее чувство подсказывало, что заметка может мне еще пригодиться.

Аккуратно сложив вырезку, я отогнул полу своей парки и сунул листок во внутренний карман, туда же, где лежали пистолет и запасной магазин. В этот момент в темноте раздался резкий металлический звук. Он доносился из передней части самолета.

Глава 5

Понедельник, с 6 до 7 часов вечера

Я застыл, ничем не отличаясь в это мгновение от находившегося рядом со мной мертвеца, не успев даже вынуть руку из внутреннего кармана. В такой позе я находился секунд пять – десять. Вспоминая впоследствии эту минуту, я объяснял свое поведение воздействием стужи на мое сознание, а также тем потрясением, которое испытал, узнав о зверском убийстве людей (я и сам не ожидал, что это так меня взволнует), и той атмосферой, которая царила в этом стылом металлическом склепе. Все это так подействовало на мой обычно невпечатлительный ум, что я сам себя не узнавал. Возможно, сочетание трех этих факторов пробудило во мне первобытные страхи, живущие в душе каждого из нас. В такие минуты с нас мигом слетает весь внешний лоск цивилизации. Я похолодел от ужаса. Мне померещилось, будто один из мертвецов поднялся со своего кресла и направляется ко мне. До сих пор помню дикую мысль: лишь бы это не был сидевший в правой части кабины второй пилот, изувеченный до неузнаваемости при ударе машины о торос.

Один Бог знает, сколько времени я еще стоял бы так, оцепенев от суеверного страха, если бы металлический звук не повторился. Звук, доносившийся из кабины пилотов, был царапающим. Казалось, кто-то ходит по палубе, усыпанной обломками приборов. Звук этот, словно щелчок выключателя, после которого в погруженной в кромешный мрак комнате становится светло как днем, мигом вывел меня из оцепенения, заставил забыть суеверные страхи и пробудил чувство действительности и способность мыслить. Я тут же опустился на колени, прячась за спинкой кресла. Сердце все еще колотилось, волосы по-прежнему стояли дыбом, но, повинуясь инстинкту самосохранения, я начал лихорадочно размышлять.

А причин для этого было предостаточно. Ведь тому, кто отправил на тот свет троих ради достижения своих целей, ничего не стоит прикончить и четвертого. В том, кто это был, я не сомневался ни минуты. Ведь одна лишь стюардесса видела, куда я иду. Кроме того, она понимала, что, пока я жив, она не сможет чувствовать себя в безопасности. Я оказался настолько глуп, что выдал себя. Она была не только готова убить меня, но и располагала необходимыми для этого средствами. В том, что она вооружена и отлично владеет этим смертоносным оружием, я успел убедиться за последние несколько минут. Да и опасаться ей нечего: снежная пелена заглушает звуки, а южный ветер отнесет в сторону хлопок выстрела.

В моем сознании вдруг что-то сработало, меня охватило безумное желание сражаться за собственную жизнь. Возможно, оттого, что я подумал о четырех ее жертвах, вернее пяти, если учесть помощника командира. Возможно, в немалой степени решимость моя укрепилась и оттого, что у меня был пистолет. Достав его из кармана, я переложил фонарь в левую руку и, нажав на кнопку выключателя, побежал по проходу.

Я был совершенным новичком в этой игре со смертью. Лишь очутившись у передней двери салона, я сообразил, что преступник, укрывшись за одним из кресел, может в упор застрелить меня. Но в салоне никого не оказалось. Влетев в дверь, при тусклом свете фонаря я заметил чей-то темный силуэт. Спрятав лицо, человек метнулся к разбитому ветровому стеклу.

Я выхватил пистолет и нажал на спусковой крючок. Мне даже не пришло в голову, что меня могут осудить за убийство не оказавшего мне сопротивления человека, пусть даже преступника. Но выстрела не последовало. Я снова нажал на спусковой крючок, но когда вспомнил, что он поставлен на предохранитель, в рамке ветрового стекла были видны лишь густые хлопья снега, кружившие в серой мгле. Послышался глухой удар каблуков о мерзлую землю.

Я проклинал себя за глупость и, опять упустив из виду, что являю собой превосходную мишень, высунулся из окна кабины. Мне снова повезло: я заметил силуэт человека. Обогнув концевую часть левого крыла, фигура исчезла в снежной круговерти.

Тремя секундами позже я и сам очутился на земле. Неловко спрыгнув, я тотчас вскочил и, обежав крыло, бросился что есть силы за незваной гостьей.

Она направлялась прямо к станции, ориентируясь по бамбуковым палкам. Я слышал топот ног, мчащихся по мерзлоте, видел, как прыгает луч фонаря, освещая то бегущие ноги, то бамбуковые палки. Бежала она гораздо быстрее, чем можно было от нее ожидать. И все же я быстро догнал ее. Неожиданно луч фонаря метнулся в сторону, и беглянка свернула куда-то влево под углом в сорок пять градусов. Я кинулся за нею следом, ориентируясь по свету фонаря и топоту ног. Пробежав тридцать, сорок, пятьдесят ярдов, я остановился как вкопанный: фонарь погас, звук шагов оборвался.

Во второй раз я проклинал свою несообразительность. Мне следовало поступить иначе: бежать к жилью и ждать, когда преступница вернется. В арктическую стужу, убивающую все живое, да еще оставшись без укрытия, долго не продержишься.

Но еще можно было исправить свой промах. Когда я бежал, ветер дул мне прямо в лицо. Теперь надо идти назад таким образом, чтобы он дул мне в левую щеку. Тогда, двигаясь перпендикулярно к линии, отмеченной бамбуковыми палками, я непременно отыщу дорогу. Освещая себе путь фонарем, я не могу пройти мимо палок. Повернувшись, я сделал шаг, другой и остановился.

Зачем она увела меня в сторону? Ведь ей все равно не скрыться. Пока мы оба живы, мы непременно вернемся в барак и встретимся там рано или поздно.

Пока мы оба живы! Господи, ну что я за болван! Самых элементарных правил игры не понимаю. Единственный способ скрыться от меня раз и навсегда состоит в том, чтобы меня убрать. Пристрелить на месте, и концы в воду. Поскольку она остановилась раньше меня и выключила фонарик прежде, чем это сделал я, ей хорошо известно, где я нахожусь. Тем более что я, не сразу сообразив, пробежал еще несколько шагов. Как знать, может, она стоит всего в нескольких футах от меня и целится.

Включив фонарь, я посветил вокруг себя. Никого и ничего. Лишь холодные хлопья снега, рассекающие ночной мрак, летят в лицо да жалобно стонет ветер, шурша частицами льда, несущимися по твердой как железо поверхности стылого плато. Я выключил фонарь и, неслышно ступая, сделал несколько быстрых шагов влево. Зачем я его зажигал? Ведь это лучший способ выдать себя. Свет фонаря в руках у идущего человека виден на расстоянии, в двадцать раз превышающем радиус действия самого фонарика. Дай-то бог, чтобы снежная пелена скрыла этот свет.

Откуда же произойдет нападение? С наветренной стороны? Так я ничего не увижу в снежном вихре. Или же с подветренной? Тогда я ничего не услышу. Я решил, что с наветренной. Ведь, двигаясь по поверхности плато, производишь не больше шума, чем на асфальте. Чтобы лучше слышать, я отогнул капюшон, а чтобы лучше видеть – сдвинул на лоб очки. Прикрыв глаза ладонью, я напряженно вглядывался во мглу.

Прошло пять минут, но ничего не случилось, разве что у меня замерзли уши и лоб. Ни звука, ни силуэта. Нервы натянулись до предела, ожидание стало невыносимым. Медленно, крайне осторожно, я стал двигаться по кругу диаметром ярдов в двадцать. Однако ничего не увидел и не услышал. Зрение мое настолько привыкло к темноте, а слух – к заунывной симфонии полярных широт, что я, готов поклясться, сумел бы услышать и увидеть любого, если бы тот находился поблизости. Но было такое ощущение, будто, кроме меня, на ледовом щите нет ни одной живой души.

Я вдруг похолодел от ужаса: я понял, что и в самом деле остался один. Но понял слишком поздно. Застрелить нежелательного свидетеля было бы непростительной глупостью. После того как рассветет и обнаружат пронизанное пулями тело, начнутся расспросы, возникнут подозрения. Пусть лучше на трупе не останется следов насилия. Ведь даже опытный полярник может заблудиться во время пурги.

А я действительно заблудился. Я это знал. Был убежден в этом еще до того, как, чувствуя левой щекой ветер, пошел по направлению к бамбуковым палкам. Палок я не обнаружил. Я описал окружность большего радиуса, но снова ничего не нашел. На расстоянии около двадцати ярдов от самолета и, очевидно, до самого барака бамбуковые палки были выдернуты из снега. Границы между жизнью и смертью, отмеченной этими непрочными знаками, больше не существовало. Я был обречен.

Но я не мог позволить себе паниковать. Не только потому, что понимал: стоит запаниковать – и мне конец. Меня сжигала холодная злоба от сознания, что меня обвели вокруг пальца, оставили на погибель. Но я не погибну. Я не знал баснословной величины ставки в смертельной игре, которую вела эта неслыханно коварная и жестокая стюардесса с обманчиво нежным личиком, но поклялся, что не стану одной из тех пешек, которые будут сметены с шахматной доски. Я застыл на месте, оценивая обстановку.

Снегопад усиливался с каждой минутой. Видимость не превышала нескольких футов. Количество осадков на ледовом щите Гренландии не превышает семи-восьми дюймов в год. Но в ту ночь, на мою беду, началась пурга. Ветер дул с юга, но погода в здешних местах настолько капризна, что никогда не знаешь, куда он повернет через минуту. Батарейка фонаря села, потому что я подолгу включал его, да еще на холоде. Желтый луч светил всего на несколько шагов, да и то в подветренную сторону. По моим расчетам, самолет находился не далее чем в ста ярдах от меня, а наша берлога – в шестистах. Поскольку хижину занесло почти вровень с поверхностью ледника, у меня был всего один шанс из ста обнаружить ее. Отыскать же самолет или же оставленную им огромную борозду длиной четверть мили, что одно и то же, гораздо проще. Вряд ли поземка успела замести ее. Я повернулся таким образом, чтобы ветер дул мне в левое плечо, и пошагал.

Минуту спустя я наткнулся на глубокую выемку. Хотя двигался я в темноте, чтобы не разряжать батарейку фонаря, но, запнувшись о кромку и грохнувшись на лед, я понял, что отыскал след авиалайнера. Повернув направо, я через какие-то полминуты добрался до него. Наверное, можно было бы скоротать ночь в разбитом авиалайнере, но в ту минуту я испытывал лишь одно желание. Обойдя оконечность крыла, при блеклом свете фонаря я обнаружил бамбуковую палку и пошагал в сторону станции. Палок оказалось всего пять. Дальше – ни одной. Однако я знал, что первые пять указывают направление в сторону нашего логова. Все, что мне надо было делать, это ставить последнюю палку вперед в створе с остальными, освещая их фонарем. Так и доберусь до хижины, подумал я в первые секунды. Но потом сообразил, что для того, чтобы более-менее точно выравнивать палки, нужны два человека. Иначе я ошибусь, самое малое, на два или три градуса: батарейка садилась с каждой минутой, видимости почти никакой. На первый взгляд это пустяк, но расчет показал, что на таком расстоянии ошибка даже в один градус означает отклонение от курса без малого на сорок футов. В подобной темноте можно пройти в десятке ярдов от нашего жилья и не заметить его. Существуют и менее сложные способы самоубийства.

Захватив с собой все пять палок, я вернулся к самолету и пошел вдоль борозды до выемки, образованной машиной при аварийной посадке. Я знал, что антенна длиной двести пятьдесят футов находится примерно в четырехстах ярдах где-то по румбу вест-тень-зюйд. Иначе говоря, чуть влево, если встать спиной к самолету. Не колеблясь ни секунды, я погрузился в темноту. Шел я, считая шаги, стараясь двигаться так, чтобы ветер дул мне не прямо в лицо, а немного слева. Через четыреста шагов остановился и достал фонарь.

Батарейка окончательно села: нить лампочки едва рдела, не разглядеть было даже собственной рукавицы. Меня обступила кромешная тьма, какая бывает только в Гренландии. Чувствуя себя слепцом, попавшим в мир слепых, я мог рассчитывать лишь на осязание. Впервые меня обуял страх, и я едва не поддался необоримому желанию бежать куда глаза глядят. Но бежать было некуда. Выдернув из капюшона шнурок, с трудом повинующимися мне руками я связал две бамбуковые палки. Получился шест длиной восемь футов. Третью палку я воткнул в снег, затем лег ничком и, упершись в нее подошвой сапога, длинным шестом описал окружность. Но ничего не обнаружил. Вытянув руки, в которых держал шест, я воткнул в снег две последние палки. Одну с наветренной, другую – с подветренной стороны. И вокруг каждой из них описал окружность. Однако снова ничего не нашел.

Я взял в охапку бамбуковые палки, сделал еще десять шагов и трижды повторил процедуру. И опять безрезультатно. Через пять минут, сделав еще семьдесят шагов, я понял, что трассу, проложенную вдоль антенны, мне уже не найти. Что я окончательно заблудился. Должно быть, ветер изменил направление, и я отклонился в сторону. Мороз пробежал у меня по коже. Выходит, я не имею представления, где самолет, и мне теперь не удастся вернуться к нему. Если бы я даже знал, в какой стороне он находится, вряд ли сумею добраться до него. Не потому, что выбился из сил, а потому, что единственным ориентиром для меня было направление ветра. Лицо же у меня так замерзло, что я ничего не ощущал. Я слышал, но не ощущал его.

Сделаю еще десяток шагов, решил я, а затем вернусь. «Куда ж ты вернешься?» – тут же спросил я сам себя ехидно, но не стал обращать внимания на насмешки, а упрямо продолжал считать шаги, двигаясь на негнущихся ногах. На седьмом я наткнулся на один из столбов, между которыми была натянута антенна. От удара я едва не потерял равновесие. Однако, придя в себя, обхватил столб как родного. В ту минуту я понял, что испытывает приговоренный к смерти, узнав о помиловании. Ощущение изумительное. Но уже минуту спустя восторг сменился гневом, холодной, всепожирающей злобой. Я даже не подозревал, что способен на подобное чувство.

Подняв шест, чтобы не потерять из виду покрытую инеем антенну, я бежал к нашему бараку. И удивился, увидев освещенные фонарями фигуры, возившиеся возле защищенного от ветра трактора. Мне стоило большого труда осознать, что я отсутствовал каких-то полчаса. Пройдя мимо, я открыл люк и спустился в наше жилище.

Джосс по-прежнему занимался у себя в углу с рацией, четверо женщин жались к печке. Я заметил, что на стюардессе была надета парка Джосса. Девушка потирала ладони, протянув их к огню.

– Озябли, мисс Росс? – участливо произнес я.

Во всяком случае, мне хотелось изобразить участие. Однако даже мне самому голос показался хриплым и неестественным.

– Еще бы она не озябла, доктор Мейсон, – осадила меня Мария Легард. Я обратил внимание на то, что актриса назвала меня по фамилии. – Последние четверть часа она была вместе с мужчинами у трактора.

– И чем же вы занимались?

– Поила их кофе. – Впервые в голосе стюардессы прозвучал вызов. – А что тут такого?

– Ничего, – отрезал я и мысленно произнес: «Долгонько же ты разливаешь кофе». – До чего же вы добры.

Растирая обмороженное лицо, я направился в туннель, служивший нам складом продуктов, по пути незаметно кивнув Джоссу. Тот сразу последовал за мной.

– Кто-то попытался отделаться от меня, – начал я без всяких предисловий.

– Отделаться? – Джосс долго смотрел на меня сузившимися глазами. – Хотя теперь я всему поверю.

– Что ты хочешь сказать?

– Минуту назад я стал искать кое-какие запасные детали, однако некоторые не нашел. Но дело не в этом. Насколько вам известно, запасные детали хранятся рядом со взрывчаткой. Кто-то там шуровал.

– Взрывчатка? – Я явственно вообразил себе, как маньяк засовывает под трактор заряд гелигнита. – Пропало что-нибудь?

– Да ничего не пропало. Вот это-то и странно. Я проверял, вся взрывчатка цела. Но в каком она виде! Все раскидано, заряды валяются вместе с запалами и детонаторами.

– Кто сюда днем заходил?

– Кого тут только не было! – пожал плечами Джосс.

И действительно, всю вторую половину дня и вечер одни приходили, другие уходили. Мужчины заходили за деталями для кузова, женщины – за продовольствием и иными припасами. Кроме того, в конце туннеля находился наш примитивный туалет.

– Что с вами произошло, сэр? – вполголоса произнес Джосс.

Я рассказал о том, что случилось. Смуглое лицо Джосса напряглось, рот превратился в узкую щель. Джосс понимал, что такое заблудиться на плоскогорье.

– Вот мерзавка, – проронил он. – Надо обезвредить ее, сэр. Непременно обезвредить. Иначе она натворит дел. Но ведь нужны какие-то доказательства, признания или что-то еще, верно? Нельзя же…

– Я позабочусь и о том и о другом, – отозвался я, не в силах утишить гнев, бушевавший у меня в груди. – Сию же минуту.

Выйдя из туннеля, я подошел к стюардессе.

– Мисс Росс, мы упустили из виду одно обстоятельство, – резко произнес я. – Речь идет о продуктах, оставшихся в кухне-буфете авиалайнера. В ближайшем будущем они могут сыграть решающую роль. Ведь речь идет о жизни и смерти. Много ли там провизии?

– В кухне-буфете? К сожалению, не очень много. Кое-что на случай, если кто-то вдруг проголодается. Мы совершали ночной рейс, доктор Мейсон, пассажиры успели поужинать.

«После чего их угостили своеобразным сортом кофе», – подумал я угрюмо.

– Пусть немного, это не важно, – ответил я. – Пригодится и это немногое. Я хочу, чтобы вы отправились со мной и показали, где лежит провизия.

– Неужели нельзя подождать? – возмутилась Мария Легард. – Неужели вы не видите, что бедняжка озябла до полусмерти?

– А вы не видите, что я и сам замерз не меньше? – отрезал я. Лишь мое состояние могло извинить тон, каким я разговаривал с Марией Легард. – Так вы пойдете со мной, мисс Росс, или нет?

Она пошла. На сей раз я рисковать не стал. Взял с собой фару-искатель с аккумулятором, еще один электрический фонарь и всучил стюардессе целую охапку бамбуковых палок. Когда мы поднялись на верхние ступеньки лестницы, стюардесса хотела пропустить меня вперед, но я велел ей идти первой. Мне надо было видеть ее руки.

Снегопад поутих, ветер ослаб, и видимость несколько улучшилась. Двигались мы вдоль антенны, затем повернули по пеленгу ост-тень-норд, время от времени устанавливая вешки. Через десять минут мы уже стояли у самолета.

– Вот и превосходно, – заметил я. – Вы первая, мисс Росс. Поднимайтесь.

– Подниматься? – Девушка повернулась ко мне, и, хотя при свете фары, лежавшей на снегу, разглядеть выражение ее лица было трудно, в голосе ее определенно прозвучало удивление. – Но как?

– А как в прошлый раз, – оборвал я ее, с трудом сдерживая гнев. Еще секунда, и я бы не выдержал. – Подпрыгните.

– Как в прошлый раз?.. – Не кончив фразу, она ничего не понимающими глазами уставилась на меня. – Что вы хотите этим сказать? – едва слышно прошептала она.

– Прыгайте, – произнес я, не поддаваясь чувству жалости.

С усилием отвернувшись, девушка подпрыгнула. Но зацепиться за раму ветрового стекла не сумела, не достав до нее дюймов шести. Она повторила попытку, но опять безуспешно. Тогда я подсадил ее. Зацепившись за раму, стюардесса повисла, подтянулась на несколько дюймов, но тотчас с воплем рухнула вниз. С трудом поднявшись на ноги, она с растерянным видом смотрела на меня. Великолепный спектакль.

– Не могу, – глухо проговорила она. – Вы же видите, мне не забраться. Чего вы от меня хотите? В чем дело? – Я промолчал, и девушка заговорила запальчиво: – Я… я здесь не останусь. Вернусь на станцию.

– Чуточку погодя. – Я грубо схватил ее за руку. – Стойте так, чтобы я мог видеть вас.

Подпрыгнув, я влез в кабину пилотов. Наклонился вниз, подал руку и довольно бесцеремонно втащил девушку в самолет. Ни слова не говоря, мы вошли в кухню-буфет.

– Укромное местечко, – заметил я. – Тут и наркота водится. – Девушка сняла с себя маску, но я поднял руку, не дав ей возможности перебить меня. – То есть наркотики, мисс Росс. Но вы, конечно, не понимаете, о чем это я?

Уставясь на меня немигающими глазами, она ничего не ответила.

– В момент аварии вы сидели здесь, – продолжал я. – Возможно, вот на этом самом табурете. Правильно?

Она молча кивнула.

– И разумеется, при столкновении вы ударились о переднюю переборку. Скажите, мисс Росс, где металлический выступ, нанесший вам колотую рану в спину?

Она взглянула на шкафчики, потом на меня.

– Вы… За этим вы и привели меня сюда?

– Где он? – повторил я.

– Не знаю. – Покачав головой, она шагнула назад. – Какое это имеет значение? Про какие наркотики вы говорите? Скажите, прошу вас.

Молча взяв ее за руку, я привел стюардессу в радиорубку. Направил луч фонаря на верхний угол корпуса рации и произнес:

– Кровь, мисс Росс. И волокна синей материи. Кровь из вашей раны… Материя – та, из которой сшита ваша форма. Именно здесь вы сидели или стояли в момент аварии; жаль, что вы потеряли равновесие. Правда, пистолет из рук не выпустили. – (Широко раскрыв глаза, она смотрела на меня. Лицо ее походило на маску из белого папье-маше.) – Что же вы не реагируете на подсказку, мисс Росс? Надо было спросить: «Какой еще пистолет?» Я бы вам ответил: «Тот самый, который вы наставили на помощника командира самолета». Жаль, что вы не убили его с первого раза, верно? Правда, ошибку свою вы исправили. Задушить раненого оказалось куда проще.

– Задушить? – с усилием выдавила она.

– Молодцом, к слову сказано, – похвалил я ее. – Вы же задушили его прошлой ночью.

– Вы с ума сошли, – едва слышно произнесла стюардесса. Губы ее были неестественно яркими на посеревшем лице. В огромных глазах застыли ужас и отчаяние. – Вы с ума сошли, – повторила она, запинаясь.

– Я рехнулся, – согласился я. Снова схватив стюардессу за руку, я потащил ее в кабину управления и уперся лучом фонаря в спину командира авиалайнера. – И об этом вам ничего не известно?

Подавшись вперед, я отогнул полу тужурки, чтобы показать пулевое отверстие в спине убитого. В этот момент я обо что-то запнулся и едва не упал под тяжестью тела стюардессы. Издав стон, она рухнула на меня. Машинальным жестом я подхватил ее и опустил на пол, браня себя в душе за то, что поддался на уловку. Резким движением я ткнул два пальца под ложечку притворщице.

Никакой реакции не последовало. Девушка действительно была в обмороке.

Те несколько минут, которые я провел в ожидании, когда стюардесса очнется, были одними из самых мучительных в моей жизни. Я клял себя за глупость, непростительную слепоту, а больше всего за жестокость. Грубость и жестокость, которые я проявил в отношении этой бедняжки, лежавшей на полу без чувств. Особенно в течение нескольких последних минут. Возможно, у меня вначале были причины для подозрений, но последние мои действия были совершенно неоправданны. Если бы я не был так ослеплен гневом и настолько уверен в своей правоте, что не допускал и мысли о том, что могу ошибиться, если бы всячески не старался найти доказательства ее вины, то очень скоро понял бы, что она не могла быть тем человеком, который час назад выпрыгнул из кабины летчиков, когда я кинулся за ним следом. По одной лишь той причине, что она не смогла бы без посторонней помощи проникнуть в самолет. Не только из-за раны, но и из-за хрупкого сложения. Доктор мог бы и сообразить. Она вовсе не притворялась, когда сорвалась и упала в снег. Но понял все это я лишь теперь.

Я продолжал осыпать себя бранными словами, когда стюардесса шевельнулась и вздохнула. Она медленно открыла глаза. Увидев меня, девушка отпрянула в сторону.

– Все в порядке, мисс Росс, – принялся я уговаривать ее. – Не бойтесь. Я не сумасшедший, уверяю вас. Просто самый большой болван из всех, кого вам доводилось видеть. Я виноват, страшно виноват перед вами за все, что я вам наговорил, что причинил вам. Сможете ли вы когда-нибудь простить меня?

Вряд ли она услышала хотя бы одно слово из сказанных мною. Может быть, ее успокоил тон, каким они были сказаны. Не знаю. Вздрогнув всем телом, она с усилием повернула голову в сторону кабины пилотов.

– Убийство! – едва слышно прошептала она. Внезапно шепот перешел в крик. – Он убит! Кто… кто его убил?

– Успокойтесь, мисс Росс. – Господи, какие глупости я говорю! – Не знаю. Единственное, что мне известно, – это то, что вы ни при чем.

– Нет, – мотнула она головой. – Не верю, не могу поверить. Капитан Джонсон. Зачем кому-то понадобилось убивать его? Ведь у него не было врагов, доктор Мейсон!

– Возможно, у полковника Гаррисона тоже не было врагов, – кивнул я в сторону хвостовой части самолета. – Но его тоже убили.

Широко раскрытыми глазами стюардесса в ужасе посмотрела назад. Она беззвучно шевелила губами.

– Его убили, – повторил я. – Как и командира. Как и помощника командира самолета. Как и бортинженера.

– Кто же? – прошептала она. – Кто?

– Неизвестно. Знаю только одно – не вы.

– Нет, – выговорила девушка, содрогнувшись всем телом, и я крепко обнял ее. – Мне страшно, доктор Мейсон. Я боюсь.

– Вам незачем…

Я тут же оборвал эту глупую, бессмысленную фразу. Раз среди нас появился беспощадный, никому не известный убийца, есть все основания бояться. Я и сам испугался, но признаваться в этом не стал: вряд ли это поднимет настроение бедной девушки. Поэтому начал говорить. Я поделился с нею всем, что нам стало известно, своими подозрениями, сообщил о том, что со мной произошло. Когда я закончил свой рассказ, она, глядя на меня непонимающими, напряженными глазами, тихо спросила:

– Но почему я очутилась в радиорубке? Ведь меня туда отнесли, правда?

– Наверно, – согласился я. – Почему? Очевидно, кто-то пригрозил вам пистолетом и намеревался убить вас обоих в том случае, если второй офицер – вы его назвали Джимми Уотерманом – не станет подыгрывать преступникам. Почему же еще?

– Почему же еще? – эхом отозвалась она. В ее широко раскрытых глазах стоял страх. – А кто же другой?

– Как это «кто другой»?

– Неужели не понятно? Если один из преступников целился в Джимми Уотермана, то кто-то еще стоял рядом с командиром самолета. Сами понимаете. Ведь не мог один и тот же человек находиться одновременно в двух местах. Но капитан Джонсон, очевидно, выполнял приказания злоумышленника, как и Джимми.

Даже ребенку было понятно, что это так. Но я до этого не додумался. Конечно, их было двое. Разве иначе они смогли бы заставить весь экипаж корабля плясать под их дудку? Господи помилуй! Выходит, наше положение вдвое, нет, вдесятеро хуже, чем я предполагал. У нас в бараке девять мужчин и женщин. Двое из них убийцы. Убийцы, не ведающие жалости, готовые убивать ни за понюх табаку, если понадобится. А я не имею ни малейшего представления о том, кто они…

– Вы правы, мисс Росс, – выдавил я, силясь казаться спокойным. – Как же я раньше не сообразил? – Я вспомнил о пуле, прошившей насквозь человека и пробившей обивку кресла. – Вернее, все это я видел, но не сумел связать факты воедино. Полковник Гаррисон и капитан Джонсон были убиты разным оружием. Один был убит выстрелом из крупнокалиберного пистолета наподобие люгера или кольта. Второй – из пистолета поменьше, с которым справится и женщина.

Я замолчал. Дамский пистолет! А может, именно дама и стреляла? Уж не та ли, что находится в моем обществе? Возможно, ее сообщник шел за мною нынче вечером. Тогда все встает на свои места… Нет, не может быть. Обморок имитировать невозможно. А что, если…

– Дамский пистолет? – произнесла стюардесса, словно угадав мои мысли. – Возможно, именно я и стреляла? – Голос ее звучал неестественно спокойно. – Ей-богу, я не вправе осуждать вас. Будь на вашем месте я, тоже стала бы подозревать всех до единого.

Стянув с левой руки рукавицу и перчатку, она сняла с безымянного пальца кольцо и протянула мне. Рассеянно взглянув на него, я заметил гравировку и наклонился поближе: «Дж. У. – М. Р. 28 сент. 1958 г.». Я поднял глаза на стюардессу, на ее бледное, помертвевшее лицо. Она кивнула:

– Два месяца назад мы с Джимми обручились. В качестве стюардессы я летала в последний раз. На Рождество мы должны были пожениться. – Отобрав у меня кольцо, девушка вновь надела его, и, когда повернулась ко мне, в глазах ее я увидел слезы. – Теперь вы мне верите? – зарыдала она. – Верите?

Впервые за прошедшие сутки я повел себя разумно: закрыл рот и не открывал его. Даже не стал вспоминать странное ее поведение после аварии и позднее – на станции. Интуитивно я понимал, что иным оно и не могло быть. Я сидел, ни слова не говоря, и наблюдал за стюардессой. Сжав пальцы в кулаки, отсутствующим взглядом она смотрела перед собой. По щекам ее текли слезы. Внезапно она закрыла лицо руками. Я привлек ее к себе. Девушка не стала сопротивляться. Лишь уткнулась лицом в мою меховую парку и горько рыдала.

Едва ли момент был подходящим для этого, ведь жених девушки умер несколько часов назад. Но именно в ту минуту я почувствовал, что влюбился в нее. Сердцу не прикажешь, его не заставишь повиноваться принятым нормам приличия. Я ощущал чувство, какого не испытывал с того ужасного события, которое произошло четыре года назад. Моя жена, с которой мы прожили в браке всего три месяца, погибла в автомобильной катастрофе. Я бросил медицину, вернулся к своему самому первому увлечению в жизни – геологии, закончил аспирантуру, которую мне в свое время пришлось оставить из-за того, что началась Вторая мировая война. После этого я начал странствовать в надежде, что новая работа, иные условия помогут мне забыть прошлое. Не знаю отчего, но при виде темной головки, зарывшейся в мех моей парки, сердце у меня сжалось. Хотя у Маргариты были чудесные карие глаза, красотой она не блистала. Возможно, то было естественной реакцией на мою прежнюю антипатию к ней; возможно, сочувствием к постигшей девушку утрате, чувством вины за то зло, которое я ей причинил, за то, что я подвергаю ее опасности: если кто-то узнает о моих подозрениях и решит, что она тоже посвящена в это… Возможно, произошло это попросту потому, что в просторной, не по росту парке Джосса она выглядела такой маленькой, смешной и беспомощной. Наконец я перестал анализировать причины внезапно пробудившегося во мне чувства к девушке. Хотя я и был недостаточно долго женат, однако знал, что у чувств свои законы, понять которые не под силу даже самому проницательному уму.

Постепенно рыдания стихли. Девушка выпрямилась, пряча от меня заплаканное лицо.

– Простите, – проронила она. – И большое вам спасибо.

– Друзья плачут на этом плече, – похлопал я себя правой рукой. – Другое – для пациентов.

– И за это тоже. Но я имела в виду иное. Спасибо за то, что не утешали, не говорили, как вам жаль меня, не гладили по голове, приговаривая: «Ну, не надо» или что-то вроде этого. Я бы тогда не выдержала.

Вытерев лицо, она поглядела на меня по-прежнему полными слез глазами, и у меня снова екнуло сердце.

– Что нам теперь делать, доктор Мейсон?

– Возвращаться в барак.

– Я о другом.

– Понимаю. Что я могу сказать? Я в полной растерянности. Возникают сотни вопросов, и ни на один из них нет ответа.

– А я даже не знаю всех вопросов, – с горечью проговорила стюардесса. – Всего пять минут назад выяснилось, что это не был несчастный случай. – Она недоверчиво покачала головой. – Слыханное ли дело, чтобы под угрозой оружия сажали гражданский самолет?

– Я слышал о подобной истории. По радио. Месяц с небольшим назад. Дело было на Кубе. Несколько сторонников Фиделя Кастро вынудили приземлиться экипаж «Вискаунта». Только те выбрали местечко почище этого. По-моему, уцелели всего лишь один или два человека. Возможно, наши приятели, оставшиеся в бараке, и позаимствовали у них эту идею.

– Но почему… почему они убили полковника Гаррисона?

– Может, на него не подействовало снотворное, – пожал я плечами. – Может, он слишком много видел или знал. Может, и то и другое.

– Но ведь… Ведь теперь им известно, что и вы видели и знаете слишком много. – Она глядела на меня такими глазами, перед которыми не устоял бы даже преподобный Смоллвуд, если бы вздумал громогласно бичевать порок. Правда, мне было трудно представить этого проповедника громогласно бичующим порок.

– Неутешительная мысль, – согласился я. – Она не раз приходила мне в голову за последние полчаса. Пожалуй, раз пятьсот.

– Перестаньте! Вижу, вы перепуганы не меньше моего. – Ее передернуло. – Давайте уйдем отсюда, прошу вас. Здесь так жутко и страшно. Что… что это?

Голос ее сорвался на высокой ноте.

– Что вы имеете в виду?

Я попытался задать вопрос спокойным голосом, но нервно оглянулся. Пожалуй, и впрямь я перепугался не меньше, чем девушка.

– Снаружи донесся какой-то звук, – произнесла она, впившись пальцами в мех моей парки. – Словно кто-то постучал по крылу или фюзеляжу.

– Ерунда, – оборвал я ее, но нервы у меня были натянуты как струна. – Вы начинаете…

Я не докончил фразу. На сей раз я действительно услышал посторонний звук. Маргарита тоже. Она оглянулась в направлении звука, потом повернулась ко мне. Лицо напряжено, глаза расширены от ужаса.

Оттолкнув от себя ее руки, я схватил пистолет и фонарь и бросился бежать. В кабине пилотов я остановился как вкопанный. Ну какой же я дурак! Оставил включенной фару-искатель в таком положении, что она слепила меня. Я представлял собой идеальную мишень для любого злоумышленника, прятавшегося в темноте с пистолетом в руке. Но колебания продолжались какое-то мгновение. Надо действовать, иначе останешься в западне на всю ночь или до тех пор, пока не разрядится аккумулятор. Я нырнул вниз головой через разбитое ветровое стекло и, задев в последний момент стойку, упал на землю, не успев сразу сообразить, что жив и невредим.

Подождал пять секунд, весь превратившись во внимание, но ничего, кроме завывания ветра да шороха льдинок, несущихся по насту, не услышал. Правда, никогда прежде шорох этот не был столь отчетлив (ведь я никогда раньше не лежал на мерзлой земле с откинутым капюшоном), а стук сердца столь громок. Затем я вскочил на ноги, размахивая фонариком, который точно косой рассекал темноту, и побежал, скользя и спотыкаясь, вокруг самолета. Дважды обежал вокруг машины, каждый раз в противоположном направлении, но никого не обнаружил.

Остановившись у носа авиалайнера, я негромко позвал Маргариту Росс. Когда она появилась в окне, я заверил ее:

– Все в порядке, никого тут нет. Нам с вами это только померещилось. Спускайтесь вниз. – Вытянув руки, я поймал девушку и осторожно поставил наземь.

– Зачем вы бросили меня одну, зачем вы меня бросили? – волнуясь, повторяла она. – Это… это было ужасно! Мертвецы… Зачем вы меня оста… бросили?

– Виноват. – Рассуждать о несправедливости женщин, отсутствии у них здравого смысла и логики было не время и не место. Тем более что на долю бедняжки с лихвой досталось бед, испытаний и грубости. – Виноват, – повторил я. – Мне не следовало этого делать. Я просто не подумал.

Девушка дрожала всем телом. Я обнял ее, прижал к груди и держал в таком положении до тех пор, пока она не успокоилась. Затем взял в одну руку аккумулятор и фару-искатель, а в другую – ее руку, и мы оба двинулись в сторону станции.

Глава 6

Понедельник, с 7 вечера до 7 утра вторника

К тому времени, как мы вернулись в барак, Джекстроу со своими помощниками успели собрать и установить кузов. Кое-кто уже спускался вниз, в нашу берлогу. Проверять качество сборки я не стал: если Джекстроу за что-то берется, делает он это добросовестно.

Он, должно быть, искал меня, но расспрашивать при посторонних, где я пропадал целый час, не стал. Дождавшись, когда все остальные уйдут, я взял его под руку и отвел в сторону, где нас никто не смог бы подслушать. Однако далеко мы не удалялись, чтобы не терять из виду желтоватый огонек в световом люке: заблудиться еще раз не хотелось.

Молча выслушав меня, Джекстроу спросил:

– Что будем делать, доктор Мейсон?

– Смотря по обстоятельствам. Разговаривал с Джоссом?

– Пятнадцать минут назад. В туннеле.

– Что с передатчиком?

– Боюсь, ничего не выйдет. Не хватает нескольких конденсаторов и ламп. Он искал их повсюду. Считает, что запасные детали у него похитили.

– Может, еще найдутся? – предположил я, сам не веря тому, что говорю.

– Две лампы уже нашлись. В глубине туннеля. От них осталась кучка битого стекла.

– Наши «друзья» ничего не упускают из виду! – вполголоса выругался я. – Выходит, иного выбора у нас нет. Ждать больше нельзя. Отправляемся как можно раньше. Но прежде всего нужно как следует выспаться.

– Двинемся в Уплавник? – Там, близ устья глетчера Стрейзунд, находилась база нашей экспедиции. – Думаете, мы туда доберемся?

Так же как и я, Джекстроу думал не о тяготах и опасностях зимнего похода в условиях Арктики, хотя они и представляли собой серьезную проблему для нас, оснащенных допотопным «ситроеном», а о том обществе, в котором нам придется находиться. Было совершенно очевидно, что неизвестные преступники смогут избежать правосудия или, по крайней мере, ареста и допроса лишь в том случае, если из всей компании уцелеют одни они.

– Шансы у нас невелики, – заметил я сухо. – Но их будет еще меньше, если останемся здесь. Тогда голодная смерть нам обеспечена.

– Это верно. – Помолчав, он заговорил о другом: – По вашим словам, нынче вечером вас пытались убить. Не кажется ли вам это странным? А я-то решил, что нам с вами нечего опасаться. По крайней мере, несколько дней.

Я понял, что он имел в виду. Кроме нас с Джекстроу, вряд ли можно было найти кого-то во всей Гренландии, кто сумел бы завести трактор, тем более работать на нем. Лишь Джекстроу мог управляться с собачьей упряжкой. Что же касается ориентировки по звездам или магнитному компасу, что весьма сложно в высоких широтах, то вряд ли кто-то из пассажиров был в ладах с этим искусством. То, что мы были знатоками своего дела, гарантировало нам жизнь хотя бы на ближайшее время.

– Ты прав, – согласился я. – Но по-моему, они об этом не думали, поскольку не придавали значения обстоятельствам. Надо заставить их осознать всю серьезность обстановки. Тогда мы оба обезопасим себя. Пока мы не отправились в поход, надо все поставить на свои места. Вряд ли это придется по нраву нашим новым знакомым, но ничего не попишешь.

Я объяснил свой план Джекстроу, и тот, подумав, кивнул.

Через две-три минуты после того, как мой товарищ спустился в барак, я последовал его примеру. Все девять пассажиров сидели внизу. Точнее, восемь; девятая, Мария Легард, исполняла обязанности шеф-повара. Я обвел сидящих внимательным взглядом. Впервые в жизни я смотрел на людей, пытаясь определить, кто из них убийцы. Ощущение было не из приятных.

Поначалу мне показалось, будто любой – или любая – мог быть потенциальным или фактическим преступником. Правда, даже допуская подобную мысль, я отдавал себе отчет в том, как она могла появиться. Ведь в моем сознании убийство ассоциировалось с отклонением от нормы. При теперешних же совершенно немыслимых обстоятельствах пассажиры в своих громоздких, нелепых костюмах все как один казались далеко не нормальными. Но потом, приглядевшись повнимательней, перестав обращать внимание на неестественность обстановки и нелепость одежды, я увидел перед собой лишь горстку дрожащих от холода, топающих ногами, чтобы согреться, несчастных и вполне обыкновенных людей.

Но так ли уж они обыкновенны? Можно ли сказать это о Зейгеро? Он обладал телосложением, силой, быстротой реакции и темпераментом первоклассного боксера-тяжеловеса. Однако на боксера был совсем не похож. Не потому, что он, очевидно, образованный и культурный молодой человек. Такие боксеры не редкость. Дело было в другом: на лице его я не обнаружил ни единой отметины. Даже шрамов на бровях. Кроме того, я ни разу не встречал его фамилии на афишах. Правда, подобный факт еще мало о чем говорит. Будучи медиком, я не выношу зрелищ, в которых один homo sapiens старается нанести увечье другому, поэтому спортом мало интересуюсь.

Возьмем того же Солли Левина, его импресарио, или, скажем, преподобного Джозефа Смоллвуда. Солли совершенно не похож на импресарио боксера-профессионала из Нью-Йорка. Скорее его можно было назвать карикатурой подобного типажа, насколько я мог судить. Преподобный Смоллвуд – кроткий, мягкий, чуточку нервный, чуточку анемичный человек, какими нам часто изображают служителей культа и какими они почти никогда не бывают в действительности, – настолько соответствовал стереотипу, что все его поступки, реакцию, замечания можно было заранее предсказать и не ошибиться ни на йоту. Однако я знал, что убийцы настолько умны и рассудительны, что стараются не походить на расхожий персонаж, чтобы не выдать себя. Правда, они могут оказаться настолько хитры, чтобы поступать как раз наоборот.

Личность Корадзини тоже оставалась загадкой. Проницательные, умные, крутые бизнесмены и предприниматели – типичный продукт американского образа жизни. Именно таким продуктом и являлся Корадзини. Однако в отличие от рядового бизнесмена, обладающего лишь крутым характером, Корадзини, кроме того, был крут и физически. Эту крутость, даже жестокость, как я понял, он без колебаний проявит в любом деле, даже в том, которое не имеет прямого отношения к бизнесу. Я был готов подозревать Корадзини, но по причинам, совершенно противоположным тем, по которым подозревал Левина и преподобного Смоллвуда. Корадзини не укладывался ни в какие рамки, он совершенно не был похож на типичного американского предпринимателя.

Что же касается двух оставшихся мужчин, Теодора Малера, низенького еврея, и сенатора Брустера, то первый был в моих глазах более подозрителен. Но когда я попытался выяснить почему, то не смог привести никаких иных причин, кроме того, что он худ, смугл, озлоблен и скрытен. Чем еще это можно было объяснить, если не тем, что у меня сложилось о нем предвзятое мнение, я не мог сказать. Что касается сенатора Брустера, то он был вне подозрений. Правда, в следующую минуту в голову мне пришла мысль, поразившая меня. Если кто-то хочет оказаться вне подозрений, он должен надеть на себя личину человека, который действительно вне подозрений. Откуда мне знать, что он сенатор Брустер? Достань пару липовых документов, обзаведись белыми усами и седой шевелюрой вдобавок к цветущей физиономии – и вот тебе сенатор Брустер. Правда, играть такую роль неопределенно долго невозможно. Но ведь это и не требуется.

Положение мое было тупиковое, я это понимал. Я лишь все больше запутывался, чувствовал себя все менее уверенно и все больше подозревал всех. Даже женщин. Возьмем молодую немку, Елену, уроженку Мюнхена, расположенного в Центральной Европе. Атмосфера лжи и обмана, царившая вблизи железного занавеса, допускала все, что угодно. Однако мысль о том, что семнадцатилетняя девушка может оказаться закоренелой преступницей (вряд ли речь идет о новичках), была нелепой. Да и перелом ключицы – подтверждение того, что авария была для нее неожиданностью, – служит сильным аргументом в пользу невиновности девушки. Миссис Дансби-Грегг? Та принадлежала к обществу, которое я знал лишь понаслышке, по рассказам своих коллег, врачей-психиатров, которые ловили крупную рыбу в мутной воде жизни молодых лондонских аристократок. Однако шаткость их положения, неврозы, не говоря об их частых финансовых затруднениях, не носили криминального характера. Кроме того, представителям этого общества недоставало тех качеств, какими в полной мере обладали Зейгеро и Корадзини, – физической силы и решительности, необходимых в таком деле. Впрочем, как обобщать, так и вдаваться в детали одинаково опасно; что собой представляет миссис Дансби-Грегг как личность, мне было абсолютно неизвестно.

Единственной моей опорой, островком безопасности в море неуверенности была Мария Легард. Если я ошибся в ней, то был не одинок. Выходит, миллионы других людей тоже ошиблись в ней, а этого не может быть. Есть вещи, которые просто нельзя себе представить. Это был именно тот самый случай. Мария Легард была вне подозрений.

Во внезапно наступившей тишине я услышал глухой стук лениво вращавшихся чашек анемометра и шипение лампы Кольмана. Собравшиеся уставились на меня со смешанным чувством удивления и любопытства. Внешне бесстрастный и небрежно рассеянный, я тем не менее дал ясно понять присутствующим, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Об этом все догадались, все девять пассажиров авиалайнера. То обстоятельство, что я оказался в центре всеобщего внимания, было мне на руку. Появление Джекстроу с магазинным винчестером под мышкой осталось никем не замеченным. Палец он держал на спусковом крючке.

– Прошу прощения, – произнес я. – Знаю, таращить глаза невежливо. Правда, теперь ваша очередь это делать. – Я кивнул в сторону Джекстроу. – В каждой экспедиции имеется одна-две винтовки. Чтобы защищаться от медведей и волков и добывать тюленину для собак, если члены экспедиции находятся вблизи побережья. Никогда не думал, что оружие пригодится на вершине ледника. Чтобы защищаться от еще более опасных хищников, чем белые медведи или волки. Мистер Нильсен удивительно меткий стрелок. Не вздумайте шутить. Руки за голову! Это касается каждого из вас.

Словно по мановению волшебного жезла, глаза присутствующих обратились ко мне. Я успел вытащить «беретту» калибра 9 миллиметров, которую извлек из кобуры полковника Гаррисона. На сей раз я не забыл снять пистолет с предохранителя. В стылой тишине барака щелчок прозвучал неестественно громко.

– Что еще за произвол, черт бы вас побрал? – побагровев, закричал сенатор Брустер, вскочив на ноги.

Он кинулся на меня, но тотчас остановился как вкопанный. В тесном помещении выстрел из винчестера прозвучал оглушительно. Когда же эхо выстрела стихло и дым рассеялся, все увидели, что сенатор с побелевшим лицом разглядывает отверстие в досках пола. Должно быть, Джекстроу не рассчитал и пулей пробило рант на обуви сенатора Брустера. Однако эффект превзошел все ожидания. Сенатор, пятясь, с трудом сел на койку. Он настолько перепугался, что забыл положить руки на затылок. Но я не придал этому значения: теперь государственный муж будет смирным.

– О’кей, вижу, вы не шутите. Мы в этом убедились, – растягивая слоги, произнес Зейгеро, однако руки на затылок положил. – Мы знаем, вы не станете бросать слов на ветер, док. Стряслось что-нибудь?

– Стряслось, – жестко ответил я. – Двое из вас убийцы. У обоих пистолеты. Сдайте ваше оружие.

– Коротко и ясно, милый юноша, – проговорила Мария Легард. – Короче не скажешь. Вы что, рехнулись?

– Опустите руки, мисс Легард. В число подозреваемых вы не входите. Нет, я не рехнулся. Как и вы, я в здравом уме и твердой памяти. Если же вам нужны доказательства, вы их найдете на борту самолета или в вырубленной во льду могиле. У командира самолета пулей пробит позвоночник, у пассажира на заднем кресле прострелено сердце, второй пилот был задушен. Да, задушен. Смерть наступила от удушья, а не от кровоизлияния в мозг, как вам сообщили. Задушен во сне. Вы мне верите, мисс Легард? Или желаете прогуляться к самолету, чтобы убедиться в истинности моих слов?

Она не сразу ответила. Никто не произнес ни слова. Все были ошеломлены и не успели прийти в себя от услышанного. Все, кроме двух преступников. Но, как ни старался, я не смог заметить в лицах присутствующих ничего, что могло бы обнаружить среди них убийц, – ни единого ложного жеста, ни малейших признаков вины. В глубине души я надеялся, что преступники обменяются взглядами. Но надежда не оправдалась. Убийцы умели владеть собой. Я испытывал горечь поражения.

– Приходится верить вам, – так же медленно произнесла Мария Легард. Правда, в голосе ее звучала неуверенность, а в лице не было ни кровинки. Взглянув на стюардессу, старая актриса спросила: – Вы знали об этом, милая?

– Узнала всего полчаса назад. Доктор Мейсон подозревал меня.

– Боже мой! Какой… какой кошмар! Какой ужас! Двое из нас убийцы! – Сидя у камелька, Мария Легард оглядела остальных восемь человек, потом поспешно отвела взор. – Может быть… Может быть, вы нам все расскажете, доктор Мейсон?

Я так и сделал. Возвращаясь из похода к самолету, я размышлял, следует ли сохранять свое открытие в тайне. И решил, что не следует. Если бы я промолчал, то все равно не сумел бы обмануть убийц, ведь они уже знали, что мне известно об их существовании. Теперь же пассажиры глаз друг с друга не будут сводить. Мне это будет на руку, а убийцам станет труднее заниматься своими черными делами.

– Вставайте по очереди, – добавил я, закончив свой рассказ. – Мистер Лондон обыщет каждого из вас. Прошу не забывать: я знаю, с кем имею дело. И церемониться не стану. Когда подойдет ваша очередь, стойте спокойно, не делайте резких движений. Стрелок я аховый, поэтому целиться буду в туловище.

– Я так и подумал, – заметил Корадзини.

– Что вы подумали, не важно, – отрезал я. – Но испытывать судьбу не советую.

Джосс начал с Зейгеро. Обыскивал он его старательно. На лице боксера появилось злое выражение; он не спускал глаз с моего пистолета. Не найдя ничего, Джосс занялся Солли Левином.

– Нельзя ли узнать, почему я оказалась вне подозрений? – внезапно спросила Мария Легард.

– Вы? – отозвался я, не сводя глаз с Солли. – Мария Легард? Бросьте ерунду нести!

– Ваш лексикон и тон оставляют желать много лучшего. – Старая актриса была, видимо, тронута, но голос ее все еще дрожал. – Однако лучшего комплимента мне не доводилось слышать. И все же я настаиваю на том, чтобы обыскали и меня. Не желаю, чтобы на меня пала хоть тень подозрения, если оружие не будет найдено.

Оружие действительно не удалось найти. Джосс обыскал мужчин, Маргарита Росс – женщин, причем высокомерная миссис Дансби-Грегг возмутилась. Но ни тот, ни другая ничего не обнаружили. Джосс бесстрастно посмотрел на меня.

– Принеси их багаж, – приказал я. – Чемоданчики, которые они с собой приготовили.

– Вы только зря тратите время, доктор Мейсон, – заметил Ник Корадзини. – Даже малому ребенку, а не то что преступнику, было бы понятно, что вы станете нас обыскивать. Пистолеты, о которых вы толкуете, нетрудно спрятать в кузове трактора, в нартах или под тонким слоем снега, чтобы можно было в любой момент достать их. Какой дурак станет держать оружие при себе? Ставлю тысячу против одного, что вы ничего не найдете.

– Может, вы и правы, – медленно проговорил я. – Но если б я был одним из убийц и спрятал оружие в чемодан, то заговорил бы так же, как вы.

– Говоря вашими же словами, бросьте ерунду нести! – воскликнул он, вскочив на ноги. Под нашими с Джекстроу внимательными взглядами он направился в угол, сгреб в охапку груду «дипломатов» и сумок и швырнул их мне под ноги. – С какого начнете? Вот это мой чемодан, вот саквояж его преподобия. Это… – Он посмотрел на бирку. – Это портфель сенатора. Чей последний чемодан, не знаю.

– Мой… – холодно заметила миссис Дансби-Грегг.

– Ах, наряды от Баленсиаги, – усмехнулся Корадзини. – Ну так кто же, док… – Замолчав, он выпрямился и посмотрел на световой люк. – Что за чертовщина? Что там происходит?

– Номер не пройдет, Корадзини, – поспешил предупредить я. – Винтовка Джекстроу…

– Плевать мне на его винтовку! – отрезал он. – Сами посмотрите.

Знаком велев ему посторониться, я взглянул наверх. Спустя две секунды я кинул пистолет Джоссу, поймавшему его на лету, и устремился к выходу.

Во мраке ночи самолет походил на горящий факел. Несмотря на то что до него было полмили и ветер дул в сторону авиалайнера, отчетливо слышался рев и треск пламени. Огонь, охвативший крылья и центральную часть фюзеляжа, поднимался столбом на высоту двухсот футов, освещая ночное небо и заливая кроваво-красным заревом снежную пустыню на сотни ярдов вокруг. Покрытый ледяным панцирем фюзеляж, не успевший загореться, сверкал мириадами переливавшихся белых, алых, синих и зеленых искр, словно невиданной красоты бриллиант. Это было фантастическое зрелище. Не прошло и десяти секунд, как радужные краски слились воедино, образуя язык белого огня вдвое, втрое выше прежнего. Спустя две или три секунды до меня докатился рев, пронесшийся над белым безмолвием снежной пустыни. Это взорвались баки с горючим.

Почти в то же мгновение пламя погасло, алое зарево превратилось чуть ли не в точку. Не теряя больше времени, я нырнул в барак. Захлопнув за собой люк, первым делом обратился к Джекстроу:

– Можно ли установить, кто из наших новых знакомых находился в помещении в течение последних тридцати минут?

– Едва ли, доктор Мейсон. Все суетились: одни заканчивали монтаж кузова, другие грузили продовольствие или горючее, привязывали их к саням. – Заглянув в световой люк, Джекстроу поинтересовался: – Это был самолет, да?

– Вот именно был. – Посмотрев на стюардессу, я сказал: – Примите мои извинения, мисс Росс. Вы были правы, вы не ослышались.

– Хотите сказать… Хотите сказать, что это не было несчастным случаем? – поинтересовался Зейгеро.

«Какой, к черту, несчастный случай, и тебе, очевидно, это известно не хуже меня», – злобно подумал я, но вслух произнес:

– Нет, это не несчастный случай.

– Выходит, и улик не осталось, а? – спросил Корадзини. – Я имею в виду трупы пилота и полковника Гаррисона.

– Ничего подобного, – возразил я. – Нос и хвостовая часть авиалайнера уцелели. Не знаю, какова причина пожара, но, уверен, она существует, и весьма убедительная. Можете убрать эти вещи, мистер Корадзини. Вы правильно отметили: тут действуют не новички.

В наступившей тишине Корадзини отнес личные вещи пассажиров в угол. Джосс вскинул на меня глаза.

– Во всяком случае, одно обстоятельство стало ясным.

– Ты имеешь в виду взрывчатку? – спросил я, досадуя на себя за то, что не обратил должного внимания на громкое шипение возле корпуса авиалайнера. Какой-то умник установил взрывное устройство близ топливной магистрали, баков с горючим или карбюраторов. – Совершенно верно.

– О какой это взрывчатке вы толкуете? – вмешался сенатор Брустер.

Он до сих пор не успел прийти в себя: так его напугал Джекстроу.

– Кто-то похитил детонаторы, чтобы сжечь самолет. Кто именно, неизвестно. Может, даже вы. – Видя, что государственный муж готов шумно возмутиться, я предостерегающе поднял руку. – Возможно, любой из остальных семерых. Не знаю. Я знаю одно: лицо или лица, совершившие убийства, совершили и кражу. Они же разбили радиолампы, украли конденсаторы.

– И сахар сперли, – добавил Джосс. – Только на кой бес он им понадобился?

– Сахар! – воскликнул я.

Слова застряли у меня в горле. Я посмотрел на низенького еврея, Теодора Малера, и заметил, как тот вздрогнул, бросив нервный взгляд на Джосса. Ошибиться я не мог. Прежде чем он увидел выражение моего лица, я отвел глаза в сторону.

– Последний мешок, – посетовал Джосс. – В нем фунтов тридцать было. Было да сплыло. На полу туннеля я обнаружил лишь горсть сахару, да и тот смешан с битым стеклом от ламп.

Я покачал головой, но промолчал. Зачем кому-то понадобился сахар, этого я не мог понять.

Ужин в тот вечер был скудным: суп, кофе и пара бисквитов. Суп жидкий, бисквиты на один укус, а кофе без сахара, по крайней мере, я пил через силу.

Трапеза прошла почти в полном молчании. Время от времени то один, то другой пассажир поворачивался к соседу, чтобы что-то сказать, но мгновение спустя закрывал открытый рот, так и не произнеся ни звука. Каждый думал о том, что его сосед или соседка может оказаться убийцей или, что ничуть не лучше, считает тебя убийцей. Царившая за столом атмосфера была просто невыносимой. Особенно в начале ужина. Потом меня стали заботить более серьезные проблемы, чем умение вести себя за столом.

Поужинав, я поднялся из-за стола. Надел парку и рукавицы, захватил фару-искатель. Велев Джекстроу и Джоссу следовать за мной, двинулся к выходному люку.

– Куда направляетесь, док? – раздался голос Зейгеро.

– Не ваше дело. Вы что-то хотите сказать, миссис Дансби-Грегг?

– А разве… вы не возьмете с собой винтовку?

– Не беспокойтесь, – усмехнулся я. – Все будут следить друг за другом, как наседка за цыплятами. Так что винтовку никто не тронет.

– Но ведь… А вдруг кто-нибудь схватит ее? – занервничала леди. – Будете спускаться по лестнице, вас и застрелят…

– Вряд ли кому-то придет в голову застрелить нас с мистером Нильсеном. Без нас никому и мили не пройти. Наиболее вероятной мишенью станет кто-то из вас. Для убийц вы не представляете никакого интереса. Вы для них – лишние рты.

Подкинув своим гостям столь утешительную мысль, я оставил их. Пусть исподтишка наблюдают друг за другом.

Ветер стих, и чашки анемометра почти не вращались. На северо-востоке виднелись догорающие останки самолета, похожие на груду тлеющих углей. Снегопад прекратился, сквозь редеющие облака проглядывали первые звезды. Такова Гренландия. Погода здесь меняется в одночасье. Утром или уже ночью термометр начнет падать. А часов через двенадцать похолодает не на шутку.

При свете фары-искателя и фонарей сверху и снизу мы осмотрели каждый дюйм трактора, волокуш. Будь там спрятана даже булавка, мы бы ее непременно нашли. А уж пару пистолетов и подавно. Поиски оказались безрезультатными.

Выпрямившись, я повернулся в сторону зарева, осветившего восточную часть неба. Моему примеру последовали Джосс и Джекстроу. Над далеким горизонтом поднималась огромная луна в третьей четверти, заливая плоскогорье мертвенно-бледным светом. К нашим ногам легла прямая как стрела, выложенная тусклым серебром дорожка. Не произнося ни слова, целую минуту мы наблюдали это зрелище, затем Джекстроу сделал нетерпеливое движение. Не успел он и рта открыть, как я понял, что он хочет сказать.

– Уплавник, – произнес он. – Завтра отправляемся в Уплавник. Но сначала, как вы сказали, надо хорошенько выспаться.

– Это вряд ли, – отозвался я. – При луне ехать веселей.

– Веселей, – согласился Джекстроу.

Конечно, он был прав. В арктических широтах во время зимних походов поводырем служит не солнце, а луна. В такую лунную ночь, какая выдалась сегодня, путешествовать одно удовольствие: чистое небо, ветер стих, снегопад прекратился. Повернувшись к Джоссу, я его спросил:

– Не возражаешь, если мы тебя одного оставим?

– Нет проблем, – ответил он хладнокровно. – А может, с собой возьмете?

– Лучше оставайся здесь и не болей, – возразил я. – Спасибо, Джосс. Ведь надо же кому-то присмотреть за станцией. Буду выходить на связь по расписанию. Возможно, ты наладишь рацию. Бывают же чудеса.

– На сей раз чуда не будет.

Круто повернувшись, Джосс стал спускаться в нашу берлогу. Джекстроу направился к трактору: мы понимали друг друга без слов. Я последовал за Джоссом. Насколько я мог судить, никто из гостей не сдвинулся с места ни на дюйм, но при моем появлении все подняли глаза.

– Вот и прекрасно, – резко проговорил я. – Забирайте свои вещи, наденьте на себя все, что сможете надеть. Мы сейчас отправляемся.

Мы тронулись в путь лишь через час с лишним. Больше недели трактор стоял без движения, завести его оказалось чертовски трудным делом. Но в конце концов завести «ситроен» удалось. Раздался оглушительный треск и грохот. Все даже вздрогнули, будто подпрыгнули, и переглянулись с убитым видом. Я легко угадал мысли своих пассажиров: неизвестно сколько дней им придется слушать эту адскую музыку. Однако сочувствовать им не стал: сами-то они укроются в кузове, а я окажусь без всякой защиты.

Мы попрощались с Джоссом. Он протянул руку нам с Джекстроу, Маргарите Росс и Марии Легард. И больше никому. Причем демонстративно. Он стоял возле люка. На фоне освещенного бледным светом восходящей луны неба еще долго вырисовывался его одинокий силуэт. Мы двинулись курсом вест-тень-зюйд. Пунктом назначения был Уплавник. Нам предстояло пройти триста долгих стылых миль пути. Доведется ли нам увидеться с Джоссом? О том же наверняка думал и наш товарищ.

Я задал себе вопрос: вправе ли я подвергать Джекстроу опасностям похода? Он сидел рядом со мной на сиденье. Искоса поглядывая на своего спутника, я поймал себя на мысли, что, несмотря на широкие скулы, он, с его худощавым волевым лицом, походит больше на средневекового викинга и опасаюсь я за него напрасно. Официально Джекстроу был моим подчиненным, датское правительство любезно откомандировало его в числе других гренландцев для участия в работе станций, выполняющих программу МГГ, в качестве научного сотрудника. Он окончил геологический факультет Копенгагенского университета и знал об условиях жизни на ледовом плато столько, сколько мне никогда не узнать. В экстремальных условиях, особенно если будет затронуто его самолюбие (а он чрезвычайно самолюбив), Джекстроу поступит так, как сочтет нужным, вопреки моему мнению или словам. Если бы я даже велел ему остаться на станции, он бы меня не послушался. Признаюсь, в душе я был рад, что он таков, что он рядом – друг, союзник, готовый подстраховать невнимательного или неопытного товарища, которого на каждом шагу подстерегают ловушки. Однако, хотя я всячески пытался успокоить свою совесть, из памяти у меня не выходила его молоденькая жена-учительница, смуглая, живая; их дочурка; сложенный из красного и белого кирпича дом, в котором я две недели гостил у них летом. О чем думал сам Джекстроу, не знаю. Лицо его было неподвижно, словно изваяно из камня. Жили лишь глаза. Они не упускали из виду ничего. Мой спутник замечал и неожиданные уклоны, и внезапные изменения в снежном покрове – словом, все, что может сулить беду. Действовал он как автомат, повинуясь интуиции, и не случайно: иссеченная трещинами поверхность ледового щита тянулась на добрых две с половиной сотни миль. А там ледник круто сбегал к морю. Правда, Джекстроу утверждал, будто Балто, вожак упряжки, чутьем угадывает, где проходит трещина. Куда до него человеку.

Температура, достигнув минус тридцати пяти, опускалась еще ниже. Зато ночь выдалась превосходная – лунная, безветренная; небо чистое, усыпанное звездами. Условия для перехода были идеальными. Видимость феноменальная, поверхность ледового плато гладкая как зеркало. Мотор стучал ровно, без перебоев. Если бы не стужа, беспрестанный рев и вибрация двигателя, от которой немело тело, то путешествие можно было бы назвать увеселительной прогулкой.

Деревянный кузов, установленный на шасси трактора, мешал мне наблюдать за тем, что происходит сзади. Правда, каждые десять минут Джекстроу спрыгивал на наст и бежал рядом с прицепом. За трактором, в кузове которого сидели дрожащие от холода пассажиры (внизу находился топливный бак, а сзади – бочки с горючим, поэтому камелек так и не разожгли), двигались сани, на которых мы везли свое имущество: сто двадцать галлонов горючего, продовольствие, постельные принадлежности и спальные мешки, палатки, связки веревок, топоры, лопаты, фляжки, кухонную утварь, тюленину для собак, четыре дощатых щита, куски брезента, паяльные лампы, фонари, медицинское оборудование, шары-пилоты, фальшфейеры и кучу других предметов.

Сначала я не решался брать с собой шары-пилоты: баллоны с водородом весьма тяжелы. Однако они были упакованы вместе с палатками, веревками, топорами и лопатами и, самое главное, про них было известно, что по крайней мере однажды они спасли людей, заблудившихся во время вылазки из-за неисправности компаса. Несколько шаров-пилотов, запущенных в краткий промежуток времени, когда светло, дали возможность персоналу базы обнаружить пропавших и сообщить по радио их точный пеленг.

К груженым саням были прицеплены порожние нарты, за которыми на привязи бежали собаки. Один лишь Балто был, как всегда, без поводка. Всю ночь напролет он носился взад и вперед, то обгоняя поезд, то мчась сбоку, то отставая. Так эсминец охраняет растянувшийся в темноте конвой, курсируя вокруг своих подопечных. После того как последняя из собак пробегала мимо него, Джекстроу бежал вперед, догонял трактор и вновь усаживался рядом со мной. Подобно Балто, он был неутомим и не знал усталости.

Первые двадцать миль прошли легко. Четыре месяца назад, двигаясь вверх со стороны побережья, через каждые полмили мы укрепили вехи с флажками. В лунную ночь нам не составило никакого труда обнаружить эти вехи. Выкрашенные в ярко-оранжевый цвет флаги, привязанные к алюминиевым шестам, воткнутым в снег, были видны издалека. Одновременно можно было разглядеть два, а то и три таких знака, на которых образовалась сверкающая инеем бахрома, иногда вдвое превышающая длину самих флагов. Всего мы насчитали двадцать восемь флагов. С дюжину флагов отсутствовало. Затем начался крутой спуск, и мы не обнаружили ни одной вехи: не то их вырвало ветром, не то занесло снегом.

– Начинаются неприятности, Джекстроу, – уныло произнес я. – Вот когда одному из нас придется дрогнуть, и здорово.

– Не привыкать, доктор Мейсон. Начнем с меня.

Сняв с кронштейна магнитный компас, он принялся разматывать накрученный на катушку кабель, спрятанный под приборной доской. Затем спрыгнул с трактора, продолжая с моей помощью разматывать кабель. Хотя магнитный полюс никогда не совпадает с географическим (в то время он располагался в тысяче миль к югу от истинного и по отношению к нам находился скорее западнее, чем севернее нас), если учесть соответствующую поправку на склонение, то магнитный компас можно с успехом применять и в высоких широтах. Однако из-за наличия магнитных полей, наводимых массой металла, на самом тракторе он бесполезен. Наш план состоял в следующем. Один из нас должен был лечь на нарты в пятидесяти футах от трактора и с помощью тумблера, включающего то красную, то зеленую лампочку, установленную на приборной доске, указывать водителю, в какую сторону поворачивать – налево или направо. Способ этот был изобретен не нами и давно: впервые его использовали в Антарктиде четверть века назад. Однако, насколько мне известно, с тех пор его так и не усовершенствовали.

После того как мой напарник расположился на нартах, я вернулся к трактору и отогнул брезент в задней части кузова. При тусклом свете плафона я увидел осунувшиеся, мертвенно-бледные лица иззябших пассажиров, зубы их стучали от холода. Изо ртов шел пар, оседавший инеем на потолке кузова. Однако вид несчастных, страдающих людей ничуть не тронул меня.

– Прошу прощения за остановку, – сказал я. – Мы сию же секунду трогаемся. Но мне нужен впередсмотрящий.

Зейгеро и Корадзини вызвались почти одновременно. Но я покачал головой.

– Вам обоим нужно выспаться. Вы мне понадобитесь позднее. Может, вы, мистер Малер?

Несмотря на бледность и нездоровый вид, тот молча кивнул.

– Мы с Корадзини возглавляем список подозреваемых? – спокойно прокомментировал Зейгеро.

– Но и не завершаете его, – отрезал я.

Подождав, когда Малер сойдет вниз, я опустил брезентовый полог и направился к трактору.

Странное дело, но Теодора Малера, этого молчуна, словно прорвало. Это так меня поразило, что я опешил. Я решил, что причиной подобной словоохотливости является одиночество, желание забыться или рассеять мои подозрения. Лишь позднее выяснилось, насколько я ошибался.

– Похоже на то, мистер Малер, что в маршрут вашего путешествия в Европу будут внесены некоторые изменения, – прокричал я, чтобы заглушить рев двигателя.

– Я еду не в Европу, доктор Мейсон, – ответил мой собеседник, стуча зубами. – В Израиль.

– Живете там?

– Еще ни разу там не был.

Наступила пауза. Снова послышался его голос, едва различимый сквозь грохот трактора. Единственное, что я смог разобрать, так это: «мой дом».

– Хотите начать новую жизнь, мистер Малер?

– Завтра мне исполнится шестьдесят девять, – уклончиво ответил он. – Начать новую жизнь? Нет, скорее окончить прежнюю.

– Хотите там обосноваться, прожив шестьдесят девять лет в другой стране?

– За последние десять лет это произошло с миллионами евреев. Да и не всю свою жизнь я провел в Америке…

И он поведал мне свою историю. Одну из историй беженцев, которые я слышал в сотне разных вариантов. По его словам, он был выходцем из России, где жило несколько миллионов евреев – это самая крупная еврейская община в мире, в течение ста с лишним лет она вынуждена была жить за пресловутой «чертой оседлости». Бросив на произвол судьбы мать и двоих братьев, в 1905 году Малер бежал, спасаясь от погромов, чинимых черносотенцами при попустительстве царских властей. Впоследствии он узнал, что мать пропала без вести, а два уцелевших брата погибли много лет спустя: один – во время восстания в белостокском гетто, другой – в газовой камере Треблинки. Сам он устроился на швейную фабрику в Нью-Йорке, учился в вечерней школе, затем работал в нефтедобывающей промышленности, женился. После смерти жены весной нынешнего года решил исполнить вековую мечту каждого еврея – вернуться на родину предков.

Это была трогательная история, душещипательная и печальная. Но я не поверил ни одному его слову.

Каждые двадцать минут мы с Джекстроу менялись местами. Так продолжалось всю долгую ночь, которой, казалось, не будет конца. Мороз усиливался. По черному небосклону двигались луна и звезды. Когда луна зашла и на ледовое плато наконец-то опустился черный покров ночи, я выключил двигатель. Его оглушительный грохот и лязг гусениц сменились благодатной тишиной.

Выпив вместе со всеми несладкого черного кофе с галетами, я сообщил пассажирам, что остановка будет недолгой, всего на три часа. Так что пусть каждый постарается уснуть: большинство путешественников, как и я сам, валились с ног от усталости. Три часа, не более. Столь благоприятная для путешествия погода в Гренландии выдается не так-то часто.

Теодор Малер сидел рядом со мной. Он почему-то нервничал, взгляд его блуждал, и я без труда узнал то, что хотел узнать.

Выпив свой кофе, я шепнул ему на ухо, что намерен обсудить с ним с глазу на глаз один вопрос. Удивленно взглянув на меня, Малер после некоторого колебания кивнул и последовал за мной.

Ярдах в ста от вездехода я остановился и включил фонарь. Направив его луч на своего спутника, я достал свою «беретту». При виде пистолета у Малера перехватило дыхание, а в глазах появился ужас.

– Я не судья, и нечего ломать комедию, Малер, – хмуро проговорил я. – Театром не интересуюсь. Мне нужен ваш пистолет, больше ничего.

Глава 7

Вторник, с 7 утра до полуночи

– Пистолет? – дрожащим голосом произнес Малер, подняв руки. – Я… я не понимаю, доктор Мейсон. Нет у меня пистолета.

– Ну конечно. – Чтобы придать вес своим словам, я вскинул «беретту». – Повернитесь.

– Что вы хотите делать? Вы совершаете…

– Кругом!

Он повернулся. Сделав два шага вперед, я ткнул дулом пистолета в поясницу старика и принялся обыскивать его.

Малер напялил на себя два пальто, пиджак, несколько свитеров и шарфов, две пары штанов и несколько пар нижнего белья, так что обыскать его оказалось делом непростым, и я не сразу убедился, что никакого оружия при нем нет. Я отступил, и Малер повернулся ко мне лицом.

– Надеюсь, вы теперь довольны, доктор Мейсон?

– Посмотрим, что у вас в чемодане. А в остальном я доволен. Располагаю нужными доказательствами. – Луч фонаря скользнул по пригоршне сахара, извлеченного мной из кармана его внутреннего пальто: в каждом из них было больше фунта. – Не угодно ли объяснить, откуда это у вас, мистер Малер?

– Неужели не понятно, доктор Мейсон? – едва слышно проговорил старик. – Украл.

– В том-то и дело! Зачем было мелочиться человеку с таким размахом? На вашу беду, Малер, когда в бараке стало известно о краже сахара, я смотрел на вас. Не повезло вам и еще по одной причине. Когда мы пили кофе несколько минут назад, я украдкой отхлебнул из вашей чашки. Вы туда бухнули столько сахара, что я проглотить не смог эту гадость. Надо же такому случиться, Малер, не правда ли? Погореть из-за какого-то пустяка! Но так уж повелось: матерому преступнику нечего опасаться крупных промахов. Он их никогда не совершает. Если б вы не трогали сахар, когда били радиолампы, я бы ни за что вас не заподозрил. Кстати, а где остальной сахар? Припрятали? Или выбросили?

– Вы совершаете серьезную ошибку, доктор Мейсон, – на сей раз твердо, без единой нотки вины или тревоги произнес Малер. Но меня ему было не провести. – К лампам я даже не притрагивался. А из мешка взял лишь несколько пригоршней сахара.

– Ну разумеется. – Я помахал «береттой». – Назад, к вездеходу, приятель. Заглянем в ваш чемодан.

– Нет!

– Не валяйте дурака! – оборвал я его. – У меня в руках пистолет. И я не колеблясь пущу его в ход, уж вы мне поверьте.

– Верю. Думаю, вы способны на крутые меры, если нужно. Я не сомневаюсь, вы человек решительный, доктор. Но в то же время упрямый, импульсивный и плохо разбирающийся в людях. Однако я уважаю вас за умелые, инициативные действия в обстановке, которая сложилась отнюдь не по вашей вине. И потому не желаю, чтобы вы выставляли себя на посмешище. – Он взялся за лацкан своего пальто. – Позвольте кое-что показать вам.

Я выставил вперед «беретту», но напрасно. Малер неторопливо достал откуда-то из внутреннего кармана книжечку в кожаной обложке. Отступив на несколько шагов, я открыл удостоверение.

Одного взгляда было бы достаточно. Десятки раз я видел такие документы и все же смотрел на эту книжечку словно впервые. Опешив, я не сразу пришел в себя, чтобы осознать смысл открытия, чтобы утишить страх, возникший следом за ним. Я медленно закрыл удостоверение, опустил снежную маску и, подойдя к Малеру, стянул маску с него. Луч фонаря высветил бледное, посиневшее лицо старика с напрягшимися желваками: у него зуб на зуб не попадал от холода.

– Дохните, – велел я.

Он послушно дохнул. Ошибки быть не могло: я слышал характерный сладковатый запах ацетона. Ни слова не говоря, я вернул старику удостоверение и сунул пистолет в карман парки.

– Давно болеете диабетом, мистер Малер? – после долгой паузы произнес я.

– Тридцать лет.

– У вас довольно тяжелая форма болезни.

В отличие от многих своих коллег, я не считал нужным скрывать правду от пациента. Ко всему прочему, если диабетик дожил до столь преклонного возраста, то лишь оттого, что соблюдал диету и разбирался в методах лечения недуга, поэтому знал о нем, как правило, все.

– Того же мнения и мой доктор, – произнес Малер с невеселой усмешкой, поднимая маску. – Как и я сам.

– Две инъекции ежедневно?

– Две, – кивнул старик. – Перед завтраком и вечером.

– Но разве у вас нет с собой шприца?

– Обычно я беру его с собой. А в этот раз не захватил. Доктор сделал мне укол в Гандере. Я безболезненно могу пропустить очередную инъекцию, поэтому был уверен, что до прилета в Лондон со мной ничего не случится. – Похлопав по нагрудному карману, Малер прибавил: – С такой книжечкой нигде не пропадешь.

– Кроме Гренландии, – возразил я. – Но вы вряд ли рассчитывали застрять здесь. Какая вам предписана диета?

– Блюда с высоким содержанием белков и крахмала.

Я посмотрел на куски рафинада, зажатые у меня в левой руке.

– Оттого-то вам и потребовался сахар?

– Да нет, – пожал плечами Малер. – Но я знаю, что с помощью сахара выводят из коматозного состояния. Я полагал, что, если как следует наемся сахара… В общем, вам теперь известно, как я стал преступником.

– Теперь да. Прошу прощения, что угрожал вам оружием, мистер Малер, но вы должны признать, что у меня были все основания подозревать вас. Какого черта вы меня не предупредили заранее? Я все-таки доктор.

– Наверно, рано или поздно мне пришлось бы к вам обратиться. Но сейчас у вас и без меня хлопот полон рот. Кроме того, я не рассчитывал на то, что в вашей аптечке окажется инсулин.

– Так оно и есть. Он нам ни к чему. Прежде чем попасть в экспедицию, каждый проходит придирчивую медицинскую комиссию. Что касается диабета, то вряд ли этим недугом можно заболеть в одночасье… Должен сказать, мистер Малер, вы довольно спокойно относитесь ко всему этому. Давайте-ка вернемся к трактору.

Через минуту мы добрались до вездехода. Не успел я отогнуть полог, как из кузова вырвалось плотное белое облако. Помахав рукой, чтобы рассеять его, я заглянул в кузов. Пассажиры все еще пили кофе – он у нас был в избытке. Даже не верилось, что мы отсутствовали всего несколько минут.

– Давайте-ка закругляйтесь, – скомандовал я. – Через пять минут трогаемся в путь. Джекстроу, будьте добры, заведите двигатель, пока он не остыл окончательно.

– В путь! – послышался возмущенный голос миссис Дансби-Грегг. – Милейший, мы и передохнуть даже не успели. Всего несколько минут назад вы обещали нам три часа сна.

– Это было несколько минут назад. Теперь все изменилось. Я узнал кое-что о мистере Малере. – Я вкратце рассказал своим спутникам то, что, по моему мнению, им следовало знать. – Жестоко говорить об этом в присутствии мистера Малера, но сами факты жестоки. Тот, кто разбил самолет и похитил сахар, подверг жизнь мистера Малера величайшей опасности. Лишь два средства смогли бы спасти ему жизнь. Во-первых, надлежащая высококалорийная диета в качестве временной меры и, во-вторых, инсулин. Ни того ни другого у нас нет. Единственное, чем мы можем помочь мистеру Малеру, – как можно быстрее попасть туда, где все это имеется. Двигаемся в сторону побережья. Двигатель не будем выключать до тех пор, пока его не запорем, попадем в пургу или пока последний водитель не выбьется из сил. У кого есть возражения?

Вопрос можно было бы и не задавать, но я не мог сдержать себя. Очевидно, мне хотелось спровоцировать протест, чтобы сорвать свою злость на первом, кто подвернется под руку. Я злился на тех, кто причинил старику новые страдания, потому что был почти уверен: все наши усилия будут сведены на нет, ведь преступники наверняка раскроют свои карты. У меня даже возникло желание связать всю эту компанию, чтобы никто и шевельнуться не смог. Будь условия подходящими, я бы так и поступил. Однако в нынешних условиях это было невыполнимо: в такую жестокую стужу связанный человек и пару часов не продержится.

Но возражений не было. Скорее всего, потому, что люди слишком озябли, устали, изголодались и испытывали жажду: в сухой холодной атмосфере происходит значительное влагоотделение. Люди, не привыкшие к арктическим условиям, должно быть, сочли, что достигли предела мучений, что хуже ничего уже не может произойти. Я надеялся, что мои незваные гости не скоро убедятся, насколько они заблуждаются.

Возражений не было, но были два предложения. Оба они исходили от Ника Корадзини.

– Послушайте, док. Я насчет диеты для мистера Малера. Может, она и не получится такой, как надо. Но мы, во всяком случае, постараемся, чтобы больной получил нужное количество калорий. Правда, я не знаю, как вы их подсчитываете, будь они неладны. А что, если удвоить его рацион? Хотя нет, при такой кормежке и воробей ноги протянет. Пусть каждый из нас отдаст ему четверть своей порции. Тогда мистер Малер получит в четыре раза больше обычной своей нормы…

– Ни в коем случае, – запротестовал старик. – Благодарю вас, мистер Корадзини, но я не могу допустить…

– Блестящая мысль, – вмешался я. – Я сам об этом подумал.

– Вот и отлично, – довольно улыбнулся Корадзини. – Принято единогласно. У меня есть еще одно предложение. Мы с мистером Зейгеро подменим вас. Тогда продвинемся дальше и быстрее. – Предвидя возражения, он поднял руку. – Любой из нас может оказаться тем, кого вы ищете. Более того, мы оба можем оказаться злоумышленниками, раз уж речь идет о мужчинах. Но если я один из убийц и ничего не знаю об Арктике, навигации, не соображаю, как управляться с этим окаянным «ситроеном», и не сумею вовремя обнаружить трещину, то, ясное дело, я никуда не денусь, пока не доберусь до побережья. Вы согласны?

– Согласен, – ответил я.

В этот момент раздался кашель, за ним рев – это Джекстроу запустил не успевший остыть двигатель. Я взглянул на Корадзини.

– Хорошо, – сказал я. – Спускайтесь. Получайте свой первый урок водительского мастерства.

Мы отправились в путь в половине восьмого утра. Погода была почти идеальной. Ни единого дуновения ветра, на темно-синем небосклоне ни облачка. Сквозь серебристую паутину ледяных иголок, наполнявших воздух, мерцали бесконечно далекие звезды. Несмотря на это, лучшей видимости нельзя было и желать: мощные фары «ситроена», в свете которых бриллиантами сверкали мириады частиц льда, отбрасывали лучи на триста ярдов вперед. По обеим их сторонам смыкалась завеса темноты. Стужа была лютой, с каждым часом температура опускалась все ниже, но наш «ситроен», казалось, только и ждал такой погоды.

Нам везло почти с самого начала. Пятнадцать минут спустя оставленный, как всегда, без привязи Балто вынырнул из мрака со стороны юго-запада и подбежал к нартам, чтобы привлечь внимание Джекстроу. Мигая красной и зеленой лампочками на приборной доске, тот сделал знак остановиться. Появившись из темноты через две-три минуты, он, улыбаясь, сообщил, что Балто обнаружил веху с флагом. Само по себе хорошее известие, это обстоятельство свидетельствовало о том, что ночью мы почти не сбились с пути. Более того, если и дальнейший маршрут обозначен вехами, то нет нужды в штурмане, поэтому мы с Джекстроу можем соснуть, если только это возможно в такой холод и при такой тряске. Веха действительно оказалась первой в почти беспрерывной цепочке знаков, отмечавших наш маршрут в течение того нескончаемого дня. Начиная с восьми часов мы с Джекстроу, Зейгеро и Корадзини поочередно управляли трактором. Впередсмотрящими были сенатор, преподобный Смоллвуд или Солли Левин. У этих троих была самая трудная обязанность. Но ни один из них даже не пикнул, хотя, окоченев после часового дежурства, каждый испытывал адскую боль, когда замерзшие конечности начинали отогреваться.

Положившись на умение Корадзини, в начале девятого я забрался в кузов и попросил сенатора Брустера отправиться вперед в качестве впередсмотрящего. И тут же нарушил самое строгое правило, которое категорически запрещает разводить в кузове огонь во время движения. Но ведь когда приспичит, приходится преступать даже самые суровые запреты. Это был именно тот самый случай. Я заботился не об удобствах пассажиров и даже не о том, чтобы приготовить еду – ее у нас было немного, – хотя кипяток был бы кстати, чтобы избежать обморожения. Старался я ради Теодора Малера.

Хотя мы и последовали совету Корадзини, все равно рацион больного старика оказался недостаточным. Единственная, хотя и слабая надежда сохранить ему жизнь состояла в том, чтобы, по мере наших возможностей, беречь его силы. Работа, даже самая легкая, была исключена; ему следовало двигаться как можно меньше. Вот почему, едва войдя в кузов, я заставил его забраться в спальник и уложил на койку, закутав парой одеял. Однако, оставаясь без движения, он не мог бороться со стужей и лишь дрожал бы, теряя последние силы. Поэтому больному нужно было тепло: теплая печка, теплое питье, которое Маргарита Росс, следуя моим указаниям, должна была давать ему каждые два часа. Малер протестовал, не желая доставлять нам столько забот. Однако он понимал, что иного способа остаться в живых у него нет. Больной уступил настояниям общества.

Столь трогательной заботы о здоровье старика со стороны пассажиров поначалу я не мог понять. Но потом сообразил, в чем дело. Подоплекой подобного великодушия была не самоотверженность, хотя и ее не следовало исключать полностью, а эгоизм. Мои спутники видели в Малере не столько страдальца, сколько предмет, заставлявший их забыть о собственных тревогах, подозрениях и тяжких раздумьях, угнетавших их все эти последние двенадцать часов.

Напряжение и неловкость, которые испытывали наши пассажиры, послужили причиной того, что честная компания разделилась на обособленные группки, которые почти перестали общаться между собой.

Мария Легард и Маргарита Росс, знавшие, что обе вне подозрений, держались особняком и ни с кем больше не разговаривали. То же произошло и с Зейгеро и Солли Левином, а также (хотя еще сутки назад никто бы этому не поверил) с миссис Дансби-Грегг и ее служанкой Еленой. Да и могло ли быть иначе: ведь они могли доверять лишь друг другу. Правда, они, как и все остальные, вправе были положиться на Марию Легард и Маргариту Росс. Но одна мысль о том, что обе эти женщины могут относиться к ним настороженно, убивала всякое желание наладить с ними более тесный контакт. Что же касается Корадзини, преподобного Смоллвуда, сенатора и Малера, те образовали свой собственный тесный кружок.

Вот почему появление предмета, который объединял пассажиров, заставляя забыть о подозрениях, и примирял всех, так обрадовало путников. Теперь я был уверен: за Теодором Малером есть кому присмотреть.

Едва я успел разжечь камелек, как меня позвал Зейгеро, сидевший у заднего борта, завешенного пологом.

– Там творится что-то странное, док. Сами убедитесь.

Я выглянул наружу. Справа от нас, то есть на северо-западе, над горизонтом возникло гигантское светящееся облако, охватившее четверть темного небосвода. Оно как бы пульсировало, становилось все ярче, с каждой секундой увеличиваясь в размерах. Поначалу бесформенное, оно начало приобретать очертания и переливаться всеми цветами радуги.

– Это северное сияние, мистер Зейгеро, – заметил я. – Никогда его прежде не видели?

– Да, – кивнул он. – Удивительная картина, верно?

– Это еще что. Представление только начинается. Небо закроется как бы занавесом. Бывают разные виды северного сияния. В виде лучей, полос, корон, арок, но из этого возникнет занавес. Вам предстоит увидеть самое великолепное зрелище.

– И часто это здесь происходит, док?

– В ясную, морозную и безветренную погоду, какая выдалась нынче, каждый день. Хотите верьте, хотите нет, но к этому явлению привыкаешь настолько, что не обращаешь на него никакого внимания.

– Не может быть! Удивительная картина! – в восхищении повторил молодой человек. – По вашим словам, она надоедает… А я так готов глядеть на нее хоть каждый день, – усмехнулся он. – Не желаете смотреть, так и не смотрите, док.

– Наблюдать подобное зрелище пореже в ваших же интересах, – хмуро процедил я.

– Что вы хотите этим сказать?

– А то, что во время северного сияния нарушается радиосвязь.

– Радиосвязь? – Он наморщил лоб. – Ну и что из этого? Все равно рация на станции разбита вдребезги, а ваши друзья из поисковой партии удаляются от нас с каждой минутой. Вам и так бы не удалось связаться с ними.

– Это правда. Но мы смогли бы связаться со своей базой в Уплавнике, когда достаточно приблизились бы к побережью, – возразил я.

Но в следующую минуту понял, что проговорился. Разумеется, я едва ли мог рассчитывать на то, что сумею выйти на связь с базой в условленное время и на условленной частоте. Однако хоть какой-то шанс у нас был. Мы смогли бы оповестить базу о случившемся, позвать на помощь гораздо раньше, чем убийцам вздумается скрыться. Если же Зейгеро один из убийц, то он постарается разбить рацию, установленную на вездеходе, задолго до того, как мы окажемся в радиусе действия базы в Уплавнике.

Молча браня себя последними словами, я украдкой взглянул на Зейгеро. Освещенное северным сиянием, лицо его было спокойным и бесстрастным. Он изображал равнодушие, но вряд ли ему следовало переигрывать. Поэтому он медленно кивнул, сжал губы, задумчиво поднял брови. Превосходный актер! Профессионалу не уступит. Но тут мне пришло в голову, что среди пассажиров может оказаться парочка не менее талантливых актеров. Если бы Зейгеро никак не отреагировал на мои слова или отреагировал на них чересчур бурно, то у меня бы возникло подозрение. Или я не прав? Будь Джонни Зейгеро одним из убийц, он бы постарался не возбуждать во мне подозрения. Я перестал ломать голову и отвернулся. Однако смутное чувство недоверия к моему собеседнику продолжало усиливаться. Правда, я вспомнил о прежних своих подозрениях, граничивших с уверенностью, и решил, что боксер, скорее всего, чист.

Повернувшись к стюардессе, я коснулся ее плеча.

– Если не боитесь озябнуть, мисс Росс, я хотел бы сказать вам пару слов.

Девушка удивленно посмотрела на меня и после некоторого колебания кивнула. Спрыгнув вниз, я подал ей руку, затем посадил на большие сани. Забравшись на бочку с горючим, мы разглядывали северное сияние. Я не знал, с чего начать, почти не замечая этих светящихся складок желтовато-зеленого цвета, отороченных снизу алым и чуть ли не касавшихся поверхности плато. Но даже там, где светящийся полог был наиболее ярким, сквозь него тускло мерцали звезды. Написанная пастелью поэма эфемерности, картина эта вызывала в вашем воображении сказочную страну. Словно погруженная в волшебный сон, Маргарита Росс глядела на это зрелище. Как знать, может, как и я, она смотрела на это, но ничего не видела, а только думала о близком ей человеке, оставшемся позади, среди ледяной пустыни.

Когда она повернулась ко мне при звуках моего голоса и я заглянул в ее карие глаза, в которых отражались огни северного сияния, я увидел в них тоску и понял: я не ошибся.

– Мисс Росс, что вы скажете о последнем событии?

– Вы о мистере Малере? – Она сдвинула наверх снежную маску – марлевую повязку с ватным тампоном, в котором было прорезано отверстие. Чтобы расслышать ее голос, я наклонился к ней. – Что я могу сказать? Это так ужасно… Есть ли у бедняги шанс выжить, доктор Мейсон?

– Честно говоря, не знаю. Есть много факторов, которые трудно предсказать… Известно ли вам, что после того, как я вычеркнул вас из списка подозреваемых, во главе его я поставил Малера?

– Не может быть!

– Увы, это так. Плохая из меня ищейка, мисс Росс. Метод проб и ошибок, который я использовал, имел то преимущество, что количество подозреваемых сводилось к двум. Однако с дедуктивным методом я не в ладах.

Я поведал ей о разговоре, который у нас состоялся с Малером.

– И теперь вы в полной растерянности, – заключила девушка после того, как я закончил свой рассказ. – По-моему, единственное, что нам остается, это ждать развития событий.

– Иначе говоря, ждать, когда над нашими головами занесут топор, – мрачно заметил я. – Вряд ли стоит так рисковать. Я не очень-то надеюсь на дедуктивный способ, но прибегну к нему для разнообразия. Прежде чем делать какие-то выводы, нам нужны факты. А с ними у нас туго. Потому-то я вас и позвал сюда. Хочу просить вас о помощи.

– Я сделаю все, что в моих силах, вам это известно. – Девушка подняла голову, наблюдая за тем, как разгорается на небе зарево северного сияния. Когда в мириадах кристалликов льда, повисших в небе, вспыхнули алые, зеленые, желтые и золотистые искры, Маргарита даже вздрогнула, потрясенная этой неземной красотой. – Не знаю почему, но от этого зрелища меня дрожь пробирает… Мне кажется, я сообщила вам все, что запомнила, мистер Мейсон.

– Не сомневаюсь. Но вы могли упустить из виду какие-то детали, сочтя их маловажными. Насколько я могу судить, нам надо найти ответ на три главных вопроса. Прежде всего, какова причина аварии? Каким образом в кофе попал наркотик? Как разбилась рация? Если нам удастся ухватиться за ниточку, ведущую к разрешению хотя бы одного из вопросов, то мы в конечном счете узнаем то, что хотим знать.

Успев продрогнуть за долгие десять минут, мы так ничего и не выяснили. Я заставил Маргариту Росс вспомнить шаг за шагом все, что произошло с ней после того, как она попала в таможню, где встретила своих пассажиров. Как привела их к самолету и рассадила по местам. Как летела вместе с ними в Гандер, наблюдала за тем, как их досматривают. Как вылетела из этого аэропорта вместе с подопечными. Как подавала им ужин. И все-таки я ничего не узнал, не заметил ничего подозрительного, странного или ненормального, что могло хотя бы в какой-то степени объяснить причины катастрофы.

Когда стюардесса рассказывала о том, как она разносила еду, она вдруг остановилась на полуслове и повернулась ко мне.

– В чем дело, мисс Росс?

– Ну конечно, – негромко проговорила она. – Как же иначе! Какая же я дура! Теперь мне понятно…

– Что вам понятно? – оборвал я ее.

– Я о кофе… каким образом в него подмешали наркотик или снотворное. Едва я успела обслужить полковника Гаррисона – он сидел в заднем ряду, поэтому к нему я подошла в последнюю очередь, – как тот сморщил нос и спросил, не кажется ли мне, что где-то горит. Я ничего не почувствовала, поэтому ответила шуткой: дескать, на плите что-то подгорело. А когда вошла в кухню-буфет, полковник позвал меня. Я оглянулась. Он открыл дверь туалета правого борта, откуда шел дым. Вернее, дымок. Я известила об этом командира самолета. Он поспешил в хвостовую часть машины, но ничего особенного не обнаружил. Горели какие-то бумажки. Наверное, кто-то бросил непогашенную сигарету.

– Тут все поднялись с кресел, чтобы посмотреть, в чем дело? – с угрюмым видом спросил я.

– Да. Командир Джонсон приказал всем занять свои места, чтобы не нарушать правильную загрузку воздушного корабля.

– И вы не сочли нужным сообщить мне об этом? – медленно произнес я. – На ваш взгляд, это не существенно?

– Прошу прощения. Тогда это обстоятельство показалось мне действительно несущественным. Ни с чем не связанным. Ведь все произошло за несколько часов до аварии, поэтому…

– Не важно. Кто мог зайти в это время в кухню-буфет? Наверное, кто-нибудь из сидевших в передних креслах?

– Да. Мне показалось, что они все устремились к центральной части самолета.

– Они? А кто эти «они»?

– Не помню. Но почему вы меня об этом спрашиваете?

– Зная, кто находился в центральной части, мы можем установить, кто отсутствовал.

– Прошу прощения, – беспомощно произнесла девушка. – Я немного растерялась. Командир корабля оказался впереди меня, стал требовать, чтобы пассажиры вернулись на свои места. Из-за него я почти ничего не видела.

– Допустим, – согласился я. – Насколько я понимаю, туалет был мужской?

– Да. Женский на левом борту.

– Вы не помните, кто туда заходил? За час до происшествия или меньше того.

– За час? Но ведь окурок…

– Как вы считаете, пожар был устроен преднамеренно? – спросил я.

– Разумеется, – ответила Маргарита, широко открыв глаза.

– Ясно. Выходит, мы имеем дело с опытными, закоренелыми преступниками. План их состоял в том, чтобы создать панику. Неужели вы допускаете хотя бы на минуту, что злоумышленники полагались на случайность, на то, что от брошенного окурка загорятся бумаги, причем в нужный момент?

– Но как?..

– Очень просто. Вы запасаетесь пластмассовой трубочкой с перегородкой, разделяющей ее на две части. Одна из них наполнена кислотой, в другой находится ампула с кислотой иного состава. Остается сжать в руках трубочку, чтобы раздавить пробирку, бросить ее туда, куда нужно, и отойти в сторону. Разъев через определенное время перегородку, оба состава соединятся и вспыхнут. Такое устройство не раз использовалось диверсантами, особенно во время войны. Сущая находка для поджигателя, желающего заручиться железным алиби: когда начнется пожар, он окажется за пять миль от места происшествия.

– Я действительно почувствовала какой-то странный запах… – начала неуверенно Маргарита Росс.

– Еще бы. Не вспомнили, кто туда заходил?

– Бесполезно. – Она покачала головой. – Почти все время я находилась в кухне-буфете, готовила еду.

– Кто сидел в двух передних креслах, тех, что ближе всего к буфету?

– Мисс Легард и мистер Корадзини. Вряд ли вам это поможет. Мисс Легард вне подозрений. А что касается мистера Корадзини, то он был единственным, кто не вставал с кресла до ужина. Это точно. Сразу после взлета он выпил джин, выключил настенную лампу и, закрывшись газетой, уснул.

– Вы в этом уверены?

– Совершенно уверена. Я несколько раз выглядывала из кухни-буфета.

– Выходит, его следует исключить, – произнес я в раздумье. – Таким образом, число подозреваемых сужается. Хотя он мог оказаться одним из тех, кто бросил в урну зажигательное устройство. – Внезапно меня осенило. – Скажите, мисс Росс, кто-нибудь спрашивал у вас, когда будет ужин?

Прежде чем ответить, девушка посмотрела на меня долгим взглядом. Несмотря на скудное освещение, я заметил, что лицо ее оживилось.

– Миссис Дансби-Грегг. Это точно.

– Такая всюду сунет свой нос. Кто еще?

– Сейчас вспомню, – деловито проговорила стюардесса. – Полковник Гаррисон, но он не в счет. И мистер Зейгеро.

– Зейгеро? – взволнованно спросил я, наклонившись так, что едва не касался лица девушки. – Вы уверены?

– Уверена. Помню, я еще заметила ему: «Проголодались, сэр?» А он ответил: «Милая девушка, я всегда голоден».

– Так-так. Весьма любопытно.

– Вы думаете, мистер Зейгеро…

– Не знаю, что и подумать. Я столько раз попадал впросак. И все-таки это уже зацепка. Такая зацепка дорогого стоит… Когда упала рация, он находился поблизости? Скажем, сзади вас, когда вы, поднимаясь, задели стол с приемником?

– Нет, он стоял возле выходного люка, это точно. А может…

– Нет, все было иначе. Мы с Джоссом прикинули. Кто-то успел подогнуть одну ножку стола, а вторая оказалась в состоянии неустойчивого равновесия. Когда вы встали, он толкнул эту самую вторую ножку. Находясь в отдалении. Там валялась швабра с длинной ручкой, но в тот момент мы не придали этому значения… Услышав грохот, вы обернулись. Так ведь?

Девушка молча кивнула.

– Что же вы увидели?

– Мистер Корадзини…

– Знаю. Он кинулся, чтобы подхватить рацию, – произнес я нетерпеливо. – Но кто-нибудь стоял тогда у стены?

– Действительно, там кто-то стоял, – едва слышно проговорила Маргарита. – Нет-нет, этого не может быть. Он сидел на полу и дремал. Когда раздался грохот, вскочил и до смерти перепугался.

– Ради бога! – оборвал я ее. – Кто это был?

– Солли Левин.

Взошла, затем исчезла луна, температура неуклонно понижалась. Было такое впечатление, словно мы находимся на борту этой раскачивающейся из стороны в сторону, грохочущей машины всю свою жизнь.

В продолжение бесконечного дня мы разрешили себе всего две остановки – в четыре часа пополудни и в восемь вечера. Сделал я это преднамеренно. Мы с Джоссом условились, что я попытаюсь выйти на связь с ним в часы, кратные четырем. Мы вынесли рацию из кузова наружу, пока Джекстроу заправлял топливный бак горючим. Десять минут кряду Корадзини крутил педали динамо-машины, а я выстукивал ключом позывные, но даже намека на ответ не последовало. Иного я и не ожидал. Если бы даже Джосс каким-то чудом сумел отремонтировать рацию, из-за помех в ионосфере, обусловленных северным сиянием, нам не удалось бы услышать друг друга. Но я обещал Джоссу наладить связь и поэтому должен был сдержать слово.

Когда я предпринял повторную попытку выйти на связь, у всех, даже у нас с Джекстроу, зуб на зуб не попадал из-за лютого холода. В нормальных условиях мы не должны были ощущать его: при низких температурах мы надевали два меховых костюма – нижний мехом внутрь и верхний мехом наружу. Но мы отдали запасные комплекты меховой одежды Корадзини и Зейгеро. Без них в кабине трактора, где холодно, как в морозильной камере, не обойтись. Поэтому теперь мы страдали от стужи в такой же степени, как и все остальные.

Время от времени то один, то другой из пассажиров спрыгивал с трактора и бежал, чтобы согреться. Но все были так измучены бессонницей, голодом, холодом, непрестанной тряской, что спустя считаные минуты вновь забирались в кузов. Когда же несчастные путешественники оказывались на борту вездехода, то пот, образовавшийся на разгоряченном теле, мгновенно превращался в ледяную влагу, отчего люди еще больше мерзли. Поэтому мне пришлось категорически запретить подобные вылазки.

Решение, которое предстояло принять, далось мне с трудом, но иного выхода не было. У нас не осталось сил бороться с усталостью, стужей и бессонницей, и я приказал сделать привал.

Часы показывали десять минут первого ночи. Мы находились в пути, если не считать кратких остановок для дозаправки горючим и сеансов связи, в течение уже двадцати семи часов.

Глава 8

Среда, с 4 утра до 8 вечера

Несмотря на то что у всех слипались веки от усталости и непреодолимого желания уснуть, не думаю, чтобы в ту ночь кто-то сомкнул глаза. Каждый понимал: сон в лютый мороз – это смерть.

Такого холода мне еще никогда не приходилось испытывать. Хотя в тесный кузов, рассчитанный самое большее на пятерых, нас набилась добрая дюжина, а в камельке всю ночь пылал огонь, в ту долгую темную ночь, даже выпив по две чашки обжигающего кофе, мы испытывали адские муки. Зубы клацали, как у эпилептиков; о тонкие деревянные борта стучали коленки и локти. То один из нас, то другой растирал обмороженное лицо, руку или ногу, чтобы восстановить кровообращение. Так продолжалось всю ночь. Диву даюсь, как немолодой Марии Легард или больному старику Малеру удалось тогда остаться в живых. Не знаю, как мы пережили ту ночь. Я взглянул на светящийся циферблат часов. Было уже около четырех утра. Я решил, что дальше бездействовать ни к чему. Включив плафон, при тусклом его свете я убедился, что у Марии Легард и Теодора Малера сна ни в одном глазу. И прежде не очень яркая лампочка едва мерцала. Это был дурной признак. Это означало, что аккумуляторы почти сели от мороза. Однако и при слабом желтом свете можно было разглядеть следы обморожения на посиневших лицах моих спутников; клубы пара, вырывавшиеся у них изо рта; слой льда, образовавшийся на стенках кузова и потолке. Лишь небольшой участок вокруг трубы камелька оставался свободным ото льда. Видеть этих страдающих, несчастных людей было невыносимо.

– Не спится, док? – стуча зубами, спросил Корадзини. – Или забыли воткнуть в розетку плед с электроподогревом?

– Просто не привык подолгу нежиться в постели, мистер Корадзини! – как можно бодрее ответил я. – Ну что, поспал хоть кто-нибудь?

В ответ все молча замотали головами.

– Кто-то еще надеется уснуть?

И вновь качнулись из стороны в сторону головы.

– Тем лучше. – Я с трудом поднялся на ноги. – Сейчас только четыре часа. Но если нам суждено замерзнуть, то пусть уж это случится в пути. Кроме того, стоит нам замешкаться на час-другой, двигатель прихватит, и нам никогда не удастся завести его. Каково ваше мнение, Джекстроу?

– Схожу за паяльными лампами, – произнес он вместо ответа, отодвинул полог и полез наружу – и тотчас зашелся в сухом мучительном кашле: морозный воздух обжег ему легкие.

Следом за Джекстроу выбрались из кузова мы с Корадзини. И сразу словно очутились в ледниковом периоде. Холод, перехватив дыхание, полоснул по легким. Чтобы спрятать лицо от стужи, мы надели очки и снежные маски. Поравнявшись с кабиной водителя, я направил луч фонаря на спиртовой термометр (ртуть замерзает при минус 39 градусах). Не веря своим глазам, посмотрел на него еще раз. Красный столбик, опустившись на дюйм ниже колбы, застыл на отметке минус 55 градусов по Цельсию. Конечно, это не температура минус 65 градусов, о которой сообщал Вегенер, и уж тем более не минус 90, отмеченные русскими на станции «Восток» в Антарктиде. Однако более низкой температуры мне в жизни своей не приходилось испытывать. Надо же было такому случиться именно теперь, за две сотни миль от ближайшего жилья! Мы с Джекстроу оказались в обществе двух убийц, старика, одной ногой стоящего в могиле, и семерых других спутников, теряющих с каждой минутой силы от холода, усталости и недоедания. Да еще в довершение всего на борту допотопного трактора, готового остановиться в любую минуту.

Час спустя именно это и произошло. Я уже давно догадывался, что нам еще предстоят неприятности. И в самом деле, после того как я включил зажигание и нажал на кнопку звукового сигнала, послышался только жалкий писк. Аккумуляторы настолько «сели» на холоде, что с их помощью нельзя было бы завести и теплый двигатель. А уж о холодном и говорить нечего: в картере, коробке передач и дифференциале смазка утратила свои свойства, превратившись в густую, вязкую, как животный клей, массу. Вдвоем с Джекстроу мы попытались завести мотор вручную, но не сумели провернуть коленвал и один раз.

Мы решили пустить в ход паяльные лампы, но выяснилось, что керосин, замерзающий при минус 45 градусах и загустевающий уже при минус 40 градусах, превратился в лед. Пришлось прибегнуть к бензиновым паяльным лампам. Поставив их на деревянные ящики и закрыв двигатель брезентом, мы расположили две лампы под картером, две под коробкой передач и одну под дифференциалом. Примерно через час коленвал можно было провернуть без особого труда. Установив на место аккумулятор, отогретый у камелька, мы снова попытались завести двигатель. Но все было тщетно.

Никто из нас, в том числе и Корадзини, чья компания изготавливала дизельные трактора, не был специалистом по обслуживанию бензиновых двигателей. Отчаяние готово было овладеть нами. Однако мы понимали, что поддаваться ему нельзя ни в коем случае. Не выключая паяльных ламп, мы снова притащили аккумулятор к камельку, вывернули и зачистили свечи зажигания, отогрели щетки генератора, сняли, прогрели и продули бензопроводы, удалили лед из приемного патрубка карбюратора. Затем все поставили на место. Работа была тонкой, поэтому пришлось снять перчатки. При соприкосновении с металлом слезала кожа, на пальцах образовывались волдыри, из-под ногтей сочилась кровь, свертывавшаяся на морозе. Губы, соприкасавшиеся с холодным металлом бензопровода, распухли. Мы выносили поистине адские муки. Хотя мы то и дело грелись у камелька, у нас постоянно мерзли руки, ноги и лица.

И все же наши старания были не напрасны. В шесть пятнадцать, два с лишним часа спустя, двигатель зачихал, закашлял, ожил. Снова заглох, закашлял опять и застучал ровно и уверенно. С усилием раздвинув в улыбке губы, я хлопнул по спине Джекстроу и Корадзини, на мгновение позабыв о том, что тот вполне может оказаться одним из преступников, а потом повернулся и пошел завтракать. Если только можно было назвать завтраком нашу скудную трапезу: кофе, галеты да пара банок мясных консервов на всю компанию. Причем львиную долю получил Теодор Малер. После этого у нас осталось всего четыре банки тушенки, столько же банок овощных консервов, фунтов десять сухофруктов, немного мороженой рыбы, коробка галет, три пачки овсянки и более двадцати банок сгущенного молока без сахара «Несл». Этого продукта, как и кофе, у нас было в избытке. Разумеется, была у нас и тюленина для собак: пока мы завтракали, Джекстроу положил несколько кусков на камелек, чтобы мясо оттаяло. Мясо молодого тюленя в жареном виде вполне съедобно, но главное, чтобы собаки были сыты. Выйди двигатель из строя, единственная наша надежда – это собачья упряжка.

Позавтракав и накормив собак, перед самым заходом луны мы тронулись в путь. Трактором управлял Корадзини. При тусклом свете луны было видно, как поднимается ввысь плотное облачко выхлопных газов. Мы договорились, что водители будут меняться каждые четверть часа: находиться в неотапливаемой, продуваемой насквозь кабине дольше невозможно. Рассказывали, что в Антарктике произошел такой случай. Водитель, которому пришлось долго сидеть в открытой кабине, так отморозил пальцы, что для того, чтобы разжать их и отогреть в теплом помещении руки, пришлось отсоединять баранку от рулевой колонки. Я не хотел, чтобы такое же случилось и с нами.

Как только вездеход тронулся, я взглянул на Малера. Внешний вид старика оставлял желать много лучшего. Хотя он лежал в спальнике из гагачьего пуха, застегнутом до самого подбородка, да еще под несколькими одеялами, осунувшееся лицо старика посинело от холода. Чтобы не стучать зубами, он сунул в рот носовой платок. Я пощупал запястье больного. Пульс был учащенный, но достаточно наполненный. Правда, за последние два-три часа я так сильно поморозил себе пальцы, что мог утратить их чувствительность. Изобразив на лице бодрую улыбку, я спросил:

– Как себя чувствуете, мистер Малер?

– Уверен, доктор Мейсон, не хуже любого из вас.

– Ну, это еще не предел. Сыты?

– Сыт ли я?! – воскликнул больной. – Благодаря этим щедрым людям я сыт по горло.

Иного ответа и нельзя было ожидать от деликатного старика. Хотя порция, которую получил диабетик, была солидной, он проглотил ее в мгновение ока. Конечно же, он был голоден: при отсутствии инсулина, регулирующего содержание сахара в крови, его организм постоянно требовал пищи.

– Хотите пить?

Он кивнул. Старик, видно, не подозревал, что это еще один симптом обострения болезни. Значит, Малер начал слабеть. Скоро он начнет терять в весе. За прошедшие полтора дня он спал с лица, скулы у него обострились. Правда, то же произошло и с остальными, в особенности с Марией Легард. Несмотря на ее стойкость и мужество, решимость и жизнерадостность, бедная женщина старела на глазах. Выглядела она больной и измученной. Но я ничем не мог ей помочь.

– Как ваши ноги? – спросил я у Малера.

– Вы думаете, они у меня имеются? – улыбнулся старый еврей.

– Позвольте взглянуть, – решительно произнес я и, несмотря на протесты, осмотрел больного.

Одного взгляда на мертвенно-бледную, холодную как лед плоть было достаточно.

– Мисс Росс, – обратился я к стюардессе, – отныне вы сиделка мистера Малера. На санях у нас есть две грелки. Как только вода нагреется, наполняйте их по очереди. К сожалению, растопить этот окаянный снег удастся не скоро. Прикладывайте их к ногам мистера Малера.

Старик снова запротестовал. Заявил, что не желает, чтобы с ним нянчились. Но я не стал обращать внимание на его слова. Я не решался сообщить ему, что обмороженные ноги означают для диабетика гангрену и ампутацию. Обведя медленным взглядом людей, находящихся в кузове, я поймал себя на мысли, что, знай я, кто виновник всех этих несчастий, убил бы подлеца на месте.

В этот момент появился Корадзини, которого сменил Джекстроу. Хотя за рулем он просидел всего пятнадцать минут, вид у него был ужасный. На синеватом лице появились желтые пятна – признаки обморожения, губы потрескались, ногти побледнели, руки покрылись волдырями. Мы с Джекстроу и Зейгеро выглядели не лучше, но именно Корадзини пришлось управлять трактором в самую сильную стужу. Будто больного малярией, его била страшная дрожь. Бедняга едва переставлял ноги, так что нетрудно было догадаться, что они у него обморожены. Я посадил его возле камелька.

– Ноги ниже колен чувствуете? – поспешил я спросить у Корадзини.

– Ни черта не чувствую. – Он попытался улыбнуться, на потрескавшихся губах выступила кровь. – Холод собачий, док. Пожалуй, надо растереть мои ходули снегом, верно?

Наклонившись, он принялся было развязывать шнурки окоченевшими, кровоточащими пальцами. Но Маргарита Росс, опустившись на колени, своими нежными руками уже снимала с него башмаки. Глядя на закутанную в громоздкую одежду хрупкую фигурку девушки, я в сотый раз обругал себя за мои нелепые подозрения в отношении ее.

– Выражаясь вашим языком, мистер Корадзини, пусть дурные снегом растираются, – возразил я. – Это все равно что пустить в ход наждачную бумагу. Дело в том, что при температуре ниже пятидесяти пяти градусов снег приобретает жесткую кристаллическую, как у песчаника, структуру. Если его потереть, он рассыпается, превращается как бы в белый песок. – Кивнув на одно из ведер, стоявших на камельке, я продолжал: – Когда температура воды достигнет тридцати градусов, суньте туда ноги. Подождите, пока кожа не покраснеет. Ощущение будет не из приятных, но делу поможет. Если появятся волдыри, завтра я их проткну и продезинфицирую.

– И так будет продолжаться все время, док? – удивился Корадзини.

– Боюсь, что да.

Я оказался прав. Во всяком случае, так продолжалось часов десять. Температура опускалась. Затем, достигнув без малого минус 60 градусов, столбик термометра замер и начал мало-помалу подниматься. Все это время на плите стояли ведра со снегом, а миссис Дансби-Грегг, ее горничная Елена, а затем и Солли Левин горящими паяльными лампами помогали поскорее растапливать лед. И все это время водители испытывали адскую боль, когда отогревали окоченевшие руки и ноги. За эти десять часов у нас появилась почти патологическая боязнь минуты, когда нужно будет опускать обмороженные ноги в горячую воду.

Малер с каждой минутой слабел, а Мария Легард, впервые замолчавшая, легла в уголок, закрыв глаза, словно мертвая. Прошло десять часов. Десять долгих, как вечность, часов, в течение которых мы претерпевали адские муки. Но задолго до того, как эти десять часов кончились, обстановка коренным образом изменилась.

В полдень мы остановили вездеход. Пока женщины разогревали суп и с помощью паяльных ламп растапливали две банки с фруктами, мы с Джекстроу наладили передатчик, натянули антенну и принялись выстукивать свои позывные GFK. Обычно такие восьмиваттные рации, получающие питание от приводимой в движение ручной динамки, снабжены ключом для работы с азбукой Морзе. Ответные же сигналы принимались с помощью наушников. Зная, однако, что все участники экспедиции, кроме него самого, не в ладах с морзянкой, Джосс усовершенствовал рацию таким образом, что «морзить» нужно было лишь при вызове. После того как связь устанавливалась, подсоединив микрофон к антенне, вы превращали его в небольшой, но достаточно надежный динамик.

Вызывал Джосса я лишь потому, что обещал выходить с ним на связь регулярно. Только и всего. По моим расчетам, мы находились в ста двадцати милях от станции, это был предельный радиус действия нашей рации. Я не знал, как повлияет чрезвычайно низкая температура на качество передачи, но почти не надеялся, что у нас что-нибудь выйдет. Хотя северного сияния утром не было, нарушения, возникшие в ионосфере, по-видимому, все еще давали себя знать. Кроме того, Джосс сам утверждал, что починить стационарную рацию невозможно.

Целых десять минут Джекстроу старательно крутил рукоятку динамо-машины, а я выстукивал свои позывные. Трижды повторив сигнал вызова, я переключал тумблер на прием и, подождав секунд десять ответа, вновь продолжал вызывать станцию. В последний раз послав позывные, я включил прием, немного подождал и с подавленным видом дал отбой Джекстроу. Но микрофон, который я сжимал в руке, внезапно ожил:

– GFX вызывает GFK, GFX вызывает GFK. Мы вас слышим. Сигнал слабый, но отчетливый. Повторяю, мы вас слышим. Прием.

От волнения я едва не уронил микрофон.

– GFK вызывает GFX, GFK вызывает GFX! – завопил я. Заметив, как Джекстроу показывает мне на тумблер, я обругал себя за недогадливость и, переключив его в положение «передача», принялся повторять позывные. Затем, нарушая общепринятые правила, выпалил: – Говорит доктор Мейсон. Говорит доктор Мейсон. Слышу тебя хорошо. Это ты, Джосс?

С этими словами я переключил тумблер.

– Да, сэр. Рад слышать вас. – Из-за помех голос Джосса казался механическим, лишенным человеческого тепла. – Как себя чувствуете? Как с погодой, где находитесь?

– Дела идут! – ответил я. – Холод лютый, минус пятьдесят пять. Удалились от тебя примерно на сто двадцать миль. Джосс, это же чудо! Как тебе удалось починить рацию?

– Я ее не чинил, – ответил он бесстрастно. После некоторой паузы радист продолжил: – С вами желает поговорить капитан Хиллкрест, сэр.

– Капитан Хиллкрест! Какой еще, к черту, капитан Хиллкрест?..

Я умолк на полуслове. Но не от удивления, хотя и был поражен тем, что Хиллкрест, который, по моим расчетам, должен был находиться почти в двухстах пятидесяти милях севернее станции, сейчас сидит рядом с Джоссом, а оттого, что перехватил взгляд Джекстроу. В следующее мгновение я и сам сообразил, что в нашей ситуации не следует открывать всех карт.

– Не теряй со мной связи, – торопливо проговорил я. – Через две-три минуты снова свяжусь с тобой.

Рация была установлена позади трактора, поэтому те, кто находился в кузове, слышали каждое наше слово. В эту минуту полог раздвинулся, из вездехода выглянули Корадзини и Зейгеро. Не обращая на них внимания и не заботясь о том, чтобы пощадить чью-то гордость, я взял рацию и генератор и вместе с Джекстроу, отвязавшим антенну, пошагал прочь. Ярдах в двухстах мы остановились. При свете луны путешественники видели нас, но не слышали.

Мы снова установили рацию, и я принялся выстукивать позывные. Но на сей раз у меня ничего не вышло: окоченевшие от холода пальцы отказывались повиноваться. К счастью, мои друзья догадались, в чем дело. Едва я нажал на выключатель, послышался спокойный, уверенный, обнадеживающий голос Хиллкреста:

– Вот это сюрприз! Рад слышать вас, доктор Мейсон. Судя по тому, что сообщил мне Джосс, и по этой задержке, вы в достаточной мере удалились от трактора. При температуре минус пятьдесят пять вам не очень-то улыбается торчать на холоде. Говорить буду сам. Долго не задержу. Вы меня слышите?

– Слышу отчетливо. Какого дьявола… Прошу прощения, продолжайте.

– Спасибо. В понедельник пополудни из передач британского и американского радио мы узнали об исчезновении авиалайнера. Во вторник утром, то есть вчера, у нас был сеанс связи с базой в Уплавнике. По их словам, хотя официально об этом не сообщалось, правительства США и Великобритании убеждены, что самолет не утонул, а приземлился. Где-нибудь в Гренландии или на Баффиновой Земле. Почему они в этом убеждены, не имею представления. Во всяком случае, предпринята крупнейшая со времен войны спасательная операция. В ней участвуют корабли и авиация. Привлечены к участию в поисках иностранные торговые суда. К побережью Гренландии, главным образом западному, направляются американские, британские, французские и канадские траулеры. Подходы к восточному побережью скованы льдом. Дюжина американских бомбардировщиков, базирующихся в Туле и в Сёндре-Стрёмфьорде, уже совершают разведывательные полеты. За дело взялись корабли американской береговой охраны. Отряд канадских эсминцев, действовавший в центральной части Атлантики, на всех парах мчится к южному входу в Девисов пролив. Правда, попадут они туда не раньше чем через полтора дня. Кроме того, британский авианосец в сопровождении двух эскадренных миноносцев успел обогнуть мыс Фарвель. Не знаю, удастся ли им пробиться на север. Ведь море Баффина замерзло. Но Девисов пролив свободен ото льда до острова Диско, а может, и до Свартенхука. В поиски авиалайнера приказано включиться персоналу всех геофизических станций, действующих в Гренландии. Потому мы и вернулись в лагерь, чтобы запастись горючим.

Не выдержав этой болтовни, я переключил рацию на передачу.

– Из-за чего сыр-бор разгорелся? Можно подумать, что на борту самолета находился американский президент и половина членов королевской семьи Великобритании. Почему нет вестей из Уплавника?

Короткая пауза, затем вновь послышался голос Хиллкреста:

– В течение последних суток мы не могли наладить связь с базой. Сию же минуту свяжемся с ними, сообщим, что пропавший самолет обнаружен и что вы направляетесь к побережью. Есть какие-нибудь новости?

– Никаких. Хотя нет. Оказалось, что у одного из пассажиров – его фамилия Малер – запущенная форма сахарного диабета. Состояние его тяжелое. Радируйте в Уплавник, пусть достанут инсулин. В Готхобе он наверняка имеется.

– Понял, – затрещало в микрофоне. Затем возникла долгая пауза, слышны были обрывки слов. Наконец капитан заговорил вновь: – Предлагаю двигаться нам навстречу. У нас достаточный запас горючего, много продуктов. Если нас будет восемь вместо двоих, то опасаться преступников нечего. Мы уже прошли сорок миль…

Взглянув на Джекстроу, я заметил в углах его глаз «гусиные лапки» – верный признак удивления и радости. Те же самые чувства охватили и меня самого.

– Мы от вас на расстоянии каких-то восьмидесяти миль. Часов через пять-шесть могли бы встретиться.

Словно камень свалился у меня с души. Я воспрял духом. Лучшей новости и желать было нельзя. Наконец-то все наши беды позади… Но в следующую минуту чувство облегчения и душевный подъем сменились унынием. Меня словно обдало ледяной водой: Джекстроу отрицательно помотал головой. Напрасно я решил, что бедам нашим настал конец.

– Ничего не выйдет, – ответил я Хиллкресту. – Это было бы роковой ошибкой. Как только мы повернем назад, преступники снова примутся за свои черные дела. Даже если мы этого не сделаем, то, зная, что у нас с вами был сеанс связи, они пойдут ва-банк. Нам нужно продолжать путь. Догоняйте нас как можно быстрее. – После короткой паузы я продолжил: – Объясните руководству базы, что нам чрезвычайно важно знать, почему проявляется такой интерес к разбившемуся самолету. Речь идет о жизни и смерти людей. Пусть найдут список пассажиров и выяснят, не фальшивый ли он. Это категорическое требование, капитан Хиллкрест. Не принимайте никаких отговорок. Мы должны знать.

Сеанс связи продолжался еще с минуту, хотя все было уже сказано. Кроме того, даже в те непродолжительные отрезки времени, в течение которых лицо мое оставалось не защищенным снежной маской, шевелить на лютом морозе потрескавшимися, кровоточащими губами было сущей мукой. Я не говорил, а мямлил. Поэтому, условившись, что следующий сеанс связи состоится в восемь вечера, и сверив часы, я закончил передачу.

Обитатели вездехода сгорали от любопытства. Но прошло целых три минуты (за это время кровообращение в наших озябших руках и ногах восстановилось, судя по пронзительной боли в конечностях), прежде чем кто-либо осмелился открыть рот. Само собой, первым вопрос задал сенатор. Куда подевались его апломб и румянец! Бледные щеки, заросшие седой щетиной, еще больше обвисли. Поскольку он заговорил первым, я решил: Брустер уверен, что его не относят к числу явно подозреваемых. В конечном счете он был прав.

– Ну так как, связались со своими друзьями, доктор Мейсон? То есть с полевой партией? – неуверенным голосом спросил сенатор Брустер.

– Да, – кивнул я. – Джоссу, то есть мистеру Лондону, после тридцати часов работы удалось-таки отремонтировать рацию. Он сумел связаться с капитаном Хиллкрестом, начальником полевой партии, и наладил релейную связь с нами. – Что такое «релейная связь», я и сам не знал, но термин показался мне вполне наукообразным. – Как только он соберет все, что надо для похода, капитан двинет вдогонку за нами.

– А это верное решение? – с надеждой в голосе произнес сенатор. – Хочу сказать, сколько времени…

– Красивый жест, не более, – оборвал я его. – Он находится самое малое в двухстах пятидесяти восьми милях от нас. Скорость его трактора немногим больше нашей. – В действительности он был в три раза быстроходней нашего «ситроена». – Догонит нас не раньше чем через пять-шесть суток.

Угрюмо кивнув головой, Брустер не произнес больше ни слова. Вид у государственного мужа был подавленный, но, похоже, он мне поверил. Кто же из пассажиров не поверил мне, кто из них понимал, что я лгу? Ведь все запасные конденсаторы и лампы разбиты вдребезги, и починить рацию, конечно же, невозможно.

Весь день мы страдали от лютой стужи, адского грохота и действующей на нервы вибрации огромного двигателя. Казалось, этому не будет конца. Примерно в половине третьего, когда дневной свет померк и на мерзлом, ясном небосводе высыпали звезды, температура опустилась настолько, что мне стало не по себе. Столбик термометра достиг отметки 58 градусов ниже нуля. Происходило невероятное. Если вы доставали из-за пазухи фонарик, то уже через минуту он гас. Резина становилась твердой, трескалась и раскалывалась, как дерево. Всякий, кто осмеливался высунуть нос из кузова, окутывался белым облаком, вырывавшимся у него изо рта. Поверхность ледового плато стала настолько твердой, что траки скользили, оставляя на ней едва заметные следы. Собаки, не боявшиеся самой жестокой пурги, способной погубить любого человека, жалобно выли, страдая от мороза. Порой откуда-то издалека доносился глухой гул, предвещавший, казалось, конец света. Под гусеницами вездехода содрогалась мерзлота, огромные ее площади, покрытые снегом и льдом, сжимались под действием жуткого, как в ледниковый период, холода.

Тогда-то и начались неприятности с двигателем. Удивительно, как он раньше не вышел из строя. Больше всего я опасался поломки какого-нибудь подвижного элемента. Ведь на морозе металл становится хрупким. Стоит сломаться стержню клапана, толкателю, любой детали сложного распределительного механизма, даже крохотной шпильке на коленвале, и мы пропали.

Таких крупных поломок мы избежали, но и то, что происходило, доставляло нам массу неприятностей. То и дело приходилось удалять лед из диффузора карбюратора. Замерзало масло в картере рулевого механизма, часто приходилось пускать в ход паяльные лампы. Заедало щетки генератора, которые постоянно ломались. К счастью, запасных щеток было достаточно. Но больше всего хлопот доставлял нам радиатор. Хотя мы защитили его фартуком, холод проникал через войлок, словно сквозь папиросную бумагу. Произошла, видно, деформация трубок, и радиатор дал течь. К трем часам выяснилось, что уровень охлаждающей жидкости опускается с устрашающей быстротой. Пришлось воспользоваться скудными запасами теплотворных подушек, которыми мы грели ноги больному старику. Я распорядился, чтобы воду из ведер, стоявших на камельке, применяли лишь для радиатора. Даже с помощью паяльных ламп не удавалось ускорить таяние переохлажденного снега. Вскоре вместо воды в горловину радиатора мы вынуждены были заливать снежное месиво, а потом просто запихивать туда снег. Ничего хорошего в этом не было. Но самое опасное было в другом. Антифриз становился все более разбавленным. Хотя у нас с собой была небольшая канистра с этиленгликолем, при каждой остановке содержимое ее заметно уменьшалось.

Уже несколько часов мы обходились без впередсмотрящего, и его обязанности приходилось поочередно выполнять нам с Джекстроу, Зейгеро и Корадзини. Из нас четверых лишь Джекстроу умудрился защитить свое лицо от обморожения. Была надежда, что, в отличие от остальных, на нем не останется ни шрамов, ни иных отметин. Зейгеро, который прежде, не в пример коллегам, не имел внешних признаков травм, характерных для боксера, на сей раз, похоже, серьезно пострадал. Мы не успели вовремя наложить ему на правое ухо компресс, и молодому человеку наверняка в будущем не избежать пластической операции. Большие пальцы на ногах Корадзини мы слишком долго не лечили. Я понял, что и его ожидает хирургическая палата. Поскольку я чаще других возился с двигателем, то кончики пальцев на руках у меня превратились в сплошные раны. Ногти начали чернеть и отваливаться.

Но и тем, кто находился в кузове, было тоже не легче. Начало сказываться физиологическое воздействие холода на организм. Причем весьма ощутимое… Появилась сонливость, безразличие ко всему. На смену им придут бессонница, анемия, расстройство пищеварительного тракта, нервозность, от которой один шаг до сумасшествия. Если стужа продержится долго, такое непременно случится с этими закутанными во что попало несчастными людьми. Я видел это с болью и тревогой всякий раз, как забирался в кузов, отсидев положенное время за рулем.

Сенатор сидел, забившись в угол. Если бы не дрожь, время от времени сотрясавшая его тело, его вполне можно было бы принять за мертвеца. Малер вроде бы спал. Миссис Дансби-Грегг и Елена сидели обнявшись – зрелище невероятное. Но ведь Арктика, как и смерть, уравнивает всех. Ни гонору, ни потугам на исключительность тут нет места. Я не очень-то верю в то, что человек может изменить свою натуру. Наверняка стоит миссис Дансби-Грегг очутиться в цивилизованном обществе, как она снова станет прежней. И минуты, когда эта леди видела в своей служанке такого же человека, как и она сама, навсегда канут для нее в вечность. Однако при всей моей неприязни к этой светской даме я начал испытывать к ней нечто вроде восхищения. Заносчивость, приводящая вас в бешенство, небрежная уверенность в собственном превосходстве по-прежнему раздражали меня, но за этим неприятным внешним фасадом я разглядел и иные черты. Увидел ее самоотверженность – признак подлинной аристократки. Хотя дама то и дело жаловалась по мелочам, она ни словом не обмолвилась о том, что доставляло ей подлинные страдания. В ней появилась готовность помочь ближнему, которой, правда, она стеснялась. Она выказывала известное внимание к своей служанке, напоминавшее чем-то заботу феодала о своих крепостных, но граничившее с нежностью. Меня тронула сцена, невольно подсмотренная мною: дама достала однажды из сумочки зеркальце, взглянула на свое миловидное лицо со следами обморожения и равнодушным жестом опустила зеркальце в ридикюль. Словом, миссис Дансби-Грегг преподнесла мне хороший урок. Я понял, как опасно оценивать людей по готовым меркам.

Мария Легард, славная, неустрашимая Мария Легард, превратившаяся в больную, старую женщину, слабела с каждой минутой. Она почти все время спала. В краткие периоды бодрствования старая актриса еще пыталась изобразить жизнерадостность, но эти попытки ей явно не удавались. Я ничем не мог ей помочь. Она походила на старые часы, в которых с минуты на минуту сломается пружина.

С паяльными лампами, с помощью которых растапливался снег, возился Солли Левин. Закутавшийся так, что видны были одни глаза, импресарио являл собой жалкое зрелище. Но мне было не до жалости к Солли. У камелька дремала Маргарита Росс. Я тотчас отвел глаза: увидев ее побелевшее лицо, я испытал почти физическую боль.

Больше всех поразил меня мистер Смоллвуд. «Как же можно ошибиться в человеке!» – думал я. Я был уверен, что проповедник сломается одним из первых, но он и не думал сдаваться. Три часа назад, когда я находился в кабине, я заметил, что служитель культа взял свой чемодан, лежавший на санях. Он открыл его: в нем была черная ряса и красно-лиловый капюшон, применяемый в богослужении. Достав Библию, проповедник надел очки без оправы и вот уже несколько часов читал, несмотря на скудное освещение. У него был вид спокойного, раскованного, но не расслабленного человека, которому нипочем любая стужа. Будучи врачом и ученым, я не стал вдаваться в дебри богословия, но мог лишь догадываться, что придает ему силы, которых не осталось у других. Честно признаюсь, я ему завидовал.

В течение одного вечера на нас обрушились сразу два удара. Причем первый из них – не в переносном, а в буквальном смысле. Подтверждением тому служит оставшийся у меня на лбу шрам.

Мы сделали остановку около восьми вечера. Я преследовал при этом две цели. Во-первых, нужно было выйти на связь с Хиллкрестом. Во-вторых, дать ему возможность поскорее догнать нас. Я хотел задержаться подольше под тем предлогом, что двигатель сильно перегревается. И в самом деле, со второй половины дня температура наружного воздуха стала неуклонно повышаться. Хотя она поднялась почти на пятнадцать градусов, было все еще жутко холодно. Дело усугублялось недоеданием и физической усталостью. Далеко на юго-западе видны стали пилообразные нунатаки[3] Виндеби. Эту гряду холмов длиной в сотню миль нам предстояло преодолеть. При свете луны, поднимавшейся над восточной частью горизонта, их грозные вершины сверкали, точно хрусталь.

Выключив двигатель, я обошел кузов сзади и сообщил его обитателям, что мы делаем остановку. По моей просьбе Маргарита Росс подогрела на печке еду: суп, сушеные фрукты, одну из четырех оставшихся банок мясных консервов. Поручив Джекстроу натянуть антенну, я вернулся к трактору и, отвинтив сливную пробку радиатора, слил в ведерко охлаждающую жидкость. В течение дня она настолько разбавилась водой, что на таком холоде за какие-то полчаса водяную рубашку двигателя могло разорвать.

Видно, из-за бульканья жидкости я лишь в последнюю минуту услышал позади себя какой-то шум. Да и то не придал ему особого значения. Привстав, я обернулся. Но сделал это слишком поздно. Мелькнула тень, и из глаз у меня посыпались искры. Я получил удар по правой части лба, чуть повыше очков, и тут же рухнул на снег без сознания.

Мне наверняка был бы конец. Лежа на льду при температуре около 45 градусов мороза, я никогда бы не очнулся. Но кто-то заметил меня, стал трясти за плечи. Испытывая боль, я с трудом пришел в себя.

– Доктор Мейсон! Доктор Мейсон! – откуда-то издалека слышался голос Джекстроу, поддерживавшего меня за плечи. Говорил он негромко, но настойчиво. – Очнитесь, доктор Мейсон. Ну вот и хорошо. Осторожней, доктор Мейсон.

Опираясь на сильную руку Джекстроу, я с трудом приподнялся и сел. Боль скальпелем пронзила мозг, перед глазами вновь все поплыло; я осторожно встряхнул головой, отгоняя окружавшие меня тени, и в изумлении посмотрел на эскимоса. Видел я его неотчетливо. Я испугался, решив было, что поврежден зрительный нерв от удара затылком о твердую как железо землю. Но вскоре убедился, что веки мои залеплены кровью, сочившейся из раны над глазом.

– Кто это вас?

Джекстроу не принадлежал к числу тех, кто задает дурацкие вопросы вроде: «Что случилось?»

– Представления не имею. – С трудом поднявшись на ноги, я в свою очередь спросил: – А ты?

– Гиблое дело. – Я не столько увидел, сколько догадался, что он пожал плечами. – Как только вы остановились, из кузова вышли три или четыре человека. Не знаю, куда они направились. Сам я находился южнее, антенну устанавливал.

– Рация, Джекстроу!

Кажется, я вновь начинал соображать.

– Не беспокойтесь, доктор Мейсон. Она со мной, – серьезным тоном ответил мой друг. – Вот она… Не знаете, почему на вас напали?

– Нет… Хотя догадываюсь. – Сунув руку за пазуху, я, пораженный открытием, взглянул на Джекстроу. – Пистолет… он на месте!

– Больше ничего не пропало?

– Ничего. Запасная обойма… минутку, – произнес я раздельно и принялся шарить по карманам парки. – Вырезка… Газетная вырезка… Я вынул ее из кармана полковника Гаррисона… Она исчезла!

– Вырезка? А о чем в ней сообщалось?

– Перед тобой набитый дурак, Джекстроу. – Досадуя на себя, я покачал головой и вновь поморщился от острой боли. – Я даже не прочитал проклятую статейку.

– А если б прочитали, то поняли бы, зачем ее у вас похитили, – вслух рассуждал Джекстроу.

– Но зачем… какой смысл? – удивился я. – Откуда им было знать? Я мог прочитать ее уже раз десять.

– По-моему, им было известно, что вы ни разу в нее не заглянули, – веско произнес Джекстроу. – Иначе бы они догадались об этом. По вашим словам или действиям, которых они от вас ожидали. Но поскольку вы ничего не предприняли, преступники сообразили, что они в безопасности. Должно быть, им позарез нужно было заполучить эту вырезку, и они пошли на риск. Очень жаль. Вряд ли вы увидите эту статью вновь.

Пять минут спустя я обработал и забинтовал рану на лбу. В ответ на вопрос Зейгеро я со злостью ответил, что стукнулся о фонарный столб. При свете восходящей луны мы с Джекстроу пошли прочь от трактора. Сеанс связи начали с опозданием. Однако едва я подключил приемник к антенне, как послышались позывные Джосса.

Выдав «квитанцию», я без околичностей спросил:

– Есть какие-нибудь известия из Уплавника?

– Целых два, доктор Мейсон, – ответил Хиллкрест каким-то странным голосом. И вовсе не из-за искажения динамиком. Казалось, он говорит нарочито бесстрастно, чтобы не дать волю гневу. – Уплавник связался с авианосцем «Трайтон». Тот движется Девисовым проливом. Корабль поддерживает постоянный контакт с адмиралтейством и правительством. Во всяком случае, я так предполагаю. Получены ответы на ваши вопросы. Во-первых, список пассажиров, представленный американским филиалом компании ВОАС, еще не изучен. Однако из газетных сообщений известно, что на борту самолета находились Мария Легард, звезда музкомедии, американский сенатор Хофман Брустер и некая миссис Филлис Дансби-Грегг, по-видимому хорошо известная в светских кругах Лондона.

Тому, что я узнал, я не особенно обрадовался. Мария Легард никогда не была в числе подозреваемых. Что касается миссис Дансби-Грегг и ее служанки, то, если в отношении их у меня и были какие-то сомнения, значения им я не придавал. Ну а о том, чтобы сенатор Брустер (или лицо, выдавшее себя за него) являлся одним из убийц, и речи быть не могло.

– Во-вторых, следующее. Адмиралтейство не может или не желает сообщить, почему преступники заставили экипаж самолета совершить вынужденную посадку. Однако, насколько я могу понять, у них были на то веские причины. Уплавник предполагает, не знаю, правда, на каком основании (может, какие-то сведения просочились из официальных источников), что один из пассажиров самолета, должно быть, располагал какими-то важными сведениями. Настолько важными, что их следовало сохранить в тайне. Что это были за сведения, не знаю. Может, микрофильм, может, какая-то формула или иные данные, которые надлежало хранить в памяти. Все это звучит фантастично, но, похоже, так оно и было. По-видимому, сведениями этими располагал полковник Гаррисон.

Мы с Джекстроу переглянулись. Тип, который недавно оглушил меня, человек отчаянный. Я окончательно осознал то, о чем и прежде догадывался. Я действую вслепую, пытаясь обнаружить преступника или преступников, которые гораздо умнее меня. Они знали, что Джосс не мог починить рацию. Следовательно, они поняли, что с Хиллкрестом у меня прямая связь. Из моих слов им было известно, что портативная рация, которую мы везли с собой, имеет радиус действия, не превышающий в обычных условиях сто пятьдесят миль. Следовательно, на связь он выходил с какой-то точки, близкой к нам. Кроме того, я сам сообщил преступникам, что Хиллкрест со своей партией вернется не раньше чем через две-три недели. Выходит, его неожиданное возвращение было связано с какими-то чрезвычайными и непредвиденными обстоятельствами. Что это за обстоятельства, нетрудно догадаться. Отсюда неизбежный вывод: я захочу выяснить у Хиллкреста причины аварии самолета. Однако преступники сделали и другой, не столь очевидный для меня вывод, свидетельствовавший об их проницательности. Они предположили, что лица, знавшие причину катастрофы, пока не станут вдаваться в подробности. Вот почему преступники похитили у меня вырезку, служившую единственной ниточкой, которая помогла бы мне выяснить эти подробности, а следовательно, и установить личности убийц.

Но исправить ошибку было теперь невозможно.

Я нажал на кнопку «передача».

– Благодарю. Прошу вновь связаться с Уплавником и сообщить, что нам крайне необходимо знать причины авиакатастрофы… На каком примерно расстоянии от нас находитесь? После полудня мы прошли всего двадцать миль. Очень низкая температура, радиатор дал сильную течь. Прием.

– Мы за это время прошли лишь восемь миль. Похоже на то…

Я переключил рацию на прием.

– Восемь миль? – поразился я. – Я вас верно понял?

– Куда уж вернее, – грубо ответил Хиллкрест. – Поняли, куда подевался ваш сахар? Ваши милые друзья утопили его в горючем. Мы не в состоянии двигаться дальше.

Глава 9

Среда, с 8 вечера до 4 пополудни четверга

Мы продолжили свой поход в самом начале девятого. Я сначала хотел задержаться на несколько часов. С этой целью я придумал уйму всевозможных причин. Если нужно, был даже готов вывести из строя двигатель. Я решил спровоцировать убийц. Догадавшись, что я намеренно тяну время, они бы предприняли какие-то действия. Во всяком случае, попытались бы это сделать. Именно это и входило в мои планы. Час или два спустя Джекстроу должен был вооружиться винтовкой, висевшей у него за плечами, а я – пистолетом. Наставив дула на злоумышленников, мы держали бы их под прицелом до тех пор, пока не подоспел бы Хиллкрест. При благоприятных обстоятельствах он должен был догнать нас не позднее полуночи. И тогда наши беды остались бы позади.

Но обстоятельства оказались отнюдь не благоприятными. Беды продолжали нас преследовать. Вездеход Хиллкреста безнадежно застрял. Видя ухудшившееся состояние старого Малера, наблюдая, как от часа к часу слабеет Мария Легард, я решил не терять ни минуты. Будь я из другого теста или не будь я хотя бы доктором, то, возможно, и сумел бы убедить себя в необходимости пожертвовать Марией Легард и Теодором Малером. Ведь ставки в игре, которую вели преступники – я был совершенно уверен в этом, – были много выше, чем жизнь одного или двух человек. Я мог бы держать на мушке всех или по крайней мере главных подозреваемых целые сутки. До тех пор, пока не появилась бы группа Хиллкреста. Но я никогда бы не смог убедить себя в том, что больные пассажиры – это пешки, которых можно сбросить со счетов. Несомненно, я проявил слабость, но даже гордился этим своим недостатком, и Джекстроу полностью разделял мое мнение.

В том, что Хиллкрест все-таки догонит нас, можно было не сомневаться. Я кусал губы от досады, ведь именно я подсказал преступникам мысль высыпать сахар в бензин, сообщив, что у Хиллкреста на исходе горючее. Это был блестящий ход с их стороны – убийцы старались застраховать себя от любых случайностей. Но хотя Хиллкрест и был взбешен задержкой, он был вполне уверен, что найдет выход из положения. В просторной кабине вездехода целая мастерская, с помощью нее можно устранить любую неисправность. Механик-водитель, которому я не завидовал, хотя он и работал в тепле, под тентом, успел разобрать двигатель и очищал поршни, стенки цилиндров и клапана от несгоревших частиц сахара, выведших из строя огромный механизм. Двое его товарищей соорудили импровизированную дистилляционную установку. Она состояла из почти полной бочки с бензином, в верхнюю часть которой был вставлен тонкий змеевик, обложенный льдом и соединявшийся с пустой бочкой. Как мне объяснил Хиллкрест, у бензина более низкая температура кипения, чем у сахара. Поэтому образующиеся при нагреве бочки пары бензина, проходя по охлаждаемой льдом трубке, превращаются в чистый, без примеси, бензин.

Так обстояло дело, во всяком случае теоретически. Однако Хиллкрест, похоже, не был в этом уверен полностью. Он спрашивал у нас совета, выяснял, не можем ли мы ему как-то помочь, но я ответил отрицательно. Это было, как я понял позднее, трагической, непростительной ошибкой с моей стороны. Я мог ему помочь, поскольку мне было известно нечто такое, о чем никто не знал. Но в ту минуту я напрочь забыл об этом. И поскольку так случилось, то ничто на свете не могло теперь предотвратить трагедию или спасти жизнь тем, кому суждено было погибнуть.

Я слушал рев трактора, который наклонялся то в одну, то в другую сторону и, лязгая гусеницами, двигался курсом зюйд-вест-тень-вест, и меня одолевали невеселые мысли. Еще недавно ясное небо стало темнеть и затягиваться тучами. Я ощущал, как вскипает во мне ярость, как душу наполняют мрачные предчувствия. Мне казалось, что вот-вот должно произойти какое-то новое несчастье. Хотя, будучи доктором, я понимал, что почти наверняка это психологическая реакция организма на переохлаждение, усталость, бессонницу и голод, а также физическая реакция на удар по голове, я не мог отделаться от мысли: я злюсь оттого, что беспомощен.

Я был беспомощен и не мог защитить ни в чем не повинных людей, оказавшихся рядом со мной. Людей, доверивших мне свои жизни. В их числе находились больной старик Малер и Мария Легард, робкая немецкая девушка и посерьезневшая Маргарита Росс. Должен признаться, больше всех других меня заботила именно она. Я был беспомощен, не зная, как предотвратить очередной удар, который преступники могут нанести в любую минуту. В уверенности, что Хиллкрест успел сообщить мне все, что меня интересовало, они решат, будто я жду подходящей минуты, чтобы застать их врасплох. Но в то же время они мешкали, не зная наверняка, многое ли мне известно. Пока трактор двигался туда, куда им было нужно, они продолжали вести рискованную игру, готовясь в подходящий момент покончить с нами раз и навсегда. И самое главное, я был беспомощным, потому что не знал определенно, кто они, эти преступники.

В сотый раз я мысленно перебирал все детали, события, произнесенные слова, пытаясь извлечь из глубин памяти один-единственный факт, одно слово, которое смогло бы указать мне единственно верное решение. Но сделать этого не сумел.

Шестеро из десяти наших пассажиров, по существу, не вызывали во мне особых подозрений. Маргарита Росс и Мария Легард, несомненно, принадлежали к ним в первую очередь. Единственная претензия к миссис Дансби-Грегг и Елене состояла в том, что я не располагал бесспорными доказательствами их невиновности, хотя был уверен, что они и не нужны. Как, к сожалению, показали состоявшиеся недавно судебные разбирательства, связанные с коррупцией среди американских сенаторов, этим государственным мужам свойственны те же человеческие слабости, в особенности жажда наживы, как и простым смертным. Однако я не допускал и мысли, чтобы сенатор мог быть замешан в убийствах и преступной деятельности такого масштаба. Что касается Малера, то я уверен: диабет – это еще не гарантия того, что больной не преступник. Он мог вынудить летчиков приземлиться поблизости от того места, где имеется достаточное количество инсулина. Но рассуждения эти были слишком заумными. Во всяком случае, Малера я сбросил со счетов. Мне необходимо было обнаружить убийц, готовых в любую минуту нанести очередной удар. Малер же одной ногой стоял в могиле.

Преступников следовало искать среди четверых – Зейгеро, Солли Левина, Корадзини и преподобного Смоллвуда. Проповедник же был настолько набожен, что подозревать его в чем-то было просто грешно. Все эти дни он не выпускал из рук Библию. Конечно, каждый обманщик лезет из кожи вон, чтобы ввести своих ближних в заблуждение. Но ведь есть какие-то границы, которые нельзя преступить, не рискуя показаться смешным.

Подозревать Корадзини были все основания. Он немного разбирался в тракторах. Правда, наш «ситроен» и машины, выпускаемые его компанией, отличались друг от друга как небо и земля – и по возрасту, и по конструкции. Но он оказался единственным, кто был на ногах, когда я проник в пассажирский салон авиалайнера. Именно он, попав к нам на станцию, так дотошно расспрашивал о партии, руководимой Хиллкрестом. Как потом выяснилось, он вместе с Джекстроу и Зейгеро доставал из туннеля бензин и имел возможность высыпать сахар в оставшееся горючее. Однако существовало важное свидетельство в его пользу – повязка на его руке, которую он повредил, кинувшись спасать рацию.

Гораздо больше оснований было подозревать Зейгеро, а заодно с ним и Солли Левина. Именно боксер спрашивал у стюардессы, когда будет ужин, – улика убийственная. Когда приемопередатчик упал, Солли Левин находился рядом и вполне мог толкнуть его – еще одна веская улика. Зейгеро тоже занимался транспортировкой горючего. Хуже того, на боксера он походил не больше, чем Солли Левин на импресарио. Против Зейгеро свидетельствовал и тот факт, что, по словам Маргариты Росс, Корадзини не вставал в самолете с кресла. Разумеется, это не значило, что Корадзини не мог иметь сообщника. Но кто этот сообщник?

Я похолодел от осенившей меня внезапно мысли: поскольку в ход были пущены два пистолета, все это время я считал, что преступников только двое. А почему не трое? А если Корадзини, Зейгеро и Левин заодно? Несколько минут я переваривал пришедшую мне в голову мысль и в конце концов почувствовал себя еще более беспомощным. Ощущение неминуемой беды превратилось в убеждение. Я с трудом успокоил себя тем, что тройка эта не обязательно связана между собой. Однако отныне следовало учитывать и такую возможность.

Примерно в три часа утра, продолжая двигаться вдоль обставленной вехами трассы, которой, казалось, не будет конца, мы почувствовали, что трактор сбавил ход. Джекстроу, сидевший за рулем, включил пониженную передачу: мы начали подниматься по пологому склону, ведущему к подножию холмов. Впереди нас ждал перевал – извилистая дорога, рассекавшая нунатаки Виндеби почти пополам. Можно было бы, сделав крюк, обогнуть эту горную гряду. Но тогда мы потеряли бы сутки, а то и двое. А так нам надо было пройти всего десять миль, да еще по четко обозначенной трассе.

Через два часа склон стал заметно круче, и гусеницы начали пробуксовывать. Однако мы нашли выход и из этого положения: погрузили в кузов вездехода почти весь бензин и снаряжение, до этого находившиеся на санях. Таким образом, вес вездехода увеличился, а с ним и сцепление с поверхностью. Правда, продвижение было медленным и трудным. Пришлось идти зигзагом, так что милю, отделявшую нас от перевала, преодолели за час с лишним. Подойдя к нему в начале восьмого утра, мы сделали остановку. С одной стороны дороги, на всем ее протяжении, шла глубокая трещина в покровном леднике. Хотя особых неожиданностей нам не предстояло, путь тем не менее был очень труден и опасен. Поэтому я решил подождать, пока не станет достаточно светло.

В ожидании завтрака я осмотрел Малера и Марию Легард. Несмотря на то что температура наружного воздуха неуклонно повышалась – было примерно минус 35 градусов, – больные не поправлялись. У старой актрисы был такой вид, словно она несколько дней не ела. Лицо ее покрылось пятнами и волдырями – это были следы обморожения. Щеки ввалились. Налитые кровью, с опухшими, красными веками глаза потускнели. За десять часов она не проронила ни слова. Все реже и реже просыпаясь, Мария лишь дрожала и невидящим взором смотрела в одну точку. Вид у диабетика был получше, но я понимал, что, как только организм старика ослабнет, наступит конец. Несмотря на все наши усилия, вернее усилия Маргариты Росс, ноги у него окоченели, появился сильный насморк – явление редкое для Арктики. Должно быть, больной успел простудиться еще до того, как вылетел из Нью-Йорка. К недугу, бороться с которым у него не оставалось сил, прибавились чирьи. Дышал он тяжело, распространяя характерный запах ацетона. Малер бодрствовал и не утратил способности мыслить. На первый взгляд он выгодно отличался от Марии Легард, но я знал, что в любой момент может произойти коллапс – предвестник истинной диабетической комы.

В восемь часов мы с Джекстроу поднялись на склон и вновь связались с Хиллкрестом. Узнав, что за минувшие двенадцать часов они не прошли и двух миль, я пал духом. Там, где находилась их партия, температура была на целых шестнадцать градусов ниже, чем у нас. Нагреть в такую лютую стужу до кипения восьмигаллоновую бочку бензина, даже пустив в ход печки, паяльные лампы и иные подручные средства, было невероятно трудной задачей. Вездеход за минуту пожирал столько бензина, сколько получалось путем перегонки за полчаса. Иных вестей не было: с базы в Уплавнике, связь с которой состоялась у наших друзей час назад, ничего нового не сообщили. Мы с Джекстроу молча упаковали радиоаппаратуру и пошли назад к кабине трактора. Свойственная Джекстроу жизнерадостность начала изменять ему… Он теперь редко разговаривал и еще реже улыбался. Я понял, что надеяться нам больше не на что.

В одиннадцать часов мы завели трактор и двинулись в сторону перевала. На этот раз за руль сел я. Кроме меня, на тракторе – ни в кабине, ни в кузове – не было ни души. Малер и Мария Легард, укрытые грудой одежды, ехали на нартах, остальные шли пешком. Дорога оказалась узкой, иногда с уклоном, – соскользни машина в пропасть, никто бы из сидевших в кузове не спасся.

Сначала ехать было трудно. Подчас дорога сужалась до восьми-девяти футов, но нередко попадались довольно широкие, как дно долины, участки. Тогда наша скорость резко увеличивалась. Я предупредил Хиллкреста, что в полдень мы пропустим очередной сеанс связи, потому что окажемся в глубине перевала. Успев преодолеть большую его часть, мы только что проникли в самую узкую и наиболее опасную часть ущелья. Неожиданно я увидел бегущего рядом с трактором Корадзини. Махая руками, он подавал знаки остановиться. Он, должно быть, кричал мне, но из-за рева двигателя я ничего не слышал. Да и не видел, поскольку пешеходы отстали, а в зеркало заднего вида я не мог ничего разглядеть.

– Беда, док, – торопливо произнес он, едва стих грохот мотора. – Человек сорвался в пропасть. Пойдемте! Быстро!

– Кто именно? – Забыв о пистолете, который хранился у меня в кабине на случай защиты от нападения, я спрыгнул с сиденья. – Как это случилось?

– Немочка, – ответил он, продолжая бежать рядом со мной к кучке людей, сгрудившихся на краю пропасти, ярдах в сорока от нас. – Поскользнулась, наверное. Кто знает? Там же оказался и ваш приятель.

– Мой приятель! – воскликнул я, зная, что трещина бездонна. – Господи помилуй!

Отпихнув в сторону Брустера и Левина, я перегнулся через край, жадно вглядываясь в сине-зеленую бездну. Дыхание у меня перехватило. Справа сверкали белые, словно сосульки, стены трещины. На расстоянии семи или восьми футов от нее в черную тьму уходила противоположная стена, образуя похожую на пропасть пещеру, размеры которой превосходили всякое воображение. Слева, на глубине футов шести, между обеими стенами я увидел перемычку из снега и льда длиной около двадцати футов. Такие перемычки попадались вдоль всей трещины. Прижимаясь к стене, на ней стоял Джекстроу, поддерживавший правой рукой насмерть перепуганную девушку.

Как он туда попал, догадаться было нетрудно. Друг наш не из тех, кто приблизится к пропасти, не запасшись веревкой. Он был слишком опытен, чтобы не знать о непрочности снежного моста. Однако он видел, что Елена поскользнулась и упала, пытаясь защитить сломанную ключицу. Не успев прийти в себя от испуга, девушка вскочила на ноги, и Джекстроу, рискуя жизнью, спрыгнул вниз, чтобы не дать ей сорваться в пропасть. Хватило бы у меня самого смелости сделать то же самое? Едва ли.

– С вами все в порядке? – крикнул я.

– По-моему, я левую руку сломал, – спокойно произнес эскимос. – Прошу вас поторопиться, доктор Мейсон. Перемычка непрочная, того и гляди рухнет.

Сломана рука, а перемычка вот-вот рухнет… Действительно, от ее нижней части отрывались куски льда и смерзшегося снега. Деловитая интонация голоса моего товарища оказалась убедительнее самого отчаянного крика о помощи. Но я растерялся и сначала не мог придумать ничего толкового. Сбросить веревки? Но Джекстроу не сумеет обвязаться сам, девушка тем более. Надо спуститься и помочь им. И как можно скорее. Пока я глядел вниз, не в силах преодолеть смятение, от края перемычки оторвался кусок фирна и словно нехотя устремился в бездну. Пролетев футов двести, он достиг дна расселины: послышался глухой удар.

Я бросился к тракторным саням. Как подстраховать человека, спускающегося вниз? На узкой, всего восемь или девять футов, дороге между краем трещины и скалой уместится не больше трех человек. Сумеют ли они, стоя на скользкой поверхности, удержать, не то что поднять, двоих? Как бы им самим не сорваться. Надо забить альпинистский крюк и привязать к нему веревку. Но сколько времени уйдет на это! И какая гарантия, что лед при этом не расколется? Снежный мост разрушается, а люди надеются на меня. Трактор, вот что нас выручит! Он выдержит любой вес. Но пока станем отцеплять сани, чтобы, сбросив их вниз, можно было подать трактор назад, да еще по этой предательски скользкой дороге, пройдет слишком много времени и может оказаться поздно.

На глаза мне попались четыре больших деревянных бруса, лежавшие на санях. Господи, я совсем очумел. Как я сразу не сообразил! Схватив моток нейлонового троса, я потянул за брус. Очутившийся рядом Зейгеро взялся за другой. Трехдюймовый, длиной одиннадцать футов брус весил, должно быть, больше сотни фунтов, но я без труда, словно тонкую дощечку – откуда и силы взялись, – перекинул его через трещину как раз над тем местом, где стояли Джекстроу и Елена. Несколько мгновений спустя рядом с моим лег брус, принесенный боксером. Сняв меховые рукавицы и перчатки, я завязал на конце троса двойной беседочный узел, сунул обе ноги в петли, обвязал себя вокруг талии полуштыком и крикнул, чтобы принесли еще один трос. Привязав свой трос посредине брусьев, я оставил у себя в руках футов двадцать слабины. Затем спустился на перемычку и очутился рядом с Джекстроу и Еленой.

Под ногами дрогнул снежный мост, но раздумывать было некогда. Извиваясь змеей, вниз спустился еще один трос. Не теряя ни секунды, я обвязал его вокруг талии девушки, да так туго, что она даже застонала от боли, однако рисковать я не хотел. Те, кто находился наверху, не теряли времени: едва я кончил вязать узел, как трос натянулся.

Впоследствии я узнал, что своей жизнью Елена обязана находчивости Малера. Нарты, на которых находились они с Марией Легард, остановились как раз над тем местом, откуда упала Елена. Крикнув сенатору и Маргарите Росс, чтобы те сели на нарты, он пропустил трос через планки в верхней их части. Шаг был рискованный, но риск оправдался. Хотя и было скользко, но веса нескольких человек оказалось достаточно, чтобы удержать худенькую девушку.

А вот я совершил ошибку. Вторую ошибку за один день, хотя в тот момент я еще не осознал этого. Желая помочь людям, находившимся наверху, я наклонился, чтобы подтолкнуть девушку снизу. А когда резко выпрямился, непрочный мост не выдержал резкого увеличения нагрузки. Услышав зловещий треск, я отпустил Елену, которая, впрочем, уже находилась вне опасности, и, схватив Джекстроу за руку, прыгнул на противоположный край снежного моста. В следующее мгновение часть перемычки, на которой мы только что стояли, с гулом рухнула в черную бездну. До предела натянув веревку, я ударился о ледяную стену и обеими руками обхватил эскимоса. Послышался приглушенный стон. Я совсем забыл о сломанной руке друга… «Сколько времени я смогу удерживать его, если обрушится и этот край моста?» – лихорадочно прикинул я. Но каким-то чудом наша часть перемычки была все еще цела.

Мы с Джекстроу изо всех сил прижимались к стене расселины, боясь не то что пошевелиться, а даже вздохнуть. Вдруг послышался крик боли. Кричала Елена, должно быть ударившись о край пропасти больным плечом. Но взгляд мой был прикован не к Елене – я не сводил глаз с Корадзини. Он стоял у самого края. В руках у него был мой пистолет.

Никогда еще не приходилось мне испытывать такой досады, отчаяния и, признаюсь, страха. Наступил момент, которого я все это время ждал и опасался. Мы с Джекстроу оказались во власти преступников. И все же, несмотря на страх, больше всего я испытывал ненависть. Ненависть к негодяю, который так ловко заманил нас в ловушку. Ненависть к самому себе за то, что так легко позволил себя провести.

Даже ребенку было понятно, что произошло. То обстоятельство, что в трещине во многих местах образовались снежные перемычки, навело Корадзини на эту мысль. Стоило слегка подтолкнуть в подходящем месте Елену (то, что это отнюдь не случайность, было ясно как день), и цель достигнута. Джекстроу или я непременно полезем вниз, чтобы обвязать веревкой травмированную девушку. Наверняка Корадзини допускал возможность, что своим весом она пробьет снежный мост. Однако человека, на счету которого столько убийств, вряд ли расстроила бы подобная мелочь. А если бы один из нас спустился вниз, а второй лишь давал указания сверху, то легкий толчок решил бы все проблемы Корадзини. Он и сам не ожидал, что я сделаю именно то, что ему нужно.

Во рту у меня пересохло, ладони вспотели, сердце стучало, словно отбойный молоток. «Когда же он прикончит меня?» – думал я в отчаянии. В эту минуту, протягивая руки, к Корадзини приблизился преподобный Смоллвуд. Он что-то говорил ему. Проповедник вел себя молодцом, но смелый поступок его был напрасен. Переложив пистолет в другую руку, Корадзини наотмашь ударил Смоллвуда по лицу. Послышался глухой стук упавшего тела. Угрожая пистолетом, Корадзини приказал всем отойти в сторону и направился к брусьям, переброшенным через трещину. Мне стало жутко: я понял, каким образом он покончит с нами. Зачем расходовать целых две пули, ecли ударом ноги можно сбросить брусья вниз? А ударят ли эти тяжелые куски дерева нам по голове или же разрушат оставшуюся часть снежной перемычки, не имеет значения. Привязанный к брусу прочным нейлоновым тросом, я камнем упаду в пропасть, увлекая за собой и товарища.

Отчаявшись, я хотел было сорвать с плеч Джекстроу винтовку, но вовремя опомнился. На это уйдет несколько секунд. За это время Корадзини успеет причинить мне массу неприятностей. Оставалось одно: рывком подтянуться на тросе и помешать Корадзини спихнуть брусья вниз. А пока я буду карабкаться, кто-нибудь, скажем Зейгеро, сможет напасть на преступника сзади. Тогда и у Джекстроу появится хоть какой-то шанс. Я откинул назад руки, согнул колени… и замер в этой нелепой позе. Сброшенной сверху веревкой ударило меня по плечу. Я поднял глаза.

– Ну так как, ребята! Весь день тут собираетесь торчать? А ну, живо поднимайтесь!

Нечего и стараться описать чувства, охватившие меня в те полторы минуты, которые нам с Джекстроу понадобились, чтобы очутиться наверху. Нам даже не верилось, что мы спасены. Я испытал целую гамму чувств, начиная от надежды и растерянности и кончая облегчением, а затем и убежденностью в том, что Корадзини играет с нами в кошки-мышки. Даже очутившись в безопасности, я все еще не знал, как расценивать то, что произошло. Но радость и облегчение заглушали все остальные чувства. Меня била крупная дрожь, однако Корадзини не подал и виду, что заметил, в каком я состоянии. Шагнув ко мне, он протянул «беретту» рукояткой вперед.

– Не разбрасывайте повсюду свое оружие, док. Мне давно известно, куда вы его прячете. Но думаю, ваша пушка оказалась весьма кстати.

– Что вы имеете в виду?

– Черт побери, в Глазго меня ждет превосходная работа и кресло вице-президента компании, – резко ответил он. – И мне не хочется упустить возможность снова занять это кресло.

С этими словами он отвернулся. Хотел, видно, сказать, что мы обязаны ему жизнью. Как и я, Корадзини был уверен, что инцидент кем-то подстроен. Кем именно, догадаться нетрудно.

Из-за сломанной руки Джекстроу хлопот у меня прибавилось. Однако, сняв с него парку, я заметил, что рука просто неестественно вывернута. Неудивительно, что мой друг решил, будто это перелом. В действительности это был вывих локтевого сустава. Когда я вправлял ему локоть, он даже не поморщился. А улыбка, появившаяся в следующую минуту на лице Джекстроу, красноречивее слов говорила о его чувствах.

Я подошел к нартам, на которых сидела, дрожа от пережитого страха, Елена Флеминг. Миссис Дансби-Грегг и Маргарита Росс старались как могли утешить девушку. Мне пришла в голову недобрая мысль: очевидно, миссис Дансби-Грегг впервые в жизни утешает кого-то. Но в следующее же мгновение я этой мысли устыдился.

– Вы были на волосок от гибели, юная леди, – обратился я к Елене. – Но теперь все позади… Ничего больше не сломали?

Я пытался пошутить, но шутка вышла неуклюжей.

– Нет, доктор Мейсон, – судорожно вздохнула немка. – Не знаю, как и благодарить вас и мистера Нильсена…

– И не надо, – отозвался я. – Кто вас столкнул?

– Что? – испуганно уставилась она на меня.

– То, что слышали, Елена. Кто это сделал?

– Да, меня… меня толкнули, – произнесла она не очень уверенно. – Но это получилось случайно. Я убеждена.

– Кто? – продолжал я настаивать.

– Я, – вмешался Солли Левин, нервно ломая пальцы. – Мисс права, док. У меня это получилось случайно. По-моему, я споткнулся. Кто-то наступил мне на пятку.

– Да неужто! – недоверчиво воскликнул я. – И кому это вдруг понадобилось наступать вам на пятку? – добавил я и зашагал прочь, провожаемый удивленным взглядом импресарио.

Зейгеро загородил было мне дорогу, но я грубо оттолкнул его, направляясь к трактору. Прижимая руку к разбитым губам, на санях сидел преподобный Смоллвуд. Рядом с ним стоял Корадзини.

– Прошу прощения, ваше преподобие, – говорил он. – Честное слово, я очень сожалею, что так получилось. Я и на мгновение не допускал мысли, что вы один из преступников, но тогда я не мог рисковать. Надеюсь, вы понимаете, мистер Смоллвуд.

Как истинный христианин мистер Смоллвуд все понял и простил. Конца их диалога я не стал слушать. Надо было не теряя времени преодолеть перевал. Лучше всего до наступления темноты. Я знал, что нужно теперь делать. Причем как можно скорее. Но прежде всего следовало убраться подальше от этой проклятой пропасти.

Перевал мы преодолели без приключений. Очутившись на вершине нунатака, где начинался длинный пологий склон, спускавшийся к голым скалам побережья, я остановил трактор. Дневной полусвет еще не успел смениться вечерними сумерками. Обменявшись несколькими словами с Джекстроу, я велел Маргарите Росс подогреть к позднему обеду мясные консервы. Но едва я уложил в кузов полуживого Малера и Марию Легард, как Маргарита подошла ко мне.

В ее карих глазах я увидел тревогу.

– А где банки с консервами, доктор Мейсон? Я не нашла их.

– Невероятно! Они никуда не могли запропаститься, Маргарита. – Я впервые назвал ее по имени. Хотя мысли мои были заняты другим, я заметил на губах девушки улыбку, отчего ее измученное лицо тотчас похорошело. – Пойдемте посмотрим.

Мы проверили еще раз, но консервов не нашли. Банки с тушенкой действительно исчезли. Отчасти нам это было даже на руку. Появилась возможность, которой я так долго ждал. Стоявший рядом Джекстроу вопросительно взглянул на меня. Я кивнул.

– Следуй за мной, – проронил я.

Приблизившись к пассажирам, сгрудившимся у задней стенки трактора, я встал так, чтобы можно было видеть всех сразу, в особенности Зейгеро и Левина.

– Вы слышали? – произнес я. – Исчезли последние банки с консервами. И не просто исчезли. Их украли. Пусть тот, кто это сделал, вернет их. Все равно я узнаю правду.

Наступила тишина, нарушаемая лишь скрипом поводков, которыми были привязаны ездовые собаки. Никто не произносил ни слова, опасаясь даже взглянуть на соседа. Молчание становилось тягостным. Щелкнул затвор, все разом обернулись в сторону Джекстроу. Ствол его винтовки был направлен на голову Зейгеро.

– Это не случайное совпадение, Зейгеро, – мрачно проговорил я, доставая из кармана пистолет. – Винтовка направлена куда следует. Принесите свой саквояж.

Он пристально взглянул на меня и выругался.

– Принесите, – повторил я, тоже направляя на него «беретту». – Иначе я вас пристрелю, уж поверьте.

Он поверил. Принес саквояж и швырнул его к моим ногам.

– Откройте, – приказал я.

– Но он заперт.

– Отоприте.

Тупо посмотрев на меня, боксер принялся шарить по карманам.

– Не могу найти ключи.

– Я так и полагал. Джекстроу… – начал было я, но тотчас передумал: имея дело с таким матерым преступником, одного ствола, пожалуй, будет недостаточно. Оглядев собравшихся, я принял другое решение: – Мистер Смоллвуд, может, сделаете одолжение…

– Нет, нет, – поспешно ответил тот, все еще прижимая к губам платок. Затем, криво усмехнувшись, добавил извиняющимся тоном: – Я прежде и не подозревал, насколько я мирный человек. Возможно, мистер Корадзини…

Я посмотрел на предпринимателя, тот равнодушно пожал плечами. Я понял, почему он не проявляет особого рвения. Он, видно, знал, что до недавнего времени я более остальных подозревал его, и из деликатности не желал теперь выслуживаться. Но деликатничать было не время. Я мотнул головой, и он направился к Зейгеро.

Он тщательно обыскал подозреваемого, но ничего не обнаружил. Минуту спустя отступил и, посмотрев на меня, перевел взгляд на Солли Левина. Я согласно кивнул, и Корадзини тотчас начал обыск. Через несколько секунд в руках его оказалась связка ключей.

– Все это подстроено! – взвизгнул Левин. – Мне их подсунули. Сам же Корадзини и подсунул!.. Не было у меня ключей!..

– Молчать! – презрительно оборвал я его. – Ключи ваши, Зейгеро?

Тот едва кивнул, но не проронил ни слова.

– Превосходно, Корадзини, – произнес я. – Посмотрим, что там у нас.

Второй же ключ подошел к замку кожаного саквояжа. Сунув руку под одежду, лежавшую сверху, Корадзини достал со дна три банки с мясной тушенкой.

– Благодарю, – сказал я. – Неприкосновенный запас нашего друга, готового удрать. Вот где наш обед, мисс Росс. Признайтесь, Зейгеро, разве я не вправе пристрелить вас на месте?

– С тех пор как мы с вами познакомились, вы совершаете одну ошибку за другой. Но эта ошибка, приятель, будет самой большой. Неужели я похож на дурака, способного так подставить себя? Неужели бы я так бездарно выдал себя?

– Очевидно, вы рассчитывали, что я стану рассуждать именно так, – устало проговорил я. – Но я кое-чему научился. Сделайте еще одно одолжение, Корадзини. Свяжите им ноги.

– Что это вы собираетесь делать? – сердито спросил боксер.

– Не волнуйтесь. Хлеб у палача я отбирать не стану. Вы с Левином поедете на санях. Со связанными ногами и под конвоем… В чем дело, мисс Легард?

– Вы уверены в своей правоте, Питер? – произнесла она впервые за несколько часов. Видно было, что даже эти несколько слов утомили ее. – Он совсем не похож на убийцу.

Судя по голосу, старая дама испытывала те же чувства, что и полдюжины оцепеневших пассажиров, недоброжелательно смотревших на меня: Зейгеро успел всех расположить к себе.

– Ну а кто из присутствующих похож на убийцу? – спросил я. – Да матерого преступника ни за что не узнаешь по внешнему виду.

И я выложил старой актрисе и остальным своим спутникам все, что знал и о чем догадывался. Все были потрясены услышанным. Особенно тем, что в бензин подсыпан сахар и что Хиллкрест одно время был совсем рядом. Когда же я закончил свой рассказ, то понял, что присутствующие так же убеждены в виновности Зейгеро, как и я.

Через два часа, спустившись вниз по склону, я остановил трактор и достал радиоаппаратуру. Полагая, что мы находимся менее чем в сотне миль от побережья, я целых полчаса пытался связаться с базой в Уплавнике. Но тщетно. Впрочем, я и не рассчитывал на успех: на базе был всего один радист. Не мог же он дежурить круглосуточно. Да и звуковой сигнал был настроен на другую частоту.

Ровно в четыре я вышел на связь с Хиллкрестом. На этот раз я даже не позаботился о том, чтобы унести рацию в сторону. Переговоры с Хиллкрестом вел, прислонясь к кузову трактора, так что каждое слово – мое и собеседника – слышали все. Но теперь это не имело никакого значения.

Разумеется, первым делом я сообщил ему о том, что обнаружил преступников. Но говорил я об этом скорее уныло, чем радостно. А все потому, что за последние несколько дней я страшно измотался и к тому же сознавал, что еще не все позади. Но более всего меня заботили жизнь и здоровье Марии Легард и Малера. Странное дело, я не радовался успеху и потому, что привязался к Зейгеро. Поэтому, поняв истинную сущность преступника, был потрясен в большей степени, чем мог себе в этом признаться.

Правда, Хиллкрест отреагировал на мое сообщение так, как и следовало ожидать. Когда же я поинтересовался их успехами, приятель мой сник. Они почти не продвинулись. Ни списка пассажиров, ни сведений о грузе авиалайнера – самого главного – они тоже не получили. На борту авианосца «Трайтон» инсулин имеется, его по воздуху доставят в Уплавник. По полынье, образовавшейся во льдах, держа курс на Уплавник, движется десантный корабль, который должен завтра прибыть на базу. На борту его вездеход. Сразу после выгрузки он направится навстречу нам. Нас искали два самолета, оснащенные лыжами, и два разведчика. Но обнаружить не смогли. Очевидно, в это время мы шли через перевал… Хиллкрест продолжал рассказывать, но я его уже не слушал. В сознании моем всплыл факт, который мне давно бы следовало вспомнить.

– Подождите минуту, – оборвал я капитана. – Я вспомнил кое-что.

Забравшись в кузов вездехода, я потряс Малера за плечо. К счастью, он просто дремал. Еще часа два назад я решил, что ему вот-вот конец.

– Мистер Малер, – торопливо начал я. – Вы говорили, что работали в нефтяной компании?

– Совершенно верно, – удивленно произнес старик. – Компания «Сокони мобил ойл» в штате Нью-Джерси.

– В качестве кого?

Существует уйма должностей, до которых сейчас мне не было никакого дела.

– В качестве химика-исследователя. А что произошло?

Облегченно вздохнув, я объяснил. Рассказав о бедах Хиллкреста и о том, как он пытается выйти из положения, я спросил у старика, что он думает по этому поводу.

– То, чем он занимается, похоже на самоубийство, – угрюмо проговорил Малер. – Он что, хочет взлететь на воздух? А это случится, стоит появиться хоть ничтожной течи в бочке, которую он пытается нагреть. Кроме того, температура испарения бензина имеет широкий диапазон. От тридцати градусов по Цельсию до температуры, вдвое превышающей температуру кипения воды. Он может стараться целый день и выпарит бензину на одну зажигалку.

– В том-то и беда, – согласился я. – А какой же выход?

– Выход один – промывка. Какова емкость бочек?

– Десять галлонов.

– Пусть он отольет пару галлонов и нальет в бочку столько же галлонов воды. Ее надо хорошенько перемешать. Оставить на десять минут, а затем верхние семь литров слить. Он получит практически чистый бензин.

– Как просто! – поразился я, вспомнив о мучениях Хиллкреста, добывавшего бензин в час по чайной ложке. – Вы уверены, что у них что-то получится, мистер Малер?

– Должно получиться, – заверил меня старик. Даже столь краткий диалог совершенно обессилил больного, голос его превратился в хриплый шепот. – Сахар растворяется не в бензине, а в том небольшом количестве воды, которое всегда в нем находится. При этом образуется взвесь. Если воды много, она опустится на дно вместе с сахаром.

– Будь моя воля, я бы присудил вам Нобелевскую премию, мистер Малер, – произнес я, вставая. – Если у вас появятся еще какие-нибудь идеи, дайте знать.

– Могу дать еще один совет. – Старик с трудом улыбнулся и, ловя ртом воздух, добавил: – На то, чтобы получить нужное количество бензина, вашему другу понадобится много времени. – Кивнув в сторону тракторных саней, он проговорил: – У нас много лишнего бензина. Почему бы вам не оставить несколько бочек для капитана Хиллкреста? Кстати, почему вы не сделали это вчера вечером, когда узнали о том, что с ним случилось?

Я долго смотрел на старика, потом с усилием повернулся к двери.

– Сейчас я вам отвечу, мистер Малер, – раздельно произнес я. – Потому что таких дураков, как я, свет не видывал.

Выбравшись из кузова, я сообщил Хиллкресту, какой я болван.

Глава 10

Четверг, с 4 пополудни до 6 вечера пятницы

Мы двигались весь вечер и ночь. За рулем «ситроена» мы с Джекстроу и Корадзини сидели по очереди. В работе двигателя появились сбои, звук выхлопа становился все более странным, с каждым разом все труднее включалась вторая передача. Но я не мог, не смел останавливаться. От скорости зависела жизнь человека.

Вечером в начале десятого Малер впал в коллапс, который стал переходить в коматозное состояние. Видит бог, я сделал все, что в моих силах, но этого было недостаточно. Ему нужна была теплая постель, обильное питье, средства, стимулирующие жизнедеятельность, глюкоза орально или внутривенно. Ни стимулирующих средств, ни теплой постели не было, а узкая, жесткая кровать не могла заменить ее. Все труднее было получить воду, чтобы утолить жажду, мучившую Малера; возможности сделать ему внутривенную инъекцию я не имел. На старика жалко было смотреть, мучительно слушать его затрудненное, хриплое дыхание – предвестник диабетической комы. Если не достанем своевременно инсулин, то самое позднее через три дня больной умрет.

Мария Легард тоже таяла на глазах. Старая актриса теряла силы с каждым часом. Почти все время она спала тревожным, беспокойным сном. Мне, видевшему артистку на сцене и восхищавшемуся ее удивительным жизнелюбием, не хотелось верить, что она сдастся так легко. Но жизнелюбие это было попросту проявлением ее нервной энергии. Физических же сил, необходимых для того, чтобы справиться с нынешней ситуацией, у нее почти не осталось. Приходилось то и дело напоминать себе, что передо мною женщина далеко не молодая. В этом я убеждался, видя ее измученное, изрезанное морщинами лицо.

Если меня заботили пациенты, то моего друга Джекстроу беспокоила погода. Вот уже несколько часов столбик термометра поднимался. С каждым часом усиливаясь, завывал ветер, совсем было стихший за последние два дня. Небо обложило темными тучами, из которых шел обильный снег. Сразу после полуночи скорость ветра превышала пятнадцать узлов, вихрь взметал секущую поземку.

Я знал, чего опасается Джекстроу, хотя мне самому подобное явление наблюдать не приходилось. О катабатических ветрах Гренландии, которые сродни грозным «вилливау», возникающим на Аляске, мне известно было лишь понаслышке. Когда скопившиеся в центре плато большие массы воздуха охлаждаются под воздействием чрезвычайно низких температур, как это происходило в продолжение двух последних суток, то возникает градиентный ветер. Увлекаемые им воздушные массы, словно гигантский водопад – иного определения не подобрать, – устремляются вниз по склону. Развивая вследствие их большого веса значительную скорость, эти воздушные массы постепенно нагреваются за счет сил трения и сжатия. Скорость такого гравитационного ветра может стать ураганной. На пути его не способна уцелеть ни одна живая душа.

Судя по всем признакам, условия для возникновения гравитационной бури были налицо. Недавние сильные холода, усилившийся ветер, повышение температуры, изменившееся направление движения воздушных масс, плотная облачность – все, по словам Джекстроу, свидетельствовало об этом. Не было случая, чтобы он ошибался, когда речь шла о прогнозе погоды, поэтому у меня были все основания полагать, что он не ошибется и на этот раз. Если же Джекстроу нервничал, то даже самому большому оптимисту следовало встревожиться в наших обстоятельствах. Ну а обо мне и говорить нечего.

Двигались мы на полной скорости, да еще и под уклон. Мы успели повернуть и шли точно на зюйд-вест в сторону Уплавника. К четырем утра, по моим расчетам, мы были всего в шестидесяти милях от базы. Но тут нас поджидали заструги.

Заструги – наметенные ветром снежные гряды – сущий бич для тракторов, в особенности старой конструкции, вроде нашего «ситроена». Эти снежные наносы похожи на волны, какими их изображают на гравюрах восемнадцатого века. Верхушки их твердые, а подошвы мягкие. Чтобы преодолеть их, приходилось двигаться по-черепашьи медленно. И все равно трактор и прицепленные сзади сани раскачивались, словно суда в штормовую погоду. Лучи, отбрасываемые фарами, то светили в темнеющее небо, то упирались в передние заструги. Порой перед нами расстилались ровные участки. Но впечатление было обманчиво. Двигаться по свежевыпавшему или принесенному ветром с плато снегу было неимоверно трудно.

В самом начале девятого часа утра Джекстроу остановил машину. Непрестанный рев огромного двигателя умолк, но его тотчас сменил жуткий вой и стон ветра. На нас надвигалась стена льда и снега. Джекстроу подставил ей борт вездехода. Выпрыгнув из кузова, я принялся сооружать нехитрое укрытие. Это был треугольный кусок плотного брезента, вертикальный край которого был прикреплен к крыше кабины и траку. Натянув брезент, вершину треугольника я привязал к крюку, вбитому в ледник. Во время еды внутри кузова всем было не разместиться. Кроме того, необходимо было где-то укрываться с радиоаппаратурой: в восемь утра предстоял сеанс связи с Хиллкрестом. Но главное, хотелось как-то облегчить участь Зейгеро и Левина. Всю ночь они ехали на тракторных санях, охраняемые Джекстроу или мною, и хотя температура составляла всего около двадцати градусов ниже нуля, да и закутаны оба были тепло, арестованным, похоже, крепко досталось.

Нас уже ждал скудный завтрак, но мне было не до еды. Почти трое суток я не смыкал глаз и, кажется, уже начинал забывать, что такое сон. Измученный физически и душевно, я находился на грани срыва и был не в силах по-настоящему на чем-то сосредоточиться. А задуматься было над чем. Но уже не раз я ловил себя на том, что, держа в руках кружку с кофе, клюю носом. Лишь усилием воли я заставил себя подняться и начать сеанс радиосвязи. Я намеревался переговорить сначала с Хиллкрестом, а затем с базой (накануне капитан сообщил мне частоты, на которых она работает).

С полевой партией мы связались без труда. Правда, по словам Хиллкреста, он едва слышал меня. Я подумал, что барахлит динамик, поскольку приемник получал питание от аккумулятора емкостью в сто ампер-часов. Хиллкреста я слышал превосходно.

Все мужчины, кроме Малера, сгрудились у рации. Казалось, посторонний голос – пусть далекий и лишенный человеческого тепла – вселяет в нас уверенность. Даже Зейгеро и Левин, находившиеся со связанными ногами в передней части саней, оказались в каких-то семи-восьми футах от нас. Я уселся на складной парусиновый стул спиной к брезентовому тенту. Корадзини и Брустер устроились на откидном борту, задернув полог. Так из кузова не улетучивалось тепло. Расположившись позади меня, преподобный Смоллвуд крутил ручку генератора. В нескольких футах от нас, держа в руках винтовку, наблюдал за происходящим бдительный Джекстроу.

– Слышу вас ясно и отчетливо, – сообщил я Хиллкресту, держа ладонь у микрофона рупором, иначе голос мой заглушался ветром. – Как дела?

Я переключился на прием.

– Как по маслу. – В голосе Хиллкреста слышалось радостное возбуждение. – Передайте поздравления вашему ученому другу. Его система работает как часы. Несемся пулей. Приближаемся к нунатакам Виндеби. Во второй половине дня рассчитываем пройти перевал.

Это было радостное известие. Если повезет, то к вечеру Хиллкрест догонит нас. Его группа окажет нам поддержку. Самое главное, в нашем распоряжении будет современный вездеход со всеми его техническими возможностями. А мы с Джекстроу сможем наконец-то поспать… До моего сознания дошли взволнованные слова Хиллкреста:

– Адмиралтейство, правительство или кто там еще, бес их знает, наконец-то развязали языки! Вот что я вам скажу, дружище. Сами того не подозревая, вы сидите на бочке с порохом. За устройство, которое спрятано у вас на тракторе, можно хоть завтра получить миллион фунтов. Надо только знать, к кому обратиться. Неудивительно, что правительство темнило. Власти догадывались, что дело пахнет керосином, оттого и предприняли такие широкомасштабные поиски. Авианосец «Трайтон» заберет этот агрегат.

Я переключился на передачу.

– Скажите мне, ради бога! – завопил я взволнованно. Волнение это, похоже, передалось и пассажирам, вслушивавшимся в голос моего собеседника. – О чем вы там толкуете? Что именно находилось на борту самолета? Прием.

– Извините. Это прибор, устанавливаемый на управляемых ракетах. Конструкция его настолько секретна, что, похоже, известна лишь единицам американских ученых. Это единственный образец. Его везли в Великобританию в соответствии с договоренностью между нашими странами относительно взаимной информации, касающейся атомного оружия и управляемых ракет. – Теперь голос Хиллкреста звучал спокойно и уверенно. Капитан говорил с расстановкой, взвешивая каждое слово. – Полагаю, что правительства обоих государств готовы пойти на все, лишь бы получить данное устройство и помешать тому, чтобы оно попало в чужие руки.

Последовала еще одна, более длительная пауза. Очевидно, Хиллкрест предоставлял мне возможность каким-то образом отреагировать на его слова. Но я не нашелся что сказать. Я был настолько потрясен услышанным, что окончательно потерял способность мыслить и говорить… Вновь послышался голос моего собеседника:

– Сообщаю сведения, которые помогут вам обнаружить прибор, доктор Мейсон. Выполнен он из эбонита и металла в виде портативного приемника довольно больших размеров. Носят его на плетеном ремне. Отыщите этот приемник, доктор Мейсон, и вы…

Конца фразы я так и не дождался. Слова «портативный приемник» что-то пробудили в моем затуманенном сознании. Но в это мгновение Зейгеро молнией взвился с места, на котором сидел, и, сбив с ног Джекстроу, несмотря на связанные ноги, всем телом упал на Корадзини. С искаженным злобой лицом тот, опершись одной рукой об откидной борт, другой судорожно шарил за пазухой. Поняв, что не успеет достать нужный ему предмет, «предприниматель» кинулся в сторону. Но хотя Зейгеро и был связан, он словно кошка вскочил на ноги. Я тотчас убедился, что Зейгеро действительно боксер мирового класса. Мало того что он обладал мгновенной реакцией – удар его правой был молниеносен. Довод превосходства Джонни над противником оказался убийственно веским. Корадзини был очень высок, ростом шесть футов два дюйма, весил по меньшей мере двести фунтов и был очень тепло одет. Однако от мощного удара, нанесенного в область сердца, он стукнулся спиной о борт кузова и, тяжело осев, потерял сознание. На лицо его падали хлопья снега. В жизни не видел я столь мощного удара и, дай бог, не увижу.

Несколько секунд все молчали, словно завороженные. Наступившую тишину нарушал лишь заунывный вой ветра. Я первым прервал молчание.

– Корадзини! – сказал я, не вставая с парусинового стула. – Так это Корадзини!

Я говорил едва слышно, но Зейгеро меня услышал.

– Конечно Корадзини, – спокойно отозвался он. – А как же иначе? – Нагнувшись над «предпринимателем», боксер сунул ему руку за пазуху и достал оттуда пистолет. – Возьмите-ка его себе, док. Не только потому, что опасно доверять нашему общему другу подобные игрушки, но и еще по одной причине. Пусть государственный обвинитель, окружной прокурор, или как он там у вас в Великобритании называется, убедится, что нарезка ствола совпадает со следами, оставшимися на пулях.

Зейгеро кинул мне оружие, и я поймал его на лету. Это был пистолет, но не автоматический. С каким-то странным цилиндром, навинченным на дуло. Хотя я видел его впервые, я догадался, что это глушитель. Да и пистолета подобного типа прежде не видел. Весьма неприятного вида штучка.

Все же, когда Корадзини оклемается, лучше держать оружие наготове. Джекстроу уже навел на него винтовку. Положив пистолет с глушителем рядом с собой, я достал свою «беретту».

– Вы были начеку, – произнес я, пытаясь привести мысли в порядок. – И ждали, когда он начнет действовать. Но каким образом…

– Вам что, схему начертить, док? – скорее устало, чем дерзко ответил Зейгеро. – Я же знал, что я не преступник. Как и Солли. Оставался только Корадзини.

– Понимаю. Оставался только Корадзини, – повторил я машинально. Мысли в моей голове мешались. То же самое, видно, происходило и с Корадзини, пытавшимся сесть. И все же я слышал некий тревожный сигнал в глубине души. Он звучал настойчивее и громче, чем когда-либо. Повинуясь ему, я начал подниматься. – Но ведь их было двое, двое! У Корадзини есть сообщник…

Я не закончил фразу: каким-то металлическим предметом мне по руке был нанесен такой сильный удар, что «беретта» отлетела далеко в сторону, а в затылок мне уперлось что-то небольшое и твердое.

– Ни с места, доктор Мейсон. – В спокойном бесстрастном голосе звучали сила и уверенность. Кто бы мог подумать, что он принадлежит преподобному Смоллвуду! – Всем сидеть! Нильсен, бросьте винтовку. Сию же минуту! Одно неосторожное движение, и я размозжу доктору голову.

Я стоял ни жив ни мертв. Человек, у которого такой голос, не бросает слов на ветер. Сомневаться в этом я не стал. Холодная решимость, прозвучавшая в нем, укрепила во мне уверенность: священный дар человеческой жизни для этого типа лишь пустой звук.

– Все в порядке, Корадзини?

Смоллвуд не испытывал никакого сочувствия к своему сообщнику. Ему нужно было, чтобы тот продолжал общую с ним игру.

– В порядке, – пробурчал Корадзини, успевший подняться и прийти в себя, судя по той ловкости, с какой он поймал брошенный ему мнимым проповедником пистолет. – Вот уж не думал, что человек со связанными ногами может так быстро двигаться. Но во второй раз ему меня не подловить. Всех вон, да?

– Всех вон, – кивнул Смоллвуд.

Несомненно, главным был этот человек, еще минуту назад столь неприметный. Теперь это оказалось не только вероятным, но и само собой разумеющимся.

– Всем вниз! Я сказал: всем. – Держа в одной руке пистолет, другой Корадзини отодвинул брезентовый полог. – Живей.

– Малеру не выбраться, – запротестовал я. – Он не может двигаться: он в коматозном состоянии. Больной…

– Молчать! – оборвал меня Корадзини. – Зейгеро, полезайте в кузов, вынесите его.

– Его нельзя трогать! – закричал я вне себя от ярости. – Вы его убиваете…

Я охнул от боли: Смоллвуд ударил меня пистолетом по голове. Упав на четвереньки в снег, я помотал головой, пытаясь прийти в себя.

– Корадзини велел молчать. Пора научиться выполнять приказания, – ледяным, как у робота, голосом произнес Смоллвуд.

Спокойно подождав, пока пассажиры выберутся из кузова, он жестом приказал всем выстроиться в шеренгу. Оба злоумышленника стояли спиной к брезентовому укрытию. Глаза нам слепил усилившийся снегопад, зато преступники видели нас превосходно. Я начал догадываться об их намерениях. Скупость движений и уверенность действий выдавала в них профессионалов, умеющих найти выход из любого положения.

Смоллвуд жестом подозвал меня.

– Вы не закончили свой сеанс связи, доктор Мейсон. Заканчивайте. Ваш приятель Хиллкрест, должно быть, удивлен задержкой, – произнес он, на долю дюйма придвинув ко мне ствол пистолета. – В ваших интересах не вызывать никаких подозрений с его стороны. Не пытайтесь хитрить. И не тяните резину.

Я так и сделал. Извинился, объяснив паузу тем, что Малеру стало хуже (так оно, думаю, и было в самом деле), заявил, что разобьюсь в лепешку, а устройство найду. Сказал, что, к сожалению, сеанс придется прервать, чтобы поскорее привезти больного в Уплавник.

– Закругляйтесь, – шепотом потребовал Смоллвуд.

Я кивнул.

– Тогда все, капитан Хиллкрест. Следующий сеанс в полдень. Даю отбой: Мейдей, Мейдей, Мейдей.

Выключив рацию, с делано-равнодушным видом я отвернулся. Но не успел сделать и шага в сторону, как Смоллвуд схватил меня за плечо. Несмотря на тщедушную фигуру, мнимый проповедник оказался поразительно силен. Он так ткнул меня в бок дулом пистолета, что я невольно охнул.

– «Мейдей», доктор Мейсон? – вкрадчиво спросил он. – Что еще за «Мейдей»?

– Сигнал окончания передачи, что же еще? – раздраженно отозвался я.

– Ваши позывные GFK.

– Наши позывные GFK. А сигнал отбоя – «Мейдей».

– Вы лжете.

Как мог я находить его лицо кротким и бесцветным? Рот лжепастора превратился в прямую жесткую линию, верхние веки едва прикрывали немигающие глаза – бесцветные твердые глаза, похожие на шары из бледно-голубого мрамора. Глаза убийцы.

– Лжете, – повторил Смоллвуд.

– Не лгу, – сердито отрезал я.

– Считаю до пяти. Потом стреляю, – проговорил преступник, не спуская с меня глаз. Ствол его пистолета еще сильнее упирался в мой живот. – Раз… Два… Три…

– Я скажу, что это значит! – воскликнула Маргарита Росс. – «Мейдей» – это международный сигнал бедствия. То же, что и SOS… Я вынуждена была сказать ему об этом, доктор Мейсон, вынуждена! – сквозь рыдания проговорила девушка. – Иначе он бы вас убил.

– Непременно, – подтвердил ее слова Смоллвуд. В голосе его не было ни гнева, ни сочувствия. – Надо бы сделать это сейчас – вы лишили нас четырехчасовой форы. Но дело в том, что мужество – это одно из немногих достоинств, которыми я восхищаюсь… Вы весьма мужественный человек, доктор Мейсон. Ваше мужество под стать вашей… э… близорукости, скажем так.

– Вам не удастся покинуть плоскогорье, Смоллвуд, – заявил я твердо в ответ. – Десятки судов и самолетов, тысячи людей разыскивают вас. Они вас найдут и повесят за смерть пяти человек.

– Это мы еще посмотрим, – холодно усмехнулся лжепастор, снимая очки без оправы. Но улыбка не коснулась его глаз, холодных и безжизненных, как кусочки витража, не освещенные солнцем. – Итак, Корадзини, доставай ящик. Доктор Мейсон, принесите какую-нибудь карту из тех, что лежат на сиденье водителя.

– Минутку. Может, потрудитесь объяснить…

– Тут не детский сад, и мне не до объяснений. – Голос Смоллвуда звучал ровно, в нем не было и следа эмоций. – Я тороплюсь, доктор Мейсон. Несите карту.

Когда я вернулся с картой, Корадзини сидел в передней части прицепа, держа в руках чемодан. Но это был не приемник в кожаном футляре, а саквояж, в котором хранилась одежда лжепастора.

Щелкнув замками, Корадзини достал Библию, сутану и головной убор священника, небрежно отшвырнул их в сторону. Затем осторожно извлек металлический ящик, как две капли воды похожий на магнитофон. И действительно, когда он осветил его, я прочитал надпись «Грюндиг». Но вскоре убедился, что такого прибора мне еще не доводилось видеть.

Сорвав обе катушки, он тоже бросил их в снег. Они исчезли во мраке, оставляя за собой кольца пленки. Наверняка в соответствии с недавними вкусами мнимого священнослужителя на ней была записана музыка Баха.

Ни слова не произнося, мы наблюдали за действиями Корадзини. Сняв верхнюю панель магнитофона, он отшвырнул и ее. Я успел заметить на нижней ее стороне подпружиненные гнезда – чем не тайники для двух пистолетов! Мы увидели ручки управления и градуированные шкалы. Такими деталями магнитофоны не оснащаются. Выпрямившись, Корадзини выдвинул шарнирную телескопическую антенну и надел головные телефоны. Щелкнув двумя тумблерами, начал крутить ручку, одновременно наблюдая за оптическим индикатором, какие устанавливаются на магнитофонах и радиоприемниках. Послышался негромкий, но отчетливый воющий звук, менявшийся по тональности и силе при вращении маховичка. Добившись максимального уровня звукового сигнала, Корадзини занялся встроенным спиртовым компасом диаметром около трех дюймов. Несколько секунд спустя, сняв наушники, он с довольным видом повернулся к Смоллвуду.

– Сигнал очень мощный, очень отчетливый, – сообщил он. – Но благодаря воздействию на компас большой массы металла налицо значительная девиация. Через минуту вернусь. Ваш фонарь, доктор Мейсон.

Захватив с собой прибор, он отошел от трактора на полсотни ярдов. А я с мучительным стыдом сознавал, что все то, что мне когда-либо станет известно о навигации, для Корадзини было давно пройденным этапом. Мнимый делец вскоре вернулся и, взглянув на небольшую карту явно для того, чтобы определить величину магнитного склонения, с улыбкой посмотрел на своего шефа.

– Определенно, это они. Сигнал отчетливый. Пеленг двести шестьдесят восемь.

– Отлично.

По худому неподвижному лицу Смоллвуда нельзя было сказать, насколько он удовлетворен этим известием. Спокойная уверенность, предусмотрительность и четкое распределение обязанностей между преступниками производили гнетущее, прямо-таки устрашающее впечатление. Теперь я убедился вполне, что это за порода людей. Очутившись среди этих просторов, в лишенной характерных черт местности, такие, как они, наверняка пользовались каким-то способом ориентировки. Прибор, который мы только что видели, скорее всего представлял собой батарейный радиопеленгатор. Даже мне, не особо искушенному в технике, было понятно: Корадзини, вероятно, взял пеленг на какой-то радиомаяк направленного действия. Маяк этот мог находиться на одном или нескольких кораблях – траулерах или каких-то иных малотоннажных рыболовных судах… Я готов был разбиться в лепешку, лишь бы посеять в них чувство неуверенности.

– Вы даже не догадываетесь, какое осиное гнездо потревожили. Девисов пролив, прибрежные воды Гренландии кишмя кишат надводными и воздушными кораблями. Разведывательные самолеты, базирующиеся на авианосце «Трайтон», обнаружат любое суденышко размером больше шлюпки. Траулерам не удастся скрыться. Не пройдут они и пяти миль, как их засекут.

– А зачем им скрываться? – Судя по реплике Корадзини, я оказался прав, предполагая участие траулеров в их операции. – Существуют и подводные лодки. Вернее, одна, которая находится поблизости.

– И все равно вы не сможете…

– А ну, тихо! – оборвал меня Смоллвуд. Повернувшись к Корадзини, он заговорил по-прежнему спокойно и уверенно: – Пеленг двести шестьдесят восемь градусов, то есть почти чистый вест. Дистанция?

Корадзини лишь пожал плечами. Тогда Смоллвуд подозвал меня к себе.

– Сейчас выясним, – сказал он. – Покажите на карте, где наше точное место, доктор Мейсон.

– Идите к черту, – отозвался я.

– Ничего другого я от вас и не ожидал. Но я не слеп, и ваши неуклюжие попытки скрыть одно обстоятельство бросаются в глаза. Взаимная симпатия, возникшая между вами и юной дамой, ни для кого не секрет.

Я поднял глаза на Маргариту. Бледные щеки ее порозовели, она поспешно отвернулась в сторону.

– Я выстрелю в мисс Росс.

Ни секунды не сомневаясь, что он так и сделает, я сообщил ему наши координаты. Он потребовал еще одну карту, приказал Джекстроу нанести на нее место, где мы находимся, и сличил обе карты.

– Совпадают, на ваше счастье, – кивнул он и после непродолжительного изучения карты взглянул на сообщника. – Несомненно, это Кангалак-фьорд. Находится у подошвы глетчера Кангалак. Приблизительно…

– Кангалак-фьорд, – оборвал я его сердито. – Почему же вы, черт бы вас побрал, не сели там и не избавили нас от лишних забот?

– Командир самолета получил свое, – ушел от прямого ответа Смоллвуд. И с ледяной усмешкой продолжал: – Я велел ему приземлиться чуть севернее фьорда. Там, где наши… э… друзья успели обследовать участок плоскогорья длиной в три мили. Ровный как стол, не хуже любой посадочной полосы где-нибудь в Европе или Америке. Лишь заметив показания высотомера, я понял, что он обманул меня. – Сделав нетерпеливый жест, Смоллвуд повернулся к сообщнику: – Мы напрасно тратим время. Расстояние миль шестьдесят, как полагаешь?

Взглянув на карту, Корадзини согласился:

– Да, около того.

– Ну, тогда в путь.

– Оставите нас умирать от голода и холода, насколько я понимаю, – с горечью произнес я.

– Что с вами произойдет, меня не заботит, – равнодушно ответил Смоллвуд. Куда подевался тот кроткий, незаметный проповедник, каким мы его знали еще несколько минут назад! – Однако вполне вероятно, что, воспользовавшись снегопадом и темнотой, вы вздумаете броситься за нами вдогонку. Возможно, вам удастся даже догнать и задержать нас, хотя вы и не вооружены. Поэтому мы вынуждены лишить вас возможности двигаться. На какое-то время.

– А лучше навсегда, – проронил Зейгеро.

– Одни глупцы убивают кого попало и безо всякой надобности. Ваше счастье, что в мои планы не входит ваша смерть. Корадзини, принеси веревки. На санях их достаточно. Свяжи им ноги. Руки у них окоченели, освободятся от пут не раньше чем через час. К тому времени мы окажемся среди своих. – Поигрывая пистолетом, преступник приказал: – Всем сесть на снег.

Нам не оставалось ничего иного, как повиноваться. Корадзини принес веревку. Они переглянулись со Смоллвудом, и тот, кивнув в мою сторону, произнес:

– Начинай с доктора Мейсона.

Корадзини передал ему свой пистолет. Поистине они ничего не упускали из виду. Исключалась малейшая возможность того, что кто-то из нас попытается завладеть оружием. Едва Корадзини успел дважды обмотать веревку вокруг моих ног, как я понял истинные их намерения. Меня словно ударило током. Отшвырнув от себя «управляющего», я вскочил.

– Ну уж нет! – завопил я диким голосом. – Черта с два ты меня свяжешь, Смоллвуд!

– Сядьте, Мейсон!

Приказ прозвучал как удар бича. Света, выбивавшегося из кузова, было достаточно, чтобы видеть, что дуло пистолета нацелено мне прямо между глаз. Но, не обращая на это внимания, я кричал свое:

– Джекстроу! Зейгеро, Левин, Брустер! Мигом на ноги, если жизнь дорога! У него всего один пистолет! Как только он выстрелит в кого-то из нас, пусть остальные сразу бросаются на него! Со всеми ему не справиться! Маргарита, Елена, миссис Дансби-Грегг, едва начнется пальба, разбегайтесь по сторонам, туда, где темно!

– У вас что, крыша поехала, док? – произнес изумленно Зейгеро. Однако в моем голосе звучала такая настойчивость, что он и сам вскочил на ноги, словно большая кошка, готовая наброситься на Смоллвуда. – Хотите, чтобы нас всех перебили?

– Этого-то я и не хочу. – По спине у меня пробежал холодок, ноги дрожали. – Думаете, он и вправду свяжет нас и оставит здесь? Черта с два! Как вы полагаете, почему он рассказал нам о траулере, его местонахождении, о субмарине и всем остальном? Я вам отвечу. Да потому, что он решил покончить с нами. Тогда ни одна живая душа об этом не узнает.

Слова вылетали из меня со скоростью пулеметной очереди. Спеша убедить своих товарищей действовать, пока не поздно, я не сводил глаз с направленного на меня пистолета.

– Но ведь…

– Никаких «но», – грубо оборвал я возражавшего. – Смоллвуд знает, что к вечеру здесь будет Хиллкрест. Если тот застанет нас живыми, мы первым делом сообщим ему курс, скорость, приблизительное местонахождение и пункт назначения Смоллвуда. Не пройдет и часа, как глетчер Кангалак будет блокирован и бомбардировщики, базирующиеся на «Трайтоне», сотрут преступников в порошок. Они нас свяжут? Разумеется! А потом вдвоем с Корадзини перестреляют, как раненых куропаток.

Ни у кого больше не оставалось сомнения в моей правоте. Я не видел лиц всех моих спутников, но по тому, как в руке Смоллвуда дрогнул пистолет, понял, что выиграл.

– Недооценил я вас, доктор Мейсон, – проговорил он вполголоса. На лице его не было и тени гнева. – Но вы были на волосок от смерти.

– Какая разница, когда умереть – пятью минутами раньше или позже? – произнес я, и Смоллвуд рассеянно кивнул, обдумывая что-то свое.

– Вы чудовище, а не человек! – воскликнул сенатор Брустер голосом, дрожавшим не то от страха, не то от гнева. – Хотели связать нас и перебить как… как… – Не в силах подыскать нужные слова, он прошептал: – Вы, наверное, сошли с ума, Смоллвуд. Совсем спятили.

– Ничуть, – спокойно возразил Зейгеро. – Он не чокнутый, он просто мерзавец. Бывает, одного от другого и не отличишь. Ну что, Смоллвуд, придумал очередную пакость?

– Да. Доктор Мейсон прав. В считаные секунды нам с вами не справиться. За это время кто-нибудь из вас успеет скрыться в темноте. – Кивнув в сторону саней и подняв воротник, пряча лицо от снега и пронзительного ветра, лжепроповедник продолжил: – Думаю, есть смысл подвезти вас еще немного.

Это была поездка, продолжавшаяся девять бесконечных часов, в течение которой мы преодолели тридцать самых долгих в моей жизни миль. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы проехали это сравнительно небольшое расстояние. Отчасти из-за заструг, отчасти из-за значительных участков, покрытых свежевыпавшим снегом. Главной же причиной столь медленного продвижения была погода. Она ухудшалась час от часу. Скорость ветра превысила тридцать миль в час. Поземка несла целые тучи колючего снега. Хотя ветер был попутный, водителю приходилось туго. Всем нам, за исключением Смоллвуда, ехать было сущей мукой. Если бы температура оставалась такой, какой была сутки назад, то ни один из нас, я уверен, не уцелел бы.

Я было решил, что, поскольку один из преступников сидит за рулем, а второй, устроившись на нартах, будет выполнять обязанности штурмана, у нас есть надежда, хотя и слабая, обезвредить их или хотя бы попытаться бежать. Но Смоллвуд начисто лишил нас этой надежды. За рулем, не снимая наушников, бессменно находился Корадзини. Смоллвуд сидел в задней части кузова, не сводя с нас пистолета. Мы же сгрудились на тракторных санях, футах в десяти от него. Когда снегопад усилился, он остановил трактор. Сняв фару-искатель, лжепастор укрепил ее в задней части кузова. Тем самым негодяй убил двух зайцев. Во-первых, он мог наблюдать за нами, несмотря на пургу. Во-вторых, ослепленные ярким светом фары, мы не видели того, что делает он. Это бесило. Чтобы окончательно исключить попытку бегства, он усадил Маргариту и Елену в кузов и связал им руки. Обе женщины были залогом нашего послушания.

На санях нас оставалось восемь человек. Теодор Малер и Мария Легард лежали посередине, по три человека сидели с боков. Едва мы тронулись в путь и натянули на себя два куска брезента, чтобы хоть немного защититься от ветра, Джекстроу похлопал меня по плечу и протянул какой-то предмет.

– Бумажник Корадзини, – негромко произнес эскимос, хотя мог бы кричать во все горло: из-за рева мотора и воя пурги ни Корадзини, ни Смоллвуд его бы не услышали. – Выпал из кармана, когда Зейгеро сбил его с ног. Сам он этого не заметил, а я сразу приземлился на бумажник, когда Смоллвуд велел нам сесть на снег.

Сняв рукавицы, при свете фонарика, который дал мне Джекстроу, я принялся изучать содержимое бумажника, постаравшись укрыть луч фонаря от взгляда Смоллвуда, еще не успевшего направить на нас фару-искатель.

Теперь мы смогли убедиться, насколько тщательно готовились преступники к операции. Мне было известно, что имя Корадзини вымышленное. Но если бы я этого не знал, то инициалы «Н. К.» на сафьяне бумажника, надпись «Никлз Корадзини» на визитных карточках, на которых были указаны название и адрес центральной конторы фирмы в штате Индиана, чековая книжка в кожаном футляре с факсимиле подписи «Н. Р. Корадзини» послужили бы убедительным подтверждением личности самозванца.

Кроме того, в бумажнике мы обнаружили нечто такое, что, хотя и поздно, открывало нам глаза на многое. Стали понятными как цель аварийной посадки, так и причина нападения на меня минувшей ночью. В одном из отделений бумажника лежала газетная вырезка, которую я нашел в кармане убитого полковника Гаррисона. Я читал ее громко и медленно, испытывая нестерпимую досаду.

Еще в самолете, взглянув на вырезку, я узнал, что в ней речь идет о кошмарной железнодорожной катастрофе в Элизабет, штат Нью-Джерси, в результате которой погибли десятки людей. Не вдаваясь в жуткие подробности аварии, автор репортажа сосредоточил внимание совсем на другом. По его словам, «из надежных источников» стало известно, что в числе сорока погибших пассажиров поезда, сорвавшегося с моста в реку, был армейский курьер, который вез с собой «сверхсекретный прибор, предназначенный для работы с управляемыми ракетами».

Кратких этих сведений было достаточно, даже более чем достаточно. В заметке не сообщалось, что произошло с прибором, и даже не усматривалось связи между гибелью курьера и крушением поезда. Этого и незачем было делать, поскольку читатель и сам неизбежно приходил к такому выводу. Судя по молчанию, воцарившемуся после того, как я прочел заметку, мои спутники были потрясены не меньше моего. Молчание нарушил Джекстроу.

– Теперь понятно, почему вас оглушили, – произнес он деловитым тоном.

– Как оглушили? – поразился Зейгеро. – Что ты мелешь?

– Это произошло позавчера вечером, – вмешался я. – Я тогда сказал вам, что наткнулся на фонарный столб.

И я поведал своим спутникам, при каких обстоятельствах нашел вырезку и как ее у меня похитили.

– Какая разница, прочитали бы вы статью раньше или нет, – заметил боксер. – Хочу сказать…

– Огромная разница! – резким, чуть ли не сердитым голосом перебил я его. Но гнев этот был направлен против меня самого, против собственной моей глупости. – Статья об аварии, которая произошла при загадочных обстоятельствах, найденная в кармане человека, погибшего при не менее загадочных обстоятельствах, конечно, насторожила бы даже меня. Узнав от Хиллкреста о том, что на борту авиалайнера находится какое-то сверхсекретное устройство, я сумел бы провести параллель между двумя этими событиями. Тем более что человек, у которого я нашел заметку, был военным. Почти наверняка он-то и был курьером, перевозившим прибор. Осмотрев багаж пассажиров, я без труда отыскал бы предмет, похожий на магнитофон или радиоприемник. Смоллвуд это понимал. Он не знал, что именно написано в статье, однако ему – или Корадзини – было известно, что статья у меня. И они не стали рисковать.

– Откуда вам было знать, – попытался успокоить меня Солли. – Вы же не виноваты…

– Ну конечно виноват, – неохотно проговорил я. – Виноват во всем. Даже не знаю, сумеете ли вы меня простить. Прежде всего вы, Зейгеро, и вы, Солли Левин. За то, что связал вас.

– Забудем об этом, – лаконично, но дружелюбно произнес Зейгеро. – Мы тоже хороши. Я имею в виду каждого из нас. Все значащие факты были известны и нам, но мы распорядились ими не лучше, чем вы. Если не хуже. – Он сокрушенно покачал головой. – Господи, что мы за народ. Умны задним числом. А ведь было нетрудно понять, почему мы оказались у черта на куличках. Должно быть, командир самолета был в курсе. Видно, знал, что прибор на борту самолета. Оттого-то, не считаясь с тем, что пассажиры могут погибнуть, совершил аварийную посадку в глубине ледового плоскогорья. Он был уверен, что оттуда Смоллвуду до побережья не добраться.

– Откуда ему было знать, что я готов услужить преступнику, – с горечью произнес я. И тоже покачал головой. – Теперь все понятно. Понятно, каким образом он повредил себе руку у нас в бараке. Он вовсе не пытался подхватить рацию. Травму он получил, когда подвернул шарнирные кронштейны. Понятно, почему по жребию преступнику выпало спать на полу. Тем самым у него появилась возможность задушить раненого.

– Тот самый случай, когда проигравший выигрывает, – мрачно заметил Зейгеро и, хохотнув некстати, продолжил: – Помните, как мы хоронили летчика? Интересно, что бы за чушь мы услышали вместо заупокойной молитвы, если бы стояли рядом с мнимым проповедником?

– Я упустил это из виду, – отозвался я. – Не обратил внимания на то, что вы предложили похоронить убитых. Будь вы преступником, вы бы даже не заикнулись об этом. Ведь тогда почти наверняка стала бы известна причина их смерти.

– Да что вы, – с досадой проговорил Зейгеро. – Мне такая мысль даже в голову не пришла. На себя смотреть противно, – фыркнул он. – Единственное, что я понял, в отличие от вас, так это следующее. Там, на перевале, Корадзини врезал нашему приятелю Смоллвуду для того, чтобы подозрение пало на меня. Он понимал, что разубедить вас в этом мне не удастся.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь рокотом мотора да воем пурги. Потом заговорил Солли Левин:

– А как случилось, что самолет загорелся?

– В баках авиалайнера оставалось еще столько бензина, что вездеходу Хиллкреста хватило бы на тысячу миль, – объяснил я. – Если бы, вернувшись с пустыми баками на базу, Хиллкрест тотчас обнаружил, что в горючее, оставшееся в туннеле, подмешана какая-то дрянь, он смог бы взять горючее из баков самолета. Поэтому-то машину и сожгли.

Наступила еще более продолжительная пауза. Зейгеро прокашлялся, видимо не зная, с чего начать.

– Сделано столько открытий. Пора открыться и нам. – К моему удивлению, Зейгеро несколько смутился. – Я имею в виду странное поведение того самого странного типа, который сидит слева от вас, док. Я имею в виду некоего Солли Левина. Прошлой ночью у нас было много времени, чтобы пораскинуть мозгами.

– Давайте ближе к делу, – оборвал я боксера.

– Прошу прощения. – Нагнувшись к Солли, он произнес: – Не возражаешь, если я представлю тебя официально, папа?

– Я не ослышался? – вытаращил я глаза.

– Конечно нет, док, – с довольным смешком сказал Зейгеро. – Папа. Старик. Отец. Так указано в моем метрическом свидетельстве и прочих документах, – искренне радовался он. – Подтверждение справа от меня.

– Это сущая правда, доктор Мейсон, – улыбнулся Солли Левин. Куда подевался вульгарный акцент обитателя нью-йоркских трущоб? Теперь речь его представляла собой более четкий вариант грамотной речи Зейгеро, чуть растягивавшего слоги. – Буду краток. Я владелец и управляющий фабрики по производству пластмассовых изделий. Вернее, был таковым. Год назад ушел в отставку. Фабрика находится в Трентоне, штат Нью-Джерси. Это недалеко от Принстона, где Джонни сумел выработать отличное произношение, но и только. Должен заметить, отнюдь не по вине профессоров университета. Дело в том, что почти все свое время Джонни отдавал спорту, снедаемый честолюбивым желанием стать знаменитым боксером. Это меня весьма огорчало, поскольку я надеялся, что сын станет моим преемником.

– Увы, – вмешался Джонни, – я был почти так же упрям, как и мой родитель.

– Ты меня перещеголял, – заметил ему отец. – И мы остановились вот на чем. Я даю ему два года. Этого, по моему мнению, достаточно, чтобы показать, на что каждый способен. Ведь Джонни уже был чемпионом в тяжелом весе среди любителей. Если же за этот срок он не добьется признания среди профессионалов, то устроится на фабрику. Первый его импресарио был, как часто случается, продажным типом. Через год он с треском вылетел на улицу. Обязанности импресарио я взял на себя. Я только что вышел в отставку, имел уйму свободного времени. Я был заинтересован в успехах Джонни, ведь он, ко всему прочему, еще и мой сын. Кроме того, признаюсь откровенно, я понял, что перед ним действительно блестящее будущее.

Воспользовавшись возникшей паузой, я спросил:

– Какая фамилия настоящая? Зейгеро или Левин?

– Зейгеро, – ответил бывший фабрикант.

– А почему вы назвались Левином?

– Видите ли, некоторые национальные и государственные комиссии запрещают близким родственникам спортсменов выступать в качестве их импресарио или секундантов. Особенно в качестве секундантов. Потому-то я и взял себе псевдоним. Практика распространенная. Официальные органы смотрят сквозь пальцы на этот безобидный обман.

– Не такой уж он безобидный, – мрачно заметил я. – Вы так отвратительно сыграли свою роль, что я начал подозревать вашего сына. В результате Корадзини и Смоллвуд обвели нас вокруг пальца. Открой вы свои карты раньше, я бы понял, даже при отсутствии прямых улик, что преступники они. Но чувствуя, что Солли Левин совсем не тот, за кого он выдает себя, я никак не мог исключить вас из числа подозреваемых.

– Очевидно, я взял не тот образец для подражания, какой бы следовало, – грустно усмехнулся Солли. – Джонни все время твердил мне об этом. Искренне сожалею, что мы доставили вам столько хлопот, доктор Мейсон. Честное слово, я даже не задумывался над тем, как вы нас воспринимаете. И уж конечно, не сознавал, какую опасность может таить в себе мое, так сказать, скоморошество.

– Незачем вам извиняться, – с горечью отозвался я. – Ставлю сто против одного, что я все равно попал бы впросак.

В начале шестого вечера Корадзини остановил трактор. Но двигатель выключать не стал. Спрыгнув на снег, он подошел к задней части кузова, повернув при этом фару-искатель. Чтобы заглушить рев мотора и вой пурги, ему пришлось кричать.

– Мы на полпути, шеф. Прошли тридцать две мили, судя по счетчику.

– Спасибо. – Лица Смоллвуда было не разглядеть. При свете фары видно было лишь зловещее дуло пистолета. – Приехали, доктор Мейсон. Попрошу вас и ваших друзей слезть с саней.

Ничего другого нам не оставалось. С трудом шевеля затекшими ногами, я слез и сделал пару шагов по направлению к главарю. Увидев, что пистолет направлен мне в грудь, остановился.

– Через несколько часов вы окажетесь среди своих друзей, – проговорил я. – Могли бы оставить нам немного продовольствия, камелек и тент. Неужели это так уж много?

– Много.

– Ничего не дадите? Совсем ничего?

– Напрасно теряете время, доктор Мейсон. Не ожидал, что вы станете клянчить.

– Тогда хоть нарты оставьте. Нам даже собаки не нужны. Ни Малер, ни мисс Легард не в состоянии идти пешком.

– Зря теряете время. – И, не обращая больше на меня внимания, Смоллвуд крикнул тем, кто находился в санях: – Слезайте, кому говорят! Вы слышали меня, Левин? А ну, живо!

– У меня что-то с ногами. – При ярком свете фары мы увидели гримасу боли на его лице. Надо же, и столько времени молчал. – Наверно, обморожены. А может, затекли…

– Вниз, живо! – резким голосом скомандовал Смоллвуд.

– Сию минуту. – Перекинув ногу через край саней, Левин оскалил зубы от боли. – Похоже, не смогу…

– Может, пулю влепить? Сразу зашевелишься, – бесстрастно выговорил мнимый проповедник.

Выполнил бы он свою угрозу или нет, не могу сказать. Скорее всего, нет. Безотчетная жестокость, как я успел заметить, была несвойственна этому человеку. Не думаю, чтобы он был способен убить или ранить кого-то без повода.

Но Джонни был иного мнения. Подойдя к злоумышленнику на несколько шагов, он угрожающим голосом произнес:

– Не смей трогать его, Смоллвуд.

– Да неужели? – принимая вызов, отозвался тот. – Я могу прихлопнуть вас обоих как мух.

– Как бы не так! – зловещим шепотом проговорил боксер. Во внезапно возникшей тишине слова его прозвучали отчетливо. – Только тронь моего старика, и я тебе шею сверну, как гнилую морковку. Можешь хоть всю обойму в меня всадить.

Он присел, похожий на большую кошку, изготовившуюся к прыжку. Носки ботинок уперлись в наст, сжатые кулаки выставлены чуть вперед. Я был уверен, что юноша выполнит свою угрозу, в долю секунды преодолев ничтожное расстояние, отделявшее его от лжепроповедника. Очевидно, понял это и Смоллвуд.

– Твой старик? – переспросил он. – Отец, что ли?

Зейгеро кивнул.

– Хорошо, – ничуть не удивился преступник. – Полезай вместе с ним в кузов, Зейгеро. Обменяем его на немку. Кому она нужна!

Ход его мыслей был понятен. Хотя мы не представляли для Смоллвуда и Корадзини никакой опасности, ни тот ни другой рисковать не хотели. Левин был более надежной гарантией надлежащего поведения Джонни, чем Елена.

При поддержке сына Солли доковылял до кузова. Поскольку оба преступника были вооружены, сопротивляться было бесполезно. Смоллвуд разгадал наши намерения. Он понимал: нам терять нечего, и в критический момент мы накинемся на него, невзирая на то что он вооружен.

Однако он понимал и другое: мы не настолько безрассудны, чтобы пойти на самоубийство, если нам ничто не будет угрожать.

Когда Левин забрался в кузов, Смоллвуд обратился к сидевшей напротив него девушке:

– Вон отсюда!

Все произошло поразительно быстро, как это бывает, когда случается неизбежное. Я подумал, что Елена Флеминг действовала по заранее разработанному плану, пытаясь отчаянным поступком спасти нас. Но впоследствии понял, что случившееся было результатом тех мучений, которые столько часов испытывала девушка, сидя со связанными руками в тряском холодном кузове. Ведь у нее была сломана ключица.

Проходя мимо Смоллвуда, она споткнулась. Лжепастор поднял руку – не то для того, чтобы помочь ей, не то, чтобы оттолкнуть. Не успел он сообразить, что происходит – от кого другого, а от Елены он этого не ожидал, – как девушка пинком выбила у него из рук пистолет. Тот упал на снег. Бандит прыгнул следом. Спешка оказалась излишней. Услышав грозное рычание Корадзини, мы отказались от мысли воспользоваться удобным случаем и напасть на преступников. Схватив пистолет, Смоллвуд рывком повернулся к Елене, глаза его превратились в злобные щелки, зубы обнажились, как у хищника.

Я снова ошибся в отношении мнимого пастора. Такой способен убить и безо всякой причины.

– Елена! – громко вскрикнула миссис Дансби-Грегг, находившаяся ближе всех к служанке. – Берегись!

Она кинулась к девушке, чтобы оттолкнуть ее в сторону, но Смоллвуд, похоже, даже не видел ее. Он был вне себя от ярости, и никакая на свете сила не помешала бы ему нажать на спусковой крючок. Пуля попала прямо в спину молодой аристократки, и несчастная женщина упала ничком в покрытый ледяной коркой снег.

Смоллвуд сразу же сумел взять себя в руки, словно и не было только что вспышки бешеного гнева. Не произнеся ни слова, он кивнул сообщнику и вскочил обратно в кузов. Затем направил на нас прожектор и пистолет. Корадзини увеличил обороты двигателя и включил передачу. Держа курс на запад, трактор уходил в темноту.

Сбившись в кучку, одинокие и брошенные, мы смотрели, как движется мимо нас вездеход, таща за собой сани и нарты, за которыми бежали на свободных поводках наши ездовые собаки.

Услышав голос молодой немки, я поспешно нагнулся к ней.

– Елена. Она назвала меня Еленой, – каким-то странным, словно удивленным голосом повторяла девушка.

Я уставился на нее как на полоумную, затем перевел взгляд на убитую миссис Дансби-Грегг, лежавшую у моих ног.

Удалявшиеся габаритные огни «ситроена» исчезли совсем, шум мотора затих. Нас окружали вьюга и кромешная тьма.

Глава 11

Пятница, с 6 вечера до 12:15 дня субботы

Воспоминания о той жуткой белой мгле, о мучениях, которые пришлось нам претерпеть в ту долгую ночь, никогда не изгладятся из моей памяти.

Сколько же часов брели мы по следам трактора, шатаясь точно пьяные или умирающие? Шесть, восемь, десять? Мы этого не знали и никогда не узнаем. Время как самостоятельная система измерения перестало для нас существовать. Каждая секунда представляла собой мерило бесконечных мучений. Мы брели, выбиваясь из сил; каждая минута воспринималась нами как целый эон[4], наполненный страданиями; каждый час казался вечностью. Мышцы ног жгло как огнем, руки, ступни и лицо мерзли от холода, в голове стоял туман. Никто из нас, я уверен, не надеялся пережить эту жуткую ночь.

Мне так и не удалось вспомнить, какие же мысли и чувства владели нами в эти часы. Помню лишь отчаяние, какого никогда еще не испытывал. Мучительное унижение и досаду на самого себя оттого, что позволил обмануть себя как ребенка, что был бессилен противопоставить что-либо изобретательности и находчивости этого гениального гада. Я думал о миссис Дансби-Грегг, о перепуганной и связанной Маргарите, взятой в заложники. Представлял себе, как она сидит в раскачивающемся из стороны в сторону кузове трактора, поглядывая на Смоллвуда, стиснувшего в руке пистолет. На смену досаде внезапно пришла всепоглощающая злоба. Но лишь на непродолжительное время. И еще я испытывал чувство прежде неведомого страха. Страха, сковавшего мое сознание.

То же самое, думаю, происходило и с Джонни Зейгеро. После гибели миссис Дансби-Грегг он не проронил ни слова. Он трудился не щадя себя. Наклонив голову, он шел словно заведенный. Не раз, думаю, юноша досадовал на свою оплошность, которую допустил, признавшись, что Солли Левин его отец.

Джекстроу был столь же немногословен, как и все остальные. Не желая делиться своими мыслями, он говорил лишь в крайних случаях. Винил ли он меня за то, что случилось, не знаю. Полагаю, что нет. Не такой у него характер. О чем он думал, я догадывался, потому что знал его буйный темперамент. Попадись нам Смоллвуд и Корадзини безоружными, мы не колеблясь задушили бы их голыми руками.

Мы все трое измучились, обморозились. Потрескавшиеся губы кровоточили, от жажды и голода мы слабели с каждым часом. Однако я не уверен, что это доходило до нашего сознания в ту ночь. Мы словно бы не принадлежали самим себе. Тела наши походили на механизмы, управляемые разумом, а разум был весь во власти тревоги и гнева и ничего иного не воспринимал.

Мы двигались в ту сторону, куда ушел трактор. Наверное, можно было бы повернуть назад в надежде наткнуться на партию, руководимую Хиллкрестом. Я достаточно изучил Хиллкреста и знал, что он поймет: лица, очевидно захватившие трактор, не посмеют появиться в Уплавнике, а направятся к побережью. Вероятнее всего, Хиллкрест тоже двинется в сторону Кангалак-фьорда. Этот фьорд да крохотная бухточка поблизости от него представляли собой единственное удобное место для рандеву на стомильном участке скалистого побережья. Поэтому капитан мог проложить курс прямо к фьорду. На борту его «сноукэта» был установлен опытный образец нового компактного гироскопа «Арма». Этот прибор, еще не пущенный в серийное производство, предназначался для использования на суше и зарекомендовал себя наилучшим образом. Так что ориентироваться на ледовом плато не представляло для Хиллкреста никакой проблемы.

Но даже если бы его группа направлялась в сторону побережья, у нас не было никаких шансов обнаружить ее в такую пургу. Разминувшись с партией Хиллкреста, мы бы заблудились и погибли. Гораздо лучше идти не навстречу им, а к морю, где нас может подобрать какое-нибудь патрульное судно или самолет. Если только доберемся. Ко всему прочему, я знал, что Джекстроу и Зейгеро были того же мнения и готовы преследовать Смоллвуда и Корадзини, пока не свалятся с ног.

По правде говоря, ничего иного нам и не оставалось, если бы мы даже захотели. Когда злоумышленники ссадили нас с саней, мы находились в глубокой выемке, рассекавшей поверхность плато. Извиваясь как змея, она спускалась к самому Кангалак-фьорду, являя собой идеальный канал для катабатического ветра, мчащегося словно поток по склону плоскогорья. Хотя ветер был достаточно крепок и в ту минуту, когда мы остались одни, теперь он усилился до штормового. Никогда еще не приходилось мне слышать на Гренландском ледовом плато (мы находились на высоте около тысячи пятисот футов) таких звуков. Ветер не стонал, как обычно, а завывал и пронзительно визжал. Так бывает во время урагана, когда ветер свистит в верхних надстройках и такелаже корабля. Он нес с собой плотную, как стена, тучу снега и льдинок, от которых немели руки и лицо. Идти против ветра было невозможно. Подгоняемые штормом, больно хлеставшим нас в согбенные спины, мы двигались в единственно возможном направлении.

Досталось нам здорово. Лишь трое из нас – Зейгеро, Джекстроу и я сам – могли нести добавочный груз помимо груза собственного тела. А ведь с нами было трое людей, совершенно неспособных передвигаться самостоятельно. Малер не приходил в себя, жить ему оставалось недолго. Час за часом, долгие как вечность, Зейгеро тащил старика сквозь белый кошмар. Самоотверженность юноши стоила ему дорого. Несколько часов спустя, осмотрев окоченевшие, ни на что не пригодные колотушки, которые некогда были его руками, я понял, что Джонни Зейгеро не суждено больше перелезть через канаты ринга. Мария Легард тоже была без сознания. Я с трудом нес ее, понимая, что это напрасный труд. Если очень скоро старая актриса не окажется в укрытии, эта ночь будет последней в ее жизни. Через час после ухода трактора рухнула на снег Елена, не отличавшаяся крепким здоровьем. Закинув девушку на спину, ее понес Джекстроу. До сих пор не могу понять, как трое измученных, голодных, полузамерзших людей могли, хотя и с частыми остановками, столько времени нести трех других. Правда, Зейгеро обладал недюжинной силой, Джекстроу был невероятно вынослив. Мною же двигало чувство долга, поддерживавшее меня в течение долгих часов после того, как отказались повиноваться руки и ноги.

Следом за нами брел сенатор Брустер. Он то и дело спотыкался, подчас падал, но всякий раз заставлял себя подняться и упорно двигался дальше. В эти ночные часы Хофман Брустер перестал существовать для меня как сенатор, вновь превратившись в полковника-конфедерата. Но теперь это был не заносчивый, властный аристократ-южанин – он стал живым олицетворением эпохи рыцарства с ее учтивостью и доблестью, проявляемыми в минуту тяжких испытаний настоящими мужчинами. Не раз в продолжение бесконечной ночи сенатор настаивал на том, чтобы подменить кого-нибудь из нас. И он брал на себя ношу и шел с нею до тех пор, пока у него не подкашивались ноги. Несмотря на возраст, сенатор был сильным человеком. Он обладал мощной мускулатурой, но сердце и легкие у него были изношены. С каждым часом Брустер слабел, на него жалко было смотреть. Налитые кровью глаза почти закрывались от усталости, на посеревшем лице, словно высеченные резцом, появились страдальческие складки. Дышал он с трудом, с присвистом, слышным несмотря на пронзительный вой ветра.

Смоллвуд и Корадзини были уверены, что бросили нас на верную смерть. Но они просчитались, забыв про Балто. Вожак упряжки был спущен нами с поводка. Преступники не то не заметили его, не то упустили из виду. Однако Балто не забыл про нас. Должно быть, пес давно понял, что стряслась беда. В продолжение всего времени, пока нас везли в качестве пленников, Балто ни разу не приблизился к трактору. Но едва мы остались одни, откуда ни возьмись из снежной пелены появился Балто. Он повел нас вниз по склону глетчера. Во всяком случае, мы надеялись, что это так. По словам Джекстроу, умный пес шел, руководствуясь отметинами от гусениц «ситроена», погребенными под слоем снега. Зейгеро не очень-то верил этому. Юноша не раз бурчал себе под нос: «Хотел бы я знать, куда ведет нас эта псина».

Но Балто свое дело знал. Неожиданно – это произошло в промежутке между полуночью и тремя часами – вожак остановился и, вытянув шею, жутко завыл. Подождал ответа, которого мы не сумели услышать. Внезапно пес изменил направление, повернув налево, навстречу пурге. По знаку Джекстроу мы последовали его примеру.

Через три минуты мы наткнулись на нарты. Рядом с ними, свернувшись клубком, лежали две собаки. Несмотря на пургу, чувствовали они себя вполне комфортно. Дело в том, что толстый мех лайки представляет собой столь надежный теплоизоляционный слой, что при температуре 40 градусов ниже нуля снег не будет таять на ней неопределенно долгое время. Но собаки предпочли комфорту свободу: не успели мы подойти к ним, как они исчезли в снежной круговерти. В наследство от них нам достались нарты.

Очевидно решив, что далеко нам не уйти, Смоллвуд обрезал постромки и отцепил нарты, чтобы избавиться от лишней обузы. К моему огорчению, ни одеял, ни магнитного компаса на нартах не оказалось. Преступник ничего не упустил из виду. На долю секунды на смену ненависти, которая была сильнее даже крепнущей привязанности к Маргарите Росс и стала на время единственным смыслом моего существования, пришло чувство восхищения его умом и предусмотрительностью.

Несколько минут спустя мы соединили обрывки постромок, привязали их спереди и, посадив на жесткие нарты Марию Легард, Малера и Елену, двинулись в путь. Тащить нарты пришлось, разумеется, самим. Но это были сущие пустяки. Не то что прежде. Однако так продолжалось недолго.

Двигаться по гладкому, ровному льду глетчера Кангалак было бы легко, если бы не усилившийся ветер. Снежный вихрь летел вдоль поверхности ледника, ледяные заряды его слепили нас. Приходилось останавливаться и держаться всем за руки, чтобы кого-нибудь не унесло ветром неведомо куда. Теодор Малер, метавшийся в бреду, не раз скатывался с нарт. Я велел Брустеру сесть на задок и следить за тем, чтобы больной не упал. Сенатор было запротестовал, но потом подчинился и, по-видимому, испытывал удовлетворение от своей новой роли.

Я плохо помню, что произошло потом. Мне кажется, что я был в каком-то забытьи. С закрытыми глазами я продолжал брести, с трудом передвигая словно налитые свинцом окоченевшие ноги. После того как мы усадили Брустера на задок саней, помню только одно: что есть силы меня трясут за плечо. Очнувшись, я увидел Джекстроу.

– Ни шагу дальше! – кричал он мне в самое ухо. – Сделаем передышку, доктор Мейсон. Подождем, когда пурга поутихнет. Не то нам всем конец.

Я пробормотал что-то нечленораздельное. Решив, что я согласен с ним, Джекстроу стал подтаскивать нарты к подветренной стороне сугроба, наметенного у гребня склона. Хотя укрытие было не очень-то надежным, оно все же защищало от ветра и метели. Мы сняли с саней больных и спрятали их за сугробом. Готовый опуститься рядом, я вдруг заметил, что кого-то недостает. Измученный и озябший, я не сразу сообразил, что нет Брустера.

– Господи помилуй! Сенатор… Мы его потеряли! – прокричал я на ухо Джекстроу. – Схожу поищу его. Сию же минуту вернусь.

– Оставайтесь здесь, – крепко схватил меня за руку эскимос. – Вам не отыскать дороги назад. Балто! Балто!

Он произнес несколько неизвестных мне эскимосских слов. Умный пес, по-видимому, понял хозяина. Мгновение спустя он уже мчался в ту сторону, куда показал рукой Джекстроу. Через две минуты Балто вернулся.

– Нашел? – спросил я товарища.

Тот молча кивнул.

– Сходим принесем его.

Балто привел нас туда, где лежал, уткнувшись лицом в снег, мертвый сенатор. Пурга уже заметала его, покрывая белым саваном. Через час здесь останется лишь едва заметный белый холмик, заброшенный среди однообразной белой пустыни. Руки мне не повиновались, и я не смог осмотреть умершего. Да в осмотре и не было нужды: пятьдесят лет гастрономических излишеств и злоупотребления спиртным плюс вспыльчивость натуры – все это я прочел на лице сенатора еще при первой встрече – дали себя знать. Какова была причина смерти – паралич сердца или тромбоз сосудов мозга, – не имело значения. Но Брустер умер как настоящий мужчина.

Сколько времени пролежали мы в забытьи, пережидая пургу, прижавшись вшестером друг к другу вместе с Балто под дикий вой непогоды, не представляю. Может, полчаса. Может, и того меньше. Проснувшись от холода, я протянул руку, чтобы взять у Джекстроу карманный фонарь. Было ровно четыре утра.

Я оглядел своих спутников. Сна у Джекстроу не было ни в одном глазу. Наверняка он не спал ни минуты, боясь, чтобы кто-то из нас не уснул навеки. Зейгеро ворочался во сне. Сомнений в том, что мы трое останемся в живых, у меня не было. За судьбу Елены я не был уверен. Семнадцатилетние девушки, даже не привыкшие к тяготам, обычно обладают способностью быстро восстанавливать свои силы. Но в Елене, я видел, что-то сломалось. После гибели ее хозяйки девушка стала замкнутой, диковатой. Очевидно, смерть миссис Дансби-Грегг повлияла на нее гораздо сильнее, чем можно было предположить. За исключением последних двух суток, аристократка, очевидно, не очень баловала свою служанку вниманием и заботой. Но девушка была совсем юной, к тому же она лучше остальных знала миссис Дансби-Грегг. Оказавшись одна среди чужих людей, молодая немка смотрела на свою госпожу как на спасительный якорь… Я попросил Джекстроу растереть ей руки, а сам занялся осмотром Малера и Марии Легард.

– Выглядят они неважно, – заметил Зейгеро, тоже наблюдавший за ними. – Есть ли у них шанс выжить?

– Не знаю, – неохотно ответил я. – Ничего не могу сказать.

– Не принимайте близко к сердцу, док. Вы тут ни при чем. – Юноша махнул в сторону белой пустыни. – Уж очень плохо оборудован ваш лазарет.

– Что верно, то верно, – печально улыбнулся я и указал головой в сторону больного. – Наклонитесь, послушайте, как он дышит. Скоро ему конец. Окажись на его месте кто-то другой, я бы сказал, что часа через два. Но с Малером обстоит иначе. У него есть воля к жизни, он мужествен, словом, это человек… Но через двенадцать часов он умрет.

– А много ли осталось жить мне, доктор Мейсон?

Я повернулся и удивленно посмотрел на Марию Легард. Голос ее превратился в едва слышный хриплый шепот. Старая актриса попыталась улыбнуться, но вместо улыбки у нее получилась жалкая гримаса. Было видно, что ей совсем не весело.

– Господи, вы пришли в себя! – Сняв с нее перчатки, я принялся растирать ее ледяные исхудавшие руки. – Вот и чудно. Как себя чувствуете, мисс Легард?

– А как я должна чувствовать себя? – произнесла она с вымученным задором. – Не надо мне зубы заговаривать, Питер. Так сколько?

– Вам предстоит еще тысяча спектаклей в старом «Аделфи». – Освещенный фонарем, воткнутым в снег, я подался вперед, чтобы старая актриса не увидела выражения моего лица. – Если серьезно, то, что вы пришли в себя, – добрый признак.

– Однажды я исполняла роль королевы, которая пришла в себя, чтобы произнести перед смертью несколько драматических слов. А вот мне сейчас никакие драматические слова на ум почему-то не приходят.

Я напрягал слух, чтобы услышать, что она шепчет.

– Вы ужасный врун, Питер. Есть ли у нас хоть какая-то надежда?

– Разумеется, – солгал я, лишь бы не касаться опасной темы. – Доберемся до побережья, там нас заметят с самолета или судна. А это произойдет во второй половине дня завтра. Вернее, сегодня. Осталось идти каких-то двадцать миль!

– Двадцать миль! – вырвалось у Зейгеро. – Что, ветродуй уже кончился? – спросил он и, дурачась, приложил сложенную лодочкой ладонь к уху, словно не слыша завывания пурги.

– Скоро кончится, мистер Зейгеро, – заверил его Джекстроу. – Эти «уиллиуау» быстро выдыхаются. На сей раз пурга продолжается дольше обыкновенного, но уже заметно поутихла. А завтра наступит ясная морозная погода.

– Морозец не помешает, – одобрительно произнес юноша. И, повернувшись в мою сторону, добавил: – Старая дама снова отключилась, док.

– Да. – Я перестал растирать руки Марии Легард и надел на них рукавицы. – Давайте взглянем на ваши лапки, мистер Зейгеро, не возражаете?

– Для вас я Джонни, док. Теперь я чист, не забыли? – Он протянул мне свои ручищи. – Хорош видок, а?

Видок был отнюдь не хорош. Насмотрелся я на обмороженные руки, побывав в Корее и других горячих точках, но такое зрелище видел впервые. Руки юноши были в белых и желтых пятнах, словно неживые. Вместо кожного покрова – одни волдыри. Во многих местах ткань омертвела.

– Куда-то подевал свои рукавицы, – стал оправдываться Зейгеро. – Вернее, потерял еще миль пять назад. Сразу и не почувствовал. Наверное, оттого, что руки окоченели.

– А сейчас что-то чувствуете? Вот здесь и вот здесь.

Я прикоснулся к участкам, где еще не было нарушено кровообращение, и он кивнул.

– Без рук останусь, док? Их ампутируют?

– Нет, – энергично мотнул я головой, решив не сообщать бедняге, что часть пальцев у него омертвела.

– А я смогу когда-нибудь выйти на ринг?

Снова этот небрежный, полунасмешливый тон.

– Трудно сказать. Никогда не знаешь наперед…

– Так смогу я выйти на ринг?

– Нет, не сможете.

После продолжительного молчания юноша спокойно спросил:

– Вы уверены, док? Абсолютно уверены?

– Абсолютно уверен, Джонни. Ни один член врачебной комиссии не допустит вас к состязаниям по боксу. Иначе он попадет в черный список.

– Ну, тогда все ясно. Фабрика пластмассовых изделий в Трентоне, что в штате Нью-Джерси, приобрела себе нового работника. Да и то сказать, занятия боксом отнимают слишком много сил. – Ни сожаления, ни безысходности не прозвучало в голосе юноши. У него, как и у меня, были другие, более неотложные проблемы. Он стал вглядываться во мрак, потом повернулся к нам с Джекстроу. – А что это творится с вашей ищейкой, Джекстроу?

– Не знаю. Надо будет выяснить, в чем дело. – Во время нашего разговора Балто уже дважды оставлял нас, исчезая в снежной мгле, но через несколько минут возвращался. Видно, что-то его тревожило. – Скоро вернусь.

Джекстроу поднялся и следом за лайкой скрылся за белой пеленой. Вскоре он появился вновь.

– Пойдемте посмотрим, что я увидел, доктор Мейсон.

В сотне ярдов от нас, недалеко от края ледниковой долины, при свете фонаря, включенного эскимосом, я заметил черное пятно, а в нескольких футах от него – пятно поменьше и почти бесцветное.

– Масло из коробки передач или фильтра, – предположил Джекстроу и, направив луч фонаря в сторону, прибавил: – А там видны следы от гусениц.

– Следы свежие? – поинтересовался я.

Это можно было предположить по тому, что их не успела замести поземка.

– Пожалуй. Остановка была длительной, доктор Мейсон. Посмотрите на величину пятна.

– Произошла поломка? – спросил я, хотя сам так не думал.

– Пургу пережидали. Корадзини, должно быть, не видел дороги. Если бы у этой парочки сломался двигатель, им бы ни за что не удалось завести его вновь.

Я знал, что Джекстроу прав. Ни Смоллвуд, ни Корадзини не произвели на меня впечатления хороших механиков. Это было действительно так, они не притворялись.

– Может, они все еще находились здесь, когда мы сделали остановку? Черт побери, надо было нам пройти еще сотню ярдов.

– Потерянного не вернешь, доктор Мейсон. Я уверен, тогда они были еще здесь.

– Почему же мы не услышали шум двигателя?

– В такую-то пургу!

– Джекстроу! – позвал я, надеясь на чудо. – Джекстроу, ты спал там, в укрытии?

– Нет.

– Долго продолжался привал?

– Полчаса, а то и меньше.

– Выходит, они недавно находились здесь. Господи, да они не далее чем в миле от нас. Пурга стихает, температура падает. Мы окоченеем, если будем прохлаждаться. Возможно, трещины задержат вездеход…

Не закончив фразы, я бросился назад, скользя и падая. Рядом со мной бежал Джекстроу, а Балто мчался впереди. Зейгеро успел подняться и ждал, когда мы вернемся. Елена тоже была на ногах. Схватив ее за руки, я воскликнул:

– Елена! С вами все в порядке? Как себя чувствуете?

– Лучше, гораздо лучше. – Судя по голосу, чувствовала она себя неважно. – Простите меня, я вела себя как дура, доктор Мейсон. Даже не знаю…

– Это не имеет никакого значения, – оборвал я ее. – Идти сможете? Вот и отлично.

Охваченный радостным волнением, я в двух словах рассказал Зейгеро, в чем дело. Минуту спустя, посадив Малера и Марию Легард на нарты, мы продолжали путь.

Однако радость оказалась непродолжительной. Шли мы быстро, порой переходя на бег рысцой. Но двигаться с нартами по неровной поверхности глетчера было не так-то просто. Один раз нарты перевернулись и старики со всего маху грохнулись на лед. Пришлось поубавить прыти. Еще одно такое падение, даже сильная тряска, и сани превратятся в катафалк. Время от времени Джекстроу направлял неяркий луч фонаря на следы гусениц. Хотя следопыт я аховый, но заметил, что они становятся все менее отчетливыми. Наконец я понял: пора прекратить гонку и признать свое поражение: мы отстали на три, а то и все четыре мили. Вездеход нам уже не догнать, только из сил выбьемся.

Джекстроу и Зейгеро согласились со мной. Мы посадили Елену на нарты (пусть поддерживает больных), перекинули постромки через плечо и зашагали понурясь, погруженные в невеселые мысли.

Джекстроу оказался прав. Пурга стихла, словно ее не бывало. Над глетчером нависла тишина. Снегопад прекратился, тучи рассеялись, на темный стылый небосвод высыпали яркие звезды. Столбик термометра опустился ниже минус 20 градусов, но к стуже нам было не привыкать. К восьми утра, три часа спустя после привала, мы прошли шесть миль. Условия для похода были идеальными.

Правда, поверхность ледника была отнюдь не идеальной, а порой и отвратительной. Глетчер редко движется плавно, как река. Чаще всего он представляет собой как бы потоки рассеченной трещинами и расселинами лавы, застывшей в виде уступов и ступеней гигантской лестницы. Глетчер Кангалак исключением не был. То тут, то там попадались ровные участки, но, как правило, приходилось двигаться по краям, где скорость ледяного потока была меньшей, а поверхность более гладкой. Мы спускались по левой стороне, но и там это стоило немалого труда. То и дело дорогу преграждали гряды морен или глубокие сугробы, которые намело ночной пургой. Единственным нашим утешением была мысль, что злоумышленникам достается еще больше. Об этом свидетельствовали извилистые, петляющие следы гусениц.

Я ломал голову, далеко ли от нас снегоход Хиллкреста. Преодолев перевал, его партия могла взять курс на запад. Тогда она давно бы добралась до побережья: даже пурга, разгулявшаяся ночью, не смогла бы помешать движению «сноукэта» – двигатель машины надежно защищен, а гигантские гусеницы без труда преодолеют рыхлый снег. Но даже если бы Хиллкрест заподозрил неладное и двигался к побережью, он мог оказаться миль на двадцать севернее или южнее нас. Мог даже находиться в полутора десятках миль впереди. Хотя мы остались без карт, я был уверен, что от берега нас отделяет именно такое расстояние. А что, если Хиллкрест, человек осмотрительный и умный, решил действовать хитрее и не прорываться прямиком к морю? Преодолев гряду Виндеби, он мог двигаться к побережью зигзагом, как при поисковых операциях. В таком случае их «сноукэт» отстал от нас миль на тридцать. Какая досада, что наши друзья в каких-то двух-трех часах хода, но связаться с ними нет никакой возможности! А без рации или иного средства связи встретиться в этих бескрайних однообразных просторах все равно что отыскать иголку в стоге сена.

В начале девятого мы сделали остановку. Повинуясь чувству врачебного долга, я решил взглянуть на больных, хотя помочь им ничем не мог, ограничившись одним лишь массажем. Затрудненное дыхание Малера воспринималось нами как знак близкой смерти. Эти усилия гасили последние угли еще теплившейся в старике жизни. Часа через три, самое позднее к полудню, больному наступит конец. Теперь ничто не спасет его. Тащить его на нартах было бессмысленно. Все равно он ничего не понимает и не чувствует. Зачем его мучить? Надо оставить его здесь, на глетчере. Пусть мирно отойдет в мир иной. Но я тотчас отогнал от себя эту подлую мысль. Ведь Малер стал для нас символом. Да, мы оставим его, когда он испустит дух. Но ни секундой раньше.

Умирала и старая актриса. Но тихо, без суеты. Так гаснет, помигав, пламя свечи. Кто будет из них первым? Одно ясно: обоим сегодня придет конец.

Двигаться становилось все труднее. И не столько из-за крутого уклона (все чаще и чаще нарты обгоняли нас). Батареи фонаря Джекстроу почти сели, а щели и трещины, до этого лишь досаждавшие нам, теперь стали представлять для нас смертельную опасность. Вот когда особенно пригодилось нам чутье Балто, умевшего обнаруживать трещины даже под слоем снега в любое время дня и ночи. В то утро умный пес ни разу не подвел нас. Он постоянно бежал впереди, а когда необходимо было предупредить нас об опасности, возвращался назад. Однако, несмотря на все наши старания, двигались мы как черепахи.

Примерно в половине девятого мы наткнулись на тракторные сани, уткнувшиеся в моренную гряду. Несмотря на темноту, мы поняли, что произошло. На крутом спуске, да еще с крутыми обочинами справа и слева, сани стали для преступников обузой. Судя по следам, их мотало из стороны в сторону. Прицепленные дышлом к трактору, без тормозов, сани, видно, норовили занести задок вездехода. Опасаясь не без причины, что трактор может опрокинуться набок или, того хуже, сползти в расселину, Смоллвуд и Корадзини решили бросить их.

Удивительно, как преступники не догадались сделать это раньше, ведь продовольствие и топливо можно было погрузить в кузов. Насколько я мог судить, остальной груз остался на санях. Преступники захватили с собой только рацию. Взяв одеяла, которыми мы недавно прикрывали мнимых преступников Зейгеро и Левина, на сей раз мы укутали ими потеплее Малера и Марию Легард.

Через три сотни ярдов я застыл на месте. Нарты ударили меня по ногам, я поскользнулся и упал. А поднявшись со льда, негромко засмеялся. Впервые за несколько дней. Подошедший ко мне Зейгеро заглянул мне в лицо.

– Что стряслось, док?

Я снова засмеялся, но тут же получил от него оплеуху.

– Кончай придуривать, док, – грубо проговорил он. – Нечему радоваться.

– Как раз наоборот. Есть причины радоваться, – возразил я, потирая щеку и вовсе не обижаясь на юношу. – И как я сразу не сообразил, черт возьми!

– Чего не сообразил? – недоумевал боксер, решив, что у меня продолжается истерика.

– Вернемся к саням, тогда поймешь. Смоллвуд решил, что все предусмотрел, но, как говорится, и на старуху бывает проруха. У него вышла промашка. И какая! Ко всему прочему и погода подходящая.

Я повернулся и буквально побежал назад.

Станции и полевые партии, работающие в рамках программы Международного геофизического года, оснащены стандартными комплектами. В комплект входит много всякой всячины, и непременной его принадлежностью являются сигнальные ракеты, которые нашли широкое применение четверть века назад. Впервые их использовали в Антарктиде. Ракеты эти незаменимы как средство визуальной сигнализации в условиях полярной ночи. Кроме них, используются радиозонды. Чего-чего, а уж этого добра у нас хватало. Ведь сбор информации о плотности, давлении, влажности воздуха и направлении ветра в верхних слоях атмосферы – основная задача нашей экспедиции – невозможен без этих приборов. Зонды, упакованные в ящики вместе с палатками, веревками, топорами и лопатами, которые нам так и не довелось использовать во время похода, представляют собой аэростаты, оснащенные радиопередатчиками, автоматически передающими на землю сведения о погоде. Запускают их на высоту от ста тысяч до ста пятидесяти тысяч футов. Кроме того, у нас были радиоракеты, выстреливаемые с аэростатов после того, как те поднимаются выше плотных слоев атмосферы. Но в тот момент радиоракеты меня не интересовали. Как, впрочем, и аэростаты, запускаемые на значительную высоту. Нас вполне устроила бы и высота пять тысяч футов.

При тусклом свете фонаря Джекстроу мы отлично справились с работой, поскольку не раз проделывали такие операции: присоединить к шару баллон с водородом, отвязать радиопередатчик, а на его место установить связку магниевых ракет с патроном циклонита. Мы подожгли огнепроводный шнур и разрезали веревку. Прежде чем первый аэростат достиг высоты пятисот футов, мы наполнили водородом второй шар. Едва присоединили к баллону с водородом третий шар и начали отвязывать передатчик, как над аэростатом, поднявшимся на четыре тысячи футов, рассыпалась огнями первая ракета.

Я даже не ожидал такого успеха. Разделяя мою радость, Зейгеро хлопнул меня по спине.

– Доктор Мейсон, – важно проговорил он, – беру свои слова назад. Вы просто молодчина.

– А как же иначе, – согласился я.

Действительно, при такой видимости только незрячий не заметил бы эту ослепительную вспышку. Конечно, если бы он смотрел в нашу сторону. Но я был уверен, что Хиллкрест и пятеро его спутников, разыскивающие нас, непременно увидят ракету.

После того как погасла первая ракета, много выше ее вспыхнула вторая. Если вдоль побережья патрулируют суда, их экипажи тоже увидят сигнальные ракеты и запеленгуют нас. Я посмотрел на Джекстроу и Зейгеро и, даже не разглядев как следует их лица, понял, о чем они думают. Мне стало не по себе. Вполне вероятно, преступники, находящиеся всего в нескольких милях от нас, тоже увидели вспышки. И сообразили, что это первая ячейка сети, которую могут набросить на них. Беспощадные убийцы, испугавшись, станут еще опаснее. А ведь у них в руках Маргарита и отец Джонни Зейгеро. Но выбора у меня не было. Чтобы не думать о заложниках, я взглянул на небо и на миг зажмурился. По недосмотру или из-за того, что мы не рассчитали длину огнепроводного шнура, третья ракета вспыхнула на высоте пятисот с небольшим футов. Бело-голубое пламя почти сразу же слилось с ярко-оранжевым. Загорелась оболочка шара. Охваченный огнем, он медленно опускался вниз.

Не в силах оторваться от этого зрелища, я упустил из виду другое, гораздо более важное для нас обстоятельство. О Джекстроу этого не скажешь. Он никогда ничего не упускает из виду. Почувствовав, как он сжал мою руку, я оглянулся и увидел его белоснежную улыбку. Затем повернулся туда, куда он указывал. На юго-востоке, невысоко над горизонтом, в каких-то пяти милях от нас, описав дугу, опускалась красная с белым сигнальная ракета.

Чувства, которые охватили нас, во всяком случае меня, не поддаются описанию. Более великолепной картины я в жизни не видел. Такой радости я не испытал, даже когда двадцать минут спустя заметил, как подпрыгивают, приближаясь к нам, два мощных снопа света. Перевалив через бугор, к тому месту, где мы стояли на краю ледника, неистово размахивая длинным металлическим шестом с укрепленным на его конце последним фальшфейером, двигалась машина. Прошло минут десять, которые показались мне вечностью, и огромный снегоход, выкрашенный в красный и желтый цвета, остановился около нас. Подхваченные руками друзей, мы оказались в кузове великолепно оснащенной, с надежной теплоизоляцией машины. Даже не верилось, что мы в тепле и уюте.

Хиллкрест был рослый, краснолицый, чернобородый мужчина с веселым, открытым, жизнелюбивым характером. За его обманчиво простодушной внешностью не сразу удавалось разглядеть человека проницательного ума и большой энергии. Сейчас один вид его доставлял мне удовольствие. Я сидел, развалясь на стуле, со стаканом бренди в руке. Впервые за пять дней, хотя и ненадолго, я расслабился. Уверен, наша внешность внушала ему иные чувства. При ярком свете плафона я увидел пожелтевшие, покрытые волдырями и струпьями, осунувшиеся лица, кровоточащие, с почерневшими ногтями, не повинующиеся нам руки и ужаснулся. Однако Хиллкрест не подал и виду, что потрясен. Прежде чем задать хотя бы один вопрос, он напоил нас горячим, уложил Малера и Марию Легард на койки с высоким ограждением, положив в постель теплотворные таблетки, и дал какие-то указания повару, успевшему разогреть ужин.

– Ну а теперь перейдем к главному, – деловито произнес капитан. – Где «ситроен»? Насколько я понимаю, прибор все еще в руках у преступников. Скольким людям эта штука стоила здоровья, дружище, ты даже представить себе не можешь.

– Главное совсем не это, – спокойно возразил я. Кивнув в сторону Малера, который шумно, с усилием дышал, я продолжал: – Человек умирает.

– Ситуация под контролем, – произнес Хиллкрест и ткнул большим пальцем в сторону Джосса. Радостно поздоровавшись с нами, оператор вновь забрался в угол, где была установлена рация. – Парень вторые сутки не отходит от передатчика. С того самого момента, когда ты передал сигнал «Мейдей». – Внимательно посмотрев на меня, Хиллкрест добавил: – Рисковый малый. Мог пулю схлопотать.

– Едва не дошло до этого… Но речь не обо мне, а о Малере.

– Конечно. Мы постоянно поддерживаем связь с двумя кораблями. Это эсминец «Уайкенхем» и авианосец «Трайтон». Как я и предполагал, твои друзья движутся в этом направлении. Утром к побережью подойдет «Уайкенхем». Но для авианосца каналы во льду слишком узки. Он не сможет маневрировать, чтобы самолеты смогли подняться в воздух. Корабль в восьмидесяти милях южнее. Там море свободно ото льда.

– В восьмидесяти милях! – Я даже не пытался скрыть свое разочарование. – А я-то надеялся, что несчастного старика еще можно спасти. В восьмидесяти милях!

– Хочу сообщить тебе хорошую новость, доктор, – добродушно заметил Хиллкрест. – Наступил век авиации.

С этими словами капитан вопросительно посмотрел на Джосса.

– Реактивный истребитель «симитар» готовится к взлету, – бесстрастным голосом произнес радист и тотчас радостно прибавил: – Он уже в воздухе. Контрольное время 09:33. Мы должны выпустить ракету в 09:46. Ровно через тринадцать минут. Затем еще две с интервалом в тридцать секунд. В 09:48 нам нужно зажечь фальшфейер на том месте, куда следует сбросить груз, но не ближе двухсот ярдов от трактора. – Выслушав пилота, Джосс с улыбкой продолжал: – После того как зажжем фальшфейер, надо убираться к чертовой бабушке. Иначе голова заболит.

Я растерялся, не зная, что и отвечать. Не часто бывают такие минуты. Я медленно осознавал, как много для меня значило спасти жизнь смертельно больного. Должно быть, догадавшись о том, что я испытал, Хиллкрест деловито проговорил:

– Послушай, старина. Мы не могли организовать доставку лекарства раньше. Дело в том, что командир авианосца не хотел рисковать дорогостоящим самолетом и еще более дорогостоящим пилотом, пока не станет определенно известно, что Малер еще жив.

– Они сделали все, что в их силах, – отозвался я. Неожиданно меня осенило: – Но ведь в мирное время эти самолеты не имеют на борту боекомплекта?

– Не волнуйся, – мрачно ответил Хиллкрест, раскладывая по тарелкам дымящееся жаркое. – Парни не в игрушки играть собрались. С полуночи на боевом дежурстве звено «симитаров». На борту каждой машины полный боекомплект… А теперь твоя очередь, доктор. Выкладывай.

В нескольких словах я рассказал, что с нами произошло. Хлопнув в ладоши, капитан воскликнул:

– Выходит, они милях в пяти от нас? Тогда в погоню! – Потирая руки от радостного возбуждения, Хиллкрест продолжал: – Наша машина втрое быстрее, да и винтовок у нас втрое больше. Вот как надо снаряжать мало-мальски приличную экспедицию!

Мне было не до смеха, но при виде его азарта даже я усмехнулся. Хотя с моих плеч свалилась одна забота: Малер и Мария Легард были в тепле, получили горячую пищу, – меня продолжала тревожить судьба Маргариты Росс.

– Никакой погони не будет, капитан Хиллкрест. Во-первых, поверхность глетчера неровная и опасная, так что особенно не разгонишься. Во-вторых, если бандиты заметят, что их преследуют, они в два счета прикончат Маргариту Росс и мистера Левина. Кстати, он отец мистера Зейгеро.

– Что? – одновременно воскликнули оба полярника.

– То, что слышали. Но об этом потом. Карта у вас есть?

– Как не быть.

Хиллкрест протянул мне планшет. Как и на большинстве карт Гренландии, на этой топография местности была отображена лишь на участке побережья шириной всего двадцать миль. Но для меня этого было вполне достаточно. Судя по карте, глетчер Кангалак спускался в Кангалак-фьорд. Береговая черта по другую сторону южного окончания фьорда уходила вглубь побережья, образуя глубокую бухту. Северный мыс фьорда плавно соединялся с пологой кривой, тянущейся на много миль к норду.

– Где, ты говоришь, находится эсминец? – поинтересовался я.

– «Уайкенхем»? Точно не знаю.

– Может, блокирует выход из Кангалак-фьорда? – предположил я, ткнув пальцем в карту.

– Нет, и в этом я уверен, – сокрушенно покачал головой Хиллкрест. – Командир говорит, паковый лед слишком крепок. Он не может рисковать кораблем: вдруг полынья сомкнется. – Хиллкрест презрительно сморщился. – Можно подумать, что борта его корабля картонные.

– И он прав. Сам плавал на эсминцах, так что командира не осуждаю. Могу поклясться, что траулер, который он караулит – скорее всего, это судно с усиленной ледовой обшивкой, – давно успел пробраться вглубь фьорда. А где-нибудь рядышком ошивается субмарина. Взгляни, что мы можем сделать. – Я провел пальцем по карте. – Мы должны двигаться параллельно глетчеру, держась на расстоянии около мили. Мы окажемся под прикрытием склона, и Смоллвуд нас не заметит. А рев «ситроена» помешает ему услышать шум нашего двигателя. А вот тут…

– А что, если ему вздумается выключить мотор и прислушаться? – спросил Хиллкрест.

– В моторах Смоллвуд и Корадзини разбираются, как свинья в апельсинах. Им и в голову не придет выключить двигатель из опасения, что не удастся завести его вновь… Вот здесь, у основания мыса, отделяющего фьорд от бухты, расположенной южнее него, примерно в миле от устья глетчера, края его полого переходят в плато. Но там непременно должна быть моренная гряда или иное препятствие. Тут-то мы и устроим засаду.

– Засаду? – нахмурился Хиллкрест. – Чем засада лучше преследования? Все равно дело дойдет до стычки. Угрожая убить Левина и стюардессу, преступники начнут диктовать свои условия.

– Никакой стычки не будет, – заверил я товарища. – Трактор движется по левой стороне глетчера. Вряд ли бандиты станут перебираться на противоположную его сторону. У нас в поле зрения они окажутся примерно в полусотне ярдах от укрытия. Двигаться дальше на тракторе по глетчеру опасно. – Мотнув головой в сторону снайперской винтовки триста третьего калибра, стоявшей в углу, я прибавил: – Из этого ружья со ста ярдов Джекстроу попадет в мишень диаметром три дюйма. На расстоянии пятьдесят ярдов человеческая голова в шесть раз больше мишени. Сначала он снимет Корадзини, который, очевидно, сидит за рулем. А когда высунет голову Смоллвуд, срежет и его. Вот и все дела.

– Господи, ты не посмеешь сделать этого! – ужаснулся Хиллкрест. – Стрелять без предупреждения? Ведь это убийство! Чистой воды убийство!

– Хочешь, я назову тебе количество людей, которых убили эти подлецы? – Покачав головой, я сказал: – Ты даже представления не имеешь, что это за подонки, Хиллкрест.

– Однако… – Не закончив фразы, капитан повернулся к Джекстроу. – Ведь он тебя заставляет делать это. Как ты сам на это смотришь?

– Шлепну их за милую душу, – жестко произнес каюр.

Хиллкрест растерянно смотрел на нас обоих, словно видел впервые. Но он не испытал того, что пришлось пережить нам, и убедить его было невозможно. Воцарилась напряженная тишина. Тут, на наше счастье, радист произнес:

– Ноль девять сорок три, капитан Хиллкрест. Осталось три минуты.

– Добро, – откликнулся начальник партии. Он, как и я, был рад тому, что нас прервали. – Барклай, приготовь три ракеты и жди, – обратился он к повару. Остальные три участника партии успели перебраться в просторную кабину водителя. – Сначала я пущу одну, потом еще пару для страховки. Джосс, дай звуковой сигнал, когда нужно будет выстрелить.

Я проводил Хиллкреста. Все шло как по маслу. Через считаные секунды после того, как взвившаяся ввысь ракета рассыпалась яркими брызгами, мы услышали пронзительный вой мотора, приближавшийся с юго-запада. На высоте около пятисот футов возник темный силуэт машины, летевшей без аэронавигационных огней. Сделав разворот, самолет приблизился к нам. Значительно уменьшив скорость, снова развернулся. Дико взревел реактивный двигатель, и истребитель удалился в юго-восточном направлении. Летчик даже не удосужился проверить, там ли он сбросил груз. Да и то сказать, для пилота, который ухитряется сесть в полной темноте на палубу авианосца размером с носовой платок, такая операция – детская забава.

Вместо одного пакета мы нашли два. Они были сброшены не на парашютах, а на своего рода тормозных устройствах. Упали они ярдах в сорока от того места, где были зажжены фальшфейеры, ударившись о поверхность с такой силой, что я решил: содержимое пакетов разбито вдребезги. Но я недооценил опыт летчиков морской авиации, поднаторевших в такого рода операциях. Посылка была так надежно упакована, что все оказалось в целости и сохранности. Содержимое посылок было продублировано. В каждой содержалось по две ампулы инсулина и шприц для внутривенных инъекций. Тот, кто собирал посылки, рисковать не хотел. Но в ту минуту мне было не до благодарности. Сунув коробки под мышку, я во всю прыть бросился к трактору.

«Сноукэт» мчался полным ходом без малого два часа. Обычно чрезвычайно устойчивый благодаря четырем широченным гусеницам, снегоход так мотало из стороны в сторону, что становилось страшно. Местность была иссечена трещинами, поэтому пришлось сделать большой крюк. В результате мы более чем на три мили удалились от глетчера. И снова Балто доказал свою незаменимость: словно заведенный, он бежал впереди, не раз уводя снегоход от опасности. Правда, маршрут «сноукэта» оказался извилистым. С восходом луны, заливавшей поверхность плато бледным светом, двигаться стало гораздо легче.

Напряжение росло с каждым часом, достигнув крайних пределов. Примерно с полчаса, достав из аптечки нужные препараты, я лечил как мог Малера. Состояние его заметно улучшилось. Я оказывал помощь Марии Легард, Елене, Джекстроу, обработал и перевязал изуродованные руки Зейгеро. Затем отдал себя в руки Хиллкреста, который наскоро оказал первую помощь мне самому. После этого мне, как и остальным, оставалось только одно: стараться отогнать от себя мысль о том, что произойдет, если «ситроен» раньше нас доберется до языка глетчера.

Ровно в полдень снегоход замер как вкопанный. Мы выпрыгнули из кузова посмотреть, в чем дело. Выяснилось, что водитель ждет распоряжений: мы обогнули горб последней ледяной гряды, отделявшей нас от глетчера.

При тусклом свете полярного дня перед нами открылась величественная панорама, при виде которой у нас перехватило дыхание. Ледяной покров на севере тянулся до самого побережья, образуя отвесные, а местами и нависающие над морем стены, похожие на форты Великой китайской стены. Ни один человек, ни одно судно не смогли бы высадиться там на берег.

К югу от нас мы увидели широкую бухту, отделенную от фьорда хребтом, выступающим в море на целую милю. Скалистый невысокий берег бухты лишь в отдельных местах был покрыт сугробами снега, сметенными с материкового льда. Если нам и удастся когда-нибудь сесть на судно, то именно там.

Заключенный между приземистыми скалами фьорда язык ледника, ярдов триста шириной, делал поворот градусов в тридцать вправо. Затем спускался к морю, усеянному глыбами пакового льда, рухнувшими с высоты ста или полутораста футов. Первая половина языка имела довольно крутой уклон влево, к нунатакам. Серповидный берег ледникового русла был усеян каменными обломками, выбивавшимися из-под ледяного покрова в дальнем углу излучины. Вся поверхность ледника была иссечена продольными и поперечными трещинами. Иные из них достигали двухсот футов в глубину. Со дна широких расселин устремлялись ввысь сераки – неправильной, зачастую остроконечной формы ледяные зубцы.

Неужели Смоллвуд потеряет голову и решит вести «ситроен» по леднику и дальше? Мало того что поверхность его испещрена расселинами, уклон здесь настолько велик, что машину не удастся затормозить. А внизу – усеянный островами, забитый льдом Баффинов залив. Придет весна, и лед этот примет самые фантастические формы, будет изрезан во всех направлениях постоянно меняющими свою конфигурацию каналами с множеством небольших айсбергов, возможно оторвавшихся от восточного побережья. Обогнув мыс Фарвель, увлекаемые ветром и течением ледяные горы приплыли на север, успев за это время наполовину разрушиться. В белом тумане, нависшем над морем, сейчас различимы были причудливые фантастические очертания ледяных глыб, словно высеченных безумным ваятелем.

Но в очертаниях двух судов не было ничего фантастического. Одно из них находилось к юго-западу от нас. Несмотря на расплывчатые очертания, трудно было не узнать поджарый силуэт эсминца. Ну конечно, это был «Уайкенхем». Корабль осторожно пробирался между льдинами, направляясь к левому берегу бухты. Зрелище наполнило нас радостной надеждой. Но тут мое внимание привлекло второе судно.

Значительную часть его корпуса закрывал нависший над фьордом язык ледника. Однако на фоне гладкой как зеркало поверхности воды четко выделялись приземистый мостик, округлые скулы судна и кранцы, спущенные с левого борта, упиравшиеся в скалистый берег. Флага не было видно. Несомненно, это был траулер. Причем особой конструкции: проделанный его корпусом канал в забитой шугой воде еще не успел затянуться льдом.

Еще раз взглянув на траулер, я едва не вырвал бинокль из рук Хиллкреста. Даже в полумраке фьорда, который не смог рассеять тусклый свет полярного дня, я увидел больше, чем мне бы хотелось. Я замер на мгновение, ожидая услышать шум двигателя «ситроена».

В следующую минуту я был уже возле рации.

– Поддерживаешь связь с «Трайтоном», Джосс?

Тот кивнул, и я торопливо продолжил:

– Сообщи им, что с траулера, находящегося в Кангалак-фьорде, на берег высаживается десант. Десять – двенадцать человек, точно не знаю. Вооружены они или нет, неизвестно. Но едва ли они безоружны, черт бы их побрал! Сообщи, что они наверняка направляются к леднику.

– Сейчас?

– Ну а когда же еще? – рявкнул я. – Сию же минуту сообщи! И потом…

– Я не об этом. Они сейчас направляются к леднику?

– Будут там минут через десять – пятнадцать. Прибрежные скалы довольно круты, вскарабкаются не сразу… Потом попроси «Уайкенхем» высадить на берег отряд. Хорошо вооруженный. И, ради бога, поживей.

– А успеют они, док? – спросил стоявший сзади меня Зейгеро. – Пока спустят шлюпку, пока подгребут к берегу и пересекут мыс. А тут ни много ни мало с полмили будет. Не меньше четверти часа уйдет, а то и больше.

– Знаю, – раздраженно проговорил я, стараясь не повышать голос: Джосс уже вышел в эфир. Сообщение он передавал по-деловому быстро, отрывисто, без спешки. – Если придумал что-нибудь поумней…

– Появились! – В дверь кабины заглянуло возбужденное лицо Хиллкреста. – Пошли! Слышен шум двигателя.

Так оно и оказалось. Басовитый рев «ситроена» не спутаешь ни с чем. Захватив с собой винтовки, мы поспешно удалились от окруженной моренной грядой выемки, куда мы спрятали снегоход. Оказавшись ярдах в ста от него, мы с Джекстроу и Хиллкрестом укрылись за небольшим пригорком у края ледника. Из укрытия ледник просматривался до самой его излучины.

Торопились мы напрасно. «Ситроен» находился далеко. Гул мотора слышался так отчетливо оттого, что отражался от склонов ледниковой долины, словно от стенок рупора. Я удовлетворенно огляделся кругом. Я рассчитывал, что «ситроен» будет двигаться по одной стороне глетчера. Так, судя по всему, и должно было случиться. Центральная часть ледника представляла собой лабиринт из трещин и расселин, начиная от едва различимых и кончая ущельями шириной свыше двадцати футов. Буквально исполосовав поверхность глетчера во всех направлениях, они упирались в противоположный склон. На нашей же, левой стороне, вдоль моренной гряды, лед был довольно ровный. Здесь трещины рассекали ледник с интервалами самое малое тридцать ярдов. Тридцать ярдов! Уж с такого расстояния Джекстроу не промахнется. Даже если мишень движется.

Я украдкой посмотрел на него, лицо его было непроницаемо. Хиллкрест, наоборот, места себе не находил, чувствуя себя глубоко несчастным. Ему не хотелось участвовать в убийстве. Но это не было убийством. Это была заслуженная преступниками казнь. Мы не отнимали жизнь. Мы ее спасали. Жизнь Маргариты и Солли Левина…

Внезапно послышался лязг затвора, заглушивший даже рев трактора. Растянувшись во весь рост на снегу, Джекстроу упер приклад карабина в плечо. В это мгновение впереди появился «ситроен». Эскимос осторожно опустил карабин на землю. Я проиграл. Трактор двигался по противоположному краю ледника, почти задевая правый берег. Расстояние до него составляло, самое малое, ярдов триста.

Глава 12

Суббота, с 12:15 до 12:30 пополудни

«Ситроен» двигался совершенно нелепым образом. То замедлял ход, едва не останавливаясь, то рывком устремлялся вперед, проходя при этом ярдов двадцать, а то и тридцать. Хотя мы не видели поверхности ледника, но догадывались, что водитель огибает неровности и на полном газу мчится вдоль расселин. Однако средняя скорость машины была невелика. Пройдет минут пять, не меньше, прежде чем трактор достигнет точки напротив нас, где ледник круто поворачивает влево, спускаясь к фьорду.

Видя все это, я думал лишь об одном. О том, что Смоллвуд и Корадзини снова оставили нас в дураках. Лишь теперь до меня дошло, как было дело. Вероятно, преступники заметили ракеты, выпущенные Хиллкрестом для того, чтобы указать наше местонахождение пилоту «симитара», и решили держаться подальше от нас.

Причина, по которой они это сделали, не имела значения. Главное, Корадзини и Смоллвуда нам не остановить. Во всяком случае, таким образом, как мы рассчитывали. Вернее, остановить их можно, но ценой жизни двух заложников. На этот счет можно не заблуждаться.

Я ломал голову в поисках выхода. Вряд ли нам удастся приблизиться к трактору незамеченными. Не успеем мы пройти и десятка ярдов, как нас обнаружат. Приставят пистолет к виску Маргариты и Солли – мы и шагу дальше не сделаем. Но если ничего не предпринимать и позволить преступникам скрыться, едва ли это поможет заложникам. Ведь у траулера есть название или опознавательный номер. Трудно себе представить, чтобы Смоллвуд оставил в живых наших друзей после того, как те увидят судно. Тогда о нем станет известно кораблям и самолетам, патрулирующим район Девисова пролива и моря Баффина. Зачем идти на риск, если можно без труда пристрелить заложников? Еще проще – сбросить их в пропасть или спихнуть с высоты полутораста футов в ледяную воду фьорда… Через какие-то три минуты «ситроен» достигнет ближайшей к нам точки.

– Похоже на то, что они удерут от нас, – прошептал Хиллкрест, словно боясь, что Смоллвуд и Корадзини могут его услышать.

В действительности ни тот ни другой не услышали бы его, вздумай даже капитан закричать во всю глотку.

– Но ведь именно этого ты и хотел, – с досадой заметил я.

– О чем ты говоришь, старик? Ведь у них секретный прибор…

– Плевать я хотел на этот прибор, – процедил я. – Не пройдет и полугода, как ученые придумают новый. Вдвое лучше этого и в десять раз секретнее. Пусть себе удирают на здоровье.

Хиллкрест был поражен услышанным, но промолчал. Оказалось, однако, что не я один придерживаюсь такого мнения.

– Правильно рассуждаете, – поддержал меня подошедший Зейгеро. На руки его, обмотанные бинтами, казалось, были надеты боксерские перчатки. Тон, которым он произнес эти слова, был легкомысленным, но лицо у юноши выглядело мрачным. Он с тоской смотрел на противоположную сторону ледника. – Вы словно читаете мои мысли, док. К черту военные игры. В той точке мой старик. И ваша девушка, док.

– Какая еще девушка? – в недоумении оглянулся на меня Хиллкрест. А потом помолчал, наморщив лоб, и сказал после долгой паузы: – Извини, старина. Не сразу сообразил.

Ничего не ответив, я повернул голову в сторону подошедшего Джосса. От волнения он забыл надеть головной убор и рукавицы.

– «Уайкенхем» встал на якорь, сэр, – проговорил он, запыхавшись. – Его…

– Да сядь ты! А то заметят.

– Виноват. – Он опустился на четвереньки. – Катер уже подходит к берегу. И четыре истребителя в воздухе. Они на полпути. Через пару минут взлетят четыре или пять бомбардировщиков. На борту у них фугасные и зажигательные бомбы. Они не так быстроходны, зато…

– Бомбардировщики? – оборвал я радиста. – На кой черт они сдались? Что здесь – открытие второго фронта, что ли?

– Никак нет, сэр. Если Смоллвуд попытается скрыться с трофеем, они раздолбают траулер в пух и прах. Коробке и на сто метров не удастся отойти.

– К черту их трофей! А человеческая жизнь ничего не стоит, что ли? В чем дело, Джекстроу?

– Вспышки, доктор Мейсон. – Он показал в сторону берега, по которому карабкались десантники с траулера. Они успели покрыть две трети расстояния, отделявшего их от ледника. – Похоже, сигналят.

Я сразу увидел вспышки небольшого, но мощного фонаря. Через несколько секунд раздался голос Джосса:

– Это морзянка. Но «морзят» не по-нашему, сэр.

– А ты думал, они будут для нас стараться? – заметил я сухо, пытаясь скрыть охватившее меня отчаяние. Потом деловито добавил: – Предупреждают наших старых знакомых. Если мы видим людей с траулера, то, ясное дело, и они нас заметили. Вопрос в следующем: понимают ли их Смоллвуд и Корадзини?

Ответом на мой вопрос был рев мотора, донесшийся с противоположного края ледника. Я вскинул к глазам бинокль Хиллкреста. Сидевший за рулем Корадзини понял опасность обстановки. Забыв о всякой осторожности, он гнал «ситроен» на предельной скорости. Должно быть, он вконец обезумел. Ни один человек в трезвом уме не стал бы так рисковать. Трактор мчался по иссеченной трещинами поверхности ледника, шедшей под уклон. Сцепления между гусеницами и льдом почти не было. Неужели водитель не понимал гибельности своего поведения?

Спустя несколько секунд выяснилось, что это так. Во-первых, я не мог себе представить, чтобы Корадзини или Смоллвуд запаниковали. Даже если положение безвыходное. Во-вторых, положение их было не таким уж гибельным. Ведь у них была вполне реальная возможность сбежать, прихватив прибор с собой. Стоит лишь остановить трактор и осторожно спуститься по леднику пешком, подталкивая стволом пистолета своих заложников. А может, они думают иначе?

Я силился проследить ход мыслей преступников. Неужели они считают, что самое главное для нас – это прибор? Что жизнь человека не представляет никакой ценности и ее можно сбросить со счетов? Неужели, зная о меткости Джекстроу, они решат, что, стоит им остановиться, их подстрелят, не заботясь о судьбе заложников? А может, убийцы все же допускают, что существуют нормальные люди, думающие иначе, чем они?

Нечего ломать голову. Надо действовать. Если мы позволим негодяям продолжать движение, то они или сорвутся в пропасть, или, если чудом доберутся до побережья, убьют заложников. Если же задержать их немедленно, то у Маргариты и Солли Левина останется шанс на спасение. Хотя бы всего-навсего один из ста. Ведь они – единственные козырные карты в руках Смоллвуда и Корадзини. Их будут беречь для собственного блага. Иного выбора нет. Игра рискованная. Придется рассчитывать, что преступники не станут пока расправляться с заложниками, ведь до фьорда еще целая миля. Но однажды я уже пошел на риск и проиграл.

– Трактор подбить сумеешь? – спросил я деревянным голосом.

Джекстроу посмотрел на меня и кивнул.

– Вы не посмеете! – запротестовал Зейгеро, впервые перестав растягивать слоги. – Они же их убьют, убьют! Господи! Если вам по-настоящему дорога эта малышка, Мейсон, вы ни за что…

– Молчать! – рявкнул я. Схватив моток веревки, я поднял карабин. – Неужели ты думаешь, они оставят твоего отца в живых? Не сходи с ума!

В следующее мгновение я уже бежал по открытому участку длиной ярдов в тридцать, отделявшему нас от первого ущелья. Я невольно присел: в футе от меня провизжала выпущенная Джекстроу пуля. Пробив капот, она ударилась о двигатель. Раздался звон, словно гигантским молотом ударило по наковальне. Но «ситроен» продолжал идти как ни в чем не бывало.

Перепрыгнув через расселину, я расставил руки, чтобы не потерять равновесие, и оглянулся. Хиллкрест, Джосс, Зейгеро и еще двое следовали за мной. Я бросился вперед, огибая препятствия. «Зачем увязался за нами Зейгеро?» – подумал я сердито. Безоружный, руки забинтованы. Одна обуза от калеки. Но я еще не знал, на что способен калека…

Мы бежали по самому узкому участку глетчера. Туда, где появится трактор, если эскимосу не удастся подбить его. Хотя пули летели гораздо выше, мы отчетливо слышали вой каждой из них. Затем – металлический звон. Джекстроу не промахнулся ни разу. Но мотор оказался невероятно живучим.

Не успели мы преодолеть и половины участка, как послышался скрежет в коробке передач «ситроена». Взвыл мотор. Я видел водителя и без бинокля. Гусеницы, видно, скользили по крутому склону, и водитель пытался тормозить двигателем. До трактора оставалось меньше сотни ярдов. Пули перестали жужжать: должно быть, Джекстроу менял магазин. Но тут в изрешеченный капот угодила шестая пуля. Мотор умолк. Словно замок зажигания выключили.

Трактор замер. Удивительное дело – на таком-то крутом склоне! Я даже не ожидал. Нет никакого сомнения, судя по визгу изношенных тормозных колодок, остановили его намеренно.

Лишь теперь я понял причину остановки. В кабине водителя что-то происходило. Но что именно, мы не знали. Приходилось перепрыгивать и обходить десятки трещин. Приблизившись ярдов на тридцать, мы увидели, что между Солли Левином и Корадзини идет отчаянная борьба. Как ни странно, Солли Левин одолевал соперника. Навалившись на Корадзини, сидевшего за рулем, он что есть силы бил его лысой головой по лицу. Зажатый в угол, более мощный Корадзини не мог использовать свое преимущество в силе.

Дверца кабины неожиданно распахнулась, оба вывалились из нее. Они что есть мочи колотили друг друга. Понятно, почему Солли бил противника головой: руки его были связаны за спиной. Надо обладать отчаянной храбростью, чтобы решиться напасть на Корадзини. Но Солли не суждено было воспользоваться плодами своего мужества. Выхватив наконец пистолет, преступник в упор выстрелил в старика. Я опоздал всего на долю секунды.

Кинувшись на Корадзини, я выбил у него из рук пистолет. Но помочь Солли было уже нельзя. Обливаясь кровью, он лежал скрючившись на льду. В эту минуту меня отшвырнули в сторону. Джонни Зейгеро смотрел на бездыханное тело, распростертое у его ног. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Джонни повернулся к Корадзини. Лицо юноши было бесстрастно.

Но в глазах преступника я увидел страх. Видно поняв, что ему пришел конец, Корадзини пустился наутек. Он бежал, ища укрытия среди моренной гряды, расположенной в десятке ярдов от нас. Однако не успел он сделать и нескольких шагов, как Джонни настиг его. Оба упали на лед. В ход пошли кулаки, ноги. Борьба происходила в зловещем молчании. Каждый из соперников знал, что дерется за собственную жизнь.

– Брось карабин!

Услышав голос, я обернулся. Сначала я увидел лишь бледное, без кровинки, лицо Маргариты. В карих глазах ее застыли мука и страх; я машинально вскинул карабин.

– Брось! – повторил Смоллвуд спокойным голосом. Убийца выглядывал из-за спины девушки, прикрываясь ею как щитом. Руководствуясь холодным расчетом, преступник дождался минуты, когда мы отвлечемся. – Твой приятель тоже. А ну, живо!

Помедлив, я посмотрел на Хиллкреста, державшего в руках оружие. В эту минуту раздался хлопок. Вскрикнув от боли, Маргарита схватилась за руку ниже локтя.

– Я сказал: живо! Следующую пулю всажу ей в плечо.

В тихом голосе прозвучала угроза. Лицо преступника было бесстрастно. Я ни секунды не сомневался: этот слов на ветер не бросает. На лед с грохотом упали два карабина – мой и капитана Хиллкреста.

– А теперь столкните их вниз.

Мы повиновались, не в силах что-либо предпринять, просто стояли, наблюдая за ожесточенной схваткой, происходившей на леднике. Ни одному из бойцов не удавалось подняться на ноги: было слишком скользко. Наверху оказывался то один, то другой. Ни один не уступал другому в силе. Зейгеро был измучен долгим ночным походом, а обмотанные бинтами руки не позволяли ему ни схватить соперника, ни нанести решающий удар. И все же перевес был на его стороне. Вопреки моему утверждению, что Джонни никогда не доведется выйти на ринг, юноша наносил Корадзини один удар за другим. Вспомнив, как он сбил с ног Корадзини, я испытал к мнимому дельцу нечто похожее на жалость. Но тут же спохватился: нашел кому сочувствовать – Корадзини! А чем он лучше Смоллвуда, который намерен убить Маргариту? Ему это не труднее, чем прихлопнуть муху. Я взглянул на скрючившуюся на льду фигурку, и жалости к Корадзини как не бывало.

Лжепастор немигающим взором наблюдал за соперниками, готовый в любой момент пустить в ход пистолет. Но Зейгеро почти все время находился внизу. Зажав голову Корадзини одной рукой, другой он что есть силы молотил его. «Промышленник» только стонал от боли. В конце концов, охваченный страхом, он вырвался из рук соперника и побежал. Но вместо того чтобы искать защиты у Смоллвуда, бросился к груде камней. Вскочив, боксер кинулся следом. Да так стремительно, что Смоллвуд промахнулся.

– Позовите своего приятеля Нильсена. – По-видимому, поняв, что происходит за моренной грядой, Смоллвуд заговорил решительным тоном, даже не удосужившись посмотреть на Джекстроу, бежавшего к нам в сопровождении зимовщика из партии Хиллкреста. До него оставалось не больше пятидесяти ярдов. – Пусть и он бросит карабин. В ущелье! Быстро!

– Джекстроу! – крикнул я хриплым голосом. – Брось ружье! Он целится в мисс Росс. Собирается застрелить ее.

Джекстроу остановился, едва не упав на льду, и замер на мгновение. Услышав мою просьбу, он неторопливым движением бросил карабин в ближайшую расселину и неспешно подошел к нам.

– Он шевелится, Мейсон! – схватил меня за руку Хиллкрест. – Он жив!

Капитан указывал на Левина.

Тот и в самом деле едва заметно шевельнулся. Я ведь не осматривал его. Мыслимое ли дело, чтобы профессионал вроде Корадзини, стреляя в упор, мог промахнуться? Не обращая внимания на Смоллвуда, я опустился на колени и пристально посмотрел на Солли. Хиллкрест не ошибся. Старик дышал. От виска к затылку шла глубокая царапина.

– Кожа содрана. Возможно, контужен. Только и всего, – заключил я, поднимаясь со льда, и невольно оглянулся в сторону груды камней. – Но Корадзини все равно конец.

Я догадывался, что там происходит. Не слышно было ни диких воплей, ни брани. Но от этого становилось еще страшнее. В тот момент, когда Смоллвуд, по-прежнему прикрываясь девушкой как щитом, спрыгнул с трактора и торопливо зашагал к каменной россыпи, оттуда раздался душераздирающий вопль. У меня волосы встали дыбом от этого крика. Даже Смоллвуд остановился как вкопанный. Послышался мучительный стон, и все стихло. Не было ни шума, ни криков, ни шарканья ног, ни придыхов, сопровождающих удары. Тишина.

Придя в себя, Смоллвуд подошел к самым валунам и лицом к лицу столкнулся с Джонни. Не выпуская из рук пистолета, лжепастор отступил в сторону. Зейгеро неторопливо направился к нам. Лицо его было в ранах и кровоподтеках, окровавленные руки висели как плети. Сзади волочились два испачканных кровью бинта.

– Кончено? – спросил я.

– Кончено.

– Вот и отлично.

Говоря это, я не кривил душой.

Внезапно лицо юноши преобразилось. Вначале недоверчивое, теперь оно радостно сияло. Зейгеро опустился на колени рядом с отцом. А Смоллвуд прицелился юноше в спину.

– Не делайте этого, Смоллвуд! – закричал я. – У вас останется всего четыре патрона.

Глаза лжепастора – глаза убийцы – скользнули по моему лицу. Смысл моих слов дошел до его сознания, и он одобрительно кивнул. Обратившись к Джекстроу, стоявшему к нему ближе всех, он произнес:

– Принесите мой приемник.

Джекстроу направился к трактору. В это время Зейгеро с усилием поднялся на ноги.

– Похоже, я малость поторопился, – проронил он, взглянув в сторону моренной гряды. Я не заметил на его лице сожаления. Одно безразличие. – Полдюжины свидетелей подтвердят, что он покончил с собой… Очередь за тобой, Смоллвуд.

– Корадзини был глупец, – презрительно произнес Смоллвуд. Преступник обладал поразительным хладнокровием. – Я прекрасно обойдусь без него. Оставьте рацию здесь, Нильсен, и идите к своим друзьям. А я пойду к своим. – Он кивнул в сторону фьорда. – Или вы ничего не заметили?

Действительно, мы только сейчас увидели первого десантника из тех, что высадились с траулера. Он поднимался по отвесной стене ледника. В считаные секунды вслед за ним появилось еще с полдюжины человек. Спотыкаясь и скользя, они вновь поднимались и бежали что есть силы.

– Спешат на торжественную церемонию. – Улыбка едва тронула губы лжепастора. – Останетесь здесь, пока мы с мисс Росс пойдем им навстречу. Не вздумайте сдвинуться с места. Девчонка у меня в руках.

Он чувствовал себя победителем, хотя выражение лица и интонация оставались равнодушными. Наклонившись, Смоллвуд подхватил переносной приемник. Затем поднял голову в небо.

Я тоже услышал этот звук, но, в отличие от Смоллвуда, знал, что это такое. Такого оборота дела преступник не ожидал. Объяснять, что обозначает пронзительный свист, оказалось излишним. Над нами на высоте меньше четырехсот футов в тесном строю пронеслись четыре смертоносные сигары. Это были реактивные истребители «симитар». Сделав разворот, они рассыпались и, снижая скорость, принялись кружить над языком фьорда. Я не люблю самолеты, мне не по душе рев реактивных двигателей, но в ту минуту для меня не было ничего радостнее, чем зрелище боевых машин и рев их двигателей.

– Истребители, Смоллвуд! – восторженно завопил я. – Взлетели с авианосца. Это мы вызвали их по радио.

Мнимый проповедник, по-волчьи скаля зубы, смотрел на барражирующие самолеты. Понизив голос, я продолжал:

– Им приказано стрелять в любого, кто спускается с ледника. Повторяю, в любого, в особенности несущего в руках чемодан или приемник.

Это была ложь, но Смоллвуд об этом не знал. Увидев самолеты, он поверил мне.

– Они не посмеют, – проговорил он. – Ведь они убьют и девушку.

– Глупец! – воскликнул я презрительно. – Что стоит жизнь человека по сравнению с этим прибором! Уж вам-то это хорошо известно, Смоллвуд. Кроме того, экипажам самолетов приказано, если они обнаружат двух человек, не дать им уйти живыми. В полярной одежде мисс Росс всякий примет за мужчину. Тем более сверху. Летчики сочтут, что это вы и Корадзини, и сотрут вас в порошок.

Я знал, что Смоллвуд поверил моим словам. Потому что сам он поступил бы именно так. Ведь для таких, как он, человеческая жизнь гроша ломаного не стоит. Но в храбрости ему нельзя было отказать. Как и в уме.

– Я не тороплюсь, – успев прийти в себя, произнес он спокойно. – Пусть себе кружатся сколько угодно. Дела это не меняет. Пока я в вашем обществе, никто не посмеет меня тронуть. А через час или около того стемнеет, и я смогу покинуть вас. Ну-ка, подойдите поближе, джентльмены. Уж вы-то не станете рисковать жизнью мисс Росс.

– Не слушайте его! – закричала Маргарита, едва не рыдая. Лицо ее исказило страдание. – Уходите, прошу вас! Все уходите! Он все равно убьет меня, я это знаю! Так пусть уж теперь убивает! – Девушка закрыла лицо руками. – Теперь мне все равно!

– Зато мне не все равно! – оборвал я ее сердито. Слова сочувствия были неуместны. – Нам всем не все равно. Не будьте дурой. Все обойдется, вот увидите.

– Умные речи и слышать приятно, – одобрительно отозвался Смоллвуд. – Только, дорогуша, не стоит обращать внимание на заключительную часть выступления.

– Почему бы вам не сдаться, Смоллвуд? – спокойно спросил я лжепастора. Я вовсе не надеялся при этом переубедить фанатика, а лишь пытался выиграть время. Я заметил нечто такое, от чего у меня радостно забилось сердце: оттуда, где мы устроили засаду, по правому краю ледника, один за другим выходили человек двенадцать. – С авианосца подняты в воздух бомбардировщики. Можете мне поверить, на борту у них бомбы. Фугасные и зажигательные. И знаете почему, Смоллвуд?

Парни с «Уайкенхема» были одеты в защитную, а не в морскую форму. Наверняка это морская пехота, хотя на борту эсминца могли оказаться и солдаты, участвующие в какой-нибудь совместной операции. Они были до зубов вооружены и, судя по внешнему виду, дело свое знали. Я заметил, что командир десантников не стал валять дурака, в отличие от морских офицеров. Вместо пистолета под мышкой он нес ручной пулемет, поддерживая его ствол левой рукой. Три других десантника были вооружены аналогичным образом, остальные – карабинами.

– Им предписано не дать вам уйти живыми, Смоллвуд, – продолжал я. – Даже если вы спуститесь с ледника, из фьорда вам не выбраться. Ни вам, ни вашим приятелям, которые спешат вам навстречу. Ни тем, кто поджидает вас на траулере.

Господи, до чего же медленно тащатся эти десантники! Почему бы одному из стрелков не прикончить Смоллвуда уже сейчас? Мне даже не пришло в голову, что пуля прошьет не только убийцу, но и девушку, которую он прижимает к себе. Если я смогу отвлечь внимание мерзавца еще на полминуты, если никто из стоящих рядом со мной не подаст виду…

– Они потопят этот траулер, Смоллвуд, – продолжал я, не давая ему возможности оглядеться. Люди с траулера отчаянно размахивали руками, пытаясь предупредить Смоллвуда об опасности. Хотя до них было три четверти мили, голоса их были слышны отчетливо. Я пытался заглушить их, стараясь изо всех сил приковать к себе внимание лжепастора. – Они разбомбят судно вместе с вами и этим проклятым устройством.

Но было поздно. Услышав голоса, Смоллвуд посмотрел в сторону долины, затем туда, куда указывали десантники с траулера. Бросив взгляд через плечо, он так и впился в меня горящим ненавистью взором, оскалившись, как хищник. Куда подевались его невозмутимость и спокойствие!

– Кто они такие? – злобно воскликнул он. – Что им надо? Живо отвечайте, не то девчонка получит пулю!

– Это десант с эсминца, находящегося в соседней бухте, – твердо ответил я. – Это конец, Смоллвуд. Может, вас еще будут судить.

– Я убью девчонку! – прошептал он свирепо.

– А они убьют вас. Им приказано заполучить этот прибор во что бы то ни стало. Конец игре, Смоллвуд. Бросайте оружие.

В ответ лжепастор разразился страшной бранью и вдруг бросился к водительской кабине, подталкивая впереди себя девушку. В другой руке он держал пистолет, нацеленный на нас. Разгадав его самоубийственное намерение, я тоже кинулся к двери кабины.

– Ты с ума сошел! – закричал я. – Ты убьешь и себя, и ее!..

Раздался негромкий хлопок. Предплечье моей правой руки обожгло словно раскаленным железом, и я с размаху упал на лед. В это мгновение Смоллвуд снял «ситроен» с тормозов. Если бы не Джекстроу, успевший оттащить меня, я наверняка оказался бы под гусеницами. Мигом вскочив, я кинулся вслед за трактором. Джекстроу – за мной. Боли от раны я, признаться, в ту минуту не ощущал совершенно.

Между гусеницами и поверхностью ледникового склона сцепления почти не было. Расстояние между трактором и нами увеличивалось с пугающей быстротой. Какое-то время Смоллвуд пытался управлять вездеходом. Но вскоре стало очевидно, что все его старания напрасны: стальная махина была неуправляема. «Ситроен» заносило то в одну, то в другую сторону. Наконец, развернувшись на сто восемьдесят градусов, он начал все быстрее и быстрее скользить вниз, назад по склону от того места на правой стороне ледника, где мы стояли. Там в левом углу излучины из-подо льда торчали каменные столбы нунатаков.

Каким образом трактор не упал в расщелину, не наткнулся на ледяные глыбы, ума не приложу. С ходу преодолевая узкие трещины, «ситроен» с каждой секундой набирал скорость, скрежеща гусеницами и мчась по неровной поверхности ледника. Следом за ним изо всех сил мчались мы с Джекстроу, перепрыгивая через расщелины, чего не сумели бы сделать в любое другое время.

Мы отставали от трактора ярдов на триста. До излучины глетчера было меньше полусотни ярдов, когда «ситроен» с маху налетел на ледяную глыбу. Повернувшись несколько раз, он со страшной силой ударился задней частью о самый большой нунатак – каменную скалу высотой футов в пятьдесят, оказавшуюся в самом углу излучины. Не добежав ста с лишком ярдов до трактора, мы видели, как из кабины вывалился оглушенный Смоллвуд. В одной руке он держал шляпную картонку. Следом за ним появилась Маргарита. Не то она сама бросилась на преступника, не то споткнулась о него – разобрать было невозможно. Как бы то ни было, оба упали и мгновение спустя исчезли у подножия нунатака.

Мы с Джекстроу находились в полусотне ярдах от нунатака, когда чуть не над самыми нашими головами раздался стук авиационных пушек. Я упал на лед. Но не за тем, чтобы спастись от снарядов. Я это сделал для того, чтобы не соскользнуть в расселину вслед за Маргаритой и Смоллвудом. А над глетчером на бреющем полете уже неслись два истребителя. Из их пушечных стволов вырывалось алое пламя. Несколько раз перекувырнувшись, я взглянул на язык ледника, над которым встала стена разрывов. Ярдах в шестидесяти или семидесяти ниже нас на льду, не поднимая голов, лежали люди с траулера. Я успел заметить третий истребитель. Ревя моторами, он летел с севера. Этот «симитар» прошел тем же маршрутом, что и первые два. Очевидно, летчикам было приказано вести огонь на поражение лишь в случае крайней нужды. А такой нужды уже не было. Десант с траулера вряд ли мог доставить нам какие-либо неприятности. И десантники, и траулер могли убираться несолоно хлебавши. Без прибора они не представляли для нас никакого интереса.

Опередив на десяток ярдов Джекстроу, я добрался до нунатака. Сердце сжималось от тревоги. Трещина между каменной глыбой и ледником была всего три фута шириной. Я заглянул вниз и едва не обезумел от радости. Расселина, сужавшаяся до двух футов, на глубине пятнадцать футов упиралась в каменный выступ, высеченный за тысячелетия резцом ледника.

Маргарита и Смоллвуд, судя по всему, перепугались, но были живы и невредимы. Расселина была неглубока, к тому же они могли замедлить скорость падения, упираясь в ее стенки. Оскалив зубы, Смоллвуд смотрел на меня. Дуло его пистолета было приставлено к виску девушки.

– Веревку, Мейсон, – сказал он вполголоса. – Бросьте мне веревку. Расселина сжимается. Ледник в движении.

Так оно и было. Все глетчеры находятся в движении. Скорость движения некоторых из них, расположенных на западном побережье Гренландии, невероятно велика. Например, глетчер Упернавик, который находится севернее, за час перемещается на целых четыре фута. Словно в подтверждение слов Смоллвуда, лед под моими ногами дрогнул и, скрежетнув, сдвинулся дюйма на два.

– Торопитесь! – Железное самообладание не покидало лжепастора до последней минуты. Лицо его оставалось бесстрастным, только губы сжались да в голосе звучала настойчивость. – Торопитесь, не то я убью ее!

Что-что, а это я знал: рука у него не дрогнет.

– Хорошо, – хладнокровно ответил я. Мозг мой работал поразительно четко. Никогда еще я не чувствовал себя таким спокойным и уверенным, хотя и сознавал, что Маргарите грозит смертельная опасность. Сняв с плеча веревку, я произнес: – Ловите.

Смоллвуд поднял обе руки, чтобы поймать веревку. Сделав шаг вперед, я оттолкнулся ногами и, плотно прижав руки к бокам, камнем упал на преступника. Он видел, что я падаю, но, запутавшись в веревке, да еще в такой тесноте, не успел отскочить. Удар ногами пришелся ему в плечо и вытянутую руку. Мы оба рухнули на каменный уступ.

Повторюсь, что, несмотря на небольшой рост, Смоллвуд был невероятно силен. Но на этот раз он проиграл. Может быть, потому, что он не успел прийти в себя от нанесенного мною удара, что, правда, вполне компенсировалось моим истощением и потерей крови от раны в плече. И все-таки преступник оказался в безвыходном положении. Не обращая внимания на пинки, тычки в глаза, град ударов по неприкрытой голове, я сжимал его жилистое горло и колотил затылком о лед расселины до тех пор, пока не почувствовал, что тело лжепастора обмякло. Теперь я понял, что пора убираться. Расстояние между ледяной стеной и гладкой поверхностью нунатака сократилось до восемнадцати дюймов. На сужающейся каменной полоске мы со Смоллвудом остались одни. Джекстроу, которого спустили в расселину Хиллкрест и его люди, успел обвязать Маргариту веревкой вокруг пояса. И вслед за девушкой наверх подняли и его самого. Я готов был поклясться, что наша стычка с лжепастором продолжалась секунд десять, не больше. На самом же деле, как мне рассказали позднее, мы дрались три или четыре минуты. Вполне возможно. Я был настолько хладнокровен и отрешен от всего, словно это происходило не со мной.

Хорошо помню, как меня окликнул Джекстроу. В голосе его звучала тревога:

– Живей, доктор Мейсон! В любой момент трещина сомкнется.

– Сейчас. Сбрось еще одну веревку. – Я показал на радио, лежавшее у моих ног. – Слишком дорогой ценой досталась нам эта игрушка, чтобы бросить ее.

Спустя двадцать секунд я был наверху. В это мгновение стена льда со скрежетом придвинулась к нунатаку еще на дюйм или два. И тут до нас донесся голос Смоллвуда. Встав на четвереньки, он тупо, словно не веря своим глазам, смотрел, как смыкаются над ним стены.

– Бросьте мне веревку. – Даже ощущая дыхание смерти, Смоллвуд по-прежнему владел собой. Лицо его было непроницаемо как маска. – Ради бога, бросьте веревку.

Я вспомнил о том, какой кровавый след оставил за собой преступник. Вспомнил об убитом командире авиалайнера, о трех летчиках, полковнике Гаррисоне, сенаторе Брустере, миссис Дансби-Грегг. О том, что из-за него на краю могилы оказались Мария Легард и старый Малер. Вспомнил, сколько раз он грозился убить ставшую мне дорогой девушку, до сих пор трепетавшую от ужаса. Затем посмотрел на Джекстроу, державшего в руке моток веревки, и прочел в его глазах те же чувства, которые испытывал я сам. Приблизившись к краю расселины, он поднял над головой туго смотанную веревку и с размаху швырнул ее вниз, угодив прямо в голову Смоллвуда. Затем, ни слова не говоря, шагнул назад.

Поддерживая с обеих сторон Маргариту Росс, мы побрели навстречу офицеру, командовавшему десантом. В этот момент глетчер содрогнулся. Миллионы тонн льда сползали к Кангалак-фьорду.

Дрейфующая станция «Зет»

Леклену, Майклу и Алистеру посвящается

Глава 1

Капитану третьего ранга ВМС США Джеймсу Д. Суонсону, приземистому, расположенному к полноте крепышу, было под сорок. Черные как смоль волосы, румяное, словно у херувима, лицо, веселые морщинки в уголках глаз и губ – все наводило на мысль, что перед вами этакий весельчак и гуляка, душа компании недалеких, беззаботных морячков. Во всяком случае, от первой встречи с американцем у меня осталось именно такое впечатление. Но, поразмыслив, я решил, что человек, назначенный на должность командира новейшей и мощнейшей во всем атомном подводном флоте лодки, должен, пожалуй, обладать и какими-то другими качествами. Присмотревшись к офицеру, я обнаружил в нем то, что должен был бы заметить сразу, если бы не сырой свинцовый туман и не зимние сумерки, опускавшиеся над заливом Ферт-оф-Клайд. Его глаза. Это были глаза кого угодно, но только не хлыщеватого, с потугами на остроумие, бонвивана. Таких холодных, как сталь, глаз я в жизни своей не видел. Взгляд их был пронзителен, как бор дантиста, ланцет хирурга или электронный микроскоп ученого. Оценивающие глаза. Сначала они оценили меня, затем бумагу, которую офицер держал в руке. Однако владелец их ничем не выдал мнения, к которому пришел.

– Весьма сожалею, доктор Карпентер, – произнес подводник, как и подобает уроженцу Юга, растягивая слоги. Спокойно и учтиво, но без нотки сожаления. Затем, сложив телеграмму, сунул ее в конверт и протянул мне. – Не могу ни считать эту телеграмму убедительным документом, ни принять вас на борт в качестве пассажира. Я ничего не имею против вас лично, но у меня есть приказ.

– Документ для вас неубедителен? – Я вынул телеграмму и ткнул пальцем в подпись. – А это кто подписал? Мойщик окон в адмиралтействе, что ли?

Взглянув повнимательней на лицо командира субмарины, я понял, что шутка получилась плоской. Он четко проговорил:

– Адмирал Хьюсон – командующий Восточной дивизией сил НАТО. Во время учений НАТО я подчиняюсь ему. Но в остальное время я ответствен лишь перед Вашингтоном. Сожалею, но сейчас именно тот самый случай. Кроме того, доктор Карпентер, вы могли договориться с кем-то в Лондоне, чтобы тот послал такую телеграмму. Она даже не на служебном бланке.

Ничего не скажешь, бдительный господин. Но подозрения его совершенно безосновательны.

– Можете связаться с ним по радиотелефону, коммандер.

– Вполне, – согласился офицер. – Но это все равно не будет иметь никакого значения. Лишь американские граждане, имеющие соответствующие полномочия, вправе находиться на этом корабле. Причем подтверждение должно прийти из Вашингтона.

– От начальника отдела боевого использования подводных лодок или командующего подводными силами Атлантического флота? – Янки медленно, как бы задумчиво кивнул, и я продолжил: – Тогда свяжитесь с ними по радио, пусть сделают запрос у адмирала Хьюсона. У нас очень мало времени, коммандер. – Можно было добавить, что пошел снег и я вконец продрог, но я промолчал.

Подумав несколько секунд, он кивнул и подошел к переносному телефону, соединенному спиралеобразным кабелем с каким-то продолговатым предметом, лежавшим у наших ног. Офицер что-то негромко произнес и повесил трубку. Едва он вернулся ко мне, как по трапу взбежали три человека, облаченных в канадки. Повернувшись в нашу сторону, они остановились. Самый высокий из них, худощавый, похожий на ковбоя, агрессивный тип с соломенной шевелюрой, стоял чуть выдвинувшись вперед. Командир субмарины ткнул в его сторону:

– Лейтенант Ганзен, мой старший помощник. Он позаботится о вас, пока я не вернусь.

Коммандер умел выбирать слова.

– Не надо обо мне заботиться, – кротко ответил я. – Из детского возраста я давно вышел, и мне ничуть не скучно одному.

– Вернусь как можно скорее, доктор Карпентер, – сказал Суонсон и стал быстро спускаться по сходням.

Я недоуменно посмотрел ему вслед, больше не думая, что командующий подводными силами Атлантического флота вербует кадры из числа завсегдатаев Центрального парка. Я попытался проникнуть на борт корабля, которым командует Суонсон, и, если выяснится, что я не имею на это разрешения, он не хочет, чтобы я исчез в его отсутствие. Ганзен и два его спутника, видно, самые крепкие парни на корабле.

Корабль. Я посмотрел на большой черный силуэт почти у самых моих ног. Это была первая подводная лодка с ядерной силовой установкой, которую я видел. «Дельфин» был примерно такой же длины, как и океанские субмарины эпохи Второй мировой войны. Но на этом сходство заканчивалось. Диаметр его превышал диаметр дизельной подводной лодки по меньшей мере в три раза. Форма «Дельфина» не походила на очертания надводного корабля, а была почти цилиндрической. И нос у него был не заостренный, а в виде полусферы. Палубы как таковой не существовало: борта и носовая часть корпуса закруглялись. Лишь на носу и на корме оставались очень узкие рабочие площадки – настолько скользкие и опасные, что на стоянке они были всегда обнесены леерным ограждением. Отнесенная метров на тридцать от носовой оконечности стройная мощная рубка, похожая на огромный спинной плавник гигантской акулы, вздымалась на шесть с лишним метров. По бортам и посередине рубки под прямым углом торчали откинутые назад стабилизаторы. Я попытался разглядеть, что находится ближе к корме, но из-за тумана и густого снега, который несся со стороны северной части залива Лох-Лонг, не смог этого сделать. К тому же мне было не до любопытства. В тонком плаще поверх костюма я чувствовал, как под ледяными пальцами ветра все мое тело покрывается гусиной кожей.

– Никто не говорил, что мы должны окоченеть как ледышки, – сказал я Ганзену. – Вон там буфет. Ваши принципы позволяют вам принять чашку кофе от известного вражеского лазутчика доктора Карпентера?

– Когда речь идет о кофе, приятель, – усмехнулся лейтенант, – у меня нет принципов. Особенно нынче вечером. Надо было заблаговременно объяснить нам, что такое шотландская зима.

Ганзен не только походил на ковбоя, он и говорил как ковбой. Я их насмотрелся: мне часто лень встать с кресла и выключить телевизор.

– Ролингс, сходи позвони командиру, скажи, что мы пошли погреться.

Пока Ролингс ходил звонить, Ганзен повел нас к освещенному неоновыми огнями буфету. Пропустив меня первым, он направился к стойке. Третий моряк, красномордый тип, ростом и сложением напоминавший белого медведя, вежливо запихнул меня в угол дивана. Рисковать им не хотелось. Подошел и Ганзен. Он приземлился с другой стороны, а когда вернулся Ролингс, присел напротив.

– Бык в загоне, чистая работа, – одобрительно заметил я. – До чего же у вас недоверчивый, мерзкий склад ума, разве не так?

– Обижаете, – грустно произнес Ганзен. – Мы трое приветливых парней, которые выполняют приказ. Это у коммандера Суонсона недоверчивый, мерзкий склад ума. Верно, Ролингс?

– Что верно, то верно, лейтенант, – угрюмо проронил Ролингс. – Такой уж у нас бдительный командир.

– А вам все это не обременительно? – не унимался я. – Ведь если до отхода корабля осталось меньше двух часов, каждый человек на счету.

– Валяй, валяй, док, – одобрительно произнес Ганзен. Но его голубые и холодные, как Ледовитый океан, глаза смотрели на меня отнюдь не одобрительно. – Я умею слушать.

– Наверно, не терпится попасть в район паковых льдов? – полюбопытствовал я.

Все трое работали в одном диапазоне, уж это точно. Даже не обменявшись взглядом, они одновременно придвинулись ко мне на какую-то долю дюйма, причем с весьма решительным видом. Ганзен с улыбкой подождал, пока официантка поставит четыре дымящиеся кружки кофе на стол, потом все тем же ободряющим тоном произнес:

– Валяй дальше, приятель. Что может быть любопытнее, чем слушать сверхсекретную информацию, которую выбалтывают в забегаловках. Откуда тебе известно, куда мы направляемся, черт бы тебя побрал?

Я полез во внутренний карман плаща, но в то же мгновение моя правая рука оказалась стиснутой стальными пальцами Ганзена.

– Мы не только недоверчивы, – извиняющимся тоном произнес он. – Мы, подводники, просто нервные люди. Такая уж у нас жизнь. Потом, на борту «Дельфина» есть отличная фильмотека. Раз какой-то тип лезет во внутренний карман пальто, то уж не за тем, чтобы проверить, на месте ли бумажник.

Взявшись свободной рукой за его кисть, я прижал ее к столу. Признаюсь, сделал я это не без труда – рацион американских подводников весьма богат калориями, – но не повредил ни одного кровеносного сосуда. Достав из кармана газету, положил ее на стол.

– Вы хотели выяснить, откуда мне известно, куда вы направляетесь, черт бы меня побрал, – сказал я. – Да читать умею. Вот вечерняя газета, выходящая в Глазго. Я купил ее в аэропорту Ренфру полчаса назад.

Ганзен потер кисть, потом улыбнулся:

– За что ты получил докторскую степень, док? За достижения в состязаниях по тяжелой атлетике? Теперь насчет газеты. Как это ты умудрился купить ее полчаса назад в Ренфру?

– Я сюда прилетел на вертолете.

– Ах вот как, на геликоптере? Слышал, жужжал тут один «птеродактиль» несколько минут назад. Но это была флотская машина.

– На ней действительно четырехфутовыми буквами было выведено: «ВМС США», – согласился я. – И командир вертолета все время жевал жевательную резинку и вслух мечтал поскорее вернуться в Калифорнию.

– Ты сообщил об этом командиру субмарины? – поинтересовался Ганзен.

– Он мне и слова не дал сказать.

– У него хлопот полон рот, не до того было, – объяснил лейтенант. Развернув газету, он сразу нашел то, что искал: двухдюймовые буквы заголовка протянулись поперек первой полосы. – Ну ты только посмотри! – Лейтенант Ганзен даже не пытался скрыть свое раздражение и досаду. – Мы ходим на цыпочках в этой богом забытой дыре, помалкиваем в тряпочку, присягнув никому не сообщать, зачем и куда идем. И что же? Я беру в руки эту вшивую газетенку и на первой же странице вижу всю сверхсекретную информацию.

– Шутишь, лейтенант, – засомневался краснолицый моряк, похожий на белого медведя. Казалось, голос его доносится откуда-то из ботинок.

– Я не шучу, Забринский, – холодно ответил Ганзен. – В этом ты можешь убедиться, если успел научиться читать. «Атомная подводная лодка идет на выручку» – вот что тут написано. И еще: «Смелый бросок к Северному полюсу». Господи помилуй, к Северному полюсу! Тут же помещена фотография «Дельфина». И нашего командира. Черт бы их побрал, тут даже моя фотография.

Протянув волосатую лапу, Ролингс повернул к себе газету, чтобы получше разглядеть нечеткий снимок старпома.

– И в самом деле. Нельзя сказать, чтобы фотограф польстил тебе. Но сходство есть. Главное схвачено.

– Ты ровным счетом ничего не смыслишь в фотографии, – убийственным тоном заметил Ганзен. – А теперь слушай сюда. «За несколько минут до полудня по Гринвичу в Лондоне и Вашингтоне было сделано совместное заявление: „В связи с критическим положением, в котором находятся уцелевшие участники экспедиции на дрейфующей станции «Зет», и неудачными попытками спасти их или связаться с ними с помощью обычных средств командование ВМС США намерено направить атомную подводную лодку «Дельфин» в район бедствия, чтобы попытаться вступить в контакт с уцелевшими. Сегодня на рассвете «Дельфин» вернулся на свою базу в Холи-Лох, Шотландия, завершив продолжительные учения в составе сил НАТО в восточной части Атлантики. Выражается надежда, что «Дельфин» (командир – капитан третьего ранга ВМС США Джеймс Д. Суонсон) выйдет в море приблизительно в девятнадцать часов по Гринвичу“. Лаконичное и сдержанное заявление знаменует начало дерзкой и опасной спасательной операции, не знающей аналогов в истории исследования Ледовитого океана. Шестьдесят часов назад…»

– Дерзкой, говоришь, лейтенант? – нахмурился Ролингс. – И опасной? А командир собирается выяснять, кто пойдет в поход добровольно?

– А чего тут выяснять? Я доложил командиру, что восемьдесят четыре члена экипажа все как один согласны.

– Меня ты не спрашивал.

– Значит, про тебя забыл. Попрошу заткнуться, когда говорит старший помощник командира. «Шестьдесят часов назад мир был потрясен, узнав о бедствии, которое произошло в ледовом лагере „Зет“, на единственной британской метеорологической станции в Ледовитом океане. Об этом сообщил знающий английский язык радиолюбитель из Будё, Норвегия, принявший едва слышный радиосигнал с макушки мира. Из другого сообщения, принятого менее суток назад британским траулером „Морнинг стар“ в Баренцевом море, явствует, что уцелевшие участники ледового лагеря, почти целиком сгоревшего во время пожара, возникшего глубокой ночью в четверг, находятся в бедственном положении. Ввиду того что запасы дизельного топлива уничтожены огнем, а продовольствие подходит к концу, существует опасность, что оставшиеся в живых зимовщики при температурах около минус тридцати по Цельсию, которые наблюдаются в районе дрейфующей станции, продержатся недолго. Нам не известно, все ли жилые блоки, в которых находились участники экспедиции, сметены огнем. Предполагаемые координаты дрейфующей станции „Зет“, созданной только в конце лета этого года, таковы: 85°40′ северной широты, 21° 30' восточной долготы. Это всего лишь в трехстах милях от Северного полюса. Точное местоположение станции определить невозможно вследствие дрейфа полярных паковых льдов в направлении по часовой стрелке. Последние тридцать часов сверхзвуковые бомбардировщики дальнего действия американских, британских и советских ВВС совершают облеты паковых льдов в поисках дрейфующей станции. Вследствие неопределенности ее координат, наступившей полярной ночи и чрезвычайно неблагоприятных метеоусловий самолеты не смогли обнаружить лагерь и вынуждены были вернуться».

– А зачем им было его обнаруживать? – проворчал Ролингс. – Располагая современной аппаратурой, можно было обнаружить станцию хоть за сто миль. Радиооператору надо было продолжать передачи, и все дела. Его сигнал использовали бы как радиомаяк.

– Может, радист погиб, – угрюмо возразил Ганзен. – Может, рация вышла из строя. Может, топливо для дизель-генератора сгорело. Все зависит от того, какой источник питания используется для рации.

– Дизель-генератор, – сказал я. – И у него были еще аварийные железоникелевые аккумуляторы. Возможно, он их экономит, использует лишь в экстренных случаях. Имеется еще ручная динамка, но мощность ее невелика.

– Откуда тебе это известно? – спокойно спросил Ганзен. – Я имею в виду источники энергии.

– Наверно, читал где-то.

– Ах вот как, где-то читал. – Он бесстрастно взглянул на меня, затем снова принялся за чтение: – «Согласно сообщению из Москвы, самый мощный в мире атомный ледокол „Двина“ около двадцати часов тому назад вышел из Мурманска и движется полным ходом к паковым льдам. Эксперты не ожидают положительных результатов, поскольку в это время года толщина льда увеличивается, образовалось сплошное ледяное поле, пробиться через которое вряд ли удастся даже „Двине“. По-видимому, единственная, хотя и весьма слабая, надежда спасти уцелевших на дрейфующей станции – это атомная субмарина „Дельфин“. Но задача, стоящая перед нею, чрезвычайно трудна. Субмарине придется пройти в подводном положении несколько сотен миль под полярной ледовой шапкой. Ей будет весьма сложно пробиться на поверхность и отыскать уцелевших зимовщиков. Несомненно, что если какой-то корабль в мире и способен достичь цели, то это „Дельфин“ – гордость атомного подводного флота США».

Ганзен умолк и с минуту читал про себя. Затем произнес:

– Вот, пожалуй, и все. Дальше рассказывается о «Дельфине». И еще автор несет чушь насчет того, будто экипаж лодки составляют лучшие моряки флота США.

Ролингс, похоже, был уязвлен последней фразой. Краснорожий «белый медведь», усмехнувшись, достал пачку сигарет и пустил по кругу. Потом, став снова серьезным, сказал:

– А что эти чудаки забыли на Северном полюсе?

– Это метеорологи, балда, – объяснил ему Ролингс. – Не слышал, что сказал лейтенант? Хотя ты таких слов не понимаешь, – съязвил он и снисходительно добавил: – Они погоду ловят, Забринский.

– И все равно они чудаки, – прогудел Забринский. – А зачем им это надо, лейтенант?

– Думаю, доктор Карпентер тебе лучше объяснит, – сухо ответил Ганзен, невесело глядя в окно на клубы снега, словно представляя себе обреченных людей на полярной льдине. – Пожалуй, ему об этом известно больше, чем мне.

– Кое-что известно, – подтвердил я. – В этой работе нет ничего таинственного или опасного… Синоптики в настоящее время считают, что Арктика и Антарктика – это две гигантские фабрики погоды. Именно там возникают процессы, влияющие на метеорологические условия в остальных частях обоих полушарий. Нам уже многое известно об Антарктике, но об Арктике мы не знаем практически ничего. Поэтому выбирается подходящая льдина, на нее доставляются сборные дома, их набивают до отказа специалистами и всякими приборами. Потом эта льдина дрейфует в полярных широтах полгода или около того. Ваши земляки создали две или три такие станции, а русские и того больше. Десяток, самое малое, причем почти все они расположены в Восточно-Сибирском море.

– А как устраивают эти лагеря, док? – спросил Ролингс.

– По-разному. Янки предпочитают делать это зимой, когда ледяные поля достаточно прочны для посадки на них самолетов. Какой-нибудь экипаж вылетает, скажем, с мыса Барроу на Аляске и совершает облет паковых льдов до тех пор, пока не находит подходящую льдину. Даже в том случае, если это несколько льдин, превратившихся на холоде в сплошную глыбу, специалист запросто определит, какая из льдин достаточно прочна, чтобы выдержать оттепель. Потом на нее доставляют разборные дома, снаряжение, продовольствие, людей, и станция готова. Русские предпочитают делать это летом, доставляя оборудование и людей на судне. Обычно они используют атомный ледокол «Ленин». Он углубляется в ослабшие ледяные поля, выгружает на льдину всех и все, что нужно, и до наступления холодов убирается восвояси. Именно таким способом мы и создали дрейфующую станцию «Зет». Свою единственную станцию в Арктике. Русские разрешили нам использовать атомоход «Ленин». Когда речь идет о метеорологических наблюдениях, все страны готовы помогать друг другу, ведь метеосводки нужны каждому. Они доставили нас в район паковых льдов севернее Земли Франца-Иосифа. Наша станция переместилась на значительное расстояние, ведь льды медленно дрейфуют на запад. В данный момент льдина примерно в четырехстах милях севернее Шпицбергена.

– И все равно у них не все дома, – заметил Забринский. Помолчав несколько мгновений, он задумчиво взглянул на меня: – Вы что, в британском флоте лямку тянете, док?

– Вы уж простите его за невоспитанность, доктор Карпентер, – холодно заметил Ролингс. – Так у него жизнь сложилась. Насколько мне известно, он родился в трущобах Бронкса.

– Я не хотел вас обидеть, док, – добродушно проговорил Забринский. – В королевском флоте служите?

– Откомандирован, я бы сказал.

– Сразу видно, – кивнул Ролингс. – А что это вас так в Арктику тянет, док? Там не очень жарко, могу вас заверить.

– А потому, что людям на дрейфующей станции «Зет» может понадобиться срочная медицинская помощь. Тем, кто остался в живых, конечно.

– У нас свой медик есть. И он знает свое дело. Это вам не клистирная трубка со стетоскопом. Так о нашем костоправе пациенты отзываются.

– Он не костоправ, а врач, грубиян ты этакий, – назидательно проговорил Забринский.

– Я это и имел в виду, – стал оправдываться Ролингс. – Вырвалось. Ведь не каждый день с образованными людьми приходится разговаривать. Я хотел сказать, что у нас на субмарине с медобслуживанием все в порядке.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся я, – но у оставшихся в живых на льдине могут быть обморожены конечности. Может, и до гангрены дошло. А я специалист по этой части.

– Да неужто? – посмотрел на дно своей кружки Ролингс. – Когда это вы успели им заделаться?

Оторвав взгляд от окна, за которым сгущались сумерки, Ганзен миролюбиво заметил:

– Доктор Карпентер не подсудимый, а ты не прокурор, так что изволь заткнуться.

Такое панибратство между офицерами и их подчиненными, эта взаимная подначка, казавшаяся на первый взгляд фамильярностью, была для меня непривычным, хотя и знакомым явлением. Именно такие отношения устанавливаются среди членов экипажей бомбардировщиков, где каждый чувствует себя нужным и зависящим от своих товарищей. А мнимая недисциплинированность – это признак вовсе не распущенности, а спаянности, где всякий ценится не только как мастер своего дела, но и как личность. Кроме того, я понимал, что поведение моряков обусловлено определенными, пусть и неписаными, правилами. Хотя на первый взгляд Ролингс и Забринский относились без должного почтения к лейтенанту Ганзену, существовала невидимая черта, которую ни тот ни другой были не вправе переступить. Что же касается Ганзена, то, обращаясь к своим подчиненным, он старательно избегал изображать из себя большое начальство. И все-таки сразу было понятно, кто тут верховодит.

Перестав меня допрашивать, Ролингс и Забринский принялись бранить Шотландию вообще и Холи-Лох в частности, находя залив непригодным в качестве базы для подводных лодок. В это время мимо окон кафе промчался джип, пронзивший снопами света снежную круговерть. Умолкнув на полуслове, Ролингс вскочил, затем медленно опустился на стул.

– Час от часу не легче, – заявил он.

– Заметил, кто это? – спросил Ганзен.

– Энди-ковбой, кто же еще.

– Я этого не слышал, Ролингс, – ледяным тоном оборвал его лейтенант.

– Вице-адмирал ВМС США Джон Гарви, сэр.

– Энди-ковбой, скажет тоже, – усмехнулся Ганзен, посмотрев на меня. – Адмирал Гарви. Командующий военно-морскими силами США, входящими в состав вооруженных сил НАТО. Действительно, это очень любопытно. Что ему тут понадобилось?

– Третья мировая война разразилась, – сострил Ролингс. – Адмиралу впору пить свой мартини, а он вздумал…

– Он, случайно, не с вами прилетел из Ренфру на «птеродактиле»? – пристально взглянул на меня Ганзен.

– Нет.

– А вы с ним, случайно, не знакомы?

– Впервые слышу его имя.

– Дело тут нечистое, – буркнул под нос Ганзен.

Прошло несколько минут. Лейтенант и его подчиненные безуспешно пытались установить, зачем сюда пожаловал адмирал. В этот момент открылась дверь и в помещение ворвался снежный вихрь. К столику, за которым мы сидели, подошел моряк в синей куртке:

– Я от командира, лейтенант. Он просит доставить доктора Карпентера к нему в каюту.

Кивнув, Ганзен поднялся и первым вышел из здания. Пурга начала стихать. Стемнело, несшийся с севера студеный ветер хлестал в лицо. У ближайшего трапа лейтенант остановился, подождав, пока члены экипажа и рабочие верфи, на фоне залитого светом снега похожие на призраков, опустят в носовой люк торпеду. Потом направился к кормовому трапу. Мы стали спускаться следом за ним.

– Осторожней, док. Тут скользко, – предупредил меня снизу Ганзен.

Так оно и оказалось. Мне не хотелось очутиться в ледяной воде залива, и я постарался не упасть. Миновав брезентовый тамбур перед кормовым люком, по крутому трапу мы спустились вниз и очутились в сверкающем чистотой машинном отсеке, битком набитом выкрашенными в шаровый цвет механизмами, панелями приборов и освещенном лампами дневного света.

– А почему глаза мне не завязали, лейтенант? – поинтересовался я.

– Зачем? – усмехнулся офицер. – Если ты свой человек, это ни к чему. Если чужой – тоже ни к чему. Никому рассказать об увиденном не сумеешь: ведь ближайшие несколько лет тебе придется смотреть на свет сквозь решетку.

Доводы были убедительными. Я пошел следом за Ганзеном, неслышно ступая по черному резиновому настилу мимо огромных механизмов, в которых я без труда узнал электроэнергетические турбогенераторные установки. Снова ряды приборов, дверь, затем тридцатифутовый узкий проход. Когда я шел по коридору, то ощущал, как вибрирует под ногами палуба. Где-то поблизости должен находиться реакторный отсек субмарины. В палубе коридора я заметил тяжелые круглые крышки. Они, очевидно, закрывали люки для осмотра реактора.

В конце коридора мы уперлись в прочную, надежно задраенную дверь. Открыв ее, попали в центральный пост. Слева находилась радиорубка, направо – целая батарея неизвестно для чего предназначенных механизмов и панелей, впереди – большой стол для прокладки курса. За ним, в центре помещения, располагались кожухи выдвижных устройств, дальше – перископная рубка со спаренным перископом. Центральный пост был в два раза больше КП любой дизельной подводной лодки, и все же каждый квадратный дюйм пространства был занят каким-нибудь хитроумным механизмом или устройством. Не было видно даже потолка: над головой, повсюду, куда хватал глаз, проходили переплетения всевозможных кабелей и трубопроводы.

Левая передняя часть центрального поста ничем не отличалась от пульта управления современного многомоторного реактивного лайнера. Я заметил две колонки управления, какие мы видим в самолетах, а напротив них – ряды калиброванных шкал, защищенных козырьками. Перед колонками два мягких кожаных кресла, снабженных ремнями безопасности. Какую же тряску приходится переносить подводному крейсеру, если операторы вынуждены пристегиваться?

Напротив площадки с приборами управления, через проход, находилась вторая рубка. Каково ее предназначение, я так и не понял. Ганзен, торопливо шагавший по коридору, внезапно остановился у первой налево двери и постучался. Дверь открыл капитан третьего ранга Суонсон.

– А, это вы. Простите, что заставили вас ждать, доктор Карпентер. В шесть тридцать отплываем, Джон, – обратился командир к Ганзену. – Успеешь подготовиться к походу?

– Смотря как пойдет погрузка торпед, командир.

– Берем только шесть штук.

Старпом удивленно поднял брови, но промолчал.

– Зарядить торпедные аппараты? – поинтересовался он.

– Нет, пусть разместят их на стеллажах. Необходимо произвести кое-какие профилактические работы.

– Запасных не будем брать?

– Не будем.

Кивнув, Ганзен вышел. Суонсон пригласил меня в каюту и закрыл за собой дверь.

Командирская каюта была лишь немногим просторнее телефонной будки. Складная койка, утапливаемый в переборку умывальник, небольшой письменный стол, складной стул, рундук, над койкой – репитеры приборов. И все. Если бы вам вздумалось станцевать здесь твист, то, не удаляясь от центра каюты, вы получили бы переломы сразу в десятке мест.

– Доктор Карпентер, – проговорил Суонсон, – хочу познакомить вас с адмиралом Гарви, командующим военно-морскими силами США, входящими в НАТО.

Поставив на стол стакан, адмирал поднялся с единственного стула и протянул мне руку. Когда Гарви встал и я увидел его «кавалерийские» ноги, то понял, почему он получил прозвище Энди-ковбой. Как и Ганзену, мне проще было представить его на ранчо, чем на корабле. Высокого роста, с обветренным лицом, светлыми волосами и такими же бровями, с прыгающими в голубых глазах искорками смеха – в адмирале было нечто такое, что роднит всех флотоводцев мира независимо от их расовой или национальной принадлежности.

– Рад познакомиться, доктор Карпентер. Прошу извинить нас за то, что были… э… недостаточно гостеприимны. Но командир Суонсон действовал согласно инструкции. Его люди позаботились о вас?

– Даже разрешили угостить их чашкой кофе.

– Этим подводникам палец в рот не клади, – усмехнулся адмирал. – Боюсь, что традиционное американское гостеприимство поставлено под сомнение. Хотите виски, доктор Карпентер?

– А я полагал, что на американских кораблях спиртного не держат.

– Конечно, мой мальчик. Разве что для медицинских целей. Это из моих собственных запасов. – Достав из кармана объемистую фляжку, адмирал потянулся за стопкой. – Прежде чем отправиться в отдаленные районы горной Шотландии, благоразумные люди принимают необходимые меры предосторожности. Прошу простить меня, доктор Карпентер, вчера вечером я встречался в Лондоне с вашим адмиралом Хьюсоном. Хотел прибыть сюда утром, чтобы уговорить коммандера Суонсона захватить вас с собой, но задержался.

– Уговорить, сэр?

– Да, уговорить, – вздохнул адмирал. – Командиры наших атомных субмарин, доктор Карпентер, – народ капризный. К кораблям под их началом они относятся как к своей личной собственности. Можно подумать, что они крупные держатели акций кораблестроительной компании, которая клепает эти лодки. – Подняв стопку, он проговорил: – Желаю удачи командиру и вам, доктор. Надеюсь, вам удастся отыскать этих бедняг. Боюсь, это ничуть не проще, чем найти иголку в стогу сена.

– Думаю, мы их найдем, сэр. Вернее, коммандер Суонсон найдет.

– Почему вы так уверены? – произнес, растягивая слоги, адмирал. – Это что, интуиция?

– Можно и так сказать.

Опустив стопку, Гарви изучающе посмотрел на меня:

– Адмирал Хьюсон не сказал мне о вас ничего определенного. Кто вы такой, Карпентер?

– Разве он не объяснил вам, адмирал? Я обыкновенный доктор, откомандированный на флот…

– Вы военно-морской врач?

– Не вполне. Я…

– Вы штатский?

Я кивнул. Адмирал и Суонсон многозначительно переглянулись. Если они и были счастливы оттого, что на борту новейшей атомной подводной лодки очутился не просто иностранец, но еще и «штафирка», то умело скрывали это от меня.

– Продолжайте, – произнес адмирал Гарви.

– Это все. По заданию флотских властей я исследую влияние внешних факторов на здоровье людей. Как воздействуют экстремальные климатические условия на человека, работающего в Арктике или в тропиках, как переносит тот или иной человек невесомость или перепады давления при экстренном выходе из подводной лодки на поверхность. Главным образом…

– Из подводной лодки… – повторил адмирал. – А вы раньше бывали на подводных лодках, доктор Карпентер? Участвовали в боевых походах?

– Приходилось. Правда, выход на поверхность в искусственно созданных условиях – это совсем не то.

Адмирал и командир субмарины, видно, вовсе пали духом. Мало того что на борту корабля иностранец. Он еще и шпак. Хуже того, кое-что кумекает в устройстве подводных лодок. Я прекрасно понимал их состояние. На их месте я бы чувствовал себя не лучше.

– Почему вас интересует дрейфующая станция «Зет», доктор Карпентер? – спросил меня в лоб адмирал Гарви.

– Я получил задание от адмиралтейства.

– Понятно, понятно, – устало протянул Гарви. – Адмирал Хьюсон мне уже говорил. Но почему выбрали именно вас, Карпентер?

– Я знаком с Арктикой, сэр. Считаюсь специалистом по лечению лиц, подвергшихся длительному переохлаждению и имеющих обмороженные конечности и гангренозные раны. Могу оказаться полезным при таких обстоятельствах, при каких от корабельного врача не будет никакого проку.

– В считаные часы я могу вызвать сюда полдесятка лучших флотских специалистов, – спокойно парировал адмирал. – Причем военнослужащих. Это не объяснение, Карпентер.

Отбиваться становилось все труднее, но я продолжал упорствовать:

– Мне знакома дрейфующая станция «Зет». Я участвовал в выборе места для нее и создании лагеря. Начальник лагеря, майор Холлиуэлл, мой старинный и закадычный друг.

То, что я сказал, было лишь наполовину правдой, но вдаваться в подробности было некогда.

– Так, так, – задумчиво проговорил Гарви. – И вы по-прежнему станете утверждать, что вы рядовой врач?

– В мои обязанности входит многое.

– Вот именно. Если вы, Карпентер, обыкновенный костоправ, то как вы объясните вот это? – С этими словами адмирал протянул мне листок бумаги. – Это радиограмма в ответ на запрос о вас, направленный Суонсоном в Вашингтон.

Я взглянул на текст шифровки:

«Личность доктора Нила Карпентера удостоверена. Он вправе пользоваться полным, повторяю, полным вашим доверием. Необходимо оказывать ему всяческую поддержку и выполнять все его указания, кроме тех, которые могут угрожать безопасности вашего корабля или жизни членов его экипажа».

Шифровка была подписана начальником штаба флота.

– Очень любезно со стороны начальника штаба, – сказал я, возвращая адмиралу листок. – Раз у вас есть такая характеристика на меня, то что же вас не устраивает?

– Не устраивает, и все, – внушительно отвечал адмирал. – В конечном счете ответственность за безопасность «Дельфина» возложена на меня. Эта шифровка дает вам право действовать по вашему усмотрению и заставлять командира субмарины действовать вопреки его суждениям. Допустить подобное я не желаю.

– Ваше желание или нежелание оставьте при себе. У вас есть приказ. Извольте ему подчиниться.

Адмирал меня не ударил. Даже бровью не повел. Он вовсе не был уязвлен тем, что его не посвятили в причины моего таинственного появления на корабле. Старого моряка заботило одно – безопасность подводного крейсера.

– Если я сочту, что гораздо важнее сохранить «Дельфин» как боевую единицу, чем носиться сломя голову по Северному Ледовитому океану, или выясню, что вы представляете опасность для корабля, то отменю приказ начальника штаба ВМФ. Я тут командую флотом. Так что распоряжение это меня не устраивает, – заявил Гарви.

Ну и попал я в переплет! Адмирал не шутит. Он не побоится ответственности, если сочтет, что прав. Я смотрел на моряков изучающим взглядом, лихорадочно придумывая историю, которая устроила бы их обоих. После некоторого размышления я понизил голос до шепота и спросил:

– Эта дверь звуконепроницаема?

– Более или менее, – ответил тоже шепотом Суонсон.

– Не буду вас обижать, заставляя присягать, что вы не станете разглашать сведения, которые я вам сообщу, – заявил я тихим голосом. – Но имейте в виду, я отвечаю на ваш вопрос, будучи вынужден это сделать по настоянию адмирала Гарви, который грозится снять меня с корабля, если не буду потакать ему.

– Осложнений не будет, – заявил Гарви.

– А вы почем знаете? Хотя это не имеет никакого значения. Дело в том, джентльмены, что дрейфующая станция «Зет» официально зарегистрирована как метеостанция Министерства авиации. Она действительно принадлежит Министерству авиации, но в числе ее сотрудников всего два синоптика.

Наполнив мой стакан вновь, адмирал, ни слова не говоря, пододвинул его мне. Старый разбойник умел находить общий язык с людьми.

– Зато на станции уйма специалистов по части радиолокации, наблюдения и съемки в инфракрасных лучах и по самым современным компьютерам, – продолжал я. – Нам теперь известна последовательность сигналов, используемых русскими при запуске ракет. На станции «Зет» установлена гигантская тарельчатая антенна, с помощью которой можно в считаные секунды обнаружить и усилить такие сигналы. Затем с помощью «Лорана»[5] определяется пеленг на источник сигнала, и через три минуты после запуска ракеты рассчитываются высота, скорость и направление полета. Причем с ничтожной погрешностью и, естественно, с помощью компьютеров. Минуту спустя информацию получают все посты противоракетной обороны США от Аляски до Гренландии. Еще минута, и в воздух поднимаются самонаводящиеся противоракеты, которые собьют русские ракеты над Арктикой, не причинив никому вреда. Если взглянете на карту, то увидите, что станция «Зет» расположена в двух шагах от стартовых площадок русских ракет и на несколько сотен миль ближе к ним, чем нынешняя линия ДРО – дальнего раннего оповещения. Можно сказать, благодаря ей линия ДРО – вчерашний день.

– Я в этом не разбираюсь, – невозмутимо ответил адмирал. – В первый раз слышу о подобных вещах.

Ничего удивительного. Я сам придумал эту байку минуту назад. Любопытно, какова будет реакция Суонсона, когда мы попадем на станцию «Зет»? Если только попадем. Ничего, как-нибудь выкручусь, лишь бы добраться до нее.

– Кроме личного состава станции, – продолжал я, – во всем мире не найдется и пяти человек, которые догадывались бы, что там происходит. Теперь это знаете и вы. Вы понимаете, как важно для свободного мира, чтобы эта станция продолжала функционировать. Если с ней что-то произошло, необходимо как можно раньше выяснить, что именно, и возобновить ее работу.

– Я по-прежнему утверждаю, что вы не простой доктор, – улыбнулся Гарви. – Коммандер Суонсон, когда вы сможете выйти?

– Как только закончим погрузку торпед и примем на борт дополнительное количество продовольствия и теплой одежды, сэр.

– Как? А вы же собирались произвести погружение с целью проверки дифферентовки корабля. Ведь отсутствие торпед в носовых аппаратах даст себя знать.

– Я так и собирался сделать, пока не услышал рапорт доктора Карпентера. А теперь мне и самому не терпится выйти в море. Выясню, нужна ли срочная дифферентовка. Если нет, нужные работы проведем во время похода.

– Поступайте, как знаете, – согласился адмирал. – Я пожертвовал бы двумя последними коренными зубами, командир, лишь бы пойти с вами. Кстати, а куда вы пристроите доктора Карпентера?

– В каюту старпома и инженера-механика, – ответил Суонсон и улыбнулся мне. – Я уже велел отнести туда ваш чемодан.

– Трудно было его открыть? – полюбопытствовал я.

– Впервые вижу такой мудреный замок, – признался офицер, чуть покраснев. – Именно это обстоятельство и тот факт, что нам с адмиралом не удалось его открыть, и вызвали наше недоверие к вам. Мы должны кое-что обсудить с адмиралом, поэтому я провожу вас до каюты. Ужин в восемь.

– Спасибо, обойдусь без ужина.

– На борту «Дельфина» не укачивает, смею вас заверить, – улыбнулся Суонсон.

– Лучше лягу спать. Я почти трое суток не спал – в пути вот уже пятьдесят часов.

– Ничего себе путешествие, – снова улыбнулся коммандер. Казалось, с губ его никогда не сходит улыбка, но тот, кто решил бы ей поверить, остался бы в дураках. – А где вы были пятьдесят часов назад, доктор?

– В Антарктике.

Адмирал Гарви как-то странно взглянул на меня, но ничего не сказал.

Глава 2

Хотя спал я долго, сон не освежил меня. Часы показывали половину десятого. Но не вечера, а утра. Выходит, я спал пятнадцать часов кряду.

В каюте было темно. Поднявшись, я на ощупь отыскал выключатель и оглянулся. Ни Ганзена, ни инженера-механика в каюте не было. Они, должно быть, пришли, когда я уснул, а ушли прежде, чем проснулся. Оглядевшись, я прислушался, но ничего не услышал. Кругом царила полная тишина, ничто не указывало на то, что корабль движется. У меня было такое ощущение, словно я в собственной спальне. Что же произошло? В чем задержка? Накануне я готов был поклясться, что Суонсон разделяет мое нетерпение.

Наскоро ополоснувшись над раковиной, выдвигающейся из стенки, я решил, что бриться не стоит, и, надев сорочку, брюки и туфли, вышел. В паре метров по правому борту я увидел открытую дверь и вошел. Несомненно, это была кают-компания. В ней сидел какой-то офицер и завтракал. Перед ним стояла огромная тарелка с бифштексами, яичницей и жареным картофелем. Время от времени заглядывая в журнал, офицер неторопливо жевал, явно наслаждаясь жизнью. Он был примерно моего возраста, крупный, несколько грузный. Впоследствии я убедился, что он ничем не отличался от остальных членов экипажа, которые много ели и мало трудились. У офицера были коротко подстриженные черные волосы с проседью на висках и приветливое умное лицо. При моем появлении он поднялся и протянул руку:

– Должно быть, доктор Карпентер? Добро пожаловать в кают-компанию. Я Бенсон. Садитесь, садитесь.

Что-то пробормотав в ответ, я спросил:

– В чем дело? Что произошло? Почему мы стоим?

– Ну что за люди? – покачал головой Бенсон. – Все куда-то спешат, спешат… А что толку от их спешки? Хочу сказать…

– Прошу прощения, но мне нужно увидеться с командиром. – Я повернулся, чтобы выйти, но мой собеседник положил мне на плечо руку:

– Успокойтесь, доктор Карпентер. Мы плывем. Присаживайтесь.

– Плывем? В надводном положении? Но я ничего не ощущаю.

– Ничего удивительного. Мы на глубине трехсот футов. Возможно, четырехсот. Я в такие детали не вдаюсь, – сказал моряк, махнув рукой. – Пусть у технарей голова болит.

– У технарей?

– Я имею в виду командира, стармеха и прочих специалистов, – произнес брюнет, сделав широкий жест, обозначавший, что весь этот люд его мало интересует. – Проголодались?

– Клайд прошли?

– Если вы считаете, что Клайд тянется аж до севера Шотландии, то да, прошли.

– Не понял юмора.

– Во время последней обсервации мы находились в Норвежском море, – усмехнулся мой собеседник. – Примерно на широте Бергена.

– У нас еще только вторник? – спросил я с глупым видом.

– Еще только вторник, – добродушно засмеялся брюнет. – Если на основании этих данных определите, с какой скоростью мы идем последние пятнадцать часов, открытие держите при себе. – Откинувшись на спинку стула, он крикнул: – Генри!

Из буфетной вышел стюард в белой куртке. Это был высокий худой негр с вытянутым, как у страдающего диспепсией спаниеля, лицом. Взглянув на Бенсона, он многозначительно спросил:

– Еще тарелку жареного картофеля, док?

– Ты прекрасно знаешь, что больше одной тарелки этого перенасыщенного углеводами продукта я не употребляю, – с достоинством ответил Бенсон. – Во всяком случае, на завтрак. Генри, это доктор Карпентер.

– Здрасте, – вежливо произнес Генри.

– Подай гостю завтрак, Генри, – попросил Бенсон. – Имей в виду, что доктор Карпентер – британец. Нельзя, чтобы он подумал, будто в американском флоте туго с кормежкой.

– Если кто-то из экипажа и недоволен питанием, ему до сих пор удавалось это скрывать, – с мрачным видом ответил Генри. – Завтрак. Соорудим. Сию минуту.

– Ради бога, не надо ничего сооружать, – сказал я. – У нас, гнилых британцев, есть свои предрассудки. Мы никогда не едим по утрам жареного картофеля.

Кивнув, стюард вышел.

– Насколько я понимаю, вы – доктор Бенсон, – догадался я.

– Здешний лекарь, – подтвердил он. – Тот самый, в чьей профессиональной компетентности усомнились, прислав на корабль конкурента.

– Я здесь только пассажир. Конкурировать с вами не намерен, уверяю вас.

– Знаю, знаю, – произнес Бенсон поспешно. Чересчур поспешно. Не иначе Суонсон постарался объяснить офицерам, чтобы они не слишком досаждали мне. Я снова представил себе, что скажет командир субмарины, когда, очутившись на льдине, убедится, что я наврал ему с три короба. По-прежнему улыбаясь, Бенсон продолжил: – Тут и одному-то доктору делать нечего, а двум и подавно.

– Так вы, следовательно, не очень переутомились? – спросил я, хотя ответ был мне известен заранее: чересчур уж медленно Бенсон жевал.

– Какое там переутомился! Хоть бы кто-нибудь зашел ко мне в лазарет за целый день. Приходят лишь по утрам после захода в порт, на головные боли жалуются. Моя основная работа заключается в том, чтобы наблюдать за радиационной безопасностью и чистотой воздуха. На старых дизельных лодках уже после нескольких часов пребывания под водой становилось невозможно дышать. Теперь же, если это необходимо, мы можем находиться в подводном положении месяцами… – Бенсон усмехнулся. – Работа – не бей лежачего. У каждого члена экипажа есть дозиметр; кроме того, время от времени мы определяем полученную им суммарную дозу радиации по пленочному дозиметру. Обычно она меньше той, какую вы получаете на пляже в не слишком жаркий день. Что касается качества воздуха, с этим обстоит еще проще. Единственно, с чем нам приходится сталкиваться, – это наличие в судовой атмосфере углекислого и угарного газа. На борту имеется очистительная установка, с помощью которой выделяемый при дыхании углекислый газ выкачивается в море. Наличие окиси углерода можно было бы устранить почти полностью, запретив курение. Но бунт среди членов экипажа на глубине трехсот футов нам ни к чему, поэтому данное соединение сжигается с помощью специального устройства и тоже выводится за борт. Но даже и с этим нет проблем: у меня есть толковый механик, который обслуживает эти механизмы. – Мой собеседник вздохнул. – У меня такая хирургическая палата, что вы ахнете, доктор Карпентер. Операционный стол, зубоврачебное кресло, всяческие современные приспособления. Но самым тяжелым больным, какого мне довелось лечить, был кок, который обжег себе сигаретой пальцы, уснув во время одной из моих лекций.

– Лекций?

– Должен же я чем-то заниматься, чтобы не свихнуться от безделья. Часа два в день я изучаю новейшие публикации, имеющие какое-то отношение к медицине. Но какой из этого прок, если ты не имеешь возможности применить полученные знания на практике? Поэтому я и выступаю с лекциями. Рассказываю морячкам о тех местах, где нам предстоит побывать, – это всем интересно. Я выступаю с лекциями о проблемах здоровья и гигиены, некоторые матросы их посещают. Я предупреждаю ребят об опасности переедания и отсутствия моциона, но на мои слова никто не обращает внимания. Я и сам-то себя не слушаю. Именно во время такого выступления и обжег себе пальцы кок. Вот почему наш друг Генри так критически настроен к человеку, который учит моряков воздержанию, а сам занимается чревоугодием. Сам он ест ничуть не меньше любого из нас, но не в коня корм – все такой же худой. А уверяет, будто сидит на диете.

– Похоже, живется вам здесь вольготно, не то что рядовому моряку.

– Совершенно верно, – просиял Бенсон. – У меня есть одно занятие, вернее, хобби, каким не смог бы заняться ни один рядовой матрос. Я большой специалист по части льда.

– Выходит, у Генри хлеб отбираете?

– Что? При чем здесь Генри? – засмеялся врач. – Лед меня интересует не с гастрономической точки зрения. Я работаю с эхоледомером. Я вам покажу этот прибор.

Генри принес завтрак. Побывали бы в кают-компании субмарины метрдотели из так называемых пятизвездочных лондонских отелей: они бы увидели, как следует кормить людей. Расправившись со своей порцией, я сообщил Бенсону, что его лекции о вреде переедания не принесут ему особой популярности. В ответ он сказал:

– Командир заверил меня, что вам хочется осмотреть корабль. Я к вашим услугам.

– Весьма любезно с вашей стороны. Но мне хотелось бы сначала побриться, одеться и переговорить с Суонсоном.

– Брейтесь на здоровье. Никто не возражает. Если же вас заботит форма одежды, то у нас можно ходить по кораблю в рубашке и брюках. Что же касается командира, он просил меня передать вам, что, как только у него появится информация, представляющая для вас интерес, он тотчас вас об этом известит.

Побрившись, я вместе с Бенсоном отправился осматривать достопримечательности этого подводного города. Должен признаться, что после знакомства с «Дельфином» любая британская субмарина показалась бы мне творением ледникового периода.

Начну с того, что меня потрясли размеры этой атомной подводной лодки. Ведь на ней надо было разместить ядерный реактор. Поэтому внутренние помещения лодки не уступали по величине корпусу надводного корабля водоизмещением в три тысячи тонн. На ней были три палубы вместо одной палубы и нижнего трюма, как на обычной подлодке. Пастельные тона коридоров, жилых и рабочих помещений создавали впечатление легкости, воздушности и простора.

Естественно, прежде всего врач повел меня в свои владения. Это был довольно тесный, но великолепно оснащенный лазарет, в котором можно было как провести самую сложную хирургическую операцию, так и поставить пломбу. Для украшения единственной переборки, на которой не было укреплено никакой аппаратуры, Бенсон использовал сюжеты, не имеющие ничего общего с медициной. Это были цветные фотографии – кадры из мультфильмов, изображавшие всех героев, начиная с Пучеглазки и кончая Пиноккио. А в центре находилась огромная фотография медвежонка Йоги в безукоризненной чистоты манишке с галстуком. Он старательно отпиливал первое слово на прибитой к деревянному столбу табличке, гласившей: «Не кормите медведей». Такими кадрами переборка была оклеена сверху донизу.

– Подбор фотографий несколько отличается от традиционного, – засмеялся я.

– У меня и традиционных картинок хватает, – вздохнул Бенсон. – Но библиотекарь находит, что они разлагающе действуют на экипаж. Так что сойдут и эти. Они несколько оживляют жутковатый вид этого помещения, смахивающего на морг. Поднимают настроение больным и страждущим. К тому же занимают их, пока я читаю двести семнадцатую страницу медицинского справочника, чтобы установить диагноз.

Пройдя кают-компанию и офицерские помещения, мы из лазарета спустились палубой ниже и попали в помещения для рядового состава. Показав мне сверкающие белым кафелем умывальники, безукоризненно заправленные койки, Бенсон привел меня в столовую для нижних чинов.

– Сердце корабля, – заявил он. – Вот оно, а не атомный реактор, как утверждают плохо осведомленные люди. Оглядитесь как следует. Первоклассная радиоаппаратура, игральный автомат, проигрыватель, кофеварка, мороженица, кинозал, библиотека, фонотека… Куда там тягаться какому-то реактору? Если бы старые подводники увидели всю эту роскошь, они перевернулись бы в гробу от возмущения. Сравнивая первобытные условия, в каких они жили, с нашими, они решили бы, что мы окончательно испорчены и развращены. Возможно, они были бы правы, а возможно, и нет: ведь им не приходилось торчать под водой по нескольку месяцев… Вот куда приходят морячки, когда им надоедают мои лекции об опасности переедания. – Доктор повысил голос, чтобы его услышали семь или восемь сидевших за столами подводников, которые пили кофе, дымили сигаретами и разглядывали журналы. – Сами убедитесь, доктор Карпентер, много ли проку от моих уговоров соблюдать диету и поддерживать форму. Вы когда-нибудь видели такие трудовые мозоли на животах?

Матросики весело загоготали. Они, похоже, привыкли к подначкам доктора. Бенсон нарочно преувеличивал, и они это понимали. Каждый из моряков, видно, умел пользоваться ножом и вилкой, когда было нужно. Но и только. Все члены экипажа чем-то походили друг на друга – и рослые, и невысокие. Я заметил в них те же черты, какие обнаружил у Забринского и Ролингса: непринужденность и уверенность в себе, оптимизм и невозмутимость, свойственные людям, знающим себе цену.

Бенсон познакомил меня с каждым из подводников, объяснив, каковы его обязанности, и в свою очередь растолковал морячкам, что я британский флотский врач, совершающий плавание с целью акклиматизации. Очевидно, сделал он это по наущению командира. Сказанное было недалеко от истины и в то же время пресекало пересуды на мой счет.

Зайдя в тесный отсек рядом со столовой, Бенсон объяснил мне:

– Здесь находится установка по очистке воздуха. Это оператор Гаррисон. Как действует твоя машина, Гаррисон?

– Нормально, док, нормально. Содержание окиси углерода в атмосфере не превышает тридцати миллионных.

Оператор занес в журнал показания приборов. Бенсон размашисто расписался, обменялся с Гаррисоном парой фраз и вышел.

– Одним росчерком пера выполнил половину своего дневного трудового задания, – заметил врач. – Насколько я понимаю, вам не хочется осматривать мешки с пшеницей, мясные туши, ящики с картофелем и сотню сортов консервированных продуктов.

– Не очень. А почему вы меня спросили?

– Вся передняя часть палубы у нас под ногами представляет собой кладовую. Знаю, на первый взгляд туда черт знает сколько влезет добра. Но вы представить себе не можете, какое количество продуктов поглощает в течение трех месяцев сотня ртов. Это самое малое, если придется задержаться. Припасы осматривать не будем, чтобы лишний раз не напоминать мне, что игра идет в одни ворота. Лучше заглянем туда, где готовят пищу.

Доктор первым вошел на камбуз – небольшое квадратное помещение, сверкавшее белым кафелем и нержавеющей сталью. При нашем появлении рослый, плечистый кок повернулся и с улыбкой спросил у Бенсона:

– Пришли пробу снять, док?

– Вовсе нет, – строго ответил судовой врач. – Доктор Карпентер, это старший кок и мой заклятый враг Сэм Мак-Гуайр. Чем сегодня будешь пичкать морячков, Сэм?

– Разве это пичкать? – весело подхватил шутку Мак-Гуайр. – Будут только суп со сметаной, говяжье филе с жареным картофелем и добрый кусок яблочного пирога. Здоровая, сытная пища.

Бенсон аж передернул плечами. Он уже собирался выйти из камбуза, как вдруг замер на месте и ткнул пальцем в сторону толстой бронзовой трубы диаметром дюймов десять и высотой около четырех футов, торчавшей из палубы.

– Эта штуковина может заинтересовать вас, доктор Карпентер. Знаете, что это такое?

– Кухонный агрегат?

– А похож, верно? Это устройство для удаления отходов. В прежние времена, когда субмарине приходилось всплывать через каждые несколько часов, с отходами было просто: опрокинул за борт помойное ведро – и дело с концом. Но когда неделями находишься под водой на глубине трехсот футов, мусор за борт не выбросишь. Эта труба доходит до самого днища корабля и заканчивается прочной водонепроницаемой крышкой. Особая система не позволяет открыть обе крышки одновременно, иначе субмарине каюк. Сэм или кто-нибудь из его подручных запихивает отходы в нейлоновую сетку или полиэтиленовые мешки и кладет туда кирпичи…

– Кирпичи, говорите?

– Кирпичи. Сэм, сколько у нас на борту кирпичей?

– Тыща с гаком, док.

– Чем не стройплощадка? – усмехнулся Бенсон. – Кирпичи нужны для того, чтобы мешки с отходами не всплыли на поверхность. Хотя сейчас и мирное время, нельзя, чтобы нас обнаружили. Засовываем в трубу три или четыре мешка, подаем сжатый воздух, и все дела. Потом наружная крышка закрывается снова. Все просто.

– Да.

Это нехитрое устройство почему-то заинтересовало меня. Много дней спустя я вспомнил свой необъяснимый интерес к этой системе и подумал, уж не признак ли это старческого маразма.

– Не стоит вашего внимания эта хреновина, – добродушно заметил врач. – Современный вариант мусоропровода. Поехали дальше.

Пройдя по коридору, мы уперлись в стальную дверь в поперечной переборке. Мы открыли, а потом закрыли за собой восемь прочных задраек.

– Носовой отсек запасных торпед, – понизил голос Бенсон. Примерно половина коек (а их было десятка полтора), укрепленных вдоль переборок или возле стеллажей с торпедами, была занята. Матросы спали крепким сном. – Всего шесть торпед. Обычно на стеллажах их двенадцать, да полдюжины находятся в трубах аппаратов. Но на сей раз шесть торпед – это все, чем мы располагаем. В двух новейших, управляемых по радио торпедах во время недавних маневров сил НАТО обнаружились неполадки. Поэтому адмирал Гарви приказал извлечь все шесть штук и проверить их во время стоянки в Холи-Лох. На борту «Хенли» – это наша плавбаза – есть мастера своего дела. Но едва мы извлекли эти сигары для осмотра, как был получен приказ отправляться на поиски дрейфующей станции, и командир настоял на том, чтобы оставить у себя хотя бы шесть этих сигар. – Усмехнувшись, Бенсон добавил: – Для командира субмарины хуже нет, чем выходить в море без торпед. Уж лучше дома сидеть.

– Но ведь эти торпеды неисправны?

– Не знаю. Наши спящие богатыри выяснят это, когда продерут глаза.

– Почему же они сейчас не трудятся?

– Потому что перед походом они вкалывали без передышки почти шестьдесят часов. Пытались установить причину неполадки и проверить, исправны ли остальные торпеды. Я сказал командиру, что, если он хочет, чтобы лодка взлетела в поднебесье, лучший для этого способ – разрешить торпедным электрикам продолжить работу. Они уже качались из стороны в сторону, как ходячие привидения. И командир приказал прекратить работу.

Пройдя вдоль стеллажей, на которых покоились сверкающие стальные сигары, Бенсон остановился перед стальной дверью в поперечной переборке. Открыв ее, в метре с небольшим мы обнаружили точно такую же, с комингсом высотой около полутора футов.

– Вижу, вы ничего не упускаете из виду, – заметил я. – Точно в подвалы Английского банка попадаешь.

– Атомная лодка уязвима для подводных препятствий в не меньшей степени, чем дизельная, – объяснил Бенсон. – Мы потеряли не один корабль из-за того, что носовая переборка оказалась недостаточно прочной. Корпус «Дельфина» способен выдержать самые невероятные нагрузки, но стоит нам наткнуться на какой-нибудь острый предмет, как он вспорет корпус, точно консервный нож – жестяную банку. Самое опасное – это столкновение в надводном положении, и самая уязвимая часть субмарины – носовая оконечность. Поэтому для большей безопасности на корабле предусмотрена двойная прочная переборка. Ни на одном другом подводном корабле этого нет. Носовые и кормовые отсеки тесноваты, зато спим спокойно.

Закрыв за собой заднюю дверь, доктор открыл переднюю. Мы очутились в носовом торпедном отсеке – узком, тесном помещении, где только-только хватало места, чтобы зарядить или извлечь торпеду из трубы аппарата. Трубы аппаратов, закрытые тяжелыми крышками, располагались в два яруса по три в каждом. Над головой у нас проходили погрузочные рельсы с прочными цепными талями. Коек тут не было, чему я ничуть не удивился: кому охота спать в не защищенном аварийной переборкой носовом отсеке.

Когда мы вернулись в кают-компанию, вошел вестовой и сообщил, что меня желает видеть командир субмарины. Следуя за матросом, я поднялся по трапу в центральный пост. Отстав от меня на несколько шагов, шел доктор Бенсон. Коммандер Суонсон ждал меня у двери в радиорубку.

– Доброе утро, доктор. Выспались?

– Пятнадцать часов проспал. Так что вполне. И завтрак был превосходный. Что-то случилось, командир? – Я был уверен, что-то произошло: на губах Суонсона не было улыбки.

– Пришла депеша, касающаяся дрейфующей станции. Через несколько минут ее расшифруют, – сообщил Суонсон, но я догадался, что содержание радиограммы ему известно.

– Когда же мы успели всплыть на поверхность? – поинтересовался я, зная, что после погружения субмарина утрачивает связь с внешним миром.

– А мы и не всплывали. Корабль находится на глубине порядка трехсот футов.

– Так как же вы умудрились получить радиограмму?

– Времена меняются. Чтобы передать депешу, нам и теперь приходится всплывать. Что же касается приема, то радиограммы можно получать и на максимальной глубине погружения. Где-то в штате Коннектикут установлен самый мощный в мире передатчик, работающий на сверхнизких частотах. Это позволяет ему вступить с нами в контакт так же просто, как обычной радиостанции – с надводным судном. Пока депешу расшифровывают, я вас представлю членам экипажа.

Командир познакомил меня с моряками, находившимися в центральном посту. Что касается Бенсона, то и с рядовыми, и с офицерами он обращался одинаково. Наконец командир остановился около сидевшего за перископом офицера, похожего на учащегося старшего класса.

– Это Уилл Рейберн, – проговорил Суонсон. – Обычно мы на него не обращаем внимания, но, когда оказываемся подо льдом, самым главным лицом на корабле становится штурманский офицер. Мы заблудились, Уилл?

– Мы находимся вот тут, командир. – Он указал на крохотную светящуюся точку на карте Норвежского моря, находившуюся под стеклом штурманского стола. – С помощью гирокомпаса и КИНС место корабля определяется абсолютно надежно.

– Что это за зверь такой – КИНС? – спросил я.

– Это сокращение обозначает «корабельная инерциальная навигационная система», доктор Карпентер, – объяснил мне Суонсон. – Когда-то этот прибор использовали для управления межконтинентальными ракетами. Теперь он модифицирован для навигационных целей и применяется на подводных лодках, главным образом атомных. Не стану объяснять, как он работает: Уилл даст мне сто очков вперед. Если ему удастся заполучить вас в качестве слушателя, он вам голову заморочит своими россказнями.

– Такая скорость вас устраивает, доктор? – взглянув на карту, спросил меня командир лодки.

– Глазам своим не верю.

– Мы вышли из залива Холи-Лох раньше, чем я рассчитывал, еще семи не было, – признался Суонсон. – Я хотел было произвести несколько погружений для дифферентовки, но это оказалось излишним. Выяснилось, что даже без двенадцати торпед в носовой части корабля дифферент субмарины на корму незначителен. Мы и прибавили ходу…

Взяв у вестового шифровку, он умолк на полуслове и начал неторопливо читать. Затем, резко вскинув голову, отошел в дальний угол помещения. Когда я подошел к нему, на его лице по-прежнему не было улыбки.

– Прошу прощения, – проговорил Суонсон. – Майор Холлиуэлл, начальник дрейфующей станции… Вчера вечером вы сказали, что он ваш близкий друг?

Во рту у меня пересохло, и я только кивнул. Взяв из рук командира радиограмму, я прочитал ее текст:

«В 09:45 по Гринвичскому времени британский траулер „Морнинг стар“, принявший первое сообщение со станции „Зет“, получил еще одно, которое сложно разобрать. Согласно этой радиограмме, майор Холлиуэлл и трое других членов личного состава станции получили тяжелые травмы или погибли… Кто именно погиб, неизвестно. Еще несколько человек, сколько именно, неизвестно, получили сильные ожоги и обморожения. Понять что-либо о наличии продовольствия, топлива и об атмосферных условиях из-за слабого сигнала невозможно. С трудом удалось установить, что оставшиеся в живых участники экспедиции находятся в одном бараке, но из-за погодных условий не могут перемещаться. Отчетливо прозвучало слово „пурга“, но какова скорость ветра и температура воздуха, нам неизвестно.

„Морнинг стар“ неоднократно пытался вступить в контакт со станцией, но подтверждения о приеме получено не было.

По просьбе британского адмиралтейства „Морнинг стар“ покинул район рыбного промысла и направляется к паковым льдам для использования в качестве поста связи. Конец сообщения».

Сложив листок, я протянул его Суонсону, который снова произнес:

– Очень сожалею, Карпентер.

– Получили тяжелые травмы или погибли, – повторил я. – Если все жилые блоки сгорели, в условиях низких температур это одно и то же. – Мне казалось, что говорю не я, а кто-то другой, настолько безжизненно звучал мой голос. – Джонни Холлиуэлл и трое его подчиненных. Джонни Холлиуэлл. Таких людей, как он, встретишь не часто. Парень что надо. В пятнадцать оставил школу и стал работать. После смерти родителей надо было поставить на ноги брата, который был моложе его на восемь лет. Он экономил каждый грош, недоедал, недопивал, пожертвовал лучшими годами своей жизни, лишь бы брат смог получить университетское образование. И только после этого подумал о себе и женился. У него остались славная жена и трое очаровательных ребятишек. Две племянницы и племянник, которому нет и шести месяцев.

– Две племянницы, – эхом отозвался Суонсон и, пристально поглядев на меня, спросил: – Господи, так он ваш брат? – Моряк, похоже, не придал значения тому, что у нас разные фамилии.

Я молча кивнул. С озабоченным видом к нам подошел лейтенант Рейберн, но командир отмахнулся от него и покачал головой.

– Такие, как он, просто не сдаются, – произнес я. – Думаю, он в числе уцелевших. Он должен жить. Мы обязаны установить координаты станции. Во что бы то ни стало.

– Пожалуй, обитатели станции и сами не знают своих координат, – отозвался Суонсон, ухватившись за возможность переключиться на другую тему. – Это же дрейфующая станция. А при нынешних погодных условиях обитатели станции, вероятнее всего, не определялись уже несколько дней. К тому же, насколько нам известно, секстанты, хронометры и радиопеленгаторы сгорели во время пожара.

– Они должны знать координаты, полученные ими во время последнего определения. Скорость и направление дрейфа им известны, так что могли бы сообщить свое счислимое место. Пусть «Морнинг стар» непрерывно запрашивает позицию станции. Если вы сейчас всплывете, то сумеете связаться с траулером?

– Сомневаюсь. Думаю, судно самое малое в тысяче миль от нас. Приемник у него слабенький. Можно сказать и по-другому: недостаточно мощен наш собственный передатчик.

– Би-би-си имеет в своем распоряжении множество достаточно мощных передатчиков. То же можно сказать и об адмиралтействе. Обратитесь к кому-нибудь из них с просьбой связаться с «Морнинг стар» и предложить траулеру непрерывно запрашивать координаты станции.

– Но они и сами могли бы это сделать.

– Конечно. Но они не смогут услышать ответ. А «Морнинг стар» сможет, если станция ответит. Траулер с каждым часом приближается к кромке льдов.

– Будем всплывать, – кивнул Суонсон.

Отвернувшись от карты, он направился к пульту управления погружением и всплытием. Проходя мимо стола прокладки, командир спросил у штурмана:

– Что ты хотел мне сказать, Уилл?

Повернувшись ко мне спиной, лейтенант понизил голос, но у меня всегда был острый слух, и я услышал его слова:

– Ты видел его лицо, командир? Я уж думал, что он тебе врежет.

– Я тоже так подумал, – так же тихо ответил Суонсон. – Просто я первым попался ему под руку.

Я пошел к себе в каюту и упал на койку.

Глава 3

– Вот мы и добрались, – произнес Суонсон. – Это кромка льдов.

Шедший курсом норд «Дельфин», огромный цилиндрический корпус которого еще минуту назад скрывался под водой, появился на поверхности. Покачиваясь на крупной волне, субмарина двигалась со скоростью меньше трех узлов. Могучие механизмы едва вращали оба восьмифутовых винта – лишь бы корабль слушался руля. Мы стояли на мостике, и хотя самый чувствительный в мире гидролокатор неустанно ощупывал окружавшую нас толщу воды, Суонсон был начеку. Столкнуться с плавающей льдиной ему не хотелось. Стоял полдень, но арктическое небо было затянуто тучами, словно на исходе дня сгущались сумерки. Судя по данным приборов, установленных на мостике, температура воды составляла минус 2°, а температура воздуха минус 26° по Цельсию. Штормовой ветер, дувший с норд-оста, срывал гребни с крутых свинцовых волн. Превращаясь на лету в лед, брызги с силой ударялись об ограждение мостика. Стужа была невыносимой.

Дрожа от холода, несмотря на теплую канадку и непромокаемый плащ, я прижался к брезентовому обвесу мостика, словно тот мог защитить меня от стужи, и посмотрел туда, куда указывал Суонсон. Сквозь пронзительный вой ветра и барабанную дробь ледышек, ударявшихся об ограждение мостика, я слышал клацание зубов командира. Находившаяся менее чем в двух милях иссера-белая узкая полоса, казалось, занимает всю северную часть горизонта. Зрелище было мне знакомо, но привыкнуть к нему невозможно – ведь это кромка полярных льдов, шапкой закрывающих макушку Земли. В то время года она представляла собой прочную массу льда, тянувшуюся от того места, где мы находились, до самой Аляски. И под этим ледовым полем нам предстояло пройти несколько сот миль, чтобы отыскать людей, которые вот-вот погибнут, а возможно, уже погибли. Скорее всего, так оно и есть. В этой ледяной пустыне без конца и края. Каким образом, мы этого еще не знали.

Радиограмма, переправленная нам сорок девять часов назад, была последней. Никакими другими сведениями мы больше не располагали. Последние двое суток «Морнинг стар» вел передачи почти непрерывно, пытаясь поймать станцию «Зет», но ответом было молчание. Ни слова, ни сигнала, ни намека на звук.

Восемнадцать часов назад к кромке полярных льдов подошел русский атомный ледокол «Двина», попытавшийся пробиться к станции. В начале зимы лед не настолько толст и плотен, как это бывает в марте, а обладающая прочным корпусом и мощными машинами «Двина», как мы слышали, способна форсировать лед толщиной почти в пять с половиной метров. Всем было известно, что при благоприятных условиях «Двина» сумеет пробиться хоть к Северному полюсу. Но лед оказался торосистым, и попытка не увенчалась успехом. Углубившись в полярные льды на сорок с лишним миль, «Двина» уперлась в стену торосов высотой двадцать футов, уходившую на глубину ста футов. Согласно сообщениям, «Двина» получила значительные повреждения носовой части корпуса и никак не могла вырваться из ледового плена. Своим отважным поступком русские ничего не добились, разве только – впервые за много лет – улучшили отношения между Востоком и Западом.

Но на этом они не успокоились. Русские и американские бомбардировщики дальнего действия совершили несколько вылетов в район, где могла находиться станция «Зет». Несмотря на пургу и штормовой ветер, машины летали по самым разным направлениям, исследуя льды с помощью совершеннейших радарных установок. Но все их усилия оказались тщетными. Неудачу приписывали самым разным причинам. В частности, были бесплодными поиски станции с помощью принадлежащего стратегической авиации бомбардировщика «В-52», оснащенного радаром с фантастической разрешающей способностью: в полной темноте он мог обнаружить жилой блок с высоты десять тысяч футов. Кто-то высказал предположение, что ни одного блока не уцелело. Была выдвинута также гипотеза, что радар не в состоянии отличить обледенелый жилой блок от тысяч ледяных торосов и что вообще поиски ведутся не там, где следует. Вероятнее всего, дескать, излучаемые радарной антенной волны рассеивались в плотных облаках ледяных иголок, подхваченных воздушным вихрем. Так или иначе, но дрейфующая станция «Зет» молчала, словно ее и не существовало.

– Нет смысла стоять здесь. Того и гляди, в ледышку превратишься, – прокричал Суонсон, иначе его нельзя было услышать. – Если хотим пройти под ледяным полем, надо погружаться.

Повернувшись к ветру спиной, командир субмарины посмотрел на запад. Меньше чем в четверти мили от нас лениво покачивалось на волнах крупнотоннажное, широкое на мидельшпангоуте судно. Это был траулер «Морнинг стар», двое суток назад подошедший к кромке льдов. После тщетных вызовов станции «Зет» судно намеревалось возвращаться в Гулль, чтобы пополнить запас топлива.

– Передай им эту светограмму, – обратился Суонсон к стоявшему рядом с ним сигнальщику. – «Намерены осуществить погружение и двигаться подо льдом. Предполагаем оставаться под водой от четырех до четырнадцати суток». – Повернувшись ко мне, Суонсон произнес: – Если за это время станцию не обнаружим, то… – Фраза повисла в воздухе. Я кивнул, и Суонсон продолжил текст светограммы: – «Большое спасибо за помощь. Желаем удачи и благополучного возвращения домой». – Пока сигнальщик стучал заслонкой сигнального фонаря, коммандер удивленно заметил: – Неужели эти рыбаки ведут арктический лов всю зиму?

– Ведут.

– Надо же, всю зиму тут торчат. Я за четверть часа едва не закоченел насмерть. Испорченные британцы, вот они кто.

На мостике «Морнинг стар» в ответ замигал фонарь.

– Что он пишет? – спросил командир.

– «Не стукнитесь головой, когда пойдете подо льдом. Желаем удачи, счастливого плавания».

– Все вниз, – скомандовал Суонсон.

Пока сигнальщик отстегивал брезентовый обвес, я успел спуститься по трапу и очутиться в тесном отсеке. Протиснувшись сквозь узкий люк по второму трапу, попал в прочный корпус, после чего, одолев еще один трап, проник в центральный пост субмарины. За мной спустились Суонсон и сигнальщик. Наконец появился и Ганзен, которому пришлось задраивать тяжелые крышки люков.

Тот, кто воспитан на кинофильмах о моряках, был бы разочарован манерой Суонсона командовать при погружении. Не было ни суматохи, ни моряков, впившихся стальным взглядом в панели приборов, ни криков «Срочное погружение!», ни воплей ревуна.

Наклонясь к микрофону, командир спокойно произнес:

– Говорит командир корабля. Мы намерены идти подо льдом. Сейчас совершаем погружение. – Повесив микрофон, он скомандовал: – Глубина погружения триста футов.

Старший специалист по электронному оборудованию неспешно проверил ряды сигнальных ламп, указывающих состояние шахт, забортных отверстий и клапанов. Круглые лампы погасли, горели лишь прямоугольные индикаторы. Еще раз внимательно поглядев на них, мичман доложил:

– Забортные отверстия задраены, сэр.

Командир кивнул. Послышалось шипение воздуха, вырывающегося из балластных цистерн, только и всего. Мы уже двигались подо льдом. Зрелище было не более увлекательное, чем наблюдать человека, толкающего перед собой тачку. Зато оно вселяло в вас какую-то уверенность.

Через десять минут Суонсон подошел ко мне. Поближе познакомившись с коммандером, за последние двое суток я проникся к нему любовью и уважением. Весь экипаж безгранично и всей душой верил своему командиру. То же стало происходить и со мной. Оказалось, что это добрый, приветливый человек, досконально знающий свое ремесло, не упускающий из виду ни малейшей детали, обладающий проницательным умом; человек, которому ни при каких обстоятельствах не изменяет невозмутимость. Ганзен, старший офицер, не привыкший никому слепо поклоняться, категорически заявил, что Суонсон – лучший командир подводной лодки на всем американском флоте. Я надеялся, что он не ошибается: именно такой человек был необходим в подобной обстановке.

– Идем подо льдом, доктор Карпентер, – объявил коммандер. – Как вы к этому относитесь?

– Хотелось бы посмотреть, куда мы направляемся.

– Посмотрите, – отозвался Суонсон. – На борту нашей субмарины самые зоркие в мире глаза. С их помощью можно видеть, что творится внизу, вокруг и вверху. Глаза, смотрящие вниз, – это эхолот, который сообщает, какая глубина под килем. Поскольку под нами пять тысяч футов воды, вряд ли существует опасность наткнуться на какую-нибудь подводную гряду, поэтому использование эхолота сейчас – простая формальность. Но ни один толковый штурман не станет выключать прибор. Для наблюдения за тем, что происходит впереди корабля и по бортам, мы оснащены двумя гидролокаторами: один ведет круговое наблюдение, второй имеет два носовых сектора обзора по пятнадцать градусов каждый, считая от диаметральной плоскости судна. Устройство это все видит, все слышит. Стоит кому-нибудь уронить гаечный ключ на палубу корабля, находящегося в двадцати милях от нас, и нам тотчас станет об этом известно. На первый взгляд и это кажется излишним. С помощью гидролокатора мы можем обнаружить ледяные сталактиты, образующиеся при сжатии паковых льдов. Но во время пяти походов подо льдом и двух к Северному полюсу я ни разу не обнаружил сталактитов или подводных хребтов на глубине свыше двухсот футов. Мы же находимся на глубине трехсот футов. И все равно гидроакустические станции не выключаются.

– А вдруг вы столкнетесь с китом? – предположил я.

– Можем столкнуться и с другой субмариной, – ответил без улыбки Суонсон. – В таком случае нам обоим конец. И русские, и наши атомные подводные лодки шныряют взад и вперед подо льдами, так что полярная область все больше напоминает площадь Таймс-сквер.

– Но ведь вероятность…

– А какова вероятность столкновения двух самолетов на участке воздушного пространства площадью десять тысяч квадратных миль? Теоретически ее не существует. Однако только в этом году произошло три таких столкновения. Вот почему гидролокаторы включены постоянно. Но самый главный орган зрения, когда находишься подо льдом, – это глаз, направленный вверх. Вот взгляните.

Суонсон привел меня в кормовую часть центрального поста, где у правого борта находились доктор Бенсон и еще какой-то моряк, наблюдавшие за установленным на уровне глаз застекленным прибором, похожим на самописец. По движущемуся рулону бумаги шириной семь дюймов ходило перо, вычерчивая узкую прямую линию черного цвета. Бенсон занимался калибровкой одного из устройств.

– Верхний эхолот, – произнес Суонсон. – Мы его обычно называем ледомером. Заведует им не доктор Бенсон, а двое опытных специалистов. Но поскольку нашего достойного доктора за уши не оторвать от прибора, мы махнули на него рукой. Пусть себе забавляется.

Бенсон улыбнулся, но не оторвал глаз от выводимой пером самописца линии.

– Действует по принципу эхолота – принимает сигнал, отраженный от поверхности льда. Тонкая черная линия наверху означает, что над нами чистая вода. Когда мы окажемся подо льдом, перо самописца будет перемещаться еще и в вертикальной плоскости, показывая не только наличие льда, но и его толщину.

– Толково, – заметил я.

– Не просто толково, а жизненно необходимо, – отозвался командир субмарины. – Когда мы находимся подо льдом, от точности показаний прибора зависит жизнь каждого из членов экипажа. Да и личного состава дрейфующей станции «Зет». Как только нам станут известны ее координаты, мы сможем подойти к ней подо льдом и всплыть. Лишь этот прибор поможет нам определить, где толщина льда минимальна.

– А что, в это время года не бывает участков открытой воды? Или разводий?

– Мы называем их полыньями. Нет, не бывает. Но дело в том, что паковые льды даже в зимний период не являются неподвижной массой, и перепады в давлении часто приводят к разрывам в ледяных полях и появлению участков, свободных ото льда. Надолго ли – при низких температурах, какие бывают зимой, можете догадаться сами. Уже через пять минут появляется тонкий слой льда, который через час увеличивается до дюйма и до фута через два дня. Если мы сможем добраться до одного из таких разводий, скажем, в течение трех суток, у нас будет возможность всплыть на поверхность.

– Пробив лед боевой рубкой?

– Вот именно. Ограждением боевой рубки. Все современные атомные лодки оснащены специально усиленным ограждением боевой рубки. Цель этого одна – пробить лед. И все равно приходится быть осторожным, ведь удар передается на корпус.

После некоторого раздумья я произнес:

– А что будет с корпусом, если при резком изменении солености или температуры воды вы станете всплывать слишком быстро? Или если в последнюю минуту выяснится, что вы удалились от участка, где толщина льда незначительна, и над вами прочный трехфутовый лед?

– Вот именно, – заметил Суонсон. – В последнюю минуту. О таких вещах лучше не думать, а не то что говорить. Иначе жизнь превратится в кошмар.

Я внимательно посмотрел на командира субмарины. Понизив голос, он продолжал:

– Думаю, вряд ли на борту найдется хоть один человек, который не испытывал бы страха, когда «Дельфин» движется подо льдом. Я и сам испытываю это чувство. Думаю, наша субмарина – лучший в мире корабль. Но может произойти самое непредвиденное. А если что-то стрясется с реактором, паровыми турбинами или генераторами тока, то, можно сказать, мы очутимся в гробу с запаянной крышкой, и крышкой этой будет паковый лед. Если какая-то неполадка произойдет в открытом море, опасности нет. Мы всплываем или же идем под РДП[6], включив дизели. Но дизелям нужен воздух, которого подо льдом нет. Так что если что-то случится, мы отыскиваем полынью. Правда, шансов найти ее – один из десяти тысяч, тем более в такое время года. Ищем, пока аккумуляторы не разрядятся. Ну а разрядятся…

– Блестящая перед нами перспектива, – заметил я.

– Вот именно, – улыбнулся Суонсон, правда не слишком весело. – Но такого никогда не случится. Что это там уважаемый Бенсон расшумелся?

– Вижу! – воскликнул Бенсон. – Первая глыба льда. Еще одна. И еще! Идите сюда, доктор, посмотрите.

Я посмотрел. Перо самописца уже не вычерчивало ровную горизонтальную линию, а выводило очертания льдины, под которой мы проходили. Опять появилась горизонтальная линия, затем вертикальное перемещение пера – снова субмарина прошла подо льдиной. У меня на глазах количество горизонтальных линий увеличивалось, длина их уменьшалась, потом они исчезли совсем.

– Вот и добрались, – кивнул Суонсон. – А сейчас нырнем как можно глубже, причем как можно скорее.

Когда коммандер Суонсон заявил, что надо поживей уходить на глубину, он не шутил. Ранним утром я очнулся от крепкого сна, почувствовав прикосновение тяжелой руки к моему плечу. Открыв глаза, я заморгал от яркого света плафона и в следующую минуту увидел лейтенанта Ганзена.

– Жаль, что разбудил Спящую красавицу, док, – жизнерадостно улыбнулся офицер. – Нашлась.

– Кто у вас там нашелся? – раздраженно спросил я.

– Восемьдесят пять градусов тридцать пять минут северной широты, двадцать один градус двадцать минут восточной долготы – таково последнее счислимое место станции «Зет». Во всяком случае, это ее координаты с учетом дрейфа льдов.

– Уже? – Я недоверчиво посмотрел на часы. – Мы уже добрались до нее?

– А что нам стоит? – скромно ответил Ганзен. – Командир приглашает тебя посмотреть, как мы делаем свое дело.

– Сейчас приду. – Если «Дельфину» удастся всплыть и связаться со станцией, что было делом почти безнадежным, я хотел бы при этом присутствовать.

Мы вышли из каюты старпома и находились в двух шагах от центрального поста. В эту минуту я покачнулся и начал было падать, но успел в последнюю минуту ухватиться за поручень, шедший вдоль коридора. Субмарина сильно накренилась, точно истребитель, входящий в крутой вираж. Ни одна из подводных лодок, на которых мне доводилось бывать, не вела себя подобным образом. Теперь я понял, зачем сиденья операторов снабжены ремнями безопасности.

– Что за чертовщина? – спросил я у Ганзена. – Уклоняемся от столкновения с подводным препятствием?

– Наверно, полынью обнаружили. Во всяком случае, участок ледяного поля с незначительной толщиной. Отыскав такой участок, мы крутимся на месте, словно щенок, гоняющийся за собственным хвостом. Члены экипажа, особенно когда они пьют кофе или суп хлебают, от нас в восторге.

Мы вошли в центральный пост. Суонсон, рядом с которым стоял штурман, склонился над штурманским столом и что-то внимательно разглядывал. Сзади, чуть поодаль, у ледомера стоял матрос и бесстрастным голосом читал показания прибора. Оторвавшись от карты, командир поднял на нас глаза:

– Привет, доктор. Джон, похоже, тут что-то есть.

Подойдя к штурманскому столу, старпом посмотрел на карту, хотя смотреть, казалось, было не на что: сквозь стеклянную крышку автопрокладчика были видны лишь крохотная светящаяся точка да лист миллиметровки, на котором от руки были изображены черные линии – это оператор обводил фломастером след, вычерчиваемый светящейся точкой. На бумагу были нанесены три красных креста, два из них совсем рядом. В ту минуту, когда Ганзен склонился к листу бумаги, оператор, работавший с ледомером (Бенсон, видно, успел наиграться), воскликнул: «Есть!» И тотчас черное перо было заменено красным, на бумаге появился четвертый крест.

– Вот именно, «похоже», командир, – сказал Ганзен. – Но по-моему, полынья чересчур узка.

– По-моему, тоже, – согласился Суонсон. – Но это первая полынья, которая нам попалась за последний час. А чем дальше будем продвигаться к полюсу, тем меньше у нас шансов всплыть. Надо попробовать. Скорость?

– Один узел, – ответил Рейберн.

– Малый назад, – произнес Суонсон спокойно, без «железа» в голосе, но команды его выполнялись молниеносно: рулевой, пристегнутый к креслу, наклонился к переговорному устройству, чтобы передавать распоряжения в машинное отделение. – Лево на борт!

Приникнув к автопрокладчику, Суонсон внимательно наблюдал за тем, как крохотная светящаяся точка и перо самописца движутся назад, приблизительно к центру равнобедренного треугольника, образованного четырьмя крестами.

– Стоп машины, – произнес он. – Прямо руль! – После некоторой паузы скомандовал: – Обе машины малый вперед. Отставить. Стоп машины.

– Корабль хода не имеет, – отозвался Рейберн.

– Всплывайте на глубину двадцать один – двадцать футов, – обратился Суонсон к командиру поста погружения и всплытия. – Только потихоньку-полегоньку.

В центральном посту послышался глухой шум.

– Продуваем балласт? – спросил я у Ганзена.

Тот покачал головой:

– Воду выкачиваем. Так точнее регулируется скорость и корабль проще удерживается на ровном киле. Осуществить всплытие не имеющей хода субмарины на ровном киле – задача, которая по зубам и новичку. На обычных лодках такой маневр не выполняют.

Помпа остановилась. Послышался шум воды, вновь заполняющей цистерны. Это офицер, наблюдающий за всплытием, уменьшил скорость подъема. Шум постепенно затих.

– Стоп заполнение цистерн, – проговорил офицер, наблюдавший за всплытием. – Глубина сто футов.

– Поднять перископ, – скомандовал Суонсон стоявшему рядом с ним члену команды. Тот нажал рычаг, послышалось шипение: под воздействием гидравлической жидкости поршень стал увлекать за собой правый перископ. Металлический шток поднимался медленно, преодолевая противодействие воды. Отогнув поворотные ручки, Суонсон приник к окуляру.

– Что это он надеется увидеть в такой темноте? – спросил я у Ганзена.

– А кто его знает? Видишь ли, совершенно темно никогда не бывает. Возможно, светит луна или только звезды. Но если лед достаточно тонок, то свет проникает и сюда.

– А какова толщина льда над нами?

– Хороший вопрос, – признался Ганзен, – но ответа на него мы дать не сумеем. Чтобы уменьшить размеры ледомера до разумных пределов, шкала графопостроителя должна быть достаточно мала. От четырех до сорока дюймов. При толщине льда в четыре дюйма субмарина входит в него как нож в масло. При сорока дюймах можно разбить себе голову. – Кивнув в сторону Суонсона, он продолжал: – Что-то не ладится. Ручкой, которую он вращает, наклоняют вверх линзу перископа, а кнопкой наводят на фокус. Выходит, у него ничего не получается.

– Темно, как под мышкой у князя тьмы, – проговорил, выпрямляясь, Суонсон. – Включи прожекторы на корпусе и ограждении мостика. – Командир нагнулся и снова приник к окуляру. Через несколько секунд произнес: – Суп-пюре гороховый. Не видно ни зги. Давай крути кино.

Я посмотрел на Ганзена. Тот, мотнув головой в сторону экрана, появившегося на противоположной переборке, объяснил:

– Это одна из новинок, док. Телекамера с замкнутым контуром. Установлена на палубе в кожухе из особо прочного стекла и с помощью дистанционного управления может поворачиваться вверх или вокруг своей оси.

– Чего же ты новую камеру не поставил?

Действительно, на экране, кроме «снега», не было ничего видно.

– Это самый лучший аппарат, – ответил Ганзен. – Все дело в воде. При определенной температуре и солености она становится почти матовой. Так бывает, когда на машине с включенными фарами попадаешь в густой туман.

– Выключить прожекторы, – скомандовал Суонсон. На экране исчезло всякое изображение. – Включить. – Снова появилась серая мгла. Суонсон со вздохом повернулся к Ганзену: – Ну, что скажешь, Джон?

– Если бы мне платили за богатое воображение, – отозвался Ганзен, – я представил бы себе, что в том левом углу вижу верхнюю часть боевой рубки. А вообще – темно, командир. Хоть в жмурки играй.

– Я бы сказал иначе – в русскую рулетку, – возразил Суонсон с невозмутимым видом человека, отдыхающего воскресным вечером в кресле-качалке. – Позицию сохраняем?

– Не знаю. – Рейберн оторвал глаза от экрана. – Трудно сказать наверняка.

– Как дела, Сондерс? – обратился командир к оператору ледомера.

– Лед тонкий, сэр. По-прежнему тонкий.

– Продолжайте работать. Убрать перископ. – Подняв рукоятки, он повернулся к офицеру, руководившему всплытием: – Вообрази, что на боевой рубке у нас коробка яиц и нам нельзя разбить ни одного.

Снова заработали насосы. Я оглядел центральный пост. Все были хладнокровны и уравновешенны. Лишь на лбу у Рейберна выступили бусинки пота, а голос Сондерса, монотонно повторявшего: «Лед тонкий, по-прежнему тонкий», звучал неестественно спокойно. Но напряженность ощущалась почти физически. Обратившись к Ганзену, я негромко заметил:

– Все словно пришибленные. Над нами ведь еще сотня футов.

– Сорок, – лаконично ответил Ганзен. – Надо учесть высоту корабля: от киля до верхней части ограждения рубки шестьдесят футов. Сорок минус толщина льда. К тому же, возможно, торчит острый как бритва или кончик иглы сталактит, который проткнет наш «Дельфин» словно кусок масла. Представляешь, что это такое?

– Выходит, и мне пора потрепать свои нервы?

Ганзен улыбнулся, хотя ему было не до смеха. Впрочем, мне тоже.

– Девяносто футов, – доложил командир поста погружения и всплытия.

– Лед тонкий, лед тонкий, – бубнил Сондерс.

– Выключить освещение палубы, освещение боевой рубки оставить, – произнес Суонсон. – Пусть камера крутится. Гидролокатор?

– Все чисто, – доложил акустик. – Кругом все чисто. – После паузы добавил: – Отставить «чисто»! Прямо по корме контакт!

– Далеко ли препятствие? – мгновенно отозвался Суонсон.

– Очень близко. Слишком близко.

– Корабль резко поднимается! – закричал командир поста погружения и всплытия. – Восемьдесят, семьдесят пять футов. – Очевидно, «Дельфин» попал в слой воды с более низкой температурой или повышенной соленостью.

– Тяжелый лед! – озабоченно воскликнул Сондерс.

– Срочное погружение! – скомандовал Суонсон.

Я почувствовал резкое повышение давления воздуха: командир поста включил насосы, и тонны забортной воды устремились в цистерну срочного погружения. Но слишком поздно. Раздался страшный удар, сбивший всех нас с ног: корабль наткнулся на ледовый покров. Послышался звон стекла, свет погас, и субмарина начала падать камнем.

– Дать «пузырь» в цистерну отрицательной плавучести! – скомандовал командир поста.

В цистерну устремился сжатый воздух, иначе давлением воды нас раздавило бы в лепешку. Но глубина все увеличивалась. Двести, двести пятьдесят футов, а мы продолжали падать. Никто не произнес ни слова. Застыв на месте, все смотрели на пульт управления погружением. Не нужно было быть телепатом, чтобы узнать, о чем думал каждый. Всем было понятно, что в тот самый момент, когда боевая рубка корабля ударилась о тяжелый лед, корма его наткнулась на подводный хребет. И если в кормовой части обшивки пробоина, то погружение будет продолжаться до тех пор, пока под тяжестью миллионов тонн воды корабль не расплющит, как консервную банку, и мы мгновенно погибнем все до единого.

– Триста футов, – доложил командир поста. – Триста пятьдесят. Скорость погружения уменьшается.

Достигнув отметки четырехсот футов, «Дельфин» все еще продолжал опускаться. В этот момент на центральном посту появился Ролингс. В одной руке он держал набор инструментов, в другой – ящик с различными лампами.

– Разве это дело? – произнес он, словно бы обращаясь к разбитой лампе над графопостроителем, которую он тотчас принялся ремонтировать. – Это же вопреки всем законам природы. Разве люди созданы для того, чтобы погружаться в океанские глубины? Попомните мои слова, добром это не кончится.

– Если не заткнешь свой фонтан, тебе тоже не поздоровится, – едко заметил командир корабля. Но в выражении его лица укора не было: как и любой из нас, Суонсон был благодарен Ролингсу за ту струю свежего воздуха, которую он принес с собой. – Падать перестали? – спросил Суонсон у вахтенного офицера.

Тот поднял палец и улыбнулся. Суонсон кивнул и, повернув к себе микрофон, спокойно проговорил:

– Говорит командир. Прошу прощения за шишки, которые вы себе набили. Немедленно доложить о повреждениях.

На панели рядом с Суонсоном вспыхнула зеленая лампочка. Он нажал на кнопку, и тотчас ожил динамик на переборке.

– Докладывает пост энергетики и живучести. – Пост этот находился в корме верхнего машинного отделения. – Удар пришелся по обшивке над нами. Нам пригодился бы ящик свечей, да и ряд приборов вышел из строя. Но крыша над головой есть.

– Спасибо, лейтенант. Сами справитесь?

– Вполне.

Суонсон нажал на другую кнопку:

– Кормовой отсек?

– Разве нас не оторвало от корабля? – с опаской произнес чей-то голос.

– Не оторвало, – заверил его Суонсон. – Есть о чем доложить?

– Одна беда: когда вернемся в Шотландию, стирки хватит. А стиральная машина из строя вышла.

Улыбнувшись, Суонсон отключил связь с отсеком. Лицо его оставалось бесстрастным, на нем не было и капли пота. Мне лично пригодилось бы банное полотенце. Обращаясь к Ганзену, командир произнес:

– Не повезло нам. Такое уж совпадение. Течение, которого не должно быть, температурный скачок, которого никто не ожидал, и подводный хребет, о существовании которого никто не подозревал. Не говоря о мутности воды, будь она неладна. Нам нужно совершить несколько кругов, чтобы обследовать полынью как свои пять пальцев, учесть дрейф и, прежде чем достичь девяностофутовой отметки, принять немного балласта.

– Так точно, сэр. Это нам и надо. Ну а что сейчас будем делать?

– Подвсплывем и сделаем еще один заход.

Щадя свою гордость, я не стал вытирать пот со лба. Субмарина начала подниматься. На глубине двести футов минут пятнадцать Суонсон манипулировал движителями и рулями, пока не увидел на экране очертания полыньи. Затем отвел корабль чуть вбок от контура и приказал потихоньку всплывать.

– Сто двадцать футов, – доложил командир поста погружения и всплытия. – Сто десять.

– Тяжелый лед, – сообщал Сондерс. – По-прежнему тяжелый лед.

«Дельфин» нехотя поднимался. В следующий раз непременно захвачу с собой полотенце.

– Если мы неправильно учли скорость дрейфа, стукнемся еще раз, – заметил Суонсон. Повернувшись к Ролингсу, который все еще возился с осветительными приборами, он сказал: – На твоем месте я бы подождал. Может, через минуту придется начинать все сначала, а лишних ламп не предвидится.

– Сто футов, – доложил офицер. Голос его был не столь мрачен, как лицо.

– Вода становится прозрачнее, – внезапно произнес Ганзен. – Смотрите.

Действительно, вода стала не такой мутной. На экране монитора был различим верхний край ограждения рубки. И тут в десятке футов от рубки мы увидели неровные очертания подводной части льдины.

В цистерны хлынула вода. Командир поста без команды знал, что надо делать: субмарина, попав в слои воды иной плотности, взлетела бы ввысь, точно в скоростном лифте, и второй такой подъем мог оказаться роковым.

– Девяносто футов, – доложил он. – Корабль поднимается. – Снова заработали насосы, затем шум их смолк. – Подъем прекратился. Глубина чуть меньше девяноста.

– Удерживать корабль на этой глубине, – приказал Суонсон, наблюдая за монитором. – На этот раз, надеюсь, попадем прямо в яблочко.

– Я тоже надеюсь, – отозвался Ганзен. – Между краем рубки и этим мерзким наростом не больше двух футов.

– Действительно, тесновато, – признал Суонсон. – Сондерс?

– Секунду, сэр. Не могу разобрать. Хотя нет, проходим. Лед тонкий! – воскликнул он, не сумев сдержать волнения.

Я взглянул на экран. Сондерс был прав. Вертикальная линия, обозначавшая ледяную стену, медленно перемещалась по экрану, наверху была чистая вода.

– Давай команду, – произнес Суонсон. – Наблюдай за ледяной стеной: поверни камеру вверх, потом по азимуту.

Снова загудели насосы, и в цистерны устремилась вода. Стена льда, находившаяся менее чем в десяти футах от нас, медленно поползла вниз.

– Восемьдесят пять футов, – доложил командир поста. – Восемьдесят.

– Не торопись, – произнес Суонсон. – Теперь мы защищены от сноса.

– Семьдесят пять.

Насосы остановились, и цистерны начали заполняться водой. «Дельфин» поднимался едва заметно. Камера была повернута вверх, и мы увидели четкие очертания верхней части ограждения рубки, которая приближалась к гладкой поверхности тонкого ледяного покрова полыньи. Снова в цистерны устремилась вода, мы ощутили чуть заметный толчок, и «Дельфин» застыл на месте.

– Отличная работа, – осторожно заметил вахтенному Суонсон. – Попробуем толкнуть снизу плечиком. Нас сносит?

– Пеленг не изменяется.

Суонсон кивнул. Гудели насосы, выкачивая воду из цистерн, и подводный корабль постепенно приобретал положительную плавучесть. Нижняя поверхность льда не приближалась и не удалялась. Прошло еще какое-то время, было выкачано еще какое-то количество воды, но ничего не происходило.

– Почему он не продувает главную цистерну? – спросил я вполголоса у Ганзена. – Ведь в считаные минуты субмарина получит сотни тонн положительной плавучести, и такого давления, направленного на один участок, ледяной покров даже толщиной в сорок дюймов не выдержит.

– «Дельфин» тоже, – мрачно отозвался Ганзен. – При резком увеличении положительной плавучести он вырвется на поверхность точно пробка из бутылки шампанского. Может, прочный корпус и выдержит этот удар, но рули будут расплющены в лепешку, как пить дать. Тебе хочется провести под водой остаток своих дней, кружа на одном месте под шапкой полярного льда?

Мне этого не хотелось, и я умолк. Я посмотрел на Суонсона. Тот подошел к пульту управления погружением и всплытием и стал молча наблюдать за датчиками. Я забеспокоился, но тотчас понял, что Суонсон не из тех, кто легко сдается.

– Достаточно, – обратился он к командиру поста погружения и всплытия, – иначе полетим по воздуху, как дирижабль. Лед толще, чем мы предполагали. Мы попытались продавить его снизу, но ничего не вышло. Похоже, нужен резкий толчок. Заполни цистерны, только постепенно, опусти субмарину до восьмидесяти футов. Потом дай «пузырь» в балластные цистерны, и мы ринемся на лед, точно бык, увидевший красную тряпку.

Тех, кто установил на борту «Дельфина» систему кондиционирования воздуха, весящую двести сорок тонн, следовало бы привлечь к суду. Воздух, вернее, то небольшое его количество, которое у нас оставалось, был горячим и затхлым. Оглядевшись, я заметил, что воздуха не хватает всем. Всем, кроме Суонсона. Было такое впечатление, будто на нем невидимая кислородная маска. Мне хотелось верить: Суонсон не забыл, что постройка «Дельфина» обошлась в сто двадцать миллионов долларов. В сузившихся глазах Ганзена я заметил тревогу, и даже обычно невозмутимый Ролингс скреб заросший синеватой щетиной подбородок огромной, размером с лопату, ручищей. В наступившей глубокой тишине издаваемый Ролингсом звук был неестественно громок. Затем его заглушил шум воды, устремившейся в цистерны.

Мы уставились на экран. Цистерны продолжали наполняться до тех пор, пока между срезом ограждения рубки и поверхностью льда не появился зазор. Чтобы замедлить скорость погружения, включились насосы. Конус света, направленный на нижнюю поверхность ледяного покрова, тускнел, увеличиваясь в размерах, затем перестал увеличиваться. Погружение прекратилось.

– Пора, – сказал Суонсон. – А то нас снова подхватит течение.

Послышалось шипение сжатого воздуха, устремившегося в балластные цистерны. «Дельфин», словно нехотя, стал подвсплывать. Конус света начал постепенно уменьшаться в диаметре, а яркость его – увеличиваться.

– Дать «пузырь», – произнес Суонсон.

Расстояние между рубкой и льдом сокращалось слишком быстро. Пятнадцать футов, двенадцать, десять…

– Еще «пузырь», – сказал Суонсон.

Готовясь к удару, одной рукой я уперся в столик, другой ухватился за перекладину над головой. Посмотрев на экран, увидел, что нижняя поверхность льда приближается с головокружительной быстротой. Неожиданно изображение заколебалось, раздался удар. Корабль содрогнулся всем корпусом. Погасло несколько лампочек, затем на экране вновь возникло изображение: боевая рубка по-прежнему находилась подо льдом. В следующую минуту корабль затрясся как в лихорадке, палуба у нас под ногами стала давить на подошвы. Так бывает при подъеме в лифте. Вместо изображения рубки на экране появилось белесое пятно. Голосом, в котором слышалось волнение, командир поста погружения и всплытия твердил:

– Сорок футов, сорок футов…

Пробив лед, субмарина всплыла на поверхность.

– Приехали, – коротко произнес Суонсон. – Тут требуется одно – терпение.

Я посмотрел на его невысокую плотную фигуру, круглое добродушное лицо и в сотый раз удивился тому, до чего же редко железные люди внешне похожи на самих себя.

Не став изображать из себя бывалого подводника, я достал из кармана платок и вытер лицо.

– И такая история повторяется каждый раз? – спросил я у Суонсона.

– К счастью, нет, – улыбнулся тот. Повернулся к офицеру, командовавшему погружением и всплытием, и проговорил: – Вынырнули. Теперь надо бы подстраховаться.

В течение нескольких секунд в балластные цистерны поступал сжатый воздух.

– Теперь никуда не денемся, командир, – заверил Суонсона вахтенный офицер.

– Поднять перископ.

Снова послышалось шипение. Из колодца перископа появилась длинная сверкающая труба. Даже не отогнув складывающиеся рукоятки, Суонсон взглянул в окуляр и выпрямился:

– Убрать перископ.

– Холодно наверху? – поинтересовался Ганзен.

Кивнув, Суонсон объяснил:

– Должно быть, соприкоснувшись с атмосферным воздухом, тотчас замерзла пленка воды на линзе. Ни зги не видно. – Повернувшись к вахтенному офицеру, командир спросил: – Сорок футов удерживается?

– С полной гарантией. И плавучести достаточно.

– Ну и лады. – Суонсон посмотрел на боцмана, надевавшего тулуп. – Как насчет свежего воздуха, Эллис?

– Будет сделано, сэр, – ответил тот, застегивая пуговицы. Потом добавил: – Возможно, на это потребуется какое-то время.

– Вряд ли, – возразил Суонсон. – Ты полагаешь, что мостик и горловины люков забиты мелким льдом? Я так не думаю. Скорее всего, ледяной покров настолько толст, что при всплытии раскололся на большие куски, и мостик чист ото льда.

Мне внезапно сдавило барабанные перепонки: крышка люка открылась и зацепилась за защелку. Послышался еще один хлопок, чуть подальше: открылась еще одна крышка.

– На мостике чисто, – раздался из переговорной трубы голос Эллиса.

– Поднять антенны, – скомандовал Суонсон. – Джон, распорядись, чтобы радисты включили передатчик. Пусть «морзят», пока пальцы не одеревенеют. Раз сюда прибыли, будем торчать здесь до тех пор, покуда не обнаружим дрейфующую станцию «Зет».

– Если только на ней кто-нибудь уцелел, – заметил я.

– Разумеется, – согласился Суонсон, избегая моего взгляда. – В том-то и дело.

Глава 4

Должно быть, именно таким мрачным и жутким представляли себе ад, где царит вечный холод, наши далекие нордические предки, когда приближалась роковая минута кончины. Но славные наши пращуры видели эту картину лишь в собственном воображении, мы же убедились в ее реальности и, сравнив их представления с современным видением ада, нашли, что последний имеет то несомненное преимущество, что от холода в нем не замерзнешь.

Этого нельзя было сказать о нас с Ролингсом. Неся получасовую вахту на мостике, мы с ним постепенно превращались в ледышки. Зубы у нас стучали, как кастаньеты. А все из-за меня. Через полчаса после того, как радисты начали вызывать станцию, работая на ее волне, но не услышали ни ответа, ни подтверждения приема, я высказал предположение, что, возможно, «Зет» принимает наш сигнал, но ее рация не имеет надежных источников питания, поэтому зимовщики попытаются дать знать о себе каким-то иным способом. Я напомнил Суонсону, что дрейфующие станции обеспечены запасом сигнальных ракет. Ведь помимо радиозондов и метеорологических ракет это единственный способ указать направление заплутавшим участникам партии при потере радиосвязи. Для сбора метеоданных радиозонды поднимаются на высоту двадцати миль, а метеорологические ракеты, запускаемые с шаров-пилотов, – еще выше. В лунную ночь вроде нынешней радиозонды можно было бы обнаружить самое малое миль за двадцать. Если же к ним прикрепить «люстры», то и за все сорок. Согласившись с моими доводами, Суонсон вызвал добровольцев нести первую вахту, поэтому выбора у меня не было. Ну а Ролингс согласился составить мне компанию.

Представший нашим взорам ландшафт, если можно дать такое определение голой и унылой пустыне, принадлежал, казалось, чуждому миру и производил жутковатое впечатление. Небо было безоблачным и в то же время беззвездным. Этого я не мог понять. Невысоко над южной частью горизонта из мглы поднялась тусклая луна, освещавшая таинственным светом погруженную во мрак безжизненную поверхность ледовой полярной шапки. Казалось бы, лед, освещенный луной, должен сверкать, переливаться мириадами искр, точно подвески в хрустальной люстре. Но он был темным. Луна висела так низко, что длинные тени, отбрасываемые причудливой формы торосами, создавали мрачный фон. Там же, куда падал лунный свет, лед был настолько выщерблен многочисленными штормами, что почти полностью утратил способность отражать свет.

Неровная торосистая ледяная шапка производила впечатление чего-то нереального, неуловимого. То это было резкое, контрастное сочетание белых и черных цветов, то нечто призрачное, размытое, похожее на мираж, исчезающий в стылом безмолвии. Но это была не игра воображения, а поземка, которая неслась, подхваченная ледяным ветром, достигавшим подчас силы шквала и несшим с собой мириады острых ледяных иголок. Несмотря на то что мостик находился на высоте двадцати футов от поверхности льда, вихрь поднимался и туда. По правой стороне ограждения рубки с адским грохотом стучали частицы льда. В незащищенные участки кожи они врезались точно частицы песка, вылетающие из пескоструйного аппарата, находящегося на расстоянии руки. Но боль от впивающихся в кожу ледяных иголок была мгновенной. Похожий на осиный, укус каждой такой иголки сопровождался анестезирующим воздействием холода. Вскоре мы вовсе перестали их ощущать. Как только ветер ослабевал, грохот ледышек стихал. В такие минуты слышалось шуршание, словно бы производимое полчищами крыс: по твердой, как железо, поверхности полярной шапки неслись, царапая ее, частицы льда. Термометр на мостике показывал минус 30 °C. Если бы мне пришлось подыскивать участок для строительства курорта, то здешние места я выбрал бы в самую последнюю очередь.

Мы с Ролингсом притопывали ногами, хлопали себя по бокам и все равно беспрестанно дрожали. Брезентовый навес плохо защищал от ветра; очки покрывались инеем, их то и дело приходилось протирать. Лишь когда острые льдинки впивались в лицо, мы отворачивались и прекращали наблюдение за горизонтом. Неужели же из-за того, что не вовремя запотеют очки, может погибнуть горстка потерявших всякую надежду людей, затерянных среди этого стылого безмолвия? До рези в глазах мы вглядывались в даль, но не смогли увидеть ни единого признака жизни. Все кругом точно вымерло.

После того как нас сменили, мы с Ролингсом поспешили вниз. Суонсон сидел на раскладном табурете рядом с радиорубкой. Стянув с себя верхнюю одежду, маску и защитные очки, я взял невесть откуда взявшуюся кружку дымящегося кофе и постарался не очень прыгать от боли: замерзшие руки и ноги начали отходить.

– Как это вы умудрились порезаться? – озабоченно спросил Суонсон. – На лбу у вас кровь.

– Кусочком льда ударило. – Я устал, и настроение у меня было подавленное. – Мы лишь напрасно теряем время. Если зимовщики лишились укрытия, они давно потеряли всякую связь по радио. Без продовольствия и палаток они смогли бы выжить лишь несколько часов. Ни Ролингса, ни меня не назовешь неженками, но через тридцать минут мы чуть концы не отдали.

– Не знаю, – задумчиво произнес Суонсон. – Вспомните Амундсена, Скотта, Пири. До полюсов они добрались пешком.

– Это люди совсем другой породы, командир. А может, им светило солнце. Могу сказать одно – мне и получаса не выдержать. А для иных и пятнадцати минут достаточно.

– Пусть дежурят по пятнадцать минут. – Суонсон посмотрел на меня бесстрастным взглядом: – Так вы не очень-то надеетесь на успех?

– Если зимовщики остались без всякого крова, вовсе не надеюсь.

– Вы же сами мне говорили, что на станции были железоникелевые аккумуляторы, – заметил Суонсон. – По вашим словам, эти батареи сохраняют заряд несколько лет и в любых климатических условиях. Наверно, их-то и использовали зимовщики, когда несколько дней назад передали свой первый сигнал бедствия. Вряд ли аккумуляторы успели разрядиться.

Поняв, что имеет в виду Суонсон, я промолчал. Дело не в аккумуляторах, а в людях. Люди погибли.

– Согласен, – спокойно продолжал офицер. – Мы действительно напрасно тратим время. Пожалуй, нам надо сматывать удочки и возвращаться на базу. Если не запеленгуем станцию, нам ее ни за что не отыскать.

– Возможно. Но вы забыли о предписании из Вашингтона, командир.

– Что вы имеете в виду?

– Разве вы не помните, что обязаны оказывать мне всяческую помощь и выполнять все мои указания, за исключением тех, которые могут оказаться опасными для корабля и его экипажа? В настоящее время никакой опасности вы не подвергаетесь. Если не удастся запеленговать станцию, я готов совершить вылазку в радиусе двадцати миль. Если никого не обнаружу, можно будет отыскать другую полынью и повторить поиск. Район поиска не так уж и велик. Хотя и небольшая, но надежда есть. Я готов оставаться здесь всю зиму, лишь бы отыскать станцию.

– И это называется не подвергать опасности жизнь моих людей? Совершая вылазки по торосам в разгар зимы?

– О том, чтобы подвергать опасности жизнь ваших людей, не было и речи.

– Выходит, вы намерены искать станцию в одиночку? – Суонсон посмотрел себе под ноги и покачал головой: – Не знаю, что и сказать. Не то вы чокнутый, доктор Карпентер, не то единственный, кого и следовало послать на эту операцию. – Он со вздохом взглянул на меня: – То вы говорите, что нет никакой надежды, то заявляете, что готовы остаться здесь всю зиму. Вы меня извините, доктор, но у вас концы с концами не сходятся.

– Гордыня меня обуяла, – объяснил я. – Не люблю отказываться от дела, которое и начать еще не успел. Каково отношение американских моряков к таким вопросам – это мне неведомо.

Суонсон снова задумчиво посмотрел на меня. По его глазам я понял, что он верит мне не больше, чем муха пауку, пригласившему ее располагаться поудобнее. Американец с улыбкой сказал:

– Американских моряков не так-то просто вывести из себя, доктор Карпентер. Советую вам поспать пару часов, пока есть такая возможность. Если собираетесь идти пешком к Северному полюсу, вам это не помешает.

– А вы сами? Вы же всю ночь не сомкнули глаз.

– Я, пожалуй, подожду малость. – Кивнув в сторону радиорубки, он добавил: – Вдруг что-то новенькое сообщат.

– А что передает оператор? Сигнал вызова, и только?

– И еще просьбу сообщить свои координаты и пускать сигнальные ракеты, если есть такая возможность. Если что-то станет известно, тотчас дам вам знать. Спокойной ночи, доктор. Вернее, с добрым утром.

С трудом поднявшись, я направился в каюту Ганзена.

Атмосфера, царившая во время завтрака в кают-компании, была далеко не праздничной. За столом собрались все офицеры субмарины, за исключением дежурного офицера и вахтенного механика. Одни только что поднялись с коек, другие укладывались. Разговоров было почти не слышно. Даже заводной доктор Бенсон словно замкнулся в себе. И без слов было ясно: контакт с дрейфующей станцией не установлен. И это после пяти часов непрерывной работы! Всех охватило чувство тревоги и уныния; каждый сознавал, что вряд ли кто-то смог уцелеть на станции.

Ели не спеша, торопиться было некуда. Мало-помалу офицеры разбрелись, а доктор Бенсон ушел к себе в лазарет; командир минно-торпедной части лейтенант Миллс отправился проверять работу своих подчиненных, в течение последних двух суток трудившихся по двенадцать часов с целью устранить дефекты в неисправных торпедах. Третий офицер сменил Ганзена, еще трое отправились на боковую. В каюте осталось трое: Суонсон, Рейберн и я. Несмотря на то что командир корабля накануне не спал, у него был ясный взгляд хорошо отдохнувшего человека.

Едва стюард, Генри, принес еще один кофейник, в коридоре послышался топот ног и в кают-компанию ворвался боцман. Дверь не слетела с петель лишь потому, что корабелы знают свое дело.

– Поймали! – закричал он, но затем, вспомнив, что нижним чинам, очутившимся в кают-компании, подобает соблюдать правила хорошего тона, поправился: – Мы их засекли, командир! Мы их засекли!

– Что?! – мгновенно вскочил с места флегматичный с виду Суонсон.

– Мы установили радиоконтакт с дрейфующей станцией «Зет», сэр, – официально доложил Эллис.

Командир субмарины добрался до радиорубки раньше нас с Рейберном. Оба дежуривших оператора сидели, приникнув к передатчикам. Один из них опустил голову, другой наклонил ее набок, словно в такой позе им было легче разобрать едва слышные сигналы, поступающие в головные телефоны. Один из них вновь и вновь машинально царапал на листке блокнота: DSY. Это был ответный позывной станции «Зет». Краешком глаза заметив командира корабля, он перестал записывать.

– Мы их поймали, командир. Сигнал очень слабый и неустойчивый, однако…

– Да плевать, что слабый! – забыв о субординации, воскликнул Рейберн. Как лейтенант ни старался унять возбуждение, в эту минуту он весьма походил на школьника, «мотающего» уроки. – Пеленг! Вы ее запеленговали? Вот что важно!

Второй оператор вместе с креслом повернулся к говорившему. Я узнал в нем моего недавнего стража, Забринского. Радист с укором посмотрел на молодого офицера:

– Как же иначе, лейтенант! Первым делом и запеленговали. Сорок пять градусов, тютелька в тютельку. Иначе говоря, норд-ост.

– Спасибо, Забринский, – сухо проговорил Суонсон. – Сорок пять градусов и есть норд-ост. Как будто мы со штурманом не знаем. Координаты?

Пожав плечами, Забринский повернулся к напарнику – краснощекому, с бычьей шеей и сияющей лысиной:

– Что он сообщает, Кудрявый?

– Ничего. Абсолютно ничего, – произнес Кудрявый и посмотрел на Суонсона. – Раз двадцать я запрашивал его координаты. И все без толку. Выдает ответный позывной, и только. Вряд ли он нас слышит. Он, пожалуй, даже не знает, что мы его вызываем. Пишет непрерывно ответный, и все дела. Вероятно, забыл переключить рацию на прием.

– Это невозможно, – заявил Суонсон.

– С этим малым все возможно, – возразил Забринский. – Мы с Кудрявым сначала подумали, что сигнал слаб, потом решили, что оператор болен. Но мы ошиблись. Оказывается, радист-то он аховый, любитель, не иначе.

– Это можно определить? – поинтересовался Суонсон.

– Запросто… – Тут Забринский умолк и крепко вцепился в руку напарника.

– Слышу, – кивнул Кудрявый. И по-деловому добавил: – Радист сообщает: «Координаты неизвестны».

Никто ничего не ответил. То, что радист не знает свои координаты, не имеет никакого значения. Мы вступили в непосредственный контакт с ним, вот что главное. Рейберн кинулся в переднюю часть центрального поста. Я услышал, как он разговаривает по телефону с вахтенным на верхнем мостике.

– Вы говорили по поводу аэростатов. Тех, что на станции «Зет», – обратился ко мне Суонсон. – Какие они, незакрепленные или привязные?

– И те и другие.

– Как работают привязные?

– Прикреплены к лебедке нейлоновым тросом, размеченным на сотни и тысячи футов.

– Попросим их поднять привязной шар на высоту пяти тысяч футов, – решил Суонсон. – И вдобавок пустить сигнальные ракеты. Если они находятся в радиусе тридцати или сорока миль, мы увидим ракеты. Определив их высоту и сделав поправку на снос ветром, мы довольно точно определим расстояние… В чем дело, Браун? – спросил командир оператора, которого Забринский называл Кудрявым.

– Снова передают, – произнес Кудрявый. – Сигнал прерывистый, затухающий. «Ради бога, торопитесь». Так и написали. Два раза повторили: «Ради бога, торопитесь».

– Передайте вот это. – И Суонсон продиктовал радиограмму относительно аэростатов. – Только помедленнее.

Кивнув, Кудрявый начал передачу. В рубку вбежал Рейберн.

– Луна еще не зашла, – проговорил он торопливо, обращаясь к Суонсону. – Примерно на один-два градуса над горизонтом. Я захвачу на мостик секстант и возьму ее высоту. Велите им сделать то же самое. Таким образом мы получим разность широт. Зная, что станция находится по пеленгу сорок пять градусов, сумеем определить ее координаты с точностью до мили.

– Стоит попробовать, – отозвался командир субмарины и продиктовал Брауну еще одно сообщение.

Следом за первым Браун передал и второе. Ответа мы ждали целых десять минут. Я посмотрел на присутствующих и понял, что мысленно они не здесь, а за много миль отсюда. И они и я представляли себе, что находимся там, где дрейфующая станция.

Браун снова начал было писать, но вскоре перестал. Голос его звучал по-прежнему деловито, однако в нем слышались усталые нотки:

– «Аэростаты сгорели. Луна не наблюдается».

– «Луна не наблюдается», – повторил Рейберн, не скрывая разочарования. – Вот чертовщина! Должно быть, большая облачность. А может, пурга метет.

– Ни в коем случае, – возразил я. – На полюсе не бывает таких резких колебаний погодных условий. Метеообстановка остается неизменной на площади в пятьдесят тысяч квадратных миль. Луна зашла. Для них, я имею в виду. Последнее счислимое место они определили на глазок. Причем весьма неточно. Должно быть, станция находится самое малое на сто миль дальше к норд-осту, чем мы рассчитывали.

– Выясните, нет ли у них сигнальных ракет, – обратился к Брауну Суонсон.

– Можно попробовать, – заметил я. – Только это будет напрасной тратой времени. Если зимовщики находятся так далеко, как я предполагаю, мы их не увидим.

– Но ведь попытка не пытка, – возразил Суонсон.

– Начинаю терять контакт, сэр, – доложил Браун. – Написали что-то насчет продовольствия, но конец не расслышал.

– Пусть запустят сигнальные ракеты, если они у них есть, – скомандовал Суонсон. – Живее, пока не потеряли связь.

Четыре раза повторял депешу Браун, прежде чем получил ответ.

– Радист сообщает: «Две минуты», – произнес Браун. – Или этот малый рехнулся, или же аккумулятор сдох. «Две минуты» – это все, что он написал.

Ни слова не говоря, Суонсон кивнул и вышел из радиорубки. Я последовал за ним. Надев канадки и захватив бинокли, мы поднялись на верхний мостик. После тепла и уюта центрального поста стужа показалась невыносимой, а ледяные иголки острее, чем прежде. Сняв колпак с репитера гирокомпаса, командир корабля установил пеленгатор на 45° и сообщил вахтенным, куда нужно смотреть и что они должны увидеть.

Прошла одна, две, пять минут. Я вглядывался в наполненную льдом темноту так напряженно, что заболели глаза; незащищенные участки лица совсем ничего не ощущали. Я знал, что когда отниму от глаз окуляры, то сдеру с лица и лоскутья кожи.

Зазвонил телефон. Суонсон опустил бинокль, и вокруг его глаз образовались два кровоточащих кольца. Но он, казалось, ничего не ощущал: боль придет позднее. Выслушав краткое сообщение, он повесил трубку.

– Звонили из радиорубки, – сообщил он. – Спускаемся вниз. Все до единого. Ракеты выпущены три минуты назад.

Мы спустились в центральный пост. Заметив в стекле прибора свое отражение, командир покачал головой.

– Должно быть, у них есть какое-то укрытие, – спокойно проговорил он. – Не иначе. Какое-то строение уцелело. Иначе они давно бы отдали концы. – Войдя в радиорубку, офицер поинтересовался: – Контакт поддерживаете?

– Ага, – отозвался Забринский. – То исчезает, то появляется. Странное дело. Обычно, когда батарея садится, сигнал слабеет, пока не пропадает совсем. Но этот парень все время выходит с нами на связь. Что за чертовщина?

– Может, у него и батарей-то не осталось, – предположил я. – Может, крутят генератор вручную, а силенок-то нет.

– Все может быть, – согласился Забринский. – Прочти командиру последнюю депешу, Кудрявый.

– «Много засов нам не выбежать», – читал Браун. – Такой вот текст сообщения. Скорее всего, его следует понимать так: «Много часов нам не выдержать». Как иначе?

Мельком глянув на меня, Суонсон отвернулся. Я никому не говорил, что начальник станции был моим братом, да и он, я уверен, не говорил. Обратившись к Брауну, командир корабля сказал:

– Сверьте с ним часы. Пусть они подают позывные в течение пяти минут в начале каждого часа. Сообщите, что мы свяжемся с ними через шесть часов, самое позднее. А может, и через четыре. Забринский, насколько точно определен пеленг?

– Абсолютно точно, командир. Я несколько раз проверял. Ровно сорок пять градусов.

Выйдя из радиорубки в центральный пост, Суонсон заметил:

– На станции луну не видят. Если верить доктору Карпентеру, что погодные условия повсюду одинаковы, выходит, луна у них находится ниже горизонта. Зная высоту луны и пеленг, можно определить минимальное расстояние до станции?

– Миль сто, как и предположил доктор Карпентер, – ответил, произведя расчеты, штурман. – Самое малое.

– Хорошо. Мы погружаемся и следуем курсом сорок градусов. Таким образом мы не очень отклонимся от общего направления на станцию, зато сумеем надежно определить ее позицию по крюйс-пеленгу. Пройдем подо льдом ровно сто миль и попробуем отыскать еще одно разводье. Старший офицер, подготовиться к погружению. – Улыбнувшись мне, Суонсон продолжал рассуждать: – Имея два крюйс-пеленга и зная точную длину базовой линии, мы определим позицию станции с ошибкой не больше сотни ярдов.

– Как же вы собираетесь измерить расстояние в сто миль подо льдом? Да еще точно?

– За меня это сделает компьютер системы инерциальной навигации. Вы даже не поверите, насколько точен этот прибор. Я смогу погрузиться со своим «Дельфином» вблизи восточного побережья Соединенных Штатов и всплыть в восточной части Средиземного моря в радиусе нескольких сотен ярдов от пункта назначения. А если расстояние всего сотня миль, то погрешность не превысит и двадцати ярдов.

Через пять минут после того, как антенны были убраны, а люки задраены, «Дельфин», погрузившись на достаточную глубину, уже шел новым курсом. Оба рулевых на посту погружения и всплытия сидели сложа руки и курили: вместо них работал гирорулевой, подключенный к системе инерциального кораблевождения. Он удерживал субмарину на курсе гораздо точнее, чем это под силу человеку. Я впервые ощутил под ногами дрожь корпуса. «Много часов нам не выдержать», – гласила радиограмма, поэтому «Дельфин» шел полным ходом.

В то утро я не покидал центральный пост. Почти все время заглядывал через плечо доктора Бенсона. Отдежурив положенные пять минут в лазарете в ожидании больных, которые так и не появились, корабельный врач сидел у своего ледомера. От того, что показывает прибор, зависели жизнь и смерть уцелевших зимовщиков. Следовало отыскать еще одну полынью, чтобы взять крюйс-пеленг станции. Не будет полыньи – не получим и крюйс-пеленга, а без крюйс-пеленга нет надежды засечь станцию «Зет». В который раз я ломал себе голову над вопросом: сколько же человек осталось в живых после пожара? Судя по спокойному отчаянию, которым были проникнуты отправленные неумелой рукой депеши, принятые Брауном и Забринским, уцелели немногие.

Кривая, вычерчиваемая самописцем ледомера, не вселяла особых надежд. Судя по всему, толщина льда достигала десяти футов и более. Несколько раз перо опускалось на тридцать, а то и сорок футов, а однажды едва не выскочило за пределы бумажной ленты: мы оказались под подводным ледяным хребтом толщиной самое малое в сто пятьдесят футов. Я попытался представить себе то адское давление, какое возникло при нагромождении ледяных полей с торосистыми грядами, в результате которого лед опустился на такую глубину, но воображение оказалось бессильным справиться с подобной задачей.

На протяжении восьмидесяти миль лишь дважды перо самописца провело тонкую черную линию, означавшую, что толщина льда над головой у нас незначительна. В первой полынье мог бы уместиться тазик, но только не субмарина. Да и вторая была вряд ли намного больше.

Около полудня вибрация корпуса прекратилась: Суонсон приказал сбавить ход до крейсерского. Обратившись к Бенсону, он спросил:

– Какая у нас картинка вырисовывается?

– Отвратительная. Все время тяжелый лед.

– Не появится же полынья по заказу, – рассудительно заметил Суонсон. – Мы почти добрались до места. Начнем поиск по координатной сетке. Пять миль на восток, пять – на запад, всякий раз продвигаясь на четверть мили севернее.

Поиск начался. Прошел час, два, три… Рейберн и его помощник не отходили от штурманского стола, старательно отмечая на карте каждый маневр «Дельфина». Четыре часа пополудни. Приглушенные разговоры, которые вели собравшиеся в центральном посту, внезапно умолкли. Фраза: «Тяжелый лед, по-прежнему тяжелый лед», которую время от времени произносил Бенсон, звучала все реже и все более уныло, лишь подчеркивая воцарившуюся гробовую тишину.

Пять часов пополудни. Люди избегали смотреть друг на друга, а не то что разговаривать. Толщина льда по-прежнему не уменьшалась. В атмосфере, казалось, повисло отчаяние. Тяжелый лед, по-прежнему тяжелый лед. Даже Суонсон перестал улыбаться. Уж не видел ли он мысленным взором ту же картину, какая мнилась мне: изможденное, обросшее бородой лицо человека с темными пятнами обмороженной кожи, который, теряя последние силы, крутит ручку генератора и выстукивает одеревеневшими пальцами свои позывные, напряженно вслушиваясь в сигналы, заглушаемые воем ветра, в ожидании помощи, которая так и не пришла. А может, на ключе уже и работать некому. Для обслуживания дрейфующей станции отбирали лучших из лучших, но бывают такие минуты, когда даже у самых стойких, смелых и выносливых людей опускаются руки и они готовятся к смерти. Тяжелый лед, по-прежнему тяжелый.

В 17:30 командир субмарины подошел к эхоледомеру и посмотрел через плечо Бенсона.

– Какова в среднем толщина ледяных полей? – спросил он доктора.

– Тринадцать – семнадцать футов, – ответил тот устало. – Пожалуй, ближе к семнадцати.

– Лейтенант Миллс? – сняв трубку, проговорил Суонсон. – Говорит командир. В каком состоянии торпеды, с которыми вы там возитесь? Работы закончены? Добро. Подготовиться к зарядке торпедных аппаратов. Продолжу поиск еще полчаса, а потом дело за вами. Да, правильно меня поняли. Попробуем пробить дыру в ледяном покрове. – С этими словами он повесил трубку.

– Семнадцать футов – толщина нешуточная, – задумчиво проговорил Ганзен. – Лед самортизирует, и девяносто процентов ударной силы будет направлено вниз. Как думаешь, командир, сумеем пробить ледяной покров толщиной в пятнадцать футов?

– Представления не имею, – признался Суонсон. – Пока не попробуем, не узнаем.

– Неужели никто не пытался сделать это? – удивился я.

– Никто. Во всяком случае, в американском флоте. Возможно, у русских есть опыт в такого рода операциях. Однако, – сухо добавил он, – они не очень-то охотно делятся с нами информацией.

– Разве взрывом торпед не повредит корпус «Дельфина»? – спросил я. Намерения Суонсона были мне не по душе.

– Если это произойдет, то кораблестроителям придется нести немалые убытки. Торпеда управляется дистанционно, она взорвется лишь после того, как корабль удалится на тысячу ярдов. Ко всему прочему, ей придется пройти расстояние ярдов в восемьсот, прежде чем сработает устройство, которое поставит торпеду на боевой взвод. Мы развернемся носом к месту взрыва и, поскольку корпус корабля спроектирован так, чтобы выдержать значительные нагрузки, почти не ощутим удара.

– Очень тяжелый лед, – повторял Бенсон. – Тридцать, сорок, пятьдесят футов. Чрезвычайно тяжелый лед.

– Если торпеда взорвется под такой толщей льда, вряд ли отколется даже нижняя ее часть, – заметил я.

– Постараемся, чтобы этого не произошло. Найдем участок нормальной толщины, удалимся от него на тысячу ярдов, а потом выстрелим.

– Тонкий лед! – не закричал, а заорал благим матом Бенсон. – Тонкий лед. Отставить, чистая вода! Совершенно свободная ото льда вода!

Я сперва решил, что или в ледомере, или же в голове Бенсона «полетел» плавкий предохранитель. Однако у командира поста погружения и всплытия таких сомнений не возникло. Я уцепился за какой-то предмет, чтобы не упасть: субмарина круто накренилась на левый борт, ложась на обратный курс и сбавляя ход. Нужно было вернуться на то место, где Бенсон обнаружил полынью. Посмотрев на карту, Суонсон вполголоса отдал команду, огромные бронзовые винты закрутились в обратную сторону, врезаясь в воду, и подводный корабль замер как вкопанный.

– Как наши дела, док? – спросил командир.

– Чистая вода, – благоговейно произнес Бенсон. – Вижу четко. Полынья узкая, но мы в ней поместимся. Участок чистой воды значительной протяженности. Круто поворачивает под углом сорок пять градусов.

– Подвсплываем до ста пятидесяти футов, – произнес Суонсон.

Загудели насосы. Точно дирижабль, отрывающийся от земли, «Дельфин» начал плавно подниматься. Затем в течение короткого промежутка времени вода устремилась в балластные цистерны. Подъем прекратился.

– Поднять перископ, – приказал командир.

Труба перископа с шипением поползла вверх. Взглянув в окуляр, Суонсон жестом подозвал меня.

– Посмотрите-ка, – просиял он. – Такой красоты вы в жизни не видели.

Я последовал его совету. Если бы картину, представшую моему взору, удалось заключить в раму, вы бы ни за что ее не продали, будь она хоть кисти Пикассо. Но я понял, что имел в виду командир субмарины. По обоим бортам корабля возвышались черные громады, а между ними параллельно диаметральной плоскости субмарины тянулась полоса чуть посветлее, с зеленоватым оттенком. Это было разводье, образовавшееся в тяжелом льду.

Три минуты спустя мы оказались на поверхности Ледовитого океана в каких-то двухстах пятидесяти милях от Северного полюса.

Гигантские обломки сплоченного многолетнего льда вздыбились в виде фантастической формы хребтов высотой до пятидесяти футов, футов на двадцать выше ограждения мостика. Они находились так близко, что казалось, протяни руку – достанешь. Не то три, не то четыре ледяные горы тянулись в западном направлении. Дальше свет прожектора упирался в темноту.

На востоке мы не смогли разглядеть ничего: ветрозащитные очки мгновенно обледеневали. Наклонив головы и прикрыв ладонями глаза, мы успели заметить лишь полоску черной воды, которая начала затягиваться льдом.

Судя по анемометру, установленному на мостике, скорость ветра, с диким воем налетавшего на ограждение мостика и выдвижные устройства, составляла шестьдесят миль в час. Шторм стал иным, чем был утром: это был уже не град, подхваченный ветром, то усиливавшимся, то ослабевавшим, а сплошная стена, метавшая острые дротики ледяных иголок, способных пробить насквозь самый толстый картон или вдребезги разбить стакан в ваших руках. Сквозь погребальное завывание ветра то и дело слышались какие-то скрипы, удары гигантских, весом в миллионы тонн, ледяных глыб, с гулом сталкивающихся между собой под воздействием штормового ветра и некой неведомой силы, возникшей за много сотен миль от нас. Эти массы льда наваливались друг на друга и разламывались на части, то громоздясь и образуя наслоения льдин, то с диким визгом расходясь и образуя при этом каналы чистой воды, тотчас начинавшей покрываться наледью.

– Мы с вами тронутые, что ли? Пойдемте вниз, – прокричал мне в ухо Суонсон сквозь эту адскую какофонию.

Вскоре мы оказались в сравнительной тишине центрального поста. Суонсон развязал шнурок капюшона, стащил с себя шарф, снял очки, закрывавшие его лицо. Посмотрев на меня, недоуменно покачал головой:

– А еще говорят об арктическом безмолвии. Клянусь небом, котельная – читальный зал по сравнению с этим «безмолвием». В прошлом году мы несколько раз всплывали среди пакового льда, но ничего подобного не видели. И не слышали. А ведь дело было тоже зимой. И холодина, и ветродуй, но не было такого случая, чтобы мы не спустились на лед и не совершили прогулку. Помню, я все еще удивлялся рассказам про полярных исследователей, которые по нескольку дней сидели в своих палатках и носа не высовывали наружу. Но теперь я понимаю, почему погиб капитан Скотт.

– Погода действительно мерзкая, – согласился я. – Насколько безопасно наше положение, командир?

– Кто его знает, – пожал плечами Суонсон. – Нас прижало ветром к западному краю полыньи, так что с правого борта остается футов сто пятьдесят чистой воды. Но вы же сами слышали и видели, что идет подвижка льда. Причем довольно мощная. Канал, в котором мы находимся, образовался меньше часа назад. Как долго он просуществует? Это зависит от геометрии льдов, но такие полыньи иногда могут исчезать довольно быстро. Корпус «Дельфина» достаточно прочен, но если нас придавит ледяной стеной массой в миллион тонн, ему не выдержать. Сколько часов или минут мы можем здесь находиться, одному богу известно. Во всяком случае, как только остовая стена приблизится футов на девять к правому борту субмарины, сматываем удочки. Не стану вам объяснять, что бывает, когда корабль попадает в ледовый плен.

– Знаю. Его сплющивает, как консервную банку. Потом он несколько лет дрейфует по верхушке мира. Затем падает на дно на глубину две мили. Американской администрации это пришлось бы не по вкусу, командир.

– Полагаю, что вопрос о моем продвижении по службе был бы снят с повестки дня, – согласился Суонсон. – Думаю…

– Эй! – раздался клич из радиорубки. – Эй, подойдите сюда.

– Наверно, Забринский по мне соскучился, – буркнул командир. С этими словами он быстрыми шагами направился в радиорубку.

Забринский сидел вполоборота с улыбкой до ушей, в руке – наушники. Суонсон взял протянутые телефоны, послушал и кивнул.

– DSY, – сказал он. – DSY, доктор Карпентер. Мы их нашли. Запеленговали их? Лады. – Повернувшись к старшине-рулевому, Суонсон сказал: – Эллис, вызови штурманского офицера.

– Мы их всех подберем, командир, – жизнерадостно произнес Забринский. Несмотря на широкую улыбку, в глазах его веселья не было. – Похоже, парни там подобрались крутые.

– Очень крутые, – рассеянно отозвался Суонсон. По его лицу я понял, что он прислушивается к грохоту мелких кусочков льда, стучавших по корпусу субмарины, словно мириады пневматических молоточков. Из-за грохота было почти невозможно разговаривать. – Очень. Установили двустороннюю связь?

Отрицательно покачав головой, радист отвернулся. Улыбки на его лице как не бывало. Пришел Рейберн. Забрав протянутый ему листок, направился к себе в штурманскую рубку. Мы последовали за ним. Спустя минуту он поднял голову и произнес:

– Если кому-то захочется совершить воскресную прогулку, такая возможность имеется.

– Они так близко?

– Рукой подать. В пяти милях к востоку от нас плюс-минус полмили. Чем мы не ищейки, а?

– Нам просто повезло, – лаконично ответил Суонсон. Вернувшись в радиорубку, он поинтересовался: – Поддерживаете контакт со станцией?

– Связь с нею потеряна.

– Начисто?

– Мы слышали их всего минуту, командир. Потом сигнал начал слабеть и затух. Думаю, Карпентер прав. Они там крутят генератор ручкой. – Помолчав, радист произнес: – Даже моя шестилетняя дочка смогла бы запросто крутить такую машину целых пять минут подряд.

Молча посмотрев на меня, Суонсон отвернулся. Я пошел за ним к пульту погружения и всплытия. Со стороны люка, соединявшегося с мостиком, слышались вой шторма, жуткий грохот и скрип льдов.

– Забринский очень точно выразился… Интересно, долго ли продлится этот треклятый шторм?

– Очень долго. У меня в каюте есть медицинская сумка, фляжка медицинского спирта и арктическая одежда. Вы не можете дать мне двенадцатикилограммовый пакет с аварийным запасом продовольствия? Бенсон знает, что мне понадобится.

– Думаете, я рехнулся? – медленно произнес Суонсон.

– Это кто тут рехнулся? – спросил Ганзен, только что вошедший в центральный пост из носового коридора. Он услышал лишь последние слова командира, но выражения его лица не видел. – Очень опасное состояние. Придется взять командование на себя, шеф, а вас заковать в кандалы. Если не ошибаюсь, так предписано уставом корабельной службы.

– Доктор Карпентер собирается захватить с собой мешок с харчами и отправиться пешком на пост ледового наблюдения «Зет».

– Снова вышли на связь? – спросил Ганзен, мгновенно забыв про меня. – Неужели обнаружили станцию? По крюйс-пеленгу?

– Только что. По словам Рейберна, до станции пять миль.

– Господи! Каких-то пять миль! – Но в следующую минуту восторг сменился иным чувством, словно сработало невидимое реле. – В подобных метеорологических условиях это равно пятистам милям. В такую погоду и старик Амундсен не прошел бы тридцати футов.

– Очевидно, доктор Карпентер собирается утереть нос Амундсену, – сухо заметил Суонсон. – Он намерен идти пешком.

Изучающим взглядом посмотрев на меня, Ганзен произнес:

– Вот кого надо заковать в кандалы.

– Пожалуй, – согласился командир субмарины.

– Послушайте, – возразил я. – На станции остались люди. Возможно, их уже немного, но они еще живы. Хоть один человек, но остался. Люди, которым плохо. Которые вот-вот погибнут. А когда человек на грани между жизнью и смертью, и пушинка может нарушить равновесие. Я врач, я это знаю. Все может решить сущий пустяк. Глоток спирта, несколько ложек еды, чашка горячего кофе, какой-нибудь порошок. Тогда человек выживет. А иначе ему конец. Люди вправе рассчитывать хоть на какую-то помощь, и я обязан пойти на риск, но помочь им. Я никого не прошу сопровождать меня. Единственное, о чем я прошу вас, это выполнить распоряжения, отданные вам Вашингтоном, то есть оказать мне всяческое содействие, не подвергая опасности «Дельфин» и его экипаж. Не думаю, что угрозы в мой адрес – это оказание содействия. Я вовсе не намерен подвергать опасности ни ваш корабль, ни ваших моряков.

Суонсон уперся взглядом в палубу. Не знаю, о чем он думал. О том ли, как помешать мне, о приказе ли из Вашингтона или о том, что начальником станции «Зет» является мой брат. Суонсон был единственным человеком на корабле, который знал об этом. Он не проронил ни слова.

– Ему надо помешать, командир, – настаивал Ганзен. – Ведь если б вы увидели, что человек приставил к виску пистолет или бритву к горлу, вы бы не позволили ему кончить жизнь самоубийством. Здесь то же самое. Он выжил из ума. – С этими словами он постучал костяшками пальцев по переборке. – Боже мой! Знаешь ли ты, док, почему гидроакустики продолжают нести вахту, хотя корабль не имеет хода? Да потому, что они следят за перемещением ледяной стены с наветренной стороны полыньи. И еще потому, что следить за дрейфом льда визуально невозможно: ни один человек не в состоянии продержаться на мостике больше тридцати секунд. Да и не видно ни зги в такую пургу. Высунь нос наружу, и ты тотчас изменишь свои намерения, как пить дать.

– Мы только что вернулись с мостика, – бесстрастно заметил Суонсон.

– И все равно он собирается в поход? Я же говорю вам: он выжил из ума.

– Мы можем погрузиться сию же минуту, – сказал Суонсон. – Координаты станции нам известны. Возможно, нам удастся отыскать полынью в полумиле от станции. Тогда все было бы проще.

– Как же, ищи иголку в стоге сена, – отозвался я. – Чтобы найти этот канал в паковых льдах, вам потребовалось целых шесть часов. Да и то благодаря счастливой случайности. И не вздумайте пробивать лед торпедами. Толщина льда в этом районе в среднем достигает тридцати футов. На то, чтобы всплыть где-то в другом месте, понадобится часов двенадцать, а то и несколько суток. Я же сумею добраться до станции за два-три часа.

– Если не окоченеешь, пройдя первые триста футов, – возразил Ганзен. – Если не свалишься с тороса и не сломаешь ногу. Если не ослепнешь спустя несколько минут. Если не провалишься в полынью, которую не заметил. В таком случае даже если ты не утонешь и выберешься из воды, через полминуты превратишься в ледышку. Допустим, ничего этого с тобой не произойдет. Тогда, скажи мне на милость, как ты отыщешь станцию, расположенную в пяти милях отсюда? Не потащишь же ты с собой гирокомпас весом в полтонны, ведь магнитный компас в здешних широтах бесполезен. Магнитный полюс находится далеко к юго-западу от нас. Даже если тебе каким-то образом удастся не потерять направление, то как ты в темноте, да еще в пургу, найдешь лагерь или то, что от него осталось? Ты можешь оказаться в какой-то сотне футов от станции и не заметишь ее. Допустим, тебе невероятно повезет и ты доберешься до станции. Как ты отыщешь дорогу назад? Будешь искать собственные следы? Или протянешь за собой бечевку длиной в пять миль? Безумная затея, мягко выражаясь.

– Действительно, я могу сломать ногу, утонуть или замерзнуть, – согласился я. – И все равно попытаю счастья. Добраться до лагеря и обратно – штука нехитрая. Вы знаете направление на станцию и ее точные координаты. Взять пеленг можно с помощью любого передатчика. Мне нужно лишь захватить с собой портативную рацию и поддерживать с вами связь. Вы же будете корректировать направление движения. Вот и все дела.

– Так-то оно так, – заметил Ганзен. – Если бы не одно обстоятельство. Такой рации у нас нет.

– Зато у меня в багаже есть портативный радиопередатчик с радиусом действия в двадцать миль, – возразил я.

– Надо же, какая удача, – пробурчал старпом. – Ты, конечно, случайно захватил его с собой. Держу пари, у тебя в багаже и не то найдется. Правда, док?

– Что находится в багаже у доктора Карпентера, нас не должно интересовать, – пожурил Ганзена командир субмарины. Правда, сам он прежде думал иначе. – Нас должно интересовать другое – его намерение покончить с собой. Неужели вы рассчитываете, что мы согласимся с вашей нелепой затеей, доктор Карпентер?

– Никто вас и не просит соглашаться, – заметил я. – Вашего согласия не требуется. Я прошу об одном – не мешать мне. И предоставить аварийный запас продовольствия. Если вы этого не сделаете, придется обойтись без него.

Я вышел из центрального поста и направился к себе в каюту. Вернее, в каюту Ганзена. Однако, хотя каюта была не моя, едва войдя, я заперся.

Полагая, что Ганзен не очень-то обрадуется, найдя дверь собственной каюты запертой, я не стал терять времени даром. Отперев сложный замок на чемодане, я открыл крышку. Чемодан был на три четверти заполнен арктической одеждой, стоившей бешеных денег. Но деньги эти платил не я.

Сняв обычную одежду, я надел теплое нижнее белье, шерстяную рубашку и вельветовые брюки, затем связанную в три слоя шерстяную парку с подкладкой из натурального шелка. Покрой парки был необычным: своеобразной формы карман с замшевой подкладкой шел снизу к левой подмышке, и почти такой же карман имелся справа. Запустив руку на дно чемодана, я извлек оттуда три предмета. Пистолет системы «манлихер-шенауэр» калибром 9 миллиметров точно уместился в левом кармане, две запасные обоймы – в правом.

Дальше было проще. Я натянул на себя две пары грубошерстных носков, фетровые боты, парку и штаны из меха карибу, капюшон из меха росомахи, сапоги из тюленьей шкуры, рукавицы из оленьего меха, надетые на несколько пар шелковых и шерстяных варежек. Если кто-то и был лучше меня приспособлен для того, чтобы передвигаться в условиях арктической пурги, так это белый медведь. Да и то незначительно.

Повесив на шею снежную маску и очки, я засунул в наружный карман парки фонарь в водонепроницаемом футляре, достал портативную рацию и, закрыв крышку чемодана, запер кодовый замок. Поскольку пистолет был у меня, нужды запирать чемодан не было, но я решил предоставить Суонсону возможность заняться каким-то делом в мое отсутствие. Положив в рюкзак медицинскую сумку и стальную флягу со спиртом, я отпер дверь.

Суонсон по-прежнему находился в центральном посту, там же был и старший офицер. Кроме них, в помещении появились еще двое – Ролингс и Забринский. Ганзен, Ролингс и Забринский были самыми рослыми из всех членов экипажа. В последний раз я видел всех троих вместе во время стоянки в Холи-Лохе, когда им было поручено охранять меня. Очевидно, голова у Суонсона работает в одном направлении. Ганзен, Ролингс и Забринский… Сегодня они показались мне еще выше ростом.

– Так я получу продовольствие или нет? – спросил я у Суонсона.

– Последнее официальное заявление, – проговорил тот. Я решил, что он страшно удивится при виде медведя, оказавшегося на борту его корабля, но янки и бровью не повел. – Для записи в вахтенный журнал. Ваши намерения самоубийственны, шансов у вас никаких. Я не могу дать своего согласия.

– Ваше заявление принято к сведению, причем в присутствии свидетелей и все такое… Продовольствие.

– Я не могу дать своего согласия в связи с неожиданным драматическим оборотом. Один из наших техников занимался профилактической калибровкой эхоледомера и убедился, что защитное реле вышло из строя. Сгорел электродвигатель. Запасного мотора нет. Надо перематывать обмотку. Сами понимаете, что это за работа. Если придется погружаться, вновь полынью не отыскать. Тогда всем крышка. Я имею в виду тех, кто останется на льду.

Я не стал осуждать его за ложь, но в душе был разочарован: можно было придумать что-нибудь поумнее.

– Так я получу НЗ, командир, или нет? – произнес я.

– Продолжаете упорствовать? После всего того, что я вам сообщил?

– Да ради бога. Я и без вашего НЗ обойдусь.

– Моему старшему офицеру, торпедисту Ролингсу и радиооператору Забринскому это не по нраву, – заметил Суонсон официальным тоном.

– Меня не интересует, что им по нраву, а что нет.

– Они не могут позволить вам совершить ошибку, – продолжал командир лодки.

Они были не просто большими. Они были огромными. Пройти мимо них мне было ничуть не проще, чем ягненку мимо голодного льва. Правда, у меня был пистолет, но, чтобы достать его, пришлось бы раздеваться. Между тем я уже убедился, как быстро реагирует Ганзен при малейшей опасности. Ну достану я пистолет. Что из этого? Таких, как Ганзен, Ролингс и Забринский, не запугать. Не пускать же в ход оружие. Тем более против людей, выполняющих свой долг.

– И они не позволят вам совершить ошибку, – продолжал Суонсон. – Если не возьмете их с собой. Они сами вызвались сопровождать вас.

– Как бы не так, сами, – фыркнул Ролингс. – «Вы, вы и вы!»

– Они мне не нужны, – заявил я.

– Вежливость называется, – заметил Ролингс, ни к кому не обращаясь. – Можно было бы сказать спасибо, док.

– Вы подвергаете опасности жизнь членов экипажа, коммандер Суонсон. Вы же знаете, какие вам даны распоряжения.

– Знаю. Но я знаю и другое. В Арктике, как и в горах, у группы вдвое больше шансов на успех, чем у одиночки. Мне известно кое-что еще. Если люди узнают, что мы позволили врачу-штатскому отправиться на дрейфующую станцию, а сами, струхнув, остались в теплом уютном гнездышке, то репутация американских военных моряков будет здорово подмочена.

– Но как относятся ваши подчиненные к тому, что вы заставляете их рисковать жизнью ради доброго имени подплава?

– Вы же слышали, что сказал командир, – произнес Ролингс. – Мы сами вызвались сопровождать вас. Вы только взгляните на Забринского: он самой природой создан для героических поступков.

– А вы подумали о том, что может произойти, если в наше отсутствие начнется подвижка льдов и субмарине придется погружаться?

– Зачем напоминать об этом? – сказал Забринский. – Так и напугать недолго.

Я уступил. Иного выбора у меня не оставалось. Кроме того, как и Забринский, я принадлежу к тем, кого и напугать недолго. Я неожиданно понял, что иметь этих троих моряков рядом не так уж и плохо.

Глава 5

Первым сдался лейтенант Ганзен. Вернее, не сдался, поскольку Ганзену слово это было неведомо. Справедливее было бы сказать, что он первым проявил хоть какой-то намек на здравый смысл. Схватив меня за руку, он приблизил свое лицо к моему и, сняв снежную маску, прокричал мне в ухо:

– Дальше нельзя, док. Надо остановиться.

– У следующего тороса, – завопил я в ответ.

Слышал он меня или нет, не знаю, но он тотчас сдвинул маску на место, чтобы защитить лицо от стужи, и, ослабив натяжение веревки, привязанной к моему поясу, дал мне возможность идти дальше. Последние два с половиной часа мы с Ганзеном и Ролингсом шли головным по очереди. Двое ведомых отставали футов на тридцать – с таким расчетом, чтобы в случае необходимости подстраховать ведущего. Такая необходимость уже возникала. Скользя и скатываясь, старпом на четвереньках вскарабкался по иссеченной трещинами вздыбленной льдине и протянул руки вперед, но во мраке ничего не нащупал и в то же мгновение упал вниз, пролетев больше пяти футов. Рывок был для него столь же болезнен, как и для нас с Ролингсом, удержавших товарища. Прежде чем мы благополучно подняли его наверх, он с минуту или две провисел над только что образовавшейся полыньей. Ганзен был в полном смысле слова на волосок от гибели, ведь очутиться в воде даже на несколько секунд при ледяном ветре означает неминуемую смерть. В такую стужу одежда человека, извлеченного из полыньи, в считаные секунды превращается в ледяной панцирь, который невозможно ни снять, ни разрезать. В этом случае даже если сердце и выдержит почти мгновенный перепад температур в шестьдесят градусов, человек просто замерзнет.

Вот почему я с опаской шагнул вперед и потрогал лед щупом – куском веревки, опущенным в воду, который мгновенно затвердел на морозе и стал прочным, как стальной прут. Я шел вперед, спотыкаясь, а то и падая при внезапно наступавшем затишье. Тогда передвигаться приходилось на четвереньках. Внезапно я почувствовал, что ветер спал и в лицо мне не хлещет град острых льдинок. Несколько минут спустя своим посохом я нащупал что-то твердое. Это была вертикальная стена наслоившегося льда. Обрадовавшись укрытию, я поднял очки, достал фонарь и включил его, освещая дорогу ослепленным яркой вспышкой товарищам.

Они двигались вытянув перед собой руки, словно незрячие. Последние два с половиной часа мы и были незрячими: от защитных очков проку не было. Первым приблизился Ганзен. Очки, снежная маска, капюшон и вся верхняя одежда его были спереди покрыты толстым слоем сверкающего льда, потрескавшегося лишь на сгибах. При движении старпома за целых пять футов слышалось потрескивание. С головы, плеч и локтей свешивались как бы ледяные перья. Похожий на чудовище с какой-то планеты, где царит вечный холод, такой, к примеру, как Плутон, лейтенант явился бы находкой для любого постановщика фильмов ужасов. Очевидно, я и сам выглядел не лучше.

Защищенные стеной, мы прижались друг к другу. В каких-то четырех футах над нашими головами свистел ледяной вихрь, похожий на сверкающий сероватый поток. Сидевший слева от меня Ролингс поднял очки и, увидев на себе обледеневшую одежду, принялся колотить кулаком по груди. Протянув руку, я схватил его за запястье.

– Оставь это занятие, – посоветовал я.

– Оставить? – Голос Ролингса заглушала снегозащитная маска, однако я слышал, как стучат у него зубы. – Этот дурацкий панцирь весит тонну. Таскать такой груз я не привык, док.

– Если бы не этот дурацкий панцирь, ты давно окоченел бы насмерть: он защищает тебя от ветра и ледяного шторма. Посмотрим, что у тебя с лицом. И с руками.

Я осмотрел Ролингса и двух его спутников – нет ли у них следов обморожения. Ганзен осматривал меня. Нам по-прежнему сопутствовала удача. Мы посинели от холода и продрогли, но признаков обморожения не было заметно. Меховая одежда остальных выглядела не столь живописно, как моя, но мои спутники были одеты подобающим образом. Экипажи атомных лодок всегда получали самое лучшее снаряжение, и арктическая одежда не была исключением. Хотя спутники мои и не превратились в ледышки, они, судя по их лицам, находились в крайней степени изнеможения. Мериться силами с арктическим штормом – это все равно что идти против течения реки из патоки. Кроме того, что нам то и дело приходилось карабкаться, скользя и падая, по торосам и обходить непреодолимые нагромождения льдов, нас тянули вниз двадцатикилограммовые рюкзаки и бессчетные килограммы льда. В результате наше путешествие по покрытому предательскими трещинами льду, да еще во мраке и в стужу, превратилось в сущий кошмар.

– Дошли до ручки, что называется, – произнес Ганзен. Как и Ролингс, дышал он очень часто, мелкими глотками, будто ловя ртом воздух. – Больше нам не выдержать, док.

– Напрасно ты не посещаешь беседы доктора Бенсона, – проговорил я с укором. – Это тебе не субмарина, где можно кататься словно сыр в масле да валяться в постели.

– Да неужто? – Он уставился на меня. – А ты сам-то как себя чувствуешь?

– Устал малость, – ответил я. – Но не так чтоб уж очень. – Ничего себе, не так чтоб уж очень! Ноги у меня буквально отваливались, хотя признаться в этом мешало самолюбие. Правда, чувство это всегда кстати. Сняв рюкзак, я достал фляжку с медицинским спиртом. – Предлагаю сделать привал на четверть часа. Больше нельзя, иначе начнем превращаться в сосульки. Кроме того, капля горячительного отполирует кровяные тельца.

– А я полагал, что медицинская наука не рекомендует принимать спирт внутрь при минусовых температурах, – засомневался Ганзен. – От этого поры открываются или что-то вроде того.

– Назовите мне любую область человеческой деятельности, и я сошлюсь на авторитеты, придерживающиеся противоположного мнения, – возразил я. – Их хлебом не корми, лишь бы человеку жизнь испортить. Кроме того, этот спирт лучше отборного шотландского виски.

– Так бы и сказал. Дай-ка сюда. Ролингсу и Забринскому пить много вредно… Что новенького, Забринский?

Выдвинув антенну, засунув под капюшон наушники и прикрыв микрофон сложенными рупором ладонями, радиооператор что-то говорил. Зная, что Забринский знаток радиодела, я отдал ему рацию еще на борту субмарины. Вот почему Забринский ни разу не шел головным: при ударе или погружении в воду прибор тотчас вышел бы из строя. Тогда бы и нам конец: без радио мы не смогли бы не только отыскать станцию «Зет», но и вернуться на субмарину. Телосложением, ростом и выносливостью Забринский походил на гориллу, однако мы берегли его, словно статуэтку из мейссенского фарфора.

– С новостями туговато, – отвечал радист. – Аппаратура отличная, но из-за этого чертова шторма столько помех. Хотя нет, минуту… – Он приник к микрофону и, прикрыв его ладонями от шума бури, возобновил передачу: – Говорит Забринский… Забринский. Да, мы подустали немного, но доктор считает, что доберемся… Подождите, я у него узнаю. – Повернувшись ко мне, Забринский спросил: – Как по-твоему, далеко ли мы удалились от субмарины?

– Мили четыре прошли, – пожал я плечами. – От трех с половиной до четырех с половиной миль. Любую цифру бери, какая нравится.

Забринский заговорил снова, потом вопросительно посмотрел на Ганзена и меня. Мы отрицательно покачали головами, и он объявил о конце передачи.

– Штурман говорит, что мы на четыре-пять градусов севернее пункта назначения. Он советует повернуть на юг, не то ледовый лагерь проскочим.

Я ожидал худшего. В течение часа, прошедшего с предыдущего сеанса связи, когда с борта «Дельфина» сообщили наши координаты, единственным способом определения пути были сила и направление ветра. Однако когда лицо у вас полностью закрыто и онемело от холода, оно перестает быть надежным навигационным прибором. К тому же ветер мог изменить направление. Могло быть гораздо хуже. Я так и сказал Ганзену.

– Вполне, – мрачно отозвался тот. – Мы могли ходить кругами, а то и вовсе отдать концы. Если ты это имеешь в виду… – Отхлебнув из фляги, он закашлялся и вернул ее мне. – Вот теперь стало повеселее. Скажи честно, ты сам-то уверен, что доберемся?

– Нам нужно чуточку удачи. Вот и все. Или ты полагаешь, что рюкзаки слишком тяжелы? Может, желаешь часть груза здесь оставить?

В действительности мне вовсе не хотелось этого делать. Мы несли с собой сорок килограммов продуктов, камелек, пятнадцать килограммов твердого топлива, без малого три литра спирта, палатку, весьма внушительный набор медицинских препаратов и лекарств. Но если все это добро надо оставить, пусть участники спасательной партии сами об этом заявят. Они же, уверен, этого не сделают.

– Ничего мы тут не оставим, – заявил Ганзен. Не то отдых, не то выпитый спирт сделали свое дело: голос старпома окреп, и лейтенант почти не стучал зубами.

– Пусть эта мысль умрет, так и не родившись, – поддержал его Забринский. Когда я впервые увидел его в Шотландии, он напомнил мне белого медведя. Теперь же, среди льдов, в обледенелой меховой одежде, он стал еще больше похож на этого арктического зверя. Да и телосложение у него было медвежье. Казалось, усталость ему неведома – он был в гораздо лучшей форме, чем все мы. – Этот груз, оттягивающий мои согбенные плечи, похож на старого приятеля. Досаждает, но обойтись без него невозможно.

– А что ты скажешь? – спросил я у Ролингса.

– Силы берегу, – ответил тот. – Думаю, со временем мне придется тащить на себе Забринского.

Снова надев исцарапанные, теперь совсем бесполезные очки, мы с усилием поднялись на ноги и двинулись на юг. И тотчас наткнулись на гряду торосов, преградившую нам путь. Такой длинной гряды нам еще не попадалось. Однако мы ничего не имели против: нам нужно было удалиться от прежнего курса, чтобы затем взять правильное направление. Кроме того, двигаясь вдоль торосов, мы оказывались в известной мере защищенными от ветра. Это помогало нам сберечь силы. Через четверть мили гряда кончилась. Ледяной ветер накинулся на нас с такой яростью, что сбил меня с ног. Я решил, что меня ударил локомотив. Схватившись одной рукой за веревку, я подтянулся и встал. Я громко закричал, предупреждая своих спутников об ожидающей их опасности. Так мы снова очутились на ветру, хлеставшем нам в лицо, и снова наклонялись вперед, чтобы не упасть под напором пурги.

Следующую милю мы прошли меньше чем за полчаса. Идти теперь стало гораздо легче, хотя по-прежнему приходилось огибать участки, покрытые торосистым, слоистым и битым льдом. Плохо было одно. Все, кроме Забринского, выбились из сил и оттого чаще, чем следовало бы, спотыкались и падали. У меня самого ноги словно налились расплавленным свинцом. Каждый шаг отдавался болью от пятки до бедра. И все-таки я мог бы идти дальше любого из моих спутников, в том числе и Забринского. Ведь у меня была цель, и к этой цели я продолжал бы стремиться даже после того, как отказали бы ноги. Майор Джон Холлиуэлл. Мой старший брат. Живой или мертвый. Жив он или нет, этот единственный на свете человек, которому я обязан всем? Неужели он умирает в эту самую минуту? Его жена Мэри и трое их ребятишек, баловавшие и разорявшие своего дядюшку-холостяка, который баловал их в свою очередь, должны знать, что с ним случилось. И сообщить им об этом мог лишь я один. Жив он или мертв? Ног своих я не чувствовал, их кололо раскаленными иголками, но мне казалось, что боль испытываю не я, а кто-то другой. Я должен узнать. Узнать во что бы то ни стало. Добраться до станции «Зет», даже если оставшийся путь придется проделать на четвереньках. И я узнаю. Но сильнее мучительного чувства неизвестности меня терзало чувство тревоги за судьбы мира. Это было важнее жизни и смерти начальника дрейфующей станции. И даже двух десятков членов ее персонала. Во всяком случае, с точки зрения мирового сообщества.

Неистовая дробь ледяных иголок, впивавшихся в снежную маску и покрытую ледяным панцирем парку, внезапно прекратилась, ветер разом стих, и я очутился под прикрытием ледяного барьера, который был выше того, что мы встретили перед этим. Подождав, когда подойдут остальные, я попросил Забринского связаться с субмариной и запросить наши координаты, потом дал каждому приложиться к фляжке как следует. Теперь нам это было кстати. Ганзен и Ролингс вконец выбились из сил. Дыхание со свистом вырывалось у них из легких. Так дышит стайер, преодолевая мучительные последние метры дистанции. И тут я осознал, что мое дыхание ничем не лучше. Чтобы проглотить свою порцию, мне пришлось сжать в кулак всю свою силу воли. Неужели Ганзен прав, заявив, что алкоголь причинит нам только вред? Судя по вкусу огненной жидкости, это было не так.

Прикрыв ладонями микрофон, Забринский уже говорил. Минуту спустя он вытащил из-под капюшона наушники и убрал рацию в чехол.

– Мы молодцы или везунчики, а может, и то и другое. С «Дельфина» сообщают, что мы идем туда, куда надо. – Он сделал глоток и удовлетворенно вздохнул. – Я начал с хорошего известия. Перейдем к плохому. Края полыньи, в которой находится субмарина, начали сдвигаться. Причем довольно быстро. По расчетам командира, через пару часов им придется нырять. Это самое позднее. – Помолчав, он раздельно произнес: – А эхоледомер все еще не работает.

– Ледомер, – повторил я с глупым видом. Да я и чувствовал себя глупцом. – Выходит, прибор…

– Конечно сломан, братишка… – сказал Забринский. В голосе его прозвучала усталость. – Но ты не поверил командиру, верно, док? Считал себя умнее других.

– Очень кстати, – с мрачным видом проговорил Ганзен. – Только этого нам недоставало. «Дельфин» погружается, полынью затягивает льдом, и что же получается?.. «Дельфин» подо льдом, мы на льду. Они почти наверняка не смогут нас отыскать, если даже починят ледомер. Что будем делать? Сразу ляжем и умрем или же сначала пару часиков покружимся, а уж потом станем отдавать концы?

– Какая это будет потеря, – уныло произнес Ролингс. – Не для нас, а для американского военного флота. Могу не кривя душой заявить, лейтенант, что мы все трое представляем, вернее, представляли собой многообещающих молодых людей. Во всяком случае, мы с тобой. Что касается Забринского, он выдохся. Причем давным-давно.

Произнося эту речь, моряк по-прежнему стучал зубами и прерывисто дышал. Я понял, что Ролингс из числа тех людей, каких хотел бы иметь рядом, когда дела принимают дурной оборот. Похоже, вот-вот это и случится. Как мне стало известно, они с Забринским приобрели известность юмористов-самоучек, шутки которых были несколько тяжеловаты. Однако по причинам, известным лишь им одним, под маской грубоватых клоунов оба скрывали первоклассный ум и отменное образование.

– У нас в распоряжении целых два часа, – отозвался я. – С таким попутным ветром доберемся до подлодки и за час. Вихрем подхватит и доставит на место.

– А как быть с личным составом станции «Зет»? – спросил Забринский.

– Скажем, что выполнили свой долг полностью. Или что-то в этом духе.

– Мы потрясены, доктор Карпентер, – произнес Ролингс. На сей раз в его голосе не было обычного шутовства.

– Крайне обескуражены, – добавил Забринский. – Одна мысль об этом нас убивает. – Слова прозвучали довольно легкомысленно, но тон их был довольно недоброжелательным.

– Единственное, что нас здесь обескураживает, это уровень умственного развития некоторых простодушных моряков, – строго заметил Ганзен. В дальнейших его словах звучала удивившая меня убежденность. – Конечно, доктор Карпентер считает, что нам следует возвращаться. Нам, но не ему. Теперь доктор не повернет вспять ни за какие коврижки. – С усилием встав на ноги, он закончил: – Идти осталось не больше полумили. Двинулись.

При тусклом свете, отбрасываемом моим фонарем, я заметил, как Ролингс и Забринский переглянулись и одновременно пожали плечами. Потом тоже поднялись. Минуту спустя мы были уже в пути.

Через три минуты Забринский сломал себе лодыжку.

Произошло это удивительно глупо и просто. Самое же удивительное заключалось в том, как мы сами ухитрились избежать переломов за предыдущие три часа. Чтобы не отклоняться от верного направления, обходя гряду торосов, преграждавшую нам путь, мы решили перелезть через нее. Гряда была футов десять высотой, однако, помогая друг другу, мы исхитрились без особого труда добраться до ее гребня. Я двигался на ощупь, тыкая своим посохом: от фонаря не было никакого проку, да и очки заиндевели. Я прополз футов двадцать по покатому склону и пощупал поверхность льда посохом.

– Пять футов, – сообщил я поднявшимся спутникам. – Всего пять футов. – Я перелез через вершину гребня, спустился вниз и стал ждать товарищей.

Первым съехал вниз Ганзен, за ним Ролингс. Что произошло с Забринским, никто не видел. Он не то не рассчитал высоты, не то оступился. Я лишь услышал его восклицание, тотчас унесенное вихрем. Мне показалось, что он приземлился на обе ноги, а потом с криком рухнул на лед.

Повернувшись спиной к ветру, я снял ставшие бесполезными защитные очки и достал фонарь. Забринский полулежал, опершись о лед правым локтем, и ругался без остановки, ни разу при этом не повторяясь. Правая пятка его попала в трещину шириной дюймов пять, одну из тысяч таких трещин, во всех направлениях пересекавших поверхность ледяного поля. Правая нога его была неестественно вывернута. И без диплома врача было ясно: сломана щиколотка или же нижняя часть большой берцовой кости. Хотелось надеяться, что у Забринского не сложный перелом. Однако вероятнее всего при переломе под таким острым углом обломки кости должны были прорвать кожный покров. Какого типа перелом, в ту минуту не имело значения: осматривать раненого было некогда. Если бы я обнажил ногу при такой температуре воздуха, Забринскому всю оставшуюся жизнь пришлось бы скакать на одной ноге.

Подняв его тяжелое тело, мы вытащили ногу из трещины и осторожно посадили пострадавшего на лед. Сняв медицинскую сумку, я опустился на колени и спросил:

– Очень больно?

– Нет, нога онемела, почти ничего не чувствую. – Сердито выругавшись, радист продолжал: – Надо же было такому стрястись! И трещина-то пустяковая. Вот идиот-то!

– Если бы я тебе сказал то же самое, ты бы не поверил, – ядовито заметил Ролингс и покачал головой. – Я же предупреждал, что так и случится. Говорил, что придется тащить эту гориллу на себе.

Наложив на сломанную ногу шину, я как можно туже забинтовал ее поверх обуви и меховых штанов, стараясь не думать о том, в какое положение мы попали. Нам был нанесен двойной удар: мы не только лишились помощи самого сильного участника нашей экспедиции, но и вынуждены теперь тащить на себе ставшую бесполезной стокилограммовую глыбу. Не говоря о рюкзаке свыше пуда весом. Словно прочитав мои мысли, Забринский произнес:

– Придется бросить меня здесь, лейтенант. – Зубы его стучали от боли и холода. – Если б не я, вы бы уже добрались до станции. А на обратном пути подберете.

– Не болтай чепухи, – оборвал его Ганзен. – Ты же прекрасно понимаешь, что потом нам тебя не найти.

– Вот именно, – подхватил Ролинг, как и Забринский клацавший зубами словно автомат, который временами заедает. Опустившись на колени, он приподнял товарища. – Нашел дураков. Забыл, что говорится по этому поводу в корабельном уставе?

– Но ведь вам ни за что не отыскать станцию, – запротестовал Забринский. – Если понесете меня, то…

– Слышал, что я сказал? – не дал ему закончить Ганзен. – Мы тебя не бросим.

– Лейтенант сказал сущую правду, – вмешался Ролингс. – На роль героя ты не подходишь, Забринский. Рылом не вышел. Теперь заткнись, а я тем временем сниму с твоего хребта часть поклажи.

Кончив бинтовать шину, я надел на успевшие окоченеть, несмотря на шелковые перчатки, руки варежки и меховые рукавицы. Груз Забринского мы разделили на троих, снова натянули на себя очки и маски, помогли Забринскому встать на здоровую ногу и продолжили путь.

Но именно в эту минуту нам улыбнулась удача. Представшее перед нами ледяное поле было ровным, словно гладь замерзшей реки. Ни торосов, ни гребней, ни самых мелких трещин, вроде тех, в одну из которых угодил ногой Забринский. Поверхность поля походила на бильярдное сукно и была столь же шероховатой. Таким ее сделал жестокий шторм.

Один из нас шел по очереди головным, а в это время двое других поддерживали с боков Забринского. Молча, без единой жалобы, тот скакал на одной ноге. Пройдя по гладкому льду метров триста, шедший впереди старпом внезапно остановился.

– Добрались! – завопил он что есть мочи. – Нашли. Неужели вы ничего не учуяли?

– А что мы должны были учуять?

– Запах сгоревшего мазута. Жженой резины. Неужели непонятно?

Стянув вниз маску, я прикрыл лицо ладонями и осторожно потянул носом. Этого было достаточно. Надев маску, я положил на плечо руку раненого и двинулся следом за Ганзеном.

Через несколько футов гладкая поверхность кончилась. Крутой склон вел к ровному плато. Собрав жалкие остатки сил, мы с трудом втащили Забринского наверх. С каждым шагом едкий запах пожара усиливался. Оторвавшись от своих спутников, я опустил очки и двигался спиной к ветру. Полукруглыми движениями фонаря я освещал поверхность льда. Запах был так силен, что я поморщился. Источник его, похоже, находился совсем рядом. Повернувшись к ветру, я закрыл лицо. В это мгновение сноп света упал на какой-то твердый, по-видимому металлический, предмет. Направив фонарь вверх, сквозь завесу из льдинок я разглядел стальной каркас арктического жилища, покрытый льдом с наветренной стороны и покоробленный огнем с подветренной.

Мы оказались в лагере дрейфующей станции «Зет».

Дождавшись остальных, я провел их мимо жутких остатков человеческого жилья и велел отвернуться от ветра и снять очки. При свете моего фонаря секунд десять мы смотрели на то, что натворил пожар. Никто не произнес ни слова. Затем мы снова повернулись лицом к ветру.

В лагере имелось восемь отдельных блоков, расположенных в два ряда. От одного ряда до другого было футов тридцать. Строения отстояли друг от друга футов на двадцать с тем, чтобы в случае пожара огонь не перекинулся на соседние блоки. Однако меры предосторожности оказались недостаточными. Винить за это было некого. Никому даже в самом кошмарном сне не могло привидеться то, что, похоже, произошло в действительности: взрыв емкостей с горючим, в результате которого загорелись тысячи его галлонов, а горящую нефть подхватило ураганной силы ветром. Как ни странно это покажется, но огонь, без которого немыслимо человеческое существование в высоких широтах, является в здешних местах самым страшным врагом. Хотя полярные льды – это замерзшая вода, растопить этот лед, чтобы потушить огонь, нечем. Разве что огнем. Что же произошло с гигантскими химическими огнетушителями, которые были установлены в каждом блоке?

Восемь сооружений, по четыре в каждом ряду. Первые два с обеих сторон сгорели полностью. От стен, изготовленных из двух слоев бакелитовой фанеры, между которыми был помещен наполнитель в виде минеральной плиты и капока, не осталось и следа. В одном из помещений мы увидели обгоревшую аппаратуру и генератор. С наветренной стороны они были покрыты слоем льда. Металл был оплавлен и изуродован почти до неузнаваемости. Какой же силы был пожар, что случилось такое!

Пятое жилище – третье в правом ряду – отличалось от остальных четырех лишь тем, что пламя произвело тут еще более опустошительные разрушения. Мы уже собирались повернуть назад, захватив с собой Забринского и не желая даже обсуждать увиденное, как вдруг Ролингс прокричал что-то нечленораздельное. Придвинувшись к нему, я снял с себя капюшон.

– Свет! – воскликнул он. – Вон там, док. Свет!

Действительно, из барака, находившегося напротив обугленного каркаса, возле которого мы стояли, выбивалась вертикальная полоска света. Повернувшись боком к ледяному вихрю, мы потащили за собой раненого радиста. Луч фонаря упал на некое подобие жилища. Почерневшего, опаленного пламенем, изувеченного, с куском наспех приколоченной фанеры вместо окна, но все же жилища. Свет выбивался из щели в неплотно закрытой двери. Я уперся рукой в эту дверь, единственную деталь, не имевшую следов огня. Петли заскрипели, и дверь подалась. Мы вошли.

Подвешенная под потолком из полированного алюминия керосиновая лампа Кольмана неестественно ярко освещала каждый закуток, каждую деталь помещения размером двадцать на десять футов. Алюминиевый потолок был покрыт толстым, но прозрачным слоем льда. Свободным от него был лишь трехфутовый пятачок над самой лампой. Лед покрывал стены до самого пола. Да и деревянный пол, на котором лежали люди, обледенел. Возможно, лед был и под ними. Как знать?

Чувство, которое я испытал и от которого у меня заныло сердце, было ощущением непоправимости. Я похолодел от ужаса, чего не удалось сделать даже бушевавшему за стенами хижины шторму. Ужаса, что мы пришли слишком поздно. За свою жизнь я видел много покойников. Знал, как они могут выглядеть, но такого количества мертвецов одновременно мне еще не приходилось наблюдать. Они лежали бесформенными грудами, прикрытые одеялами, куртками, канадками и шубами. Я не поставил бы и цента, что хоть в одном из этих тел еще теплится жизнь. Тесно прижавшись друг к другу, люди лежали полукругом в дальнем конце помещения. Лежали неподвижно в стылой этой хижине, не подавая признаков жизни. Казалось, что они находятся здесь целую вечность.

Мы посадили Забринского на пол, прислонив его спиной к стенке. Сняв со спины тяжелый груз, Ролингс распаковал камелек, снял варежки и принялся искать сухой спирт. Ганзен прикрыл за собой дверь, расстегнул пряжки рюкзака, нагруженного консервами, и тот упал на пол.

Вой ветра и шипение керосиновой лампы лишь подчеркивали царившую в помещении гробовую тишину, поэтому, услышав грохот банок, я аж подпрыгнул. Следом за мной подскочил и один из «мертвецов». Человек, ближе всех находившийся ко мне, вдруг зашевелился. Повернувшись на бок, он сел, удивленно уставившись на пришельцев налитыми кровью глазами, выделявшимися на обмороженном, худом, со следами жутких ожогов лице, поросшем давно не бритой щетиной. Несколько секунд он не мигая разглядывал нас, затем, из гордости делая вид, что не заметил мою руку, самостоятельно, хотя и с видимым усилием поднялся на ноги. В следующую минуту его потрескавшиеся, шелушащиеся губы растянулись в улыбке.

– Долгонько же вы добирались. – Голос его был хриплым и слабым и, судя по произношению, принадлежал уроженцу Лондона. – Меня зовут Киннэрд. Я радист.

– Спирта? – спросил я.

Мой собеседник снова улыбнулся, попытавшись облизать потрескавшиеся губы, и кивнул. Содержимое стопки исчезло у него в глотке. Согнувшись пополам, он закашлялся так, что на глазах выступили слезы. Но когда радист выпрямился, глаза его ожили, а на бледных впалых щеках заиграл румянец.

– Если у тебя такая манера здороваться, приятель, – заметил он, – ты без друзей не останешься. – Наклонившись, он потряс за плечо своего соседа: – Эй, Джолли, старина, ты чего такой невежа, черт тебя побери. У нас гости.

Растолкать старину Джолли оказалось делом непростым, но когда он очнулся, то, сообразив, что происходит, вскочил на ноги невероятно проворно. Это был низенький крепыш с голубыми, точно фарфоровыми, глазами. Хотя он зарос не меньше Киннэрда, добродушное лицо его было румяным и отнюдь не изможденным. Однако губы и нос у него выглядели явно обмороженными. Ярко-голубые глаза с красными веками расширились от изумления, в уголках глаз появились приветливые морщинки. Насколько я мог судить, старина Джолли был из тех, кто быстро приспосабливается к обстоятельствам.

– В гости пожаловали? – с заметным ирландским акцентом пробасил Джолли. – Мы вам чертовски рады. Принимай их как полагается, Джеф.

– Мы еще не представились, – произнес я. – Я доктор Карпентер, а это…

– Чем не заседание Британской медицинской академии, старичок, – отозвался Джолли. Впоследствии я заметил, что слово «старичок» у него появляется в каждой второй или третьей фразе. Оно было неотъемлемой частью его речи, как и ирландский акцент.

– Доктор Джолли?

– Ну конечно. Здешний врач, старичок.

– Ясно. А это лейтенант Ганзен с американской субмарины «Дельфин»…

– С субмарины? – Переглянувшись, Джолли и Киннэрд уставились на нас. – Ты сказал с субмарины, старичок?

– Объяснения потом. Торпедист Ролингс, радиооператор Забринский. – Я посмотрел на людей, лежавших свернувшись калачиком на полу. Заслышав голоса, некоторые из них заворочались, один или два человека приподнялись на локтях. – Как они себя чувствуют?

– Двое или трое здорово обгорели, – отвечал Джолли. – Еще столько же свалились от переохлаждения и истощения. Но если дать им еду и согреть, через несколько дней оклемаются. Я заставил их лечь тесней друг к другу. Так им теплее.

Я сосчитал лежащих. Вместе с Джолли и Киннэрдом их было двенадцать.

– А остальные где? – спросил я.

– Остальные? – удивленно вскинул на меня глаза Киннэрд, но в следующую минуту лицо у него помрачнело. Ткнув большим пальцем через плечо, он сказал: – В соседнем блоке, приятель.

– А что так?

– Что так? – Он устало провел рукой по воспаленным глазам. – Неохота нам спать рядом с покойниками, вот что.

– Вам неохота… – Замолчав, я посмотрел на людей, лежавших у моих ног. Семеро проснулись, трое из них привстали, подпершись локтями, четверо лежали неподвижно, выказывая разную степень недоуменного интереса. У троих, которые все еще спали (или были без сознания), лица были закрыты одеялами. – Вас же было девятнадцать, – раздельно произнес я.

– Девятнадцать, – безжизненным голосом повторил Киннэрд. – Остальные… словом, им не повезло.

Я промолчал. Я внимательно вглядывался в лица проснувшихся в надежде увидеть родное мне лицо, рассчитывая, что из-за обморожения, голода или ожогов я не сразу узнал его. Но вскоре я убедился, что все это были незнакомые мне люди.

Подойдя к первому из троих спящих, я приподнял одеяло. И увидел чужое лицо. Я опустил одеяло.

– В чем дело? Чего тебе надо? – удивился Джолли.

Я ему не ответил. Обойдя лежащих, которые растерянно разглядывали меня, я приподнял одеяло, закрывавшее лицо второго спящего. И снова уронил плотную ткань. Подойдя к третьему, я замер, боясь узнать правду. Поспешно нагнувшись, приподнял одеяло и увидел забинтованное лицо. Лицо человека с перебитым носом и густой светлой бородой. Оно было мне незнакомо. Осторожным движением опустив край одеяла, я выпрямился. Ролингс успел растопить камелек.

– Температура должна подняться до нуля, – объяснил я доктору Джолли. – Топлива у нас достаточно. Кроме того, у нас есть продовольствие, спирт и уйма всяких лекарств и снадобий. Если вы с Киннэрдом желаете заняться делом, через минуту буду к вашим услугам. Лейтенант, этот участок льда с гладкой поверхностью, по которому мы шли, уж не полынья ли это? Замерзший участок открытой воды?

– Не иначе. – Ганзен смотрел на меня с каким-то странным выражением. – Совершенно ясно, что эти люди не в состоянии пройти и шестисот футов, не то что четыре или пять миль. Кроме того, по словам командира корабля, скоро их может раздавить льдами. Что, если связаться с «Дельфином» и попросить их всплыть в двух шагах от лагеря?

– Но отыщут ли они полынью? Хочу сказать, без эхоледомера?

– Нет ничего проще. Возьму у Забринского рацию. Отмерив на север шестьсот футов, подам сигнал, чтобы нас запеленговали, пройду столько же в южном направлении и подам еще один сигнал. Штурман определит расстояние с точностью до трех футов, потом отнимет от него шестьсот футов, и субмарина окажется в самом центре полыньи.

– Под центром полыньи. Какова же толщина льда, хотел бы я знать? Доктор Джолли, западнее вашего лагеря некоторое время тому назад в ледяном поле существовал канал. Давно ли он образовался?

– Месяц назад. Может, пять недель. Точно не знаю.

– Тогда какой толщины лед? – спросил я у Ганзена.

– Футов пять или шесть. Пробить его ограждением рубки вряд ли удастся. Но командиру давно хотелось использовать в этих целях торпеды. – Повернувшись к Забринскому, он спросил: – Сможешь поработать на рации?

Я предоставил им возможность заниматься своим делом. Мне было не до того. Едва ли я соображал, что говорю. Я чувствовал себя больным, старым и опустошенным. Испытывал тоску и смертельную усталость. Я знал ответ. Чтобы получить его, я покрыл расстояние в двенадцать тысяч миль. Я проехал бы и миллион миль, лишь бы не знать этого ответа. Но от правды не скроешься. Мэри, моя невестка, и трое ее очаровательных ребятишек никогда не увидят его. Мэри – своего мужа, а дети – отца. Мой брат погиб, и никто его больше не увидит. Кроме меня. Сейчас я пойду к нему.

Закрыв за собой дверь, я вышел. Обогнув угол жилого блока, пригнул голову, готовясь встретить шторм. Через десять секунд добрался до последнего строения в этом ряду. Осветив фонарем ручку, повернул ее и вошел в помещение.

Прежде тут находилась лаборатория, теперь она превратилась в морг. Оборудование сдвинуто в сторону, на свободном пространстве сложены тела мертвецов. Я знал, что они мертвы, не только потому, что мне об этом сообщил Киннэрд: в обугленных, безобразных грудах плоти не было ничего человеческого. Зловонный запах горелого мяса и сгоревшего соляра был невыносим. У кого же из тех, кто уцелел, хватило духу и решимости снести эти жуткие останки своих товарищей? Должно быть, у них железные нервы и крепкие желудки.

Очевидно, смерть была скорой для всех. То была не смерть людей, отрезанных от внешнего мира пожаром. Они сами послужили топливом для адского пламени. Заливаемые подхваченными вихрем потоками горящей нефти, они, должно быть, представляли собой живые факелы, когда умирали в страшных муках.

Один из мертвецов привлек мое внимание. Наклонившись, я направил луч фонаря на то, что некогда было правой рукой человека, а теперь походило на почерневший коготь. От высокой температуры необычное по форме золотое кольцо на безымянном пальце не расплавилось, а деформировалось. Я узнал это кольцо: когда моя невестка покупала его, я стоял рядом.

Я не испытывал ни горя, ни боли, ни отвращения. Наверно, все это придет позднее, когда сгладится первое жуткое впечатление. Хотя вряд ли. Это был вовсе не тот человек, которого я так хорошо помнил, не брат, перед которым я был в неоплатном долгу. Эта изуродованная груда плоти была незнакома мне, она ничем не напоминала человека, жившего в моей памяти, в ней не осталось ничего такого, что помогло бы моему отупевшему разуму, заключенному в измученном теле, преодолеть этот разрыв.

Внезапно я заметил нечто странное. Я низко склонился над трупом и не разгибался долгое время. Потом медленно выпрямился, и в эту минуту дверь открылась. В помещение вошел лейтенант Ганзен. Стащив маску и подняв на лоб очки, он посмотрел сначала на меня, потом на останки человека, лежащие у моих ног. Я заметил, как от лица моряка отхлынула кровь. Он снова взглянул на меня.

– У тебя утрата, док? – хриплым шепотом проговорил лейтенант. – Ах, что же я!

– Что ты хочешь этим сказать?

– Твой брат? – Он мотнул головой в сторону лежащего.

– Коммандер Суонсон сообщил тебе?

– Да. Перед тем, как нам сойти с субмарины. Потому-то мы и пошли с тобой. – Он был не в силах оторваться от страшного зрелища. Лицо посерело, как старый пергамент. – Минуту, док, всего одну минуту. – Ганзен повернулся и поспешно двинулся к двери.

Когда он вернулся, лицо его было уже не такое серое.

– Командир объяснил, почему он решил отпустить тебя, – сообщил Ганзен.

– Кто еще знает об этом?

– Только командир корабля и я. Больше никто.

– Держи это при себе, хорошо? Сделай мне одолжение.

– Как скажешь, док. – На лице лейтенанта, с которого не исчезло выражение ужаса, появились удивление и любопытство. – Господи, ты видел что-либо подобное?

– Давай вернемся к остальным, – предложил я. – Оттого, что мы здесь останемся, никому легче не будет.

Ганзен молча кивнул. Вместе с ним мы направились к жилому блоку. Помимо доктора и Киннэрда, на ногах были еще трое. Капитан Фолсом, необычайно высокий, худой мужчина с жутко обожженными лицом и руками, был заместителем начальника ледового лагеря. Хьюсон, темноглазый и молчаливый, был трактористом и механиком. В его ведении находились дизель-генераторы. Несби, жизнерадостный йоркширец, был поваром базы. Джолли, успевший распаковать аварийную аптечку, менял повязки на руках одного из людей, все еще лежавших на полу. Познакомив меня со своими товарищами, он снова принялся за работу. В моей помощи местный врач, похоже, не нуждался. Во всяком случае, пока.

Ганзен спросил у Забринского:

– Связался с «Дельфином»?

– Да нет. – Радист прекратил передачу позывных и переменил позу, чтобы не так ощущалась боль в сломанной ноге. – Не знаю, что и сказать, лейтенант. Похоже на то, что полетел плавкий предохранитель.

– Этого еще не хватало, – мрачно проговорил Ганзен. – Выходит, связаться с кораблем не удастся, Забринский?

– Я их слышу, а они меня нет, – виновато пожал плечами радист. – Это все я со своими косолапыми ногами. Видно, когда грохнулся, то сломал не только лодыжку.

– Неужели не починить эту хреновину?

– Вряд ли, лейтенант.

– А еще радист называешься, черт бы тебя побрал.

– В том-то и дело, – рассудительно произнес Забринский. – Радист, а не волшебник. Попробуй сделай тут что-нибудь, когда руки отморожены и не слушаются, инструментов нет, рация допотопная, без печатной платы, а кодовые обозначения по-японски. Тут и сам Маркони опустит руки.

– Так можно починить или нельзя? – настаивал Ганзен.

– Аппарат на транзисторах. Ламп, которые могут разбиться, тут нет. Наверно, починить можно. Но на это уйдет не один час, лейтенант. Надо сперва инструменты найти.

– Ну и найди. Делай что хочешь. Только отремонтируй.

Ни слова не говоря, Забринский протянул офицеру наушники. Тот посмотрел на радиста, потом на наушники, молча взял их и прислушался. Пожав плечами, вернул наушники Забринскому и проговорил:

– Пожалуй, с ремонтом рации можно и не спешить.

– Это точно, – согласился Забринский. – Неловко как получилось, верно, лейтенант?

– Что там еще стряслось? – поинтересовался я.

– Похоже на то, что нас самих впору спасать, – отчеканивая каждое слово, отвечал Ганзен. – Текст сообщения, которое радист передает почти без передышки, гласит: «Лед быстро смыкается, возвращайтесь немедленно».

– Я с самого начала был против этого безумия, – назидательно произнес Ролингс. Присев, он размешивал вилкой консервированный суп, начавший таять. – Благородный поступок, приятель, но заранее обреченный на провал.

– Вынь грязные пальцы из супа и будь так любезен, заткнись, – холодно заметил Ганзен. Потом неожиданно повернулся к Киннэрду: – А что с вашей рацией? Хотя все понятно. У нас есть кому крутить генератор.

– Прошу прощения, – улыбнулся Киннэрд улыбкой призрака. – Генератор сгорел. Рация на батареях. А батареи сели. Совсем.

– На батареях? – удивился Забринский. – А почему же тогда уровень подаваемого сигнала так резко колебался?

– Мы то и дело меняли железоникелевые аккумуляторы. У нас их оставалось всего полтора десятка. Остальные сгорели при пожаре. Оттого и сигнал был неровный. Но даже железоникелевые аккумуляторы не вечны. Они окончательно сели, дружище. Заряда, который в них остался, не хватит даже для того, чтобы зажечь лампочку карманного фонаря.

Забринский не сказал ни слова. Молчали и остальные. По восточной стене по-прежнему барабанили ледяные иголки, шипела лампа Кольмана, негромко мурлыкал камелек, но звуки эти лишь подчеркивали воцарившуюся тишину. Все старались не смотреть друг на друга и разглядывали пол так внимательно, как изучает энтомолог след, оставленный в дереве жуком-древоточцем. Ни одной газете, поместившей такой снимок, не удалось бы убедить читателей, что персонал станции «Зет» десять минут назад был спасен от верной гибели. Читатели заявили бы, что не хватает праздничной атмосферы, чувства радостного облегчения. И они были бы недалеки от истины.

Чувствуя, что пауза несколько затянулась, я сказал Ганзену:

– Ничего не попишешь. Не применять же электронный компьютер для решения данной задачки. Кому-то надо вернуться на «Дельфин» как можно скорее. Я предлагаю свою кандидатуру.

– Ну уж нет! – возмутился Ганзен, затем уже спокойнее продолжал: – Прости, дружище, но командир не давал разрешения кому-то из нас кончать жизнь самоубийством. Ты остаешься здесь.

– Остаюсь, – кивнул я. Не объяснять же ему, что ничьего разрешения я испрашивать не намерен, да и пистолетом размахивать незачем. – Все остаемся. А потом все погибнем. Спокойно, без борьбы, не суетясь, ляжем и протянем ноги. Вот это и называется мудрое руководство. Амундсену пришлась бы по вкусу эта идея. – Я был несправедлив к Ганзену, но в ту минуту мне было не до справедливости.

– Никто никуда не пойдет, – отвечал лейтенант. – Я не сторож брату своему, док, и все равно будь я проклят, если позволю тебе совершить самоубийство. Ты не сможешь, да и никто из нас не сможет совершить обратный переход. После всего, что нам пришлось пережить. Это во-первых. Во-вторых, без рации на «Дельфине» не сумеют нас запеленговать, и отыскать подлодку нам не удастся. В-третьих, из-за подвижки льдов субмарина успеет уйти под воду раньше, чем мы до нее доберемся. И в-четвертых, если мы не найдем «Дельфин» – то ли потому, что промахнемся, то ли потому, что он будет под водой, – назад, к станции «Зет», нам уже не попасть. Сил не хватит, да и некому будет нас направлять.

– Картина действительно неутешительная, – согласился я. – Как ты полагаешь, есть надежда на то, что ледомер работает?

Ганзен покачал головой, ничего не сказав. Ролингс снова принялся размешивать суп. Он не поднимал глаз, избегая взглядов окружавших его людей с изможденными, обмороженными лицами. Сделав несколько неуверенных шагов, капитан Фолсом подошел к нам. И без стетоскопа было понятно, что здоровье у капитана никуда не годится.

– Я что-то не понимаю, – проговорил он едва слышно, с трудом разжимая обожженные губы. Пройдет немало мучительных месяцев, понадобится не одна косметическая операция, прежде чем Фолсом сможет показать свое лицо людям. Разумеется, в том случае, если нам удастся доставить его в госпиталь. – Объясните мне, в чем проблема?

– Все очень просто, – отвечал я. – На «Дельфине» имеется эхоледомер, прибор для измерения толщины льда. В нормальных условиях, даже в том случае, если командир корабля не получит от нас никаких известий, он в считаные часы может оказаться где-нибудь совсем рядом. Координаты станции ему известны с достаточной точностью. Ему надо лишь погрузиться, подойти подо льдом сюда и начать поиск по планшету. Тогда с помощью ледомера он в считаные минуты обнаружит тонкий лед в полынье. Но условия отнюдь не нормальные. Ледомер вышел из строя, и, если его еще не отремонтировали, полынью эту им ни за что не отыскать. Потому-то я и хочу отправиться к ним. Именно сейчас. Прежде чем субмарина вынуждена будет уйти под воду.

– Не вижу смысла, старичок, – заметил Джолли. – Ты что, сможешь починить ледомер или как он там называется?

– А зачем мне его чинить? Коммандер Суонсон знает расстояние до лагеря с точностью до трех сотен футов. Мне надо только сказать ему, чтобы, не доходя с четверть мили, он выпустил торпеду. Таким образом…

– Торпеду? – переспросил Джолли. – Чтобы пробить снизу лед?

– Ну да. Этого еще никто не делал. Но почему бы не попытаться, если лед достаточно тонок? А в том канале толстым он не должен быть. Правда, точно не знаю.

– Знаешь, док, должны прислать самолеты, – произнес Забринский. – Как только подлодка всплыла, мы тотчас начали передачи. Теперь все знают, что станция «Зет» найдена и ее координаты известны. Через несколько часов сюда прилетят тяжелые бомбардировщики.

– С какой целью? – полюбопытствовал я. – Кружить без всякого проку в темноте? Даже если авиаторам известна точная позиция станции, во мраке, да еще в шторм, они не увидят то, что осталось от ледового лагеря. Разве что с помощью радара, да и то сомнительно. И даже если они обнаружат лагерь, что они смогут сделать? Сбросят грузы с припасами и снаряжением? Возможно. Но чтобы не пришибить нас, грузы сбросят в стороне. Пусть даже они упадут всего в четверти мили от нас, нам их не отыскать. А большой самолет, который в состоянии долететь сюда, не сможет приземлиться на льдину. Вы это прекрасно понимаете.

– Какое у вас второе имя, док? – удрученно спросил Ролингс. – Иеремия?

– Сейчас я вам проиллюстрирую преимущество больших чисел, – заметил я. – Старое надежное правило. Если сидеть тут сложа руки, то и ледомер не понадобится. Отдадим концы все. Все шестнадцать человек. Если же я доберусь до субмарины, то останемся живы. А не доберусь, то, если починят ледомер, погибнет лишь один человек. – Я начал надевать варежки. – Один – это меньше, чем шестнадцать.

– Пусть уж погибнут двое, – вздохнул Ганзен и стал натягивать перчатки. Это меня не очень-то удивило, хотя сначала лейтенант и говорил о том, что у нас нет никаких шансов на успех. Не надо быть психологом, чтобы понять, почему старпом изменил свое решение: он был не из тех, кто перекладывает свой груз на чужие плечи.

Отговаривать его я не стал.

– Требуется квалифицированный специалист по размешиванию супа, – произнес, поднимаясь на ноги, Ролингс. – Если не держать их за руки, эти двое без меня не доберутся. Может, и медаль заработаю. Какая самая высокая награда в мирное время, лейтенант?

– За помешивание супа медалей не дают, Ролингс, – ответил Ганзен. – Именно это ты и будешь делать. Останешься здесь.

– Вот как? – Ролингс покачал головой. – Считай, что в твоей команде бунт, лейтенант. Я иду с вами, иначе и быть не должно. Если доберемся до субмарины, ты до того обрадуешься, что не станешь докладывать начальству о моей недисциплинированности. Разве что скажешь, какой, мол, толковый малый этот торпедист Ролингс. Дескать, если б не он, вам бы ни за что не дойти до подлодки. – И добавил с усмешкой: – А не дойдем, так и докладывать будет некому. Правда, лейтенант?

Подойдя к матросу, Ганзен спокойно произнес:

– Ты же знаешь, наши шансы добраться до «Дельфина» невелики. Тогда здесь останется двенадцать больных ребят, не считая Забринского, у которого сломана щиколотка, а ухаживать за ними будет некому. Им нужен хотя бы один здоровый человек, который смог бы позаботиться о них. Ты не должен быть таким эгоистом, Ролингс. Присмотри за ними, хорошо? Сделай мне такое одолжение, а?

Посмотрев долгим взглядом на офицера, Ролингс присел на корточки и стал помешивать в кастрюле.

– Сделать одолжение, говоришь? – с обидой проговорил он. – Хорошо, я останусь. Чтобы сделать тебе одолжение. И не дать Забринскому упасть и сломать другую ногу. – Моряк сердито работал ложкой. – Ну, чего вы ждете? Командир в любую минуту может приказать готовиться к погружению.

Он был прав. Не обращая внимания на протесты капитана Фолсома и доктора Джолли, спустя тридцать секунд мы были готовы отправиться в путь. Первым вышел Ганзен. Я обернулся и посмотрел на больных, на изможденные, изувеченные лица уцелевших зимовщиков. Оглядел Фолсома, Джолли, Киннэрда, Хьюсона, Несби и семерых остальных. Всего их было двенадцать. Не может быть, что все они заговорщики. Преступник тут один, может два, которые действуют заодно. Кто же они, эти люди, которых мне придется разоблачить? Кто этот подлец или подлецы, которые погубили моего брата и шестерых других зимовщиков?

Затворив за собой дверь, следом за Ганзеном я вышел в кромешную тьму.

Глава 6

Еще перед дорогой мы чувствовали себя страшно уставшими, если не сказать измученными. Ноги словно налились свинцом, кости болели; казалось, еще одно усилие, и мы свалимся. Несмотря на это, мы двигались в наполненном воем мраке ночи словно два призрака, скользящие по тускло белеющей снежной пустыне, похожей на лунный ландшафт. Мы уже не сгибались под тяжестью рюкзаков. Двигаясь с попутным ветром, мы шли в пять раз быстрее и почти без усилий. Мы больше не опасались угодить в разводье или покалечиться. Сняв бесполезные очки, мы шли, освещая себе путь мощными фонарями, отбрасывающими яркие лучи футов на пятнадцать, а то и на все тридцать. Кроме этих обстоятельств, способствовавших нам, существовал еще более мрачный фактор, заставлявший нас быстрее переставлять натруженные ноги. Это было опасение, что «Дельфин» уйдет под воду и нам придется погибнуть в этой ревущей ледяной пустыне. Мы окажемся без крова и пищи, и костлявая с косой не замедлит явиться.

Мы мчались, но не слишком быстро, иначе костлявая в два счета догнала бы нас. При низких температурах единственное, чего эскимос боится больше чумы, – это переутомление, которое в этих широтах поистине опаснее чумы. Излишняя физическая нагрузка на человека, облаченного в меховую одежду, заставляет его потеть, а когда она уменьшается, пот замерзает. Единственный способ устранить пленку льда – возобновить нагрузку. Так возникает порочный круг, который постепенно сужается и приводит к неизбежному концу. Поэтому, хотя мы и бежали, это, по существу, был не бег, а трусца, почти спортивная ходьба. Мы принимали все меры к тому, чтобы не взмокнуть.

Примерно через полчаса я предложил Ганзену сделать передышку. Мы укрылись у основания отвесной ледяной стены. За последние две минуты мой спутник раза два упал на ровном месте, да и меня ноги не слушались.

– Как себя чувствуешь? – спросил я.

– Неважно, док, – признался лейтенант, часто и тяжело дыша. – Но со счетов меня еще не сбрасывай. Далеко ли мы ушли, как по-твоему?

– Мили на три. – Похлопав по поверхности ледяной стены, о которую мы оперлись спинами, я проговорил: – Пару минут отдыхаем, а потом попробуем забраться на этот торос. По-моему, он достаточно высок.

– Чтобы поземка не мешала наблюдать? – спросил Ганзен. Я кивнул, на что он заметил: – Без толку, док. Клубы снега и ледяных иголок поднимаются футов на двадцать, не меньше. Если ты и поднимешься выше, то все равно субмарину не увидишь. Надо льдом торчит лишь верхняя часть ограждения рубки.

– Я пораскинул мозгами, – произнес я. – Мы были так заняты собственными бедами, что позабыли о коммандере Суонсоне. Думаю, мы недооцениваем его.

– Вполне возможно. Но единственно, кто меня сейчас беспокоит, это лейтенант Ганзен. А тебя?

– То, о чем я говорил. Я почти уверен: Суонсон полагает, что мы возвращаемся на субмарину. Ведь он сам приказал нам вернуться спустя какое-то время. И если даже он считает, что мы не получили его особого распоряжения, оттого ли, что с нами стряслась беда, оттого ли, что вышла из строя рация, все равно он рассчитывает на наше возвращение.

– Не обязательно. Он может думать, что мы еще на пути к дрейфующей станции.

– Ну уж нет. Командир уверен, что мы не глупее его и встанем на его место. Он рассуждал бы следующим образом. Если рация вышла у нас из строя прежде, чем мы добрались до ледового лагеря, продолжать идти к нему было бы самоубийством. Самым разумным для нас решением оказалось бы возвращение на субмарину. И на тот случай, чтобы его заблудшие овечки не заплутали, он бы выставил фонарь в окне своей овчарни.

– Ей-богу, док, ты прав! Ну конечно, он так и сделал. Как же иначе? Господи, а у меня самого-то чем голова набита? – Лейтенант поднялся и повернулся лицом к ледяной горе.

Помогая друг другу, мы стали карабкаться по склону торосистой гряды. Вершина ее находилась меньше чем в двадцати футах над уровнем пакового льда. Этого было недостаточно, чтобы подняться над белой пеленой ледяных иголок. Ледяной вихрь ослабевал лишь на какое-то мгновение, и тогда у себя над головой долю секунды мы видели чистое небо. Так что если и было что увидеть, мы ничего не успели бы разглядеть.

– Будут и другие торосы, – прокричал я в ухо Ганзену. – Повыше этого. – Тот молча кивнул. Выражения его лица я не видел, да мне и незачем было его видеть. Он думал то же самое, что и я: мы ничего не сможем увидеть, потому что видеть нечего. Суонсон не поставил фонаря на окно овчарни, потому что «Дельфин» ушел под воду. Иначе его раздавило бы льдом.

В течение последующих двадцати минут мы пять раз поднимались на торосы и столько же раз спускались, при этом все больше расстраиваясь. Я вконец выбился из сил. Каждый шаг причинял мне мучительную боль. С Ганзеном дело обстояло еще хуже: он спотыкался и раскачивался из стороны в сторону, словно пьяный. Как врач я сознавал, сколько энергии может таиться в обессилевшем человеке, энергии, которую он будет использовать, попав в экстремальные условия. Я понимал и другое: источник ее может иссякнуть. Мы действительно находились на грани срыва. И когда срыв этот произойдет, мы упадем под грядой торосов. Ну а уж безносая не заставит себя ждать.

Шестой торос едва не доконал нас. Забираться на него было несложно: ступеней и выступов хоть отбавляй. Просто нас оставили силы. И тут до меня дошло: измучились мы оттого, что это был самый высокий торос, который возник в центре приложения фантастической величины сил, где паковый лед вздыбился на высоту тридцати футов. Должно быть, подводная гряда на этом участке уходит на глубину двухсот футов.

Не дойдя шести футов до вершины тороса, мы оказались выше уровня, на который поднимался ледяной вихрь. Очутившись на самом верху, поддерживая друг друга, чтобы не упасть под напором ветра, мы посмотрели вниз. Зрелище было фантастическое. Мы увидели гигантское серовато-молочное море, в котором вьюном кружились снежные протуберанцы. И море это простиралось до самого горизонта. Подобно всем явлениям, наблюдаемым в столь высоких широтах, картина эта вселяла в наши сердца чувство ужаса. Нам казалось, что мы не на Земле, а на далекой, незнакомой и давно остывшей планете.

Мы до рези в глазах вглядывались в западную часть горизонта. Но ничего не увидели. Ничего, кроме стылой пустыни. Посмотрев на север, мы повернулись на сто восемьдесят градусов. И снова не увидели ничего. У меня возникло такое ощущение, словно в жилах моих течет не кровь, а ледяная вода.

Подумав, что мы проскочили мимо субмарины, я стал изучать восточную часть горизонта. Задача была не из легких: от ветра на глаза наворачивались слезы. Еще хорошо, что ледяные иголки больше не впивались в лицо. Я снова посмотрел на восток. Еще и еще. Потом схватил Ганзена за руку:

– Посмотри вон туда. На норд-ост. С четверть мили отсюда, может, с полмили. Видишь что-нибудь?

Прищурившись, лейтенант несколько секунд вглядывался туда, куда я показал рукой. Потом покачал головой:

– Ни черта не вижу. А тебе что померещилось?

– Сам не знаю. Мне показалось тусклое светящееся пятно, которое почти незаметно на фоне штормовой пелены.

Прикрыв с боков глаза ладонями, Ганзен с полминуты вглядывался вдаль. Наконец сказал:

– Бесполезно. Ничего не вижу. У меня вот уже полчаса что-то неладно со зрением. Но мне даже не мерещится ничего.

Я отвернулся, чтобы дать отдых слезящимся глазам. Затем повернулся на восток.

– Черт побери, не скажу наверняка, что вижу что-то, но в то же время не исключаю такой возможности.

– А что там, по-твоему, может быть? – уныло спросил Ганзен. – Свет, что ли?

– Луч прожектора, направленный вверх. Пронзить эту пелену ему не под силу.

– Брось выдумывать, док, – устало проговорил офицер. – Чего человеку не привидится, когда он этого захочет. Кроме того, если это так, выходит, мы проскочили мимо «Дельфина». А это исключено.

– Ничуть. После того как мы начали карабкаться на эти окаянные торосы, я перестал ориентироваться во времени и пространстве. Вполне возможно, что я что-то видел.

– И сейчас еще видишь? – безразличным голосом произнес старпом.

– Может, и у меня галлюцинации, – признался я. – И все-таки мне кажется, что я не ошибся.

– Пошли, док. Двинулись в путь.

– Куда?

– Сам не знаю. – Зубы моряка так стучали, что я с трудом разобрал его слова. – Думаю, это не имеет особого значения…

Внезапно из середины пригрезившегося мне светящегося пятна, в какой-то четверти мили от нас, взвилась ввысь ракета. Рассекая пелену ледяных иголок, она взлетела к чистому небу, волоча за собой шлейф рдеющих алым пламенем искр. Вот она поднялась на пятьсот, а то и все шестьсот футов и тотчас рассыпалась ослепительными пурпурными звездами, лениво устремившимися к земле. Подхваченные ветром, они летели в западном направлении и гасли одна за другой. После этого небо показалось еще холоднее и пустыннее.

– Ты и сейчас полагаешь, что не имеет большого значения, куда идти? – спросил я у Ганзена. – Или, может, не заметил этот крохотный огонек?

– Великолепнее этого зрелища маменькин сыночек Ганзен в жизни еще не видел и не увидит, – с благоговейным трепетом произнес лейтенант. И с этими словами шлепнул меня по спине. Да так, что чуть не сбил меня с ног. – Добрались, док! – завопил он. – Добрались. Теперь я стал силен, как десяток человек. Дом наш, милый дом, мы к тебе идем.

И через десять минут мы действительно очутились дома.

– Господи, красота-то какая! – вздохнул Ганзен, переводя довольный взгляд с командира на меня, с меня – на стакан, который держал в руках, затем на воду, капавшую с меховой парки на пол командирской каюты. – Как хорошо дома! Тепло, светло, уютно. А я уж думал, что никогда не вернусь на свой корабль. В ту самую минуту, когда вверх взлетела ракета, я осматривался вокруг, выбирая себе местечко, куда бы лечь и помереть. Кроме шуток, командир.

– А как доктор Карпентер? – улыбнулся Суонсон.

– У него в мозгу какой-то дефект, – заявил Ганзен. – Похоже, он не понимает, что такое сдаться. По-моему, он просто упрям как мул. Такой уж это народ.

Шутливый тон, перескакивание с предмета на предмет объяснялись вовсе не теми облегчением и расслабленностью, какие приходят на смену нервным перегрузкам и напряжению. Ганзен был не таков. Я это понимал, как понимал и Суонсон. Вернувшись почти двадцать минут назад, мы успели рассказать обо всем, что с нами произошло, лишний пар был выпущен, и все ждали счастливой развязки. Казалось, все встало на свои места. Но после того как напряжение было снято и все встало на свои места, появилось время поразмышлять о том, что же произошло. Я прекрасно понимал, что перед умственным взором Ганзена встает обугленная, бесформенная груда плоти – все, что осталось от моего брата. Он не хотел, чтобы я говорил об этом, и я его не осуждал. Он даже не хотел, чтобы я вспоминал о случившемся, хотя и понимал, что такое невозможно. Это в натуре у самых добрых людей, даже если внешне они жестки и циничны.

– Словом, вы оба можете считать себя самыми счастливыми людьми на свете, – улыбнулся Суонсон. – Ракета, которую вы увидели, была третьей и последней. Зато до этого мы устроили настоящий фейерверк, который продолжался около часа. Как полагаешь, старпом, наши люди и уцелевшие зимовщики сейчас в безопасности?

– Дня два о них можно не беспокоиться, – кивнул лейтенант. – С ними все в порядке. На станции холодина, добрая половина членов экспедиции нуждается в лечении, но живы будут.

– Вот и отлично. А у нас такие дела. Примерно полчаса назад разводье перестало сужаться, но теперь это уже не важно. Можем погрузиться в любую минуту. Важно то, что мы обнаружили неполадку в эхоледомере. Повозиться придется, на устранение дефекта уйдет несколько часов. Но, думаю, надо дождаться, когда прибор исправят, а уж потом предпринимать какие-то шаги. Ваша идея выйти по счислению в заданную точку и пустить наугад торпеду мне не очень-то по душе. Раз дело не горит, лучше подождем, пока починят ледомер, затем изучим контур разводья и выстрелим в самую серединку. Если толщина льда не превышает пяти футов, отверстие пробьем без труда.

– Так будет лучше всего, – согласился Ганзен. Допив свое виски, он с трудом поднялся на ноги и потянулся. – Пойду вкалывать. Сколько торпед в рабочем состоянии?

– Четыре, не меньше.

– Тогда пойду помогу этому мальчишке Миллсу заряжать. Если не возражаете, командир.

– Возражаю, – коротко ответил Суонсон. – Взгляни вон в то зеркало и поймешь почему. Тебе пульку в духовое ружье не вставить, а не то что торпеду. Ты же не с воскресной прогулки вернулся. Поспи несколько часов, Джон, а потом увидим.

Спорить Ганзен не стал. С коммандером Суонсоном не очень-то поспоришь. Направляясь к двери, лейтенант спросил:

– Идешь, док?

– Сию минуту. Желаю хорошо выспаться.

– Ага. Спасибо. – Коснувшись моего плеча, молодой офицер улыбнулся воспаленными, запавшими глазами. – Спасибо за все. Всем спокойной ночи.

После того как лейтенант вышел, командир субмарины спросил:

– Не повезло вам нынче с погодой?

– Обитателям дома престарелых в такой вечерок я бы не советовал гулять.

– Похоже на то, что лейтенант чувствует себя в долгу перед вами, – без всякой связи с предыдущим заметил Суонсон.

– Это вам показалось. Просто это такой уж человек. Вам чертовски повезло со старпомом.

– Знаю. – Помолчав, офицер негромко добавил: – Обещаю, что больше не стану повторять этого, но я от души вам сочувствую, доктор.

Взглянув на него, я кивнул. Я знал, что Суонсон говорит искренне, но что можно сказать в ответ?

– Вместе с ним погибли еще шестеро, командир, – сообщил я.

– Мертвецов повезем в Великобританию? – спросил после паузы офицер.

– Нельзя ли еще капельку виски, командир? Боюсь, что за последние несколько часов мы значительно уменьшили ваши запасы горячительного. – Подождав, когда он наполнит мой стакан, я сказал: – С собой их мы не повезем. Это не мертвецы, а груды изувеченной, обгорелой плоти. Пусть здесь остаются.

Он облегченно вздохнул и поспешно произнес первое, что пришло ему в голову:

– А эта аппаратура для наблюдения за запусками русских ракет… Она погибла?

– Я не смотрел.

Скоро Суонсон сам убедится, что такой аппаратуры и не существовало. Какова будет реакция командира подлодки, когда он узнает, что в заливе Холи-Лох я вешал лапшу на уши ему и адмиралу Гарви, я даже не мог себе представить. Но в ту минуту меня это не волновало. Это уже не имело никакого значения. Внезапно меня охватило ощущение безмерной усталости. Спать мне не хотелось, просто я был смертельно утомлен. С усилием поднявшись на ноги, я попрощался с хозяином и вышел.

Когда я вошел в каюту, Ганзен уже лежал на койке. Меховая одежда его валялась там, где он ее снял. Убедившись, что он спит, я разделся сам, повесил одежду в гардероб и убрал свой «манлихер-шенауэр» в кобуру. Потом лег на койку, пытаясь уснуть. Хотя я и был ужасно измучен, мне было не до сна.

В голову лезли всякие мысли, нервы были взвинчены. Я поднялся с постели и, натянув рубашку и хлопчатобумажные брюки, направился в центральный пост. Там и провел остаток ночи. Расхаживая взад-вперед, я наблюдал, как возятся с эхоледомером два техника, читал поздравительные радиограммы, не перестававшие поступать, иногда обменивался парой фраз с вахтенным офицером и пил кружку за кружкой кофе. Так я скоротал ночь и, хотя не сомкнул глаз, с наступлением утра чувствовал себя свежим и почти отдохнувшим.

Все, кто собрался в кают-компании завтракать, были спокойны и веселы. Люди сознавали, что отлично сделали свое дело, ведь весь мир заявлял об этом, и каждый считал, что главные трудности позади. Ни у кого не было сомнения в том, что командир сумеет пробить отверстие во льду. Не будь за столом меня, своего рода привидения на пиру, моряки бы откровенно радовались.

– Засиживаться за кофе сегодня не придется, джентльмены, – произнес Суонсон. – На станции «Зет» ждут нас. Хотя я уверен, что зимовщики вне опасности, они, должно быть, чертовски страдают от холода и одиночества. Ледомер работает вот уже час, во всяком случае я надеюсь, что работает. Сейчас начнем погружение и проверим прибор в деле. А потом, зарядив два аппарата, – пары торпед, думаю, будет достаточно, – пробьем себе выход наверх в районе станции.

Спустя двадцать минут «Дельфин» находился там, где ему и положено находиться, – на глубине ста пятидесяти футов от поверхности моря, вернее, от полярной шапки льдов. Через десять минут, во время которых штурман постоянно следил за тем, чтобы субмарина сохраняла нужную позицию, стало ясно, что эхоледомер функционирует надлежащим образом, вычерчивая с фантастической точностью рельеф ледового покрова. Суонсон удовлетворенно кивнул.

– Теперь все в порядке, – проговорил он, обращаясь к Ганзену и Миллсу, старшему минному офицеру. – Можете приниматься за дело. Не хотите составить им компанию, доктор Карпентер? Или такое занятие, как зарядка торпедных аппаратов, вам давно наскучило?

– Никогда не видел, как это делается, – признался я. – Спасибо за приглашение.

Суонсон был одинаково заботлив не только по отношению к своему любимому «Дельфину», но и к людям. Недаром моряки души в нем не чаяли. Он знал или догадывался, что я не только терзаюсь мыслью о гибели брата, но и мучаюсь над разгадкой многих проблем. Хотя Суонсон не сказал ни слова, он наверняка слышал, как я бесцельно слонялся по центральному посту, и понимал, что я буду рад хотя бы на минуту отвлечься от тяжелых раздумий. Возможно, этому умному и проницательному человеку известно гораздо больше, чем можно предполагать. Решив, что все равно ничего нового не узнаю, я пошел вместе со старпомом и Миллсом. Старший минный офицер чем-то напоминал штурмана. Как и Рейберн, внешне он смахивал скорее на старшеклассника, чем на толкового офицера, каким был на самом деле. Возможно, объяснялось это тем, что я начал стареть.

Подойдя к пульту управления погружением и всплытием, старший офицер принялся изучать световые табло. Хорошо выспавшись, он снова стал самим собой – жизнерадостным, чуть циничным, раскрепощенным и бодрым. Лишь ссадины на лбу и на скулах – следы ледяных иголок – напоминали о событиях минувшего вечера. Показав рукой на панель, он произнес:

– Эти сигнальные лампы оповещают о состоянии торпедных труб, доктор. Если горит зеленая лампа, значит крышка торпедного аппарата закрыта. Шесть заглушек закрывают трубы снаружи (мы их называем наружными крышками аппарата), столько же – изнутри. Ламп всего двенадцать, но мы следим за ними очень внимательно. Надо, чтобы горели только зеленые лампы. Если горит хоть одна красная, то чего тут хорошего, верно? – Обратившись к Миллсу, Ганзен спросил: – Горят только зеленые?

– Только зеленые, – эхом отозвался минный офицер.

Пройдя мимо кают-компании в носовую часть, мы по широкому трапу спустились в столовую для нижних чинов, а оттуда направились в носовой отсек запасных торпед. В прошлый раз, накануне выхода субмарины из устья Клайда, на койках спали девять или десять моряков. Теперь же все койки были свободны. Нас ждали пять человек – четыре рядовых и унтер-офицер Боуэн, которого Ганзен по-свойски называл Чарли.

– Теперь ты поймешь, – обратился ко мне старпом, – почему у офицеров жалованье выше, чем у нижних чинов. Чарли и его смелые ребята могут дрыхнуть без задних ног, спрятавшись за двумя аварийными переборками, а мы должны идти проверять безопасность труб торпедных аппаратов. Таковы требования устава. Но, имея холодную голову и железные нервы, чего не сделаешь для своих моряков.

Боуэн усмехнулся и отпер первую дверь. Мы перешагнули через высокий комингс, оставив позади всех пятерых, подождали, когда за нами повернут задрайки, потом открыли дверь в носовой аварийной переборке, перелезли еще через один комингс и оказались в тесном торпедном отсеке. На сей раз дверь, закрепленная прочным стопором, осталась распахнутой.

– Действуем по инструкции, – сказал Ганзен. – Обе двери можно оставлять открытыми лишь при загрузке торпед в трубы аппаратов. – Проверив положение металлических рукояток в задней части труб, старпом протянул руку и, взяв микрофон на пружинной подвеске, нажал на кнопку. – К проверке труб все готово. Все рукоятки в положении «закрыто». Все ли зеленые лампы горят?

– Горят только зеленые лампы, – прозвучал в динамике металлический голос.

– Вы уже проверяли, – напомнил я осторожно.

– И снова это делаем. Так положено по инструкции, – улыбнулся старпом. – Кроме того, мой дедушка умер в возрасте девяноста семи лет, а я собираюсь побить его рекорд. Зачем пытать судьбу? Какие трубы используем, Джордж?

– Третью и четвертую.

На задних крышках аппаратов я заметил бронзовые таблички. На аппаратах левого борта стояли цифры 2, 4, 6, на аппаратах правого борта – 1, 3 и 5. Лейтенант Миллс намеревался стрелять из центральных аппаратов.

Сняв с переборки фонарь в резиновом чехле, Ганзен подошел к третьему аппарату.

– Рисковать не стоит, – проговорил он. – Сначала Джордж откроет контрольный вентиль на задней крышке с целью убедиться в том, что в трубах аппаратов нет воды. Воды не должно быть, но иногда небольшое ее количество просачивается через переднюю крышку. Если воды не обнаружено, он открывает заднюю крышку и освещает внутренность трубы, желая выяснить, нет ли в ней посторонних предметов. Как дела, Джордж?

– С третьей трубой все в порядке. – Миллс трижды поднял рукоятку вентиля, но признаков воды не обнаружил. – Открываю заднюю крышку.

Взявшись за рукоятку, он поднял ее и открыл тяжелую круглую крышку. Посветил внутри, затем выпрямился:

– Чисто и сухо, как в тарелке у голодного матроса.

– Разве так его учили докладывать начальству? – посетовал старпом. – Эти молодые офицеры просто от рук отбились. Лады, Джордж, осмотри четвертую трубу.

Миллс улыбнулся, закрыл заднюю крышку третьей трубы и подошел к четвертому аппарату. Подняв ручку контрольного крана, произнес:

– Ого!

– В чем дело? – спросил старпом.

– Вода, – лаконично ответил Миллс.

– Много? Дай взгляну.

– А это опасно? – поинтересовался я.

– Бывает, – односложно ответил Ганзен. Он поднял и опустил рукоятку, появилось еще с ложку воды. – Если в наружной крышке имеется даже незначительный дефект, то, когда субмарина опустится на достаточную глубину, внутрь трубы может просочиться вода. По-видимому, сейчас именно тот самый случай. При открытой наружной крышке, дружище, вода из этого крана ударила бы как из брандспойта. И все же рисковать не стоит. – Старпом снова взял в руки микрофон. – Сигнальная лампа четвертой трубы по-прежнему горит зеленым огнем? У нас тут появилась вода.

– Горит зеленый огонь.

– А сейчас как, течет? – спросил у Миллса старпом.

– Чуть-чуть.

– Центральный пост, – произнес в микрофон старший офицер. – На всякий случай проверьте карту дифферентовки.

Наступила пауза, затем динамик заговорил:

– Говорит командир. Система сигнализации указывает на то, что все трубы свободны от воды. На документе подпись лейтенанта Ганзена и механика.

– Благодарю вас, сэр. – Выключив микрофон, старпом улыбнулся: – Лейтенант Ганзен для меня авторитет. Как теперь дела?

– Вода не течет.

Миллс потянул к себе тяжелую рукоятку. Та переместилась на дюйм или два, затем рычаг заело.

– Заклинило, – решил минный офицер.

– А смазочное масло на что, торпедист? – спросил Ганзен. – Навались, Джордж, навались.

Миллс навалился. Рычаг переместился еще на пару дюймов. Улыбаясь, Миллс встал поудобнее и снова нажал на рычаг. В это мгновение Ганзен закричал:

– Отставить! Ради бога, не трогай рычаг!

Но было поздно. Рукоятка подалась, и тяжелая крышка распахнулась со страшной силой, словно от удара мощного тарана. В торпедный отсек с ревом устремился поток воды. Струя била словно из водяной пушки или отверстия плотины Боулдер-Дэм. Вода подхватила лейтенанта Миллса, травмированного задней крышкой торпедного аппарата, и ударила о заднюю перегородку. Молодой офицер, пригвожденный к переборке потоком воды, в следующую секунду рухнул на палубу.

– Продуть центральную балластную цистерну! – прокричал в микрофон Ганзен. Чтобы и его не унесло водой, старпом уцепился за дверь торпедного отсека. Несмотря на адский рев воды, голос его звучал отчетливо. – Аварийная тревога. Срочно продуть цистерну главного балласта. В трубу номер четыре поступает забортная вода. Продуть цистерну главного балласта… – Выпустив из рук дверь и с трудом удерживаясь на ногах, он двинулся по палубе, по щиколотку залитой бурлящей водой. – Убирайтесь отсюда, бога ради.

Напрасно тратил старпом свои силы. Я уже сматывал удочки. Взяв Миллса под мышки, я пытался перетащить его через комингс двери в носовой аварийной переборке. Но все мои усилия были тщетны. Из-за того что корабль принял такое количество воды, дифферентовка нарушилась и нос субмарины начал круто опускаться вниз. Тащить Миллса, удерживаясь при этом на ногах, мне было невмоготу. Потеряв равновесие, я споткнулся о комингс и вместе с молодым офицером упал в тесное пространство между аварийными переборками.

Ганзен, по-прежнему находившийся в носовой части отсека, не переставая бранился, пытаясь освободить тяжелую дверь от удерживающего ее стопора. Субмарина успела получить сильный дифферент на нос, и, чтобы снять массивную дверь со стопора, старпому пришлось навалиться на нее всем телом. Удержаться на скользкой, уходящей из-под ног палубе было для него непосильной задачей. Оставив Миллса, я перепрыгнул через комингс и с налета ударил плечом в дверь. Стопор освободился, массивная дверь наполовину закрылась, увлекая нас с Ганзеном навстречу мощному потоку воды, бившему из трубы торпедного аппарата. Кашляя и отплевываясь, мы поднялись на ноги и, пытаясь закрыть водонепроницаемую дверь, ухватились каждый за свою задрайку.

Мы дважды попытались прижать дверь и дважды потерпели неудачу. Вода бурлила в трубе, едва не достигая края комингса. С каждой секундой угол дифферента увеличивался, преодолевать силу тяжести становилось все труднее.

Вода начала переливаться через комингс прямо нам на ноги.

Ганзен оскалил зубы. Сначала я решил, что он улыбается, но челюсти у него были плотно стиснуты и в глазах не было веселья. Заглушая рев воды, он прокричал:

– Теперь или никогда.

Он попал в самую точку. Если не закроем дверь сию же минуту, нам ее не удастся закрыть никогда. По знаку Ганзена мы одновременно навалились на задрайки, одной рукой упираясь в переборку. Щель уменьшилась до четырех дюймов. Но тут дверь снова приоткрылась. Мы опять навалились, и опять не хватило четырех дюймов, чтобы закрыть ее. Я понял, что наши силы на исходе.

– Можешь удержать ее на секунду? – прокричал я.

Старпом кивнул. Ухватившись обеими руками за нижнюю задрайку, я лег на палубу, уперся подошвами в комингс, затем рывком выпрямил ноги. Дверь с грохотом закрылась. Лейтенант повернул свою задрайку, я – свою. Мы были спасены. На какое-то время.

Предоставив старпому заниматься остальными задрайками, я принялся отбивать задрайки задней двери. Не успел я повернуть одну, как остальные открылись как бы сами по себе. Унтер-офицеру Боуэну и его матросам, находившимся с противоположной стороны задней переборки, понятно было, что нам хочется как можно быстрее выбраться из отсека. Едва дверь открылась, как от перепада давления мне больно сдавило барабанные перепонки. Слышался рев воздуха, с силой врывавшегося в балластные цистерны. Я приподнял за плечи Миллса, и его тотчас подхватили сильные, ловкие руки. Через пару секунд по ту сторону комингса очутились и мы с Ганзеном.

– Скажите ради бога, что случилось? – спросил у старпома Боуэн.

– Открыта передняя крышка четвертой трубы.

– Господи Иисусе!

– Задрайте эту дверь. Да понадежнее, – распорядился старший офицер и кинулся бежать по вздыбившейся палубе отсека запасных торпед. Мельком взглянув на лейтенанта Миллса, я посмотрел вслед старпому, но не побежал за ним. Какой прок?

Рев сжатого воздуха наполнил корабль, балластные танки быстро опоражнивались, но «Дельфин» продолжал лететь стрелой в темные глубины океана. Даже с помощью имеющих большую емкость резервуаров со сжатым воздухом невозможно было достаточно быстро исправить положение. Десятки тонн забортной воды, проникнувшей в носовой торпедный отсек, давали себя знать. «Удастся ли остановить это падение?» – тупо подумал я. Идя по проходу кают-компании, я цеплялся за поручни, чтобы не упасть на вздыбившейся палубе, и ощущал, как содрогается под ногами корпус корабля. Ясное дело, отчего: Суонсон распорядился включить турбины на всю мощность. Огромные бронзовые винты бешено вращались в обратную сторону, пытаясь замедлить страшное пике.

У страха есть запах. Его можно обонять и видеть. В то утро я убедился в этом, придя в центральный пост корабля. Когда я проходил мимо рубки акустика, никто даже не посмотрел в мою сторону. Людям было не до меня. Напряженные, неподвижные, с осунувшимися лицами моряки впились взглядом в падающую камнем стрелку глубиномера.

Вот уже пройдена отметка шестьсот футов. Ни одна из дизельных лодок, на которых мне довелось побывать, не погружалась на такую глубину. Ни одна из них не смогла бы уцелеть. Шестьсот пятьдесят футов. Представив себе гигантскую массу воды над нами, я почувствовал себя несчастным. И я не был единственным, кто испытывал такое же чувство. Молодой матрос, обслуживавший пульт погружения и всплытия, так стиснул кулаки, что побелели костяшки пальцев. Щеки его подергивались в нервном тике. У юноши был вид человека, которого манит костлявым пальцем безносая.

Семьсот футов. Семьсот пятьдесят. Восемьсот. Мне еще никогда не доводилось слышать о том, чтобы субмарина погружалась на такую глубину и оставалась при этом целой. Коммандеру Суонсону, по-видимому, тоже.

– Мы только что поставили новый рекорд, моряки, – произнес он спокойно. Хотя командир субмарины был достаточно умен, чтобы понимать всю опасность положения, ни голосом, ни манерой поведения он не подал и виду, что испытывает страх. – Насколько мне известно, мы находимся на самой большой глубине, на какую опускалась подводная лодка. Скорость спуска?

– Без изменения.

– Скоро изменится. Думаю, торпедный отсек заполнен водой. Дальнейшему его заполнению препятствует сжатый воздух. – Взглянув на циферблат, он задумчиво постучал ногтями по зубам. Для Суонсона это было то же самое, что нормальному человеку впасть в истерику. – Продуть цистерны с дизельным топливом. Продуть цистерны с пресной водой. – Хотя распоряжения эти были произнесены бесстрастным голосом, командир был близок к отчаянию, раз решился на то, чтобы за тысячи миль от базы приказать выкачать за борт весь соляр и пресную воду. Но в эту минуту главное состояло в том, чтобы облегчить корабль.

– Цистерна главного балласта продута, – хриплым голосом, в котором ощущалось напряжение, доложил командир поста погружения и всплытия.

Суонсон молча кивнул. Шум, создаваемый сжатым воздухом, уменьшился почти на три четверти, и возникшая относительная тишина была зловещей, пугающей. Казалось, «Дельфин» не желает бороться за свою жизнь. Оставалась слабая надежда на то, что нас спасут скудные запасы пресной воды и соляра. Однако при той скорости, с какой продолжала погружаться субмарина, надежды эти представлялись призрачными.

Ганзен стоял рядом со мной. С левой руки на палубу капала кровь. Присмотревшись повнимательнее, я заметил, что у него сломаны два пальца. Должно быть, это произошло в торпедном отсеке. Но в ту минуту это не имело значения. Для самого Ганзена тоже. Травмы он даже не заметил.

Стрелка глубиномера продолжала опускаться. Я знал: ничто теперь не спасет «Дельфин» от гибели. Раздался звонок. Взяв в руки микрофон, Суонсон нажал на кнопку.

– Докладывают из машинного отделения, – послышался металлический голос. – Нужно уменьшить обороты. Коренные подшипники начинают перегреваться. В любую минуту может заклинить коленвал.

– Оборотов не сбавлять. – Суонсон повесил микрофон.

Сидевший у консоли управления юноша, у которого нервно подергивалась щека, принялся твердить:

– Боже милостивый. Боже милостивый…

Голос его, поначалу едва слышный, становился все громче и громче, приближаясь к истерике. Подойдя к матросу, Суонсон коснулся его плеча:

– Нельзя ли потише, паренек? А то думать мешаешь.

Бормотание прекратилось, юноша застыл, словно изваяние из серого гранита. Лишь на шее с частотой отбойного молотка трепетала жилка.

– Сколько еще может выдержать субмарина? – спросил я равнодушным тоном. Но слова мои прозвучали будто кваканье простуженной жабы.

– Думаю, мы вторгаемся в область неизведанного, – спокойно признался командир корабля. – Мы на глубине тысячи футов с хвостиком. Если глубиномер показывает правильно, предел прочности остался позади. Нас должно было раздавить полсотней футов выше. В настоящую минуту давление воды на корпус значительно превышает миллион тонн. – Самообладание командира, его ледяное спокойствие потрясали воображение. Чтобы найти такого человека, пришлось, должно быть, обшарить всю Америку. Коммандер Суонсон являлся именно тем человеком, который был нужен в данную минуту в данном месте, то есть в центральном посту затерявшейся в океанских просторах субмарины, очутившейся на фантастической глубине.

– Скорость погружения уменьшается, – прошептал Ганзен.

– Уменьшается, – кивнул Суонсон.

Но по-моему, уменьшалась она гораздо медленнее, чем мне бы хотелось. Вряд ли корпус сможет долго выдерживать такое давление. Каков-то будет конец? В следующую минуту я отбросил эту мысль. Все равно не узнаю. Должно быть, на каждый квадратный фут теперь приходится тонн двадцать. Если нас раздавит, то мы и почувствовать ничего не успеем.

Вновь послышался звонок. Звонили из машинного. На этот раз в голосе механика звучало отчаяние:

– Надо уменьшить обороты, командир. Редуктор раскалился докрасна.

– Когда раскалится добела, тогда и начинай жаловаться, – оборвал его Суонсон. Если машины разнесет, их разнесет все равно; но прежде чем это произойдет, командир вытрясет из них душу, чтобы попытаться спасти корабль.

Раздался еще один звонок.

– Центральный? – прозвучал резкий высокий голос. – Докладывают из столовой для нижних чинов. Начинает просачиваться вода.

Присутствующие в центральном посту люди оторвали глаза от глубиномера и впились в динамик. Подвергнутый фантастическому давлению корпус в конце концов дал течь. Достаточно крохотного отверстия, тонкой, как паутинка, трещинки, чтобы корпус лопнул и расплющился, словно игрушка, угодившая под паровой молот. Стоило лишь мельком взглянуть на бледные, испуганные лица моряков, чтобы понять: об этом же подумали и они.

– Где? – спросил Суонсон.

– У переборки с правого борта.

– Много воды?

– С пинту-две. Струится по переборке. Но течь усиливается. Скажите ради бога, командир, что нам делать?

– Что делать? – отозвался Суонсон. – Взять швабру и вытирать воду, черт бы ее побрал. Неужели хотите жить в грязи? – С этими словами он повесил микрофон.

– Погружение прекратилось. – Эти два слова прозвучали как мольба. Я ошибся, сказав, что все впились глазами в динамик. Один из присутствующих, юноша, сидевший у пульта управления погружением и всплытием, неотрывно следил за глубиномером.

– Погружение прекратилось, – подтвердил и командир поста. Голос его дрогнул.

Никто не произнес ни слова. С изуродованных пальцев Ганзена продолжала капать кровь. Мне показалось, что на лбу Суонсона выступила испарина, но я мог и ошибиться. Под ногами у нас по-прежнему дрожала палуба: могучие механизмы старались изо всех сил вырвать «Дельфин» из объятий смерти; в цистерны с дизельным топливом и пресной водой по-прежнему с шипением поступал воздух. Показаний глубиномера я больше не видел: его закрывал от меня командир поста погружения и всплытия.

Прошло девяносто секунд, показавшихся нам долгими, как високосный год. Девяносто бесконечных секунд, в продолжение которых мы ждали, когда внутрь субмарины ворвется вода и поглотит всех нас. Затем командир поста проговорил:

– Глубина уменьшилась. На десять футов.

– Ты уверен? – спросил Суонсон.

– Ставлю на пари годовое жалованье.

– Подожди, когда домой вернемся, – пожурил его командир. – Корпус может не выдержать. Это давно должно было произойти. Надо подняться еще на сотню футов, чтобы на пару тонн уменьшить удельное давление. Тогда у нас появится шанс. Во всяком случае, шансы будут равны. После этого они будут увеличиваться. По мере подъема сжатый воздух в торпедном отсеке станет расширяться, вытесняя из него воду и уменьшая массу корабля.

– Глубина уменьшается, – повторил командир поста погружения и всплытия. – Глубина уменьшается. Скорость подъема без изменения.

Подойдя к посту, Суонсон стал наблюдать за медленным перемещением стрелки глубиномера.

– Сколько осталось пресной воды?

– Тридцать процентов.

– Прекратить продувку цистерн с пресной водой. Машинам средний ход назад.

Рев сжатого воздуха почти стих, и палуба почти перестала дрожать под ногами.

– Скорость подъема без изменения, – доложил командир поста. – Глубина уменьшилась на сто футов.

– Отставить продувку топливных цистерн. – Сжатый воздух перестал шипеть. – Все машины малый ход назад.

– Глубина уменьшается.

Вынув из кармана шелковый платок, Суонсон вытер лицо и шею.

– Я малость разнервничался тогда, – произнес командир, ни к кому не обращаясь. – И меня не волнует, если кто-то это заметил. – Взяв в руки микрофон, Суонсон негромко заговорил: – Говорит командир. Все в порядке, можете вздохнуть свободно. Ситуация под контролем, мы поднимаемся. Любопытная деталь. Мы по-прежнему на триста футов ниже глубины, какой достигала когда-либо подводная лодка.

У меня было такое ощущение, словно меня пропустили через мясорубку. Такое же ощущение, судя по внешнему виду, было у всех. Кто-то произнес:

– Никогда не курил, а теперь закурю. Одолжите кто-нибудь сигаретку.

– Знаете, что я сделаю, когда мы вернемся в Штаты? – сказал Ганзен.

– Знаю, – отозвался Суонсон. – Выгребешь из загашника все свои деньги до последнего цента, отправишься в ресторан Гротона и закатишь пир на весь мир в честь парней, создавших этот корабль. Опоздал, лейтенант. Мне первому пришла в голову эта мысль. – Замолчав, командир корабля внезапно спросил: – А что у тебя с рукой, старпом?

Подняв к глазам кисть, старший офицер стал изумленно разглядывать ее.

– А я даже не знал, что поцарапался. Видно, дверью прищемило, когда задраивали ее, будь она неладна. Вон там аптечка, док. Не забинтуешь?

– Ты здорово постарался, Джон, – похвалил его Суонсон. – Когда задраивал дверь, – объяснил он. – Наверно, работа была не из легких.

– Что верно, то верно, – согласился Ганзен. – Но хвалить надо не меня, а доктора. Это он ее задраил, а не я. А если бы не задраил…

– Или если бы я разрешил тебе зарядить торпедные аппараты, когда ты вернулся вчера вечером, – с мрачным видом перебил его Суонсон. – Когда мы находились на поверхности и все люки были открыты. Сейчас мы были бы на глубине восьми тысяч футов совсем холодненькими.

– Господи! Совсем запамятовал, – спохватился Ганзен, вырвав у меня руку. – Оставь меня. Джордж Миллс, старший минный офицер… Вот кому досталось. Позаботься лучше о нем. Или пусть Бенсон им займется.

– Спешить некуда, – возразил я, взяв в руки его кисть. – Сначала займемся твоими пальцами. Миллс ничего не чувствует.

– Господи боже! – На лице Ганзена появилось удивление, возможно, возмущение моей черствостью. – Когда он придет в себя…

– Он никогда больше не придет в себя, – ответил я. – Лейтенант Миллс мертв.

– Что?! – воскликнул Суонсон, больно впившись пальцами мне в руку. – Вы сказали «мертв»?

– Поток воды из трубы четвертого аппарата ударил его с силой локомотива, – объяснил я устало. – Его швырнуло о заднюю переборку, размозжив затылок. По-видимому, смерть произошла мгновенно.

– Джордж Миллс, – прошептал побледневший Суонсон. – Бедный мальчик. Это был его первый поход на борту «Дельфина». Надо же такому случиться. Погиб.

– Убит! – возразил я.

– Что вы сказали? – Если бы Суонсон не спохватился, то на моей руке остались бы синяки. – Что вы сказали?

– Убит, вот что я сказал.

Суонсон пристально посмотрел на меня. В глазах его были лишь тревога и усталость. Он как-то разом состарился. Круто повернувшись, офицер подошел к командиру поста погружения и всплытия, что-то сказал ему, затем вернулся:

– Пойдемте ко мне. Сможете перевязать лейтенанта у меня в каюте.

Глава 7

– Вы понимаете, что вы сказали? – произнес Суонсон. – Вы предъявляете тяжкое обвинение…

– Да бросьте вы, – грубо оборвал я командира субмарины. – Мы с вами не на заседании суда, а я никого не обвиняю. Я только заявляю, что произошло убийство. В смерти лейтенанта Миллса повинен тот, кто оставил наружную крышку торпедного аппарата открытой.

– Что значит оставил крышку открытой? Как можно утверждать, что кто-то оставил наружную крышку открытой? Это могло произойти по объективным причинам. И даже в том случае, хотя я и не могу допустить такого, даже в том случае, если кто-то оставил крышку открытой, нельзя же обвинять человека в убийстве из-за его халатности, забывчивости или же…

– Коммандер Суонсон, – возразил я. – Могу засвидетельствовать перед всеми присутствующими, что вы лучший боевой офицер из всех, кого я встречал на своем веку. Но быть лучшим в одном не означает быть лучшим и во всем остальном. В вашем образовании, коммандер, налицо существенные пробелы. Вы не разбираетесь в тонкостях ремесла диверсанта. Для этого нужен низменный, подлый склад ума, что вам чуждо. Вы говорите о каких-то объективных причинах, из-за которых крышка оказалась открытой. Назовите мне эти причины.

– Мы несколько раз ударились о лед, – медленно проговорил Суонсон. – От таких ударов крышка могла открыться. Когда вчера вечером мы пытались найти отдушину, кусок льда, к примеру сталактит, мог…

– Но ведь трубы торпедных аппаратов утоплены внутрь корпуса, не так ли? Какой же формы должен был быть сталактит, чтобы опуститься вниз, затем повернуть под прямым углом?.. Но даже и в этом случае он только закрыл бы крышку.

– Наружные крышки осматриваются каждый раз, когда мы приходим на базу, – упорствовал Суонсон. – Их открывают и в том случае, когда мы проводим проверку дифферентовки корабля в доковых условиях. В любом доке сколько угодно ветоши, обрывков тросов, другого мусора, который плавает на поверхности и может запросто заклинить наружную крышку.

– Но горели зеленые лампы.

– Крышка могла быть чуть приоткрыта, и контакты сигнального устройства могли не сработать.

– Чуть приоткрыта! Как вы думаете, почему погиб Миллс? Если вы видели, с какой силой ударяется струя воды о лопасти турбины гидроэлектростанции, то можете представить, каким потоком хлынула вода в торпедный отсек. Приоткрыта? Господи! А как открываются эти крышки?

– Двумя способами. Во-первых, с помощью гидравлического устройства, стоит лишь нажать кнопку. Во-вторых, вручную, с помощью маховика, установленного в самом торпедном отсеке.

Я повернулся к Ганзену. Он сидел на койке рядом со мной. Когда я принялся накладывать шины на его сломанные пальцы, лицо его побледнело.

– Я насчет этих маховиков, – обратился я к старпому. – Они находились в положении «закрыто»?

– Ты же слышал, что я тогда сказал. Конечно… Мы сразу проверяем, в каком они положении.

– Кому-то вы не по душе, – сказал я Суонсону. – Или же «Дельфин». А может, кто-то узнал, что «Дельфин» отправляется на поиски уцелевших зимовщиков со станции «Зет», и это ему не понравилось. Поэтому он или они совершили диверсию. Помните, как вы удивились тому, что не понадобилось корректировать дифферент корабля? Вы намеревались совершить медленное погружение для проверки дифферентовки, считая это необходимым из-за отсутствия торпед в носовых трубах. Но надо же! Никакой корректировки не понадобилось!

– Я вас слушаю, – спокойно проговорил Суонсон. Теперь он действительно слушал меня, подняв бровь. Вода с шумом устремлялась в балластные цистерны. Репитер глубиномера показывал глубину двести футов. По-видимому, Суонсон приказал командиру поста погружения и всплытия прекратить подъем. Нос субмарины был все еще наклонен вниз под углом около двадцати пяти градусов.

– Корректировки не понадобилось, потому что некоторые трубы уже были наполнены водой. Насколько я понимаю, труба номер три, та, которую мы проверили и нашли, что с ней все в порядке, была единственной, не заполненной водой. Наш умник оставил наружные крышки открытыми, отсоединил приводы от маховиков, чтобы со стороны казалось, будто они находятся в положении «закрыто», и изменил полярность некоторых проводов в соединительной коробке. Вот почему вместо красных ламп, сигнализирующих положение «открыто», горели зеленые. Человек, который знал, зачем ему это нужно, мог сделать это в считаные минуты. Готов биться об заклад, вы убедитесь, когда у вас будет такая возможность, что так оно и есть. Приводы отсоединены, провода перепутаны, а отверстия в контрольных вентилях замазаны герметиком, быстросохнущей краской или даже жевательной резинкой. Вот почему, когда вентили были открыты, вода не полилась.

– Но из крана четвертой трубы немного воды все-таки вытекло, – возразил Ганзен.

– Жевательная резинка оказалась плохого качества.

– Вот подлец, – спокойно произнес Суонсон. Его сдержанность произвела на меня гораздо большее впечатление, чем самые громогласные обвинения. – Ведь он мог бы погубить нас всех. Если бы не милость Божья и мастерство гротонских кораблестроителей, никого из нас не осталось бы в живых.

– Он этого не желал, – заметил я. – У него не было намерения убивать нас. В тот вечер в Холи-Лох вы собирались осуществить проверку дифферентовки. Вы мне сами об этом сказали. Оповестили ли вы об этом экипаж или же сообщили ему в приказе?

– И то и другое.

– Ясно. Выходит, «приятель» наш знал о ваших планах. Он также знал, что вы будете проводить эти испытания в надводном положении или же на небольшой глубине. Если бы вы стали проверять трубы, то вода начала бы поступать в них, но не под таким давлением. Вы сумели бы закрыть дверь в передней аварийной переборке, но отказались бы от своих намерений. Что бы произошло в таком случае? Ничего особенного. В худшем случае пришлось бы лечь на дно. На глубине, безопасной для «Дельфина». Лет десять назад весь экипаж субмарины погиб бы от удушья. А сегодня, имея в своем распоряжении установки для регенерации воздуха, под водой можно находиться не один месяц. Надо только выпустить буй с антенной, доложить кому следует, что с вами произошло, да попивать кофе в ожидании водолаза, который поставит на место наружную крышку, а потом, откачав воду из торпедного отсека, всплыть. Наш неизвестный «друг» – или «друзья» – не хотел никого убивать. Но задержать вас хотел. И это ему бы удалось. Теперь мы знаем, что вы смогли бы всплыть и без посторонней помощи, но даже в этом случае начальство приказало бы вам зайти на сутки-двое в док на профилактику.

– А зачем кому-то понадобилось задерживать нас? – спросил Суонсон. В его глазах мне померещился огонек любопытства, но, возможно, это только показалось. На лице офицера отражалось только то, что он хотел изобразить.

– Господи, неужели вы полагаете, что я могу ответить на такой вопрос? – раздраженно произнес я.

– Нет, пожалуй, – бесстрастно ответил Суонсон. – Скажите, доктор Карпентер, вы подозреваете кого-то из членов экипажа?

– Вам действительно нужен ответ?

– Полагаю, что нет, – вздохнул командир субмарины. – Оказаться на дне Северного Ледовитого океана – не очень-то привлекательный способ самоубийства. Если бы кто-то из членов экипажа подложил нам свинью, то, узнав что мы не собираемся проверять дифферентовку корабля на мелководье, он бы быстренько привел все в порядок. Выходит, сделать это мог кто-то из гражданских – рабочих дока в Шотландии. А ведь каждый из них прошел тщательную проверку, и не одну, и получил допуск к секретным работам.

– Это еще ничего не доказывает. Как в фешенебельных московских гостиницах, так и в британских и американских тюрьмах вы найдете уйму людей, имевших допуск к секретным работам… Что вы намерены предпринять, командир? Я имею в виду – в отношении «Дельфина»?

– Ломаю голову, как быть. В нормальных условиях следовало бы закрыть наружную крышку четвертой трубы, откачать воду из торпедного отсека, затем проникнуть внутрь него и закрыть заднюю крышку четвертого аппарата. Но наружная крышка не закрывается. Через несколько секунд после того, как Джон доложил, что четвертая труба сообщается с забортной водой, командир поста погружения и всплытия нажал на кнопку дистанционного управления. Вы сами убедились, что это не помогло. Вероятно, в крышке перекос.

– Конечно, перекос, как пить дать, – мрачно произнес я. – Если нажатием кнопки ничего не сделать, надо пустить в ход кувалду.

– Можно было бы вернуться в полынью, из которой мы недавно ушли, снова всплыть и послать под лед водолаза. Но я не хочу заставлять людей рисковать жизнью. Можно уйти в открытое море, подняться на поверхность и провести ремонтные работы там. Но из-за дифферента корабля на это уйдет чертовски много времени. Прежде чем мы вернемся, пройдет несколько суток. А некоторые из зимовщиков станции «Зет» находятся в очень тяжелом состоянии. Можем опоздать.

– Ну так вот, – произнес я. – Можете располагать мной, командир. Когда мы с вами познакомились, я сказал, что исследую воздействие окружающей среды на человеческий организм, в частности перепад давлений при аварийном выходе из субмарин. Я совершил очень много таких экспериментов, командир. У меня большой опыт, я знаю, что надо делать при таких перепадах, и умею надлежащим образом на них реагировать.

– И как же вы на них реагируете, доктор Карпентер?

– Я их прекрасно переношу.

– Что же следует предпринять?

– Вам отлично известно, что следует предпринять, – нетерпеливо произнес я. – Надо просверлить отверстие в задней аварийной переборке, ввинтить шланг для подачи сжатого воздуха, открыть дверь, влезть кому-нибудь в узкое пространство между двумя аварийными переборками и подавать сжатый воздух до тех пор, пока давление в этом пространстве не сравняется с давлением воздуха в торпедном отсеке. Задрайки на двери в носовой аварийной переборке следует ослабить, и, когда давление воздуха станет одинаковым, дверь откроется от легкого толчка. Тогда человек проникает в отсек, закрывает заднюю крышку четвертой трубы и спокойно уходит. Ведь вы именно это имели в виду?

– Приблизительно, – признался Суонсон. – Кроме одного. Вы тут ни при чем. Каждый член экипажа участвовал в учениях по аварийному выходу из субмарины. Каждому известно о воздействии перепада давлений на организм. И в большинстве своем мои моряки гораздо моложе вас.

– С чем вас и поздравляю, – отозвался я. – Однако возраст не имеет никакого отношения к способности выдерживать перепады давлений. Вы же не запустите на околоземную орбиту зеленого юнца, верно? Что же касается имитированных выходов на поверхность из цистерны глубиной в сотню футов, когда давление увеличивается постепенно, когда работаешь в условиях повышенного давления, а потом подвергаешься медленной декомпрессии, то они разительно отличаются от выхода из железного ящика в реальных условиях. Я видел молодых ребят – рослых, крепких, прекрасно подготовленных, которые ломались в таких условиях, а когда пытались выбраться наружу, то едва не сходили с ума. Сочетание физиологических и психических факторов, воздействующих на человека, – вещь суровая.

– Пожалуй, – медленно произнес Суонсон. – Я предоставил бы шанс вам, а не кому-то другому. Но вы забываете вот о чем. Что скажет командующий подводными силами Атлантики, если узнает, что вместо одного из своих подчиненных я послал на задание штатского?

– Я знаю, что он скажет, если вы не разрешите мне этого сделать. Он заявит: «Коммандера Суонсона надо понизить в звании до лейтенанта, потому что он, имея у себя на борту признанного специалиста в этой области, из глупого упрямства не захотел его использовать, чем подверг опасности жизнь членов экипажа и корабль».

Суонсон улыбнулся, но улыбка его была невеселой. И то сказать, ему было не до смеха: мы лишь чудом спаслись от верной смерти, до сих пор находились в трудном положении, а один из офицеров субмарины лежал бездыханный в нескольких футах от командира.

– А ты что скажешь, Джон? – посмотрел командир на Ганзена.

– Я встречал гораздо более бестолковых людей, чем доктор Карпентер, – ответил старший офицер. – К тому же нервозность и паника свойственны ему не более, чем мешку портландского цемента.

– Он обладает качествами, которых трудно ожидать от заурядного лекаря, – согласился Суонсон. – Буду рад принять ваши услуги. Вас будет сопровождать один из членов экипажа. Это и здравому смыслу будет отвечать, и честь мундира спасет.

Операция прошла не очень гладко, но и неудачной ее нельзя было назвать. Все произошло именно так, как и следовало ожидать. «Дельфин» подвсплыл, чтобы корма оказалась всего в нескольких футах от нижней поверхности льда. В результате давление в торпедном отсеке уменьшилось до минимума. И все-таки нос корабля находился на глубине ста футов.

В отверстие, просверленное в задней аварийной переборке, был ввинчен армированный шланг. Облачившись в водолазные костюмы из пористой резины и нацепив акваланги, мы с молодым торпедистом по имени Мерфи вошли в тамбур между двумя прочными переборками. Зашипел подаваемый по шлангу сжатый воздух. Давление в тесном отсеке начало увеличиваться: двадцать, тридцать, сорок фунтов на квадратный дюйм. Воздух сдавливал мне легкие и барабанные перепонки; за ушами болело, голова закружилась. Так бывает, когда вдыхаешь чистый кислород под большим давлением. Но для меня это было привычным делом, я знал, что останусь жив. Но каково приходилось моему молодому напарнику? Ведь сочетание физической и психической нагрузок для большинства людей оказывается на данной стадии не под силу. Однако если Мерфи и испытывал страх или боль, то он это умело скрывал. Мерфи держался молодцом: Суонсон пустышку не подсунет.

Как только давление выровнялось, мы повернули заранее ослабленные задрайки на двери в передней аварийной переборке. Уровень воды в торпедном отсеке был на два фута выше края комингса, и, когда дверь приоткрылась, вода, кипя, устремилась в межпереборочное пространство. Тем временем сжатый воздух продолжал поступать. Благодаря этому давление в торпедном отсеке стало выравниваться. Секунд десять мы цеплялись за дверь, стараясь не оказаться сбитыми с ног возникшим водоворотом, прежде чем уровень воды не сравнялся. Дверь распахнулась настежь. Уровень воды на пространстве от аварийной переборки до подволока торпедного отсека составлял тридцать дюймов. Мы включили герметические фонари, перешагнули через комингс и оказались в воде.

Температура ее была примерно на два градуса ниже точки замерзания. Хотя костюмы из пористой резины рассчитаны для работы именно в таких условиях, я судорожно глотнул, очутившись в ледяной воде. Мешкать мы не стали: ведь чем дольше будешь здесь оставаться, тем больше времени придется торчать в барокамере. Мы двинулись к носовой части отсека. Отыскав наружную крышку четвертой трубы, задраили ее. Но я успел осмотреть клапан давления.

Задняя крышка на вид была цела: тело несчастного лейтенанта Миллса смягчило удар, и оттого она не слетела с петель. Не обнаружив на ней деформаций, мы без труда установили крышку на место. Закрепив ее стопорной рукояткой, вышли из отсека.

Оказавшись в пространстве между переборками, постучали условным сигналом. Почти сразу послышалось приглушенное гудение мотора: это заработали установленные в торпедном отсеке мощные помпы, выкачивая за борт воду. Уровень ее стал постепенно понижаться, одновременно уменьшалось и давление. Мало-помалу «Дельфин» становился на ровный киль. Когда уровень воды оказался ниже переднего комингса, мы подали еще один условный сигнал, и избыток сжатого воздуха был постепенно удален из торпедного отсека.

Спустя несколько минут я уже стаскивал с себя водолазный костюм. Суонсон поинтересовался:

– Были какие-нибудь сложности?

– Никаких. Мерфи – парень что надо.

– Других не держим. Большое спасибо, доктор. – Понизив голос, офицер спросил: – Вы, случайно, не заметили?..

– Как же иначе, – ответил я. – Конечно заметил. Отверстие в клапане было залеплено не замазкой, не жвачкой и не краской. Это был животный клей, какой продают в тюбиках. Самое надежное средство.

– Понятно, – произнес Суонсон и отошел.

«Дельфин» содрогнулся всем корпусом. Из третьей трубы, единственной, на которую мог рассчитывать командир субмарины, с шипением выскользнула торпеда.

– Веди обратный счет, – приказал Суонсон старпому. – Скажешь, когда торпеда должна попасть в цель. Будем ждать взрыва.

Взглянув на секундомер в забинтованной руке, Ганзен кивнул. Секунды шли медленно. Я видел, как шевелит губами старший офицер.

– Торпеда должна была поразить цель, – проговорил он. Через пару секунд добавил: – Сейчас раздастся взрыв.

Тот, кто устанавливал взрыватели и вел расчеты, знал свое дело. Едва Ганзен закончил фразу, как мы почувствовали и услышали ударную волну, хлестнувшую по корпусу субмарины. Под ногами у нас задрожала палуба, но только и всего. Я облегченно вздохнул. Уверен, то же сделали все, кто находился на субмарине. Ни одна подводная лодка не оказывалась поблизости от взрыва торпеды под паковым льдом. Ведь никто еще не знал, каково будет действие боковых волн из-за отражения взрыва от нижней поверхности ледяного покрова.

– Отлично, – заметил Суонсон. – Просто великолепно. Обе машины малый вперед. Надеюсь, ледяному полю взрыв повредил гораздо больше, чем нам. – Обратившись к Бенсону, командир произнес: – Дай знать, когда приблизимся к разводью, хорошо?

Затем подошел к штурманскому столу. Вскинув на командира глаза, Рейберн сказал:

– Пройдено пятьсот ярдов, осталось еще пятьсот.

– Стоп все машины, – скомандовал Суонсон. Легкая вибрация корпуса тотчас прекратилась. – Будем вести себя осторожно, как мышки. При взрыве могли образоваться глыбы льда весом в несколько тонн каждая. Не хотелось бы столкнуться с ними во время всплытия.

– Осталось триста ярдов, – произнес Рейберн.

– Вокруг все чисто, – доложил гидроакустик.

– По-прежнему толстый лед, – бубнил Бенсон. – Ага! Вот он. Мы находимся прямо под каналом. Лед тонкий. Пять или шесть футов.

– Двести ярдов, – отметил Рейберн. – Совпадает с данными счисления.

Мы продолжали двигаться по инерции. По распоряжению Суонсона раз или два машинам давали ход, затем движители отключались.

– Пятьдесят ярдов, – продолжал докладывать штурман. – Совсем близко.

– Что показывает ледомер?

– Толщина без изменения. Футов пять.

– Скорость хода?

– Один узел.

– Позиция?

– Пройдена ровно тысяча ярдов. Проходим точно под целью.

– И на ленте самописца никаких изменений?

– Ни единого. – Пожав плечами, Бенсон посмотрел на командира. Тот подошел к нему и взглянул на перо самописца, вычерчивающее на бумаге извилистую линию.

– Странно, мягко выражаясь, – проронил Суонсон. – В зарядном отделении торпеды находилось семьсот фунтов аматола высшего качества. Очевидно, лед в здешних краях необыкновенно крепок. Опять-таки, мягко выражаясь. Подвсплывем до девяноста футов и пройдем несколько раз под этим участком. Включить прожекторы, включить телекамеру.

Поднявшись до глубины девяноста футов, мы прошли несколько раз подо льдом, но ничего не выяснили. Из-за необычайной мутности воды от прожекторов и телекамеры не было никакого прока. Эхоледомер упорно показывал, что толщина льда составляет от четырех до шести футов.

– Кажется, ясно, в чем дело, – заметил Ганзен. – Может, вернуться на исходную позицию и попытаться еще раз?

– Право, не знаю, – задумчиво произнес Суонсон. – А что, если нажать на лед снизу плечиком?

– Плечиком? – удивился Ганзен, а следом за ним и я. Какое же нужно плечико, чтобы поднять ледовое поле толщиной в пять футов?

– Я еще не уверен, что прав. Видишь ли, мы исходили из ложных предпосылок, а это вещь опасная. Мы полагали, что если торпеда не разнесет ледяное поле вдребезги, то по крайней мере проделает в нем отверстие. А что, если все происходит совсем иначе? Возможно, возникло гигантское давление воды, направленное вверх и распределенное в пределах какого-то участка. В результате ледяное поле приподнялось и раскололось на довольно большие куски, а те, опускаясь, встали на прежнее место. Такой рисунок имеет засохшая грязь, когда растрескивается. Однако между кусками остались трещины. Узкие, но трещины. Они настолько малы, что эхоледомер не в состоянии регистрировать их. – Повернувшись к штурману, Суонсон спросил: – Где мы находимся?

– По-прежнему в центре заданного участка, сэр, – доложил Рейберн.

– Подвсплываем, пока не коснемся льда, – скомандовал Суонсон.

Объяснять, что это надо сделать осторожно, он не стал. Командир поста погружения и всплытия начал поднимать субмарину так, словно это пушинка. Вскоре мы ощутили легкий толчок.

– Удерживать корабль в таком положении, – приказал командир, вглядываясь в телеэкран. Но вода оказалась настолько мутной, что видно было лишь половину ограждения мостика. Кивнув командиру поста, Суонсон добавил: – Ударь-ка, да покрепче.

В балластные цистерны с ревом устремился сжатый воздух. Прошло несколько секунд. Потом «Дельфин» задрожал всем корпусом, словно от удара об очень тяжелый и очень прочный предмет. После секундной паузы раздался еще один удар, и на экране появился край огромной льдины, скользящей вниз.

– Похоже, я не ошибся, – заметил Суонсон. – По-видимому, мы угодили прямо в трещину между льдинами. Глубина?

– Сорок пять.

– Значит, пятнадцать футов над поверхностью ледового поля. Вряд ли мы поднимем сотни тонн льда, лежащие на остальной части корпуса. Положительной плавучести достаточно?

– С избытком.

– Тогда сегодня у нас знаменательный день. Молодцом, боцман, а теперь поднимись наверх и узнай, какая там погода.

Я не стал дожидаться метеосводки. Меня больше заботило, как бы Ганзен не пришел раньше времени и не заметил, как я прячу свой «манлихер-шенауэр». Но на сей раз я не стал убирать пистолет в кобуру, а сунул его в наружный карман меховых штанов. Так сподручнее.

Ровно в полдень я перелез через поручни мостика и, воспользовавшись обрывком троса, спустился вниз по огромному обломку льдины, чуть ли не касавшемуся верхней части ограждения мостика. Небо было хмурым, как это случается зимой в пасмурную погоду под вечер. Температура была по-прежнему низкой, но ветер ослаб. Теперь он дул от норд-оста и не превышал двадцати узлов. Ледяные иголки поднимались на высоту каких-то двух-трех футов над поверхностью льда. Можно было не опасаться, что ледяной вихрь ослепит тебя. Шагать, видя, куда идешь, было непривычным удовольствием.

Нас было одиннадцать: сам командир субмарины, доктор Бенсон, восемь нижних чинов и я. Четыре моряка несли с собой носилки.

Ледовому покрову канала семьсот фунтов взрывчатки не причинили заметного вреда. На площади примерно в семьдесят квадратных ярдов лед раскололся на большие и, странное дело, одинаковой, приблизительно восьмигранной формы куски. Однако щели между ними были настолько узки, что руки не просунешь. Некоторые льдины уже начинали смерзаться. Результаты взрыва зарядного отделения торпеды не слишком впечатляли. Основная часть ударной волны оказалась направленной вниз, но все же ей удалось приподнять и расколоть на куски ледяное поле весом примерно в пять тысяч тонн. С этой точки зрения получилось не так уж и плохо. Возможно, это была даже удача.

Добравшись до восточного края канала, мы вскарабкались на паковый лед и, чтобы сориентироваться, встали в створ с вонзившимся в хмурое небо белым снопом прожектора. На этот раз заблудиться будет трудно. Без ветра и ледяных иголок, вьющихся вихрем, этот «огонек в окне» увидишь и за десяток миль.

Пеленговать станцию не пришлось. Стоило нам подняться на лед, как мы ее сразу же заметили. Три блока, один сильно обгоревший, и пять почерневших каркасов – все, что осталось от дрейфующей станции «Зет». Картина безрадостная.

– Так вот она какая, – сказал мне Суонсон на ухо. – Вернее, то, что от нее осталось. Далеконько же нам пришлось добираться, чтобы увидеть подобное зрелище.

– Мы едва не угодили в еще более отдаленные места, – возразил я. – Еще немного, и очутились бы на том свете. Зрелище было бы почище этого.

Покачав головой, Суонсон двинулся дальше. До лагеря оставалось всего ярдов сто. Первым подойдя к ближайшему уцелевшему блоку, я открыл дверь и вошел.

Температура в помещении поднялась градусов на пятнадцать, но было все еще очень холодно. Бодрствовали только Забринский и Ролингс. Пахло горелым соляром, картошкой, йодом, морфием. К этим запахам прибавился запах на вид несъедобного варева в низкой кастрюле, стоявшей на камельке. Варево это старательно размешивал Ролингс.

– Ах это вы, – как ни в чем не бывало проговорил Ролингс. Казалось, он обращается к соседу, с которым только что разговаривал по телефону. К соседу, который зашел за машинкой для стрижки газонов, а не к людям, которых он уже не надеялся увидеть. – К самому обеду угодили, командир. Куриного рагу не желаете?

– Пока нет, спасибо, – вежливо сказал Суонсон. – Жаль, что щиколотку сломал, Забринский. Как себя чувствуешь?

– Отлично, командир, отлично. Гипсовая повязка наложена. – С этими словами он неуклюже вытянул ногу. – Здешний врач – доктор Джолли – постарался на славу. Досталось вам вчера? – спросил он, обращаясь ко мне.

– Что верно, то верно, – ответил вместо меня Суонсон. – Да и у нас хватало неприятностей. Правда, немного погодя. Давайте-ка сюда носилки. Сначала ты, Забринский. А тебе, Ролингс, хватит изображать из себя шеф-повара. «Дельфин» меньше чем в шестистах футах отсюда. Через полчаса все будете на борту субмарины.

Позади себя я услышал шарканье. Это доктор Джолли, подойдя к капитану Фолсому, помогал тому приподняться. У Фолсома вид был еще более болезненный, чем накануне.

– Капитан Фолсом, – представил я его пришедшим. – Доктор Джолли. А это коммандер Суонсон, командир «Дельфина», и доктор Бенсон.

– Ты сказал «доктор Бенсон», старичок? – приподнял бровь Джолли. – Что-то много докторов развелось в здешних краях. Да еще и коммандер. Все равно добро пожаловать, ребятки. – Сочетание ирландского жаргона и английского сленга двадцатых годов непривычно резало мой слух. Доктор Джолли напомнил мне одного моего знакомого, образованного сингалезца, щеголявшего превосходным английским произношением, но использовавшего речевые штампы сорокалетней давности, такие как «мировой», «старый хрыч», «на большой с присыпкой».

– Вполне понимаю ваше удивление, – улыбнулся Суонсон. Он окинул взглядом сгрудившихся на полу людей, которых можно было принять за мертвецов, если бы не поднимавшиеся над ними облачка пара, и улыбка его погасла. – Поверьте, я очень огорчен случившимся. Это ужасно.

Фолсом шевельнулся и что-то сказал, но что именно, мы не разобрали. Хотя его обожженное лицо было забинтовано, повязка почти не скрывала жутких ожогов. Было видно, как он шевелил языком, но правая щека и губы были настолько изуродованы, что изо рта у него вырывались лишь нечленораздельные звуки. Оставшаяся неповрежденной левая щека была покрыта морщинами, левый глаз заплыл. Фолсом испытывал адские муки.

– Морфия больше нет? – спросил я у доктора Джолли, которому оставил более чем достаточное, по моему мнению, количество этого болеутоляющего средства.

– Ничего не осталось, – ответил он устало. – Все израсходовано, до единой капли.

– Доктор Джолли работал всю ночь, – заметил Забринский. – Восемь часов. Вместе с Ролингсом и Киннэрдом. У них не было ни минуты передышки.

Бенсон успел открыть свою аптечку. Заметив это, Джолли улыбнулся. С облегчением. Но в улыбке сквозило и утомление. Выглядел доктор гораздо хуже, чем накануне. Да и как же иначе. Ведь он работал восемь часов кряду. Успел даже гипсовую повязку наложить на сломанную щиколотку Забринскому. Хороший доктор. Добросовестный. Во всяком случае, из тех, кто помнит клятву Гиппократа. Он вправе дать себе передышку, ведь теперь есть кому заменить его. Но не раньше, чем они приступят к делу.

Доктор Джолли попытался приподнять Фолсома. Я подошел помочь, но доктор сам упал на пол.

– Извиняюсь и все такое прочее, – проговорил он. Заросшее бородой обмороженное лицо ирландца скривилось в некоем подобии улыбки. – Никудышный я хозяин.

– Можете положиться на нас, доктор Джолли, – спокойно произнес Суонсон. – Вы получите все, что полагается. Один вопрос. Эти люди транспортабельны?

– Не знаю, – потер ладонью покрасневшие, покрытые копотью веки ирландец. – Не могу сказать. Вчера вечером одному или двум стало совсем худо. Все из-за холода. Вот еще двое. У этих, по-моему, пневмония. Дома такой больной смог бы поправиться в считаные дни, а в здешних условиях болезнь может привести к летальному исходу. Все из-за холода, – повторил Джолли. – Девяносто процентов энергии больного уходит не на борьбу с недугом, а на то, чтобы выработать достаточное количество тепла.

– Не стоит падать духом, – произнес Суонсон. – Пожалуй, я ошибся, заявив, что за полчаса доставим вас всех на корабль. Кого эвакуируем первым, доктор Бенсон? – Не доктор Карпентер, а доктор Бенсон. Понятно, доктор Бенсон – корабельный врач. Но к чему такая категоричность? Отношение Суонсона ко мне внезапно стало прохладным, причем заметно. Причину такой резкой перемены угадать было несложно.

– Забринского, доктора Джолли, капитана Фолсома и вот этого человека, – тотчас ответил Бенсон.

– Я Киннэрд, радиооператор, – представился зимовщик, на которого показал врач. – Мы никак не предполагали, что вам удастся прийти к нам на помощь, – заметил он, обращаясь ко мне. С трудом поднявшись на ноги, он стоял, покачиваясь из стороны в сторону. – Я могу передвигаться.

– Не спорьте, – оборвал его Суонсон. – Ролингс, хватит тебе размешивать это пойло. Поднимайся. Ступай вместе с ними. Сколько времени тебе понадобится, чтобы протянуть сюда с лодки кабель и установить пару мощных обогревателей и светильников?

– Одному?

– Бери в помощники столько человек, сколько тебе понадобится.

– За четверть часа управимся. Могу протянуть и телефонную линию, сэр.

– Это будет кстати. Когда санитары доберутся до корабля, пусть захватят с собой одеяла, простыни и горячую воду. Пусть емкости с водой обмотают одеялами. Что-нибудь еще, доктор Бенсон?

– Пока ничего, сэр.

– Вот и ладно. Ну, ступайте.

Вынув из котелка ложку, Ролингс поднес ее к губам и аппетитно облизал.

– Как не стыдно такое добро оставлять, – укоризненно покачал он головой. – Как только не стыдно. – И с этими словами следом за санитарами вышел из барака.

Четверо из восьми человек, лежавших на полу, бодрствовали. Это были тракторист Хьюсон, повар Несби и еще двое зимовщиков, братья Харрингтон. Они были похожи друг на друга, словно два только что отчеканенных пенса. Даже ожоги и обморожения у них были на одних и тех же участках тела. Остальные четверо не то спали, не то находились в коматозном состоянии. Мы с Бенсоном занялись их осмотром, причем корабельный врач осматривал больных более внимательно, пользуясь градусником и стетоскопом. Если он искал признаки пневмонии, то можно было обойтись и без этих приборов. Коммандер Суонсон пристально оглядел помещение, иногда бросая на меня странные взгляды и похлопывая себя руками по груди, чтобы не озябнуть. Да и как же иначе. Ведь на нем, в отличие от меня, не было меховой одежды, а в помещении, несмотря на то что в нем топился камелек, было холодно, будто в леднике.

Первый мой пациент лежал на боку в дальнем правом углу. Глаза у него были полуоткрыты – веки прикрывали верхнюю часть радужной оболочки, виски провалились, белый как мрамор лоб был холоден.

– Кто это? – спросил я.

– Грант. Джеймс Грант, – ответил темноволосый немногословный Хьюсон. – Радиооператор, как и Киннэрд. Что с ним?

– Он мертв. Умер уже давно.

– Мертв? – резким голосом произнес Суонсон. – Вы уверены? – Я посмотрел на него строгим докторским взглядом и ничего не ответил. Обратившись к Бенсону, командир спросил: – Есть такие, которых нельзя транспортировать?

– Думаю, вот этих двух нельзя трогать, – ответил Бенсон. Не обращая внимания на подозрительные взгляды командира субмарины, он протянул мне стетоскоп.

Минуту спустя я выпрямился и кивнул.

– Ожоги третьей степени, – сказал Суонсону доктор. – Те, которые можно разглядеть. У обоих высокая температура, очень слабый и неровный пульс, у обоих жидкость в легких.

– На борту «Дельфина» им было бы проще помочь, – заметил Суонсон.

– Вы погубите бедняг, если потащите их на субмарину, – возразил я. – Даже если укутать их как следует. Стоит их принести к борту корабля, поднять на мостик, а потом в вертикальном положении протащить через все эти люки, и парням крышка.

– Мы не можем оставаться в разводье неопределенно долгое время, – сказал Суонсон. – Беру ответственность на себя.

– Прошу прощения, командир, – мрачно покачал головой Бенсон. – Но я разделяю мнение доктора Карпентера.

Суонсон молча пожал плечами. Через несколько минут вернулись санитары, а немного погодя появился Ролингс и с ним трое матросов, принесших кабели, электрообогреватели, лампы и телефонный аппарат. Вскоре обогреватели и светильники были соединены с разъемами кабеля. Покрутив ручку полевого аппарата, Ролингс произнес в микрофон несколько слов. Ярким светом загорелись лампы; начали потрескивать, а спустя несколько секунд накаливаться электрические печи.

Хьюсона, Несби и братьев Харрингтон унесли на носилках. После того как дверь за ними закрылась, я отцепил лампу Кольмана.

– Теперь она не нужна, – сказал я. – Сейчас вернусь.

– Куда вы направляетесь? – спокойным голосом спросил Суонсон.

– Сейчас вернусь, – повторил я. – Пойду посмотрю, что и как.

Поколебавшись, командир субмарины отошел в сторону. Покинув помещение, я огибал угол жилого блока. В эту минуту раздался телефонный звонок, послышался голос. Что именно говорилось, я, как и следовало ожидать, не разобрал.

Пламя в фонаре трепетало, но не гасло. В стекло ударялись мелкие льдинки, но оно не трескалось. Видно, было изготовлено из особо прочного материала, выдерживающего перепад температуры в сотню градусов.

Я направился наискосок к единственному жилому блоку, уцелевшему в южном ряду. Снаружи на стенах никаких следов огня и даже копоти. Хранилище топлива, должно быть, находилось рядом, в том же ряду, только западнее, с подветренной стороны. Судя по следам разрушения остальных сооружений и уродливо выгнутой форме уцелевших каркасов, дело обстояло именно так. Здесь-то и находился очаг пожара.

Сбоку к уцелевшему сооружению приткнулся прочный сарай. Высотой шесть футов, такой же ширины и восемь футов длиной. Дверь отворилась легко. Деревянный пол, обшитые сверкающим алюминием стены и потолок. Снаружи и изнутри привинчены массивные масляные радиаторы. От них идут провода. Не надо было быть Эйнштейном, чтобы сообразить, куда они ведут, вернее, вели. Разумеется, к блоку, в котором находилась сгоревшая дизель-генераторная установка. В этом сарае днем и ночью прежде было тепло. Приземистый трактор, занимавший почти весь сарай, раньше можно было завести с пол-оборота. Теперь дело обстояло иначе: чтобы запустить двигатель, потребуются три, а то и четыре паяльные лампы и столько же крепких парней, чтобы провернуть коленвал хотя бы один раз. Закрыв дверь, я направился в основной блок.

Он был забит металлическими столами, скамейками, приборами и всевозможной современной аппаратурой для автоматической регистрации и дешифровки различных метеорологических данных о погоде в Арктике. Я не знал, для чего предназначалось большинство этих приборов, да меня это и не заботило. Здесь находилось метеорологическое бюро, и этого для меня было достаточно. Я внимательно, но быстро осмотрел помещение, не заметив ничего лишнего или подозрительного. В углу на порожнем деревянном ящике стояла портативная рация с наушниками – такие приборы теперь называют приемопередатчиками. Рядом в деревянном промасленном ящике находилось пятнадцать железоникелевых аккумуляторов, соединенных последовательно. На крючке, укрепленном на стене, висела контрольная лампочка напряжением 2 вольта. Я прикоснулся обнаженными проводами к наружным клеммам аккумуляторов. Если бы в них сохранилась даже ничтожная доля первоначального заряда, нить лампы раскалилась бы добела. Но она даже не зарделась. Оторвав кусок провода от соседней лампы, я коснулся клемм его концами. Даже искорки не проскочило. Выходит, Киннэрд не лгал, говоря, что батарея села окончательно. Правда, тогда у меня и в мыслях не было, что он может лгать.

Затем я направился к последнему сооружению – блоку, в котором находились обезображенные останки семи человек, погибших в огне. Зловоние, исходившее от обугленной плоти и горелого масла, показалось мне еще сильнее, еще тошнотворнее. Я стоял в дверном проеме, сначала не намереваясь приблизиться к лежащим даже на дюйм. Но потом, сняв меховые рукавицы и шерстяные варежки, поставил лампу на стол, достал из кармана электрический фонарь и опустился на колени возле мертвеца, лежавшего с краю.

Прошло десять минут. Единственным моим желанием было поскорее покинуть помещение. Бывают случаи, когда врачи, даже видавшие виды патологоанатомы, готовы бежать куда глаза глядят. Бежать, лишь бы не видеть трупы, долгое время находившиеся в море, тела людей, оказавшихся в непосредственной близости от подводного взрыва или сгоревших заживо. Мне становилось дурно, но я решил, что не уйду, пока не закончу осмотр.

Скрипнула дверь, и я оглянулся. Вошел коммандер Суонсон. Я-то думал, он придет гораздо раньше. Следом за ним появился лейтенант Ганзен. Рука у него была обмотана толстой шерстяной тканью. Вот что означал тот звонок. Командир субмарины вызвал подкрепление. Выключив фонарь, Суонсон поднял на лоб защитные очки и опустил снежную маску. При виде кошмарного зрелища глаза его сузились, а нос невольно сморщился. От румяных щек отхлынула кровь. Мы с Ганзеном предупредили его о случившемся, но он не ожидал увидеть подобной картины. Не часто воображение в состоянии представить себе, какой бывает действительность. Сначала я подумал, что Суонсона стошнит, но в следующее мгновение на скулах его появился румянец, и я понял: этого не произойдет.

– Доктор Карпентер, – произнес Суонсон хриплым голосом, лишь подчеркивавшим напыщенную официальность тона. – Извольте немедленно вернуться на корабль. Вы будете находиться там под домашним арестом. Я предпочел бы, чтобы вы пошли добровольно в сопровождении лейтенанта Ганзена. Я не хочу никаких осложнений. Думаю, вы тоже. Если попытаетесь сопротивляться, мы сумеем поставить вас на место. За дверью стоят Ролингс и Мерфи.

– Вы настроены весьма агрессивно и недружелюбно ко мне, коммандер, – ответил я. – Ролингс и Мерфи могут озябнуть на морозе. – Я сунул руку в карман меховых штанов и изучающе посмотрел на командира субмарины. – Вам что, моча в голову ударила?

Повернувшись к Ганзену, Суонсон кивнул на дверь. Старпом было двинулся к выходу, но, услышав мои слова, остановился.

– Какие мы важные, а? Даже объяснить, в чем дело, не желаем?

У Ганзена был смущенный вид. Ему не по душе была роль, которую он играл. Похоже, так же обстояло и с Суонсоном, но тот готов был сделать то, что считал своим долгом, а личные чувства оставил в стороне.

– Если вы гораздо глупее, чем я себе представляю, а я считаю вас весьма умным человеком, то я вам объясню, в чем дело. Когда вы оказались на борту «Дельфина» в заливе Холи-Лох, мы с адмиралом Гарви встретили ваше появление чрезвычайно настороженно. Вы навешали нам лапши на уши, рассказывая, какой вы знаток условий жизни в Арктике и о том, что участвовали в создании этой самой станции. После того как мы не сочли это убедительным поводом для того, чтобы взять вас с собою в плавание, вы сочинили крайне убедительную байку. Байку насчет передового поста обнаружения ракет. Хотя, как ни странно, адмирал Гарви даже не знал о существовании такого поста, мы поверили этой байке. Огромная тарельчатая антенна, о которой вы рассказывали, мачты радарной установки, компьютеры… Где все это, доктор Карпентер? Это, так сказать, несущественно, не правда ли? Игра воображения, и только.

Я изучающе посмотрел на Суонсона, но прерывать не стал.

– Ничего этого и в помине не существовало, верно? Вы окончательно заврались, мой друг. Зачем вам это нужно, не знаю да и знать не желаю. Меня заботит другое – безопасность корабля, благополучие членов экипажа и доставка уцелевших зимовщиков в целости и сохранности. И рисковать я не намерен.

– А рекомендации британского адмиралтейства, а приказ вашего же начальника управления боевого использования подводных лодок – все это для вас пустой звук?

– Начинаю догадываться, каким образом вам удалось добиться этого приказа, – мрачно проговорил Суонсон. – Слишком много в вас таинственного, доктор Карпентер. Да и врать вы большой мастер.

– Как вы грубы, коммандер.

– Правда иной и не бывает. Так вы пойдете с нами?

– Прошу прощения. Я еще не закончил свою работу.

– Понятно. Джон, давай…

– Могу дать объяснение. Вижу, что придется это сделать. Не угодно ли будет выслушать меня?

– Выслушать очередную байку? – качнул головой Суонсон. – Ну уж нет.

– А я не готов идти. Тупиковая ситуация.

Суонсон взглянул на старпома, готового покинуть помещение.

– Ну что ж, если вы такой упрямец и не желаете выслушать, что я скажу, зовите свою свору. Какая удача, что в одном месте собрались сразу три дипломированных врача.

– Что вы хотите этим сказать?

– А вот что.

Пистолеты могут выглядеть по-разному. Одни сравнительно безобидны на вид, другие безобразны, третьи выглядят внушительно, четвертые – устрашающе. «Манлихер-шенауэр», который я сжимал в руке, имел устрашающий вид. И весьма. В белом свете лампы Кольмана грозно поблескивала его вороненая сталь. Таким оружием только и стращать людей.

– Вы не посмеете выстрелить, – категорически заявил Суонсон.

– Разговоры окончены. Мне надоело упрашивать, чтобы меня выслушали. Зови стражу, друг.

– На пушку берешь, мистер? – злобно проговорил старпом. – Не посмеешь пустить в ход свой пугач.

– Слишком много поставлено на карту, чтобы не посметь. Убедись сам. Не будь трусом. Не прячься за спины своих подчиненных. Не заставляй их идти под выстрелы. – Я поставил оружие на боевой взвод. – Получи пулю сам.

– Не двигайся с места, Джон, – скомандовал Суонсон. – Он не шутит. Наверно, в вашем чемодане с секретным замком целый арсенал? – добавил он сердито.

– Совершенно верно. Автоматы, шестидюймовые морские орудия, адские машины. А для мелкомасштабной операции сойдет и небольшой пистолет. Так как, выслушаете меня?

– Мы вас выслушаем.

– Тогда отошлите Ролингса и Мерфи. Не хочу, чтобы кто-то еще узнал то, что я вам сообщу. Кроме того, они, наверно, до смерти озябли.

Суонсон кивнул. Открыв дверь, лейтенант произнес несколько слов и вернулся. Я положил пистолет на стол, взял электрический фонарь и, сделав несколько шагов, произнес:

– Подойдите сюда и посмотрите.

Подошли оба. Проходя мимо стола, на котором лежал пистолет, они даже не взглянули на него. Возле одной из обезображенных груд обугленной плоти я остановился. Рядом со мной остановился Суонсон. Широко открытыми глазами он смотрел вниз. Лицо его побелело как мел. Из горла вырвался нечленораздельный звук.

– Кольцо, это золотое кольцо… – начал он, но тотчас умолк.

– Я вас не обманывал.

– Нет. Конечно нет. Я… я не знаю, что и сказать. Весьма…

– Это не имеет значения, – грубо оборвал я его. – Посмотрите сюда. Мне пришлось удалить часть обугленной плоти.

– Шея, – прошептал Суонсон. – Она перешиблена.

– Вы так думаете?

– Чем-то тяжелым. Не знаю. Должно быть, упала балка…

– Вы же видели эти строения. Там нет балок. Отсутствует полтора дюйма позвоночника. Если бы какой-то тяжелый предмет, упав, разрушил участок позвоночника в полтора дюйма, то обломки вдавило бы вглубь. Тут обстоит иначе. Они вырваны. В него стреляли спереди. Пуля попала в горло и вышла на затылке. Пуля с мягкой оболочкой. Это видно по размеру выходного отверстия. Стреляли из крупнокалиберного пистолета – кольта тридцать восьмого калибра, люгера или маузера.

– Господи Исусе! – Я впервые видел Суонсона потрясенным. Посмотрев на груду, лежащую у его ног, он перевел взгляд на меня: – Выходит, совершено убийство?

– Кто же мог сделать это? – хриплым голосом проговорил Ганзен. – Кто, дружище, кто? Скажи бога ради. И зачем?

– Я не знаю, кто это сделал.

Суонсон смотрел на меня с каким-то странным выражением.

– Вы только сейчас это обнаружили?

– Вчера вечером.

– Вчера вечером, – раздельно произнес офицер. – И все это время, находясь на корабле, вы не сказали ни слова… даже вида не подали… Ей-богу, Карпентер, в вас нет ничего человеческого.

– Совершенно верно, – сказал я. – Видите вон тот пистолет? Он стреляет с оглушительным грохотом, и, когда я прицелюсь в того, кто сделал это, я и глазом не моргну. Во мне действительно нет ничего человеческого.

– Напрасно я это сказал. Виноват. – Суонсон сделал видимое усилие взять себя в руки. Он посмотрел на «манлихер-шенауэр», потом на меня, затем снова на пистолет. – О самосуде не может быть и речи, Карпентер. Никому не позволено брать на себя обязанности судьи.

– Не смешите, а то я расхохочусь. А морг для этого – место неподходящее. Кроме того, я вам еще не все показал. Есть кое-что еще. Кое-что такое, что я обнаружил сию минуту. Не вчера вечером. – Я показал пальцем на еще одну почерневшую груду. – Не желаете посмотреть на этого человека?

– Не стоит, – твердо заявил Суонсон. – Лучше сами расскажите.

– Вы и оттуда, где стоите, увидите. Голова. Я соскоблил горелое. На лице небольшое отверстие. На затылке выходное отверстие. Гораздо большего диаметра. То же оружие. Тот же убийца.

Ни один из офицеров не проронил ни слова. Они были слишком потрясены, чтобы что-то сказать.

– Пуля пошла по довольно странной траектории, – продолжал я. – Уходящей круто вверх. У меня такое впечатление, что стрелявший лежал или сидел, а жертва его стояла.

– Да, – не слушая меня, произнес Суонсон. – Убийство. Двойное убийство. Этим должна заняться полиция.

– Разумеется, – согласился я. – Это дело полиции. Давайте позвоним дежурному сержанту в ближайший полицейский участок и попросим его заглянуть на минутку.

– Это не входит в наши обязанности, – упорствовал Суонсон. – Будучи командиром американского военного корабля, я обязан прежде всего благополучно доставить на базу в Шотландии свой экипаж и уцелевших зимовщиков со станции «Зет».

– Не подвергая при этом опасности свой корабль? – спросил я. – Но разве такая опасность не возникнет с появлением убийцы на борту субмарины?

– Неизвестно, находится ли он еще… или появится на борту корабля.

– Вы сами не верите тому, что говорите. Сами знаете, что появится. Вы не хуже меня понимаете, почему возник этот пожар, и так же хорошо понимаете, что это не был несчастный случай. Если что и было случайным, то это масштаб пожара. Возможно, убийца не учел такую возможность. И время, и погодные условия были против него. Думаю, у него не было иного выбора. Единственный способ скрыть следы преступления состоял в том, чтобы устроить пожар. И это ему сошло бы с рук, если бы не я, если бы еще до отплытия я не был убежден в том, что дело тут нечисто. Но ему пришлось немало потрудиться, чтобы не уничтожить и самого себя. Хотите вы этого или нет, командир, а убийца окажется на борту вашей субмарины.

– Но ведь все эти люди получили ожоги, некоторые очень тяжелые…

– А как же иначе, черт возьми? Неужели этот некто будет расхаживать по лагерю без единого ожога, даже от горящей сигареты, и громогласно объявлять, что это он чиркал спичками, а потом из предосторожности отошел в сторонку? Ему пришлось обжечься – для убедительности.

– Вовсе не обязательно, – возразил лейтенант. – Откуда ему было знать, что кто-то заподозрит недоброе и начнет расследовать преступление?

– Послушай доброго совета. Оставь со своим командиром ремесло сыщика, – отрезал я. – Люди, замешанные в эту историю, специалисты высокого класса, имеющие обширные связи. Это члены мощной преступной организации, спрута, щупальца которого так длинны, что могут дотянуться до залива Холи-Лох и там погубить ваш корабль. Зачем они это сделали, не знаю. Главное состоит в том, что такие орлы никогда не полагаются на волю случая. Они всегда работают исходя из предположения, что их могут раскрыть. И принимают все меры предосторожности для исключения такой возможности. Кроме того, когда пожар разгорелся – как это происходило, мы пока не знаем, – преступник развил бешеную деятельность и принялся спасать людей, оказавшихся в западне. Если бы он этого не сделал, то попал бы под подозрение. Тогда-то он и получил ожоги.

– Господи помилуй. – У Суонсона от холода стучали зубы, но он этого не замечал. – Какие страшные люди!

– Вы согласны? Насколько мне известно, американским флотским уставом не предусмотрено укрывательство уголовных преступников.

– Но что же нам делать?

– Вызвать легавых. К примеру, меня.

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что сказал. У меня гораздо больше полномочий, поддержки официальных лиц, больше свободы действий и власти, чем у любого другого полицейского, с которым вам приходилось встречаться. Вы должны верить мне. Я говорю правду.

– Начинаю верить, что это так, – в раздумье проговорил Суонсон. – За последние сутки я много думал о вас. Еще десять минут назад я убеждал себя, что не прав. Так вы полицейский? Или детектив?

– Морской офицер. Служба разведки. В чемодане у меня документы, которые я должен предъявить лишь в чрезвычайной ситуации. – Я не счел нужным объяснять морякам, насколько велик ассортимент документов, которыми я располагал. – Сейчас именно такая ситуация.

– Но… но вы же доктор.

– Разумеется. Военно-морской врач, помимо прочего. Основное же мое занятие – борьба с диверсиями в британских вооруженных силах. Докторский диплом – идеальное прикрытие. Круг моих обязанностей намеренно не ограничен определенными рамками, и я наделен полномочиями совать свой нос повсюду, вмешиваться в любые ситуации, разговаривать с любыми лицами под тем предлогом, что я являюсь ученым-психологом, – что было бы невозможно для рядового офицера.

Наступила долгая пауза, затем Суонсон с обидой в голосе произнес:

– Могли бы нас заранее оповестить.

– Может, по корабельной радиотрансляции надо было сообщить? На кой черт это мне надо? Не хочу я на каждом шагу натыкаться на непрошеных помощников. Спросите любого полицейского. Самую большую опасность для его жизни представляют самозваные шерлоки холмсы. Кроме того, я не вправе был доверять вам. Не надо пыхтеть и возмущаться по сему поводу. Это вовсе не значит, что вы могли преднамеренно выдать меня или что-то в этом роде. Вы могли сделать это случайно. Теперь у меня нет выбора, потому-то и сообщил о себе все, что вы услышали, и готов к возможным последствиям. Почему вы отказались выполнять директиву своего главнокомандующего?

– Директиву? – Ганзен посмотрел на Суонсона. – Какую еще директиву?

– Приказ из Вашингтона предоставить доктору Карпентеру практически неограниченную свободу действий… Рассудите сами, Карпентер. Я не люблю ходить с завязанными глазами и от природы подозрителен. Вы появились на борту корабля при чрезвычайно сомнительных обстоятельствах. Вы чертовски много знали о субмаринах. На каждом шагу темнили. Историю с диверсией рассказали всего в двух словах. Черт побери, старина, конечно, у меня были сомнения относительно вас. А разве вы на моем месте не поступили бы таким же образом?

– Пожалуй. Хотя не знаю. Я лично выполняю распоряжения.

– Ага. И какое же вам отдано распоряжение в данном случае?

– Хотите выяснить, что все это значит? – вздохнул я. – Ничего не попишешь, придется объяснить. Сейчас вы поймете, почему ваш главнокомандующий так настаивал на том, чтобы вы оказали мне всяческую помощь.

– Этой байке можно верить? – спросил Суонсон.

– Можно. История, которую я вам рассказал в заливе Холи-Лох, не была пустым трепом. Я лишь чуточку ее приукрасил, чтобы убедить вас взять меня с собой. На здешней станции действительно был один прибор – поистине чудо электронной техники. Его использовали для наблюдения за запуском советских ракет и обнаружения пусковых шахт. Прибор этот находился в одном из блоков, уничтоженных пожаром, – втором от западного края в южном ряду. Днем и ночью на высоте тридцати тысяч футов висел гигантский привязной радиозонд. Но никакого радиоприемника на нем установлено не было. Просто это была гигантская антенна. Возможно, этим и объясняется тот факт, что топливо разлилось по такой обширной площади. Очевидно, взорвались баллоны с водородом, которым наполнялись шары. Хранились эти баллоны в топливном блоке.

– И все зимовщики знали о назначении этого прибора?

– Нет, не все. Большинство полагало, что это прибор для изучения космических лучей. Что это такое в действительности, знали всего четыре человека: мой брат и еще трое, жившие в блоке, где был установлен прибор. Помещение сгорело. А вместе с ним и самый передовой пост наблюдения свободного мира. Вы по-прежнему удивляетесь, почему так старался ваш главком?

– Четыре человека? – посмотрел на меня с некоторым сомнением Суонсон. – Кто именно, доктор Карпентер?

– И вы еще спрашиваете? Четверо из семи, лежащих в этом блоке, командир.

Он опустил глаза, потом поспешно отвел их в сторону:

– Вы говорили, что случилась беда, еще до того, как мы вышли из гавани. Как это объяснить?

– Брат имел сверхсекретный шифр. Мы получали его личные донесения: он был первоклассным радистом. В одном из них сообщалось, что дважды предпринимались попытки повредить аппаратуру. В детали он не вдавался. В другом донесении говорилось, что он подвергся нападению. Это произошло в полночь во время обхода лагеря. Он обнаружил, что какой-то мерзавец выпускает газ из баллонов с водородом: ведь без антенны от оборудования нет никакого проку. Ему повезло: после удара он пришел в себя через несколько минут. Останься он подольше без сознания, окоченел бы насмерть. И вы думаете, я поверю, что пожар не имеет никакого отношения к попыткам диверсий?

– Но откуда людям было известно, что это за прибор? – возразил Ганзен. – Хочу сказать, посторонним людям. – Как и Суонсон, старпом посмотрел вниз и тоже отвел глаза. – Бьюсь об заклад, это дело рук психически ненормального человека. Ни один уголовник, находящийся в своем уме, не способен на такое жуткое преступление. А помешанный способен.

– Три часа назад, – произнес я, – перед тем как зарядить торпедой третий аппарат, вы проверяли маховики, с помощью которых вручную закрывают наружные крышки аппаратов, и световую сигнализацию положения этих крышек. Во-первых, вы убедились, что приводы маховиков отсоединены; во-вторых, что провода в соединительной коробке перепутаны. Неужели вы считаете, что это работа умалишенного? Еще одного сумасшедшего?

Старпом промолчал. Суонсон проговорил:

– Чем я могу вам помочь, доктор Карпентер?

– А что вы готовы сделать для меня, командир?

– На командование кораблем не рассчитывайте. – Суонсон улыбнулся, но улыбка получилась невеселой. – А в остальном я – как и весь экипаж «Дельфина» – целиком к вашим услугам. Только скажите, доктор, больше ничего.

– На этот раз вы поверили моей байке?

– На этот раз поверил.

Я был рад услышать такие слова. Ведь я и сам ей едва не поверил.

Глава 8

Когда мы вернулись в барак, в котором сгрудившись лежали уцелевшие зимовщики, в нем почти никого не осталось, кроме доктора Бенсона и двух вконец ослабевших человек. Помещение показалось на сей раз почему-то гораздо просторнее и холоднее. Оно стало жалким и неопрятным, точно базарная площадь после сезонной распродажи. Повсюду валялись предметы одежды, постельные принадлежности, обтрепанные одеяла, перчатки, тарелки, ложки и вилки и десятки личных вещей. Больным было не до них, они были рады поскорее унести ноги. И я их не осуждал.

Оба находившихся в бессознательном состоянии человека лежали ко мне лицом. Оба были обожжены и обморожены. Они не то спали, не то были в состоянии комы. Но я не стал рисковать. Знаком я вызвал Бенсона наружу. Тот подошел к нам. Мы спрятались от ветра, прижавшись к западной стене барака.

Я рассказал Бенсону то, что сообщил командиру и старпому. Доктору следовало знать обстановку. Ведь ему придется постоянно находиться в тесном контакте с больными. Немало удивившись тому, что узнал, он не подал и виду, что потрясен. Врачи умеют владеть своей мимикой. Найдя больного в критическом состоянии, они не бьют себя в грудь и не начинают громко сетовать, поскольку подобное поведение деморализовало бы пациента. Таким образом, три члена экипажа «Дельфина» знали правду. Ну, если не всю, то хотя бы половину. Три – это достаточно. Лишь бы не чересчур много.

Теперь слово взял Суонсон. Ведь к мнению командира Бенсон относился с большим доверием, чем к моему.

– Где ты намерен разместить больных, которых только что доставили на лодку? – спросил он корабельного врача.

– Там, где им будет удобнее всего. В офицерских каютах, в матросских кубриках. Но так, чтобы не особенно стеснить наших ребят. Так сказать, распределим нагрузку. – Помолчав, он продолжал: – Тогда я еще не знал… гм… последних новостей. Но теперь все предстает в ином свете.

– Вот именно. Половину эвакуированных надо поместить в кают-компанию, остальных – в столовую для нижних чинов. Нет, лучше в матросские кубрики. Пусть устраиваются с комфортом. Если спросят, в чем дело, объясни, что так удобнее лечить и вести наблюдение за пациентами. Заручись поддержкой доктора Джолли. С ним, похоже, договориться можно. Не сомневаюсь, он поддержит тебя и в ином. Всех пациентов раздеть догола, вымыть и одеть в чистое белье. Если больной слишком слаб и его нельзя транспортировать, вымыть его прямо в постели. По словам доктора Карпентера, при сильных ожогах чрезвычайно важно предотвратить инфекцию.

– А как быть с их одеждой?

– Соображаешь, – пробурчал Суонсон. – Одежду следует унести и снабдить бирками. Из карманов извлечь содержимое и тоже пометить бирками. Всем сообщить, что одежду необходимо продезинфицировать, выстирать и выгладить.

– Любопытно было бы узнать, что именно мы ищем, – заметил Бенсон.

Командир корабля взглянул на меня.

– А бог его знает, – признался я. – Все, что угодно. Убежден в одном: пистолета вы не обнаружите. Особенно внимательно метьте перчатки. Когда вернемся в Шотландию, мы подвергнем их испытанию на нитраты, чтобы установить, кто стрелял из пистолета.

– Если кто-нибудь пронес на корабль предмет больше почтовой марки, я этот предмет отыщу, – пообещал Бенсон.

– Ты уверен? – спросил я. – Даже если предмет этот пронес ты сам?

– Что? Я? Что ты хочешь этим сказать, черт бы тебя побрал?

– Хочу сказать, что кто-то мог незаметно засунуть этот предмет к тебе в аптечку, даже в карман.

– Господи! – Доктор принялся лихорадочно шарить в своих карманах. – Мне и в голову такое не пришло.

– Потому что у тебя натура, которой чужды подлость и подозрительность, – сухо заметил Суонсон. – Ну, ступай. Ты тоже, Джон.

Оба офицера направились к субмарине, а мы с командиром вошли в барак. После того как я убедился, что оба больных действительно без сознания, мы принялись за работу. Не думаю, что Суонсон много лет работал дворником или мусорщиком, однако за дело он взялся так, словно всю жизнь шарил по помойкам. Он был старателен и ничего не оставлял без внимания. Как, впрочем, и я сам. Мы расчистили угол барака и стали складывать туда все, что валялось на полу или висело на все еще обледенелых стенах, не упуская ничего из виду. Каждый предмет, в зависимости от того, что он собой представлял, мы вытряхивали, переворачивали, открывали или вынимали его содержимое. Через четверть часа досмотр был закончен. Если бы в помещении находился посторонний предмет размером больше спички, мы бы его нашли. Однако обнаружить нам ничего не удалось. Затем мы разбросали предметы в таком же беспорядке, в каком они лежали перед этим. Не хотелось, чтобы хоть один из больных, очнувшись, заметил, что мы что-то искали.

– Плохие из нас сыскари, – сокрушенно проговорил Суонсон.

– Нельзя найти того, чего нет. Беда еще и в том, что мы не знаем, что именно должны обнаружить. Начнем пока с пистолета. Он может быть где угодно, даже где-нибудь среди торосов. Хотя вряд ли. Убийца не любит расставаться с оружием. А вдруг оно ему понадобится? Мест, где он мог бы его спрятать, не так уж много. Здесь, в главном бараке, оставить его он не мог, тут постоянно толпится народ. Остаются два места – метеобюро и лаборатория, в которой лежат мертвецы.

– Он мог спрятать пистолет в развалинах одного из сгоревших бараков, – возразил Суонсон.

– Ни в коем случае. Наш «приятель», по-видимому, живет здесь не один месяц и успел узнать, что такое арктический шторм. Ледяные иголки прилипают к любому предмету, который попадается им на пути. Металлические рамы в основании бараков по-прежнему на месте, а полы, вернее, те места, где были деревянные полы, покрыты слоем льда толщиной от четырех до шести дюймов. Это все равно что спрятать пистолет в быстротвердеющий бетон.

Мы начали с барака, в котором находилось метеорологическое бюро. Осмотрели каждую полку, каждый ящик, каждый шкаф и уже принялись отрывать задние стенки металлических футляров, в которых находились метеорологические приборы, как вдруг Суонсон произнес:

– Мне пришла в голову одна мысль. Через пару минут вернусь.

Вернулся он не через пару минут, а минуту спустя. В руках у него были четыре предмета, влажно поблескивавшие при свете лампы и сильно пахнувшие бензином: маузер, рукоятка ножа с обломком клинка и два завернутых в прорезиненную ткань пакета. В них мы обнаружили запасные обоймы с патронами для маузера.

– То, что вы искали, – сказал Суонсон.

– А где вы все это нашли?

– В тракторе. В топливном баке.

– Как вы догадались?

– Повезло. Запомнилась ваша фраза насчет того, что типу, стрелявшему из этого пистолета, оружие может снова пригодиться. Спрячь он маузер на открытом воздухе, пистолет бы обледенел. Даже если бы не обледенел, то металл мог сжаться и патроны не вошли бы в ствол или же замерзла бы смазка. При такой низкой температуре не замерзают лишь два вещества – спирт и бензин. А в бутылке джина пистолет не спрячешь.

– И все равно он просчитался, – заметил я. – Металл и в бензине сжимается. Ведь температура у него такая же, как и у окружающего воздуха.

– Возможно, преступник этого не знал. А если и знал, то считал, что лучше тайника не сыскать. – Суонсон внимательно посмотрел на меня и, увидев, что я разглядываю пустой магазин, спохватился: – А пистолет вы не заляпаете?

– Вы насчет отпечатков пальцев? После пребывания предмета в бензине «пальчиков» не остается. К тому же убийца, думаю, был в перчатках.

– Тогда зачем вам понадобилось искать оружие?

– Чтобы узнать заводской номер. Может, удастся установить его происхождение. Вполне вероятно, что убийца официально зарегистрировал его. Хотите верьте, хотите нет, а такое прежде случалось. Имейте в виду, убийца не думал, что кто-то заподозрит неладное, и еще меньше ожидал, что орудие преступления станут искать. Почему он взялся за пистолет, понятно, если взглянуть на нож. С пистолетом много шума, поэтому я и удивился, что преступник пошел на такой большой риск. Ведь он мог всполошить весь лагерь. Но после того как сломался клинок, ничего другого убийце не оставалось. С таким ножом нужно быть очень осторожным. При низких температурах сталь становится хрупкой. Очевидно, убийца угодил в ребро или же сломал клинок, извлекая его из тела жертвы. Лезвие входит довольно легко, но может застрять в хряще или кости при попытке вытащить его.

– Хотите сказать, что преступник убил еще и третьего человека? – поинтересовался Суонсон. – Этим самым ножом?

– Это была его первая жертва, – кивнул я. – Обломок клинка должен остаться в груди убитого. Но искать его я не намерен. Бесполезно, да и времени много уйдет.

– Пожалуй, я разделяю мнение Ганзена, – медленно проговорил командир. – Понимаю, трудно объяснить диверсию на борту корабля, но, ей-богу, все это похоже на дело рук маньяка. Имею в виду эти убийства.

– Действительно, это убийства, – согласился я. – Но не бессмысленные. С точки зрения убийцы. Нет, не спрашивайте меня. Не знаю, какие у него были – или имеются – мотивы. Знаю одно, да и вам это тоже известно, – зачем он устроил пожар. Не понимаю только, почему он убил этих людей.

Помотав головой, Суонсон произнес:

– Давайте перейдем в другой барак. Я позвоню на корабль, пусть кто-нибудь присмотрит за этими больными. Не знаю, как вы, а я вконец окоченел. К тому же вы вчера совсем не спали.

– Я сам пока за ними присмотрю, – сказал я. – Часок-другой. Мне надо подумать, хорошенько пораскинуть мозгами.

– Но ведь у вас очень мало фактов.

– В том-то и беда. Потому и хочу пораскинуть мозгами.

Согласившись с командиром субмарины относительно того, что у меня мало фактов, я покривил душой: я не располагал никакими фактами. Оттого и не стал терять время на размышления. Взяв фонарь, я снова направился в лабораторию, превращенную в морг. Я озяб, устал и чувствовал себя одиноко. Опускалась темнота, идти в барак совсем не хотелось. Да и кому охота оказаться среди обезображенных мертвецов. Любой другой, в здравом уме, убежал бы от них как от чумы. Потому-то я и шел в этот блок. Не оттого, что я был не в своем уме, а оттого, что никто бы не пошел туда по своей воле, не будь у него особой на то причины. Скажем, забрать очень нужный предмет, спрятанный ранее, в почти полной уверенности, что никому другому и в голову не придет сунуться туда. Все эти рассуждения даже мне самому показались чересчур мудреными. Я слишком устал. Не забыть бы, придя на корабль, выяснить, по чьей инициативе перенесли покойников в лабораторию.

Стены лаборатории были уставлены полками, шкафами, в которых стояли банки, бутылки, реторты, пробирки и прочая химическая посуда, на которую я лишь мельком взглянул. Я направился в самый угол, где особенно тесно сгрудились мертвецы, посветил фонарем и сразу увидел то, что искал. Это был деревянный щит, на котором лежали две груды, некогда бывшие людьми. Пересилив себя, я отодвинул их в сторону, потом приподнял край щита.

То, что я увидел под ним, походило на подсобку универмага. В подполье высотой в шесть дюймов были аккуратно сложены дюжины банок – консервированный суп, мясные консервы, фрукты, овощи – превосходный набор, содержащий все необходимые организму человека белки и витамины. Кому-то очень не хотелось голодать. Тут же были припрятаны примус и пара галлонов керосина для разогрева пищи. А в стороне сверкали два ряда железоникелевых элементов. Я насчитал их десятка четыре.

Положив на место щит, я вышел из помещения и направился к метеостанции. Я пробыл там больше часа. Отвинчивал задние крышки приборов, заглядывал внутрь, но ничего не обнаружил. Вернее, того, что надеялся обнаружить. Зато на глаза мне попался весьма любопытный предмет. Это была небольшая металлическая коробка зеленого цвета размером шесть дюймов на четыре с круглой ручкой управления, выключателем и регулятором силы звука, двумя застекленными круговыми шкалами без оцифровки и каких-либо обозначений. Сбоку – гнездо с бронзовой окантовкой.

Я повернул выключатель. Одна шкала осветилась зеленым огнем. Края глазка находились на большом расстоянии друг от друга. Это был электронный индикатор настройки. Вторая шкала не подавала признаков жизни. Я покрутил регулятор громкости, но ничего не произошло. Для того чтобы заработал оптический индикатор и включилась вторая шкала, требовалось что-то еще, например заранее обусловленный радиосигнал. В гнездо можно было вставить штекер любого стандартного телефона. Не всякий догадался бы, что это за штуковина, но я уже видел такой прибор. Это было транзисторное устройство для пеленгования радиосигнала, посылаемого, к примеру, передатчиком, устанавливаемым на американских отделяющихся космических аппаратах. С помощью подобного устройства поисковая группа легко обнаружит место приводнения такого аппарата.

Для каких же целей, помимо преступных, мог служить данный прибор на дрейфующей станции «Зет»? Когда я говорил Суонсону и его старпому о существовании специального пульта для наблюдения за запуском ракет в Сибири, я их не обманывал. Правда, я им не сказал, что для этого потребовалась бы гигантская антенна, уходящая высоко в небо. А с помощью найденного устройства нельзя определить и двадцатую долю отделявшего нас от Сибири расстояния.

Я еще раз взглянул на портативную рацию и ставшие бесполезными железоникелевые элементы, служившие источником питания. Счетчик по-прежнему показывал длину волны, на которой радиооператоры «Дельфина» приняли сигналы бедствия. Делать мне тут больше было нечего. Приглядевшись хорошенько, я заметил, что элементы питания соединены между собой и с рацией проводами в резиновой оболочке с помощью мощных зажимов типа «крокодил». Такие зажимы обеспечивают надежный контакт и очень удобны. Отсоединив два зажима, я осветил электрическим фонарем штыри аккумуляторов. На них были видны слабые, но отчетливые следы зубцов.

Я вернулся в лабораторию, еще раз приподнял незакрепленный щит пола и направил луч фонаря на железоникелевые элементы. По крайней мере половина элементов имела те же характерные отметины. У аккумуляторов, которые казались с виду совсем новыми, были такие же следы. А ведь когда разбивался лагерь, железоникелевые аккумуляторы были новехонькими. Несколько элементов было задвинуто так далеко, что пришлось засунуть под щит руку. Доставая из-под пола два аккумулятора, я дотронулся рукой до какого-то металлического предмета.

Что это такое, в темноте я не смог разобрать, но, подняв еще два щита, без труда сумел разглядеть его. Это был цилиндр длиной около тридцати и диаметром около шести дюймов. К головке привинчены бронзовый запорный кран и манометр со стрелкой на слове: «Полный». Рядом лежал пакет площадью примерно восемнадцать квадратных дюймов и толщиной дюйма четыре. На нем через трафарет были набиты слова: «Шары для радиозондов». Водород, батареи, мясные консервы, суп с острой приправой – довольно странный ассортимент. Но вряд ли выбор этих предметов был случаен.

Когда я вернулся в жилой барак, оба пациента едва дышали. Примерно то же самое можно было сказать и обо мне. Дрожа от холода, я стиснул челюсти, но все равно клацал зубами. Чуть отогревшись возле мощных нагревательных приборов, я взял электрический фонарь и снова вышел из барака на холод, где было ветрено и темно. Я чувствовал себя круглым идиотом.

В течение последующих двадцати минут я раз двенадцать обошел лагерь концентрическими кругами, каждый раз на несколько ярдов увеличивая диаметр. В общей сложности я прошагал с милю, но ничего не добился, разве что поразмялся да поморозил скулы, остававшиеся незащищенными. Я это понял потому, что кожа перестала ощущать холод и стала нечувствительной к прикосновению. Сообразив, что напрасно теряю время, я повернул к бараку.

Я проходил между метеостанцией и лабораторией и приближался к восточной стене жилого барака. Внезапно меня охватило какое-то предчувствие. Направив луч фонаря на стену, я пригляделся к ледяному покрову, образовавшемуся на нем во время арктического шторма. Почти вся поверхность была одинакового серовато-белого цвета, гладкая, словно отполированная. Но в некоторых местах она была испещрена черными пятнами странной формы и размера. Некоторые из них были не больше квадратного дюйма. Я попытался потрогать их, но не смог, поскольку пятна были покрыты толстым слоем льда. Я принялся обследовать восточную стену метеостанции, но ни на ней, ни на восточной стене лаборатории никаких черных пятен не обнаружил.

После непродолжительных поисков я нашел в метеоблоке молоток и отвертку. Отколов кусок льда с черными пятнами, я отнес его в жилой блок и положил на пол около электрического обогревателя. Через десять минут на полу образовалась лужица воды, в которой плавали кусочки сгоревшей бумаги. Любопытная история. Выходит, в лед на восточной стене жилого барака вмерзли обрывки сгоревшей бумаги. Только там, и нигде больше. Разумеется, причина могла быть самой заурядной. А может, и нет. Как посмотреть.

Я взглянул на больных. Похоже, им было тепло и уютно, но и только. Я понимал, что в ближайшие сутки трогать их нельзя. Сняв трубку, я попросил прислать кого-нибудь мне на смену. После того как появились два матроса, я ушел на субмарину.

В тот день на «Дельфине» царила непривычная атмосфера. Все были молчаливы, скучны, будто на похоронах. И неудивительно. Прежде в глазах членов экипажа зимовщики со станции «Зет» были какими-то отвлеченными цифрами. Но вот на борту корабля появились обожженные, обмороженные, изможденные люди, люди больные и страдающие, каждый со своей судьбой, своим характером. И при виде полуживых зимовщиков, все еще оплакивающих гибель восьми своих товарищей, моряки осознали весь ужас случившегося на дрейфующей станции. Они помнили о том, что каких-то семь часов назад погиб их товарищ – минный офицер лейтенант Миллс. Хотя поход оказался успешным, было не до празднеств. Стереофоническая установка и проигрыватель, установленные в столовой, молчали. Корабль напоминал склеп.

Ганзен сидел на краю койки у себя в каюте, так и не сняв меховых штанов, с суровым и хмурым лицом и молча наблюдал за мной. Я стащил с себя парку, отстегнул кобуру, укрепленную на груди, и, повесив на вешалку, сунул в нее пистолет, вытащив его из теплых штанов.

– Я бы не стал раздеваться, док, – произнес он неожиданно. – Конечно, если желаешь пойти с нами. – Лейтенант посмотрел на собственную меховую одежду. – Правда, для похорон костюм не очень-то подходящий.

– Хочешь сказать…

– Командир у себя в каюте… Готовится к церемонии погребения. Джорджа Миллса и помощника радиооператора, кажется, его звали Грант. Который умер сегодня. Сразу двоих будем хоронить. Во льду. Там уже работают несколько матросов. Ломами и кувалдами вырубают могилы у основания тороса.

– Я никого не заметил.

– Они на западной стороне.

– А я думал, что Суонсон доставит тело Миллса в Штаты. Или хотя бы в Шотландию.

– Далеко везти. Да и психологический фактор надо учитывать. Конечно, экипаж корабля трудно сломать, но мертвец на борту субмарины – дурной знак. Шеф получил разрешение из Вашингтона… – Умолкнув на полуслове, Ганзен посмотрел на меня, потом отвернулся. Но я и без слов понимал, что у него на душе.

– А как быть с семерыми на станции «Зет»? – укоризненно покачал я головой. – Неужели они недостойны того, чтобы их похоронить по-человечески? Как вы могли? Тогда я сам отдам им дань уважения.

Ганзен снова посмотрел на кобуру и отвел взгляд в сторону. Потом с холодной злобой проговорил:

– Будь он проклят, этот убийца с его черной душой. Я про этого дьявола, который находится тут. На борту нашего корабля. Среди нас. – Сжатым кулаком он с силой ударил в ладонь другой руки. – Ты не имеешь представления, что за всем этим кроется, док? Кто мог натворить столько дел?

– Если б я знал, то не стоял бы здесь. Не знаешь, как идут дела у Бенсона?

– Совсем выбился из сил. Я только что от него.

Кивнув, я протянул руку к кобуре и сунул пистолет в карман меховых штанов.

– Даже здесь? – спокойно произнес старпом.

– Особенно здесь.

Я вышел из каюты и направился в хирургическую палату. Бенсон сидел за столом, делая какие-то записи. Услышав, как я вошел, он поднял на меня глаза.

– Что-нибудь обнаружил? – полюбопытствовал я.

– Ничего особенного. Сортировкой в основном занимался старпом. Может, что-нибудь найдешь. – Он указал на аккуратно сложенные на палубе стопки одежды, несколько небольших дипломатов и полиэтиленовых сумок. К каждому предмету была прикреплена бирка. – Взгляни. А что с теми двумя, которые остались в бараке?

– Держатся. Думаю, с ними будет все в порядке, хотя говорить об этом наверняка еще рано.

Присев на корточки, я внимательно осмотрел все карманы, но ничего, естественно, не нашел. Ганзен не из тех, кто хлопает ушами. Я прощупал каждый квадратный дюйм подкладки, но безрезультатно. Затем осмотрел дипломаты, сумки, мелкие предметы одежды, личные вещи, бритвенные приборы, письма, фотографии, два или три фотоаппарата. Разобрав фотоаппараты, заглянул внутрь, но там было пусто. Я поинтересовался у Бенсона:

– А доктор Джолли принес свою медицинскую сумку?

– Ты даже своим коллегам по ремеслу не доверяешь?

– Нет.

– Я тоже, – улыбнулся корабельный врач одними губами. – Ты на меня плохо влияешь. Я осмотрел в ней каждый предмет, но ничего не нашел. Даже толщину дна измерил. Двойного дна нет.

– Вот и прекрасно. Как чувствует себя больной?

– Их у меня девять, – ответил Бенсон. – Тот факт, что они в безопасности, оказал на них благотворное психологическое воздействие. Ни с каким лекарством не сравнить. – Посмотрев на медкарты, он продолжал: – Хуже всех дела у капитана Фолсома. Разумеется, он вне опасности, но лицо страшно обожжено. Мы договорились, что в Глазго его будет ждать специалист по челюстно-лицевой хирургии. Братья Харрингтон, оба офицера-метеоролога, обожжены в меньшей степени, но очень ослабли от переохлаждения и голода. Хорошее питание, тепло и покой через пару дней поставят их на ноги. У Хассарда, он тоже метеоролог, и Джереми, лаборанта, ожоги и обморожения средней тяжести. Эти находятся в лучшей форме по сравнению с остальными. Любопытное наблюдение: разные люди по-разному реагируют на голод и переохлаждение… Остальные четверо: старший радиооператор Киннэрд, доктор Джолли, повар Несби, тракторист Хьюсон, в чьем ведении находилась дизель-генераторная установка, – все сильно обморозились. Особенно Киннэрд. У всех умеренной степени ожоги. Конечно, они слабы, но быстро набирают силы. Лишь Фолсом и братья Харрингтон согласились лечь в лазарет. Остальных мы кое-как одели. Разумеется, они все пока отлеживаются, но это будет продолжаться недолго. Они молодые, крепкие и, по существу, здоровые ребята. Детей и стариков на зимовку не посылают.

В дверь постучали, и появилась голова Суонсона.

– Привет, опять с нами? – произнес командир, обращаясь ко мне, затем повернулся к врачу: – Есть небольшая проблема с больными, доктор. – Отступив в сторону, офицер впустил Несби, одетого в форму унтер-офицера американского ВМФ. – Похоже на то, что ваши пациенты узнали о похоронах. Они, вернее, те, которые могут передвигаться, хотят отдать последний долг своим товарищам. Я их понимаю и сочувствую, но не знаю, позволит ли им это состояние их здоровья…

– Я бы рекомендовал больным не присутствовать на похоронах, сэр, – ответил Бенсон. – Категорически.

– Ты можешь рекомендовать все, что тебе вздумается, приятель, – произнес Киннэрд, стоявший за спиной Несби и тоже нарядившийся в морскую форму. – Ты не обижайся. Не хочу, чтоб меня приняли за грубияна или неблагодарную свинью, но я пойду на похороны. Джимми Грант был моим напарником.

– Я понимаю ваши чувства, – ответил Бенсон. – Но надо понять и меня. А я беспокоюсь о вашем здоровье. Вам нельзя никуда ходить. Надо лежать и лежать. Вы ставите меня в трудное положение.

– Я командир корабля, – вежливо проговорил Суонсон. – Вы знаете, что я вправе запретить вам покидать корабль. И вы обязаны будете подчиниться.

– А вы ставите нас в трудное положение, сэр, – отвечал Киннэрд. – Не думаю, что если бы мы набросились на своих недавних спасителей, то это значительно укрепило бы англо-американское единство. – Слегка усмехнувшись, радист закончил: – И потом, что бы стало с нашими ожогами и ранами?

Подняв бровь, Суонсон взглянул на меня:

– Ну а что вы скажете? Ведь они ваши земляки.

– Доктор Бенсон совершенно прав, – проговорил я. – Однако гражданскую войну затевать из-за этого ни к чему. Уж если они пять или шесть суток продержались на этой окаянной льдине, то не думаю, что лишние пять минут принесут им очень большой вред.

– Ну что же, если все-таки принесут, – внушительным тоном произнес Суонсон, – виноваты будете вы.

Если у меня и были какие-то сомнения, то через десять минут они рассеялись. Я знал: ледовый щит Арктики не место для похорон, но мог ли я себе представить, насколько зловещей будет сцена? После тепла, царившего на борту субмарины, стужа показалась нам невыносимой. Спустя пять минут все дрожали от холода. Кругом было темно, снова поднялся ветер, швырявший в лицо хлопья снега. Одинокий прожектор лишь подчеркивал нереальность происходящего, выхватывая из мрака кучку людей с поникшими головами, два завернутых в парусину бесформенных тела, лежащих у подножия тороса, Суонсона, склонившегося над страницами Библии. Из-за ветра и снега до нас доносились лишь обрывки фраз заупокойной молитвы. Из десятка слов я едва ли расслышал и одно. Потом все кончилось. Не было ни бессмысленных винтовочных залпов, ни никчемных звуков рожка. Лишь панихида, молчание да темные силуэты людей, нетвердой походкой спешащих положить обломки льда на завернутые в парусину тела. Спустя сутки мириады ледяных иголок и поземка занесут умерших, и те, закопанные в ледяной панцирь, будут вечно блуждать вокруг Северного полюса. А может, через тысячу лет тут образуется полынья, и мертвецы опустятся на неприветливое дно Ледовитого океана, не тронутые тлением, словно скончавшиеся только вчера. Жуткая мысль.

Пригнув головы, чтобы укрыться от снега и ледяного вихря, мы спешили назад, на корабль. Чтобы добраться до верхней части ограждения мостика, пришлось карабкаться на двадцатифутовую высоту по стоявшим почти торчком льдинам, которые подняла своим корпусом субмарина при всплытии. От ограждения мостика вниз были протянуты тросы, и все равно забраться на корабль оказалось мудрено. В таких условиях, когда под ногами скользкая льдина, в руках обледеневший трос, кругом темнота, а в лицо хлещут снег и ветер, недолго и до беды. И беда случилась.

Поднявшись на высоту около шести футов, я протянул руку Джереми, лаборанту со станции «Зет». Руки у него были обожжены, и подниматься самостоятельно он не мог. В эту минуту я услышал у себя над головой сдавленный крик. Я взглянул вверх. Мне показалось, что чей-то темный силуэт в верхней части ограждения пытается сохранить равновесие. Я изо всех сил дернул к себе Джереми, чтобы тот не соскользнул вниз. Кто-то покачнулся, теряя опору, и рухнул на лед. Я даже вздрогнул, услышав звук падения. Вернее, два звука: глухой стук, а за ним громкий треск. Упавший, видно, ударился корпусом, а потом – головой. Мне показалось, будто раздался еще один звук, но я в этом не был уверен. Передав лаборанта на чье-то попечение, по обледенелому тросу я спустился вниз, не рассчитывая, что увижу привлекательное зрелище. Ведь это все равно что упасть с двадцатифутовой высоты на бетонный пол.

Ганзен, успевший опередить меня, посветил фонарем. Я увидел не одно тело, а два. Бенсон и Джолли не подавали признаков жизни.

– Ты не видел, как это случилось? – спросил я у старшего офицера.

– Нет. Все произошло внезапно. Знаю только одно: падал Бенсон, а Джолли упал, чтобы самортизировать удар. За несколько секунд до падения Джолли находился рядом со мной.

– Выходит, Джолли спас вашего корабельного врача. Надо привязать их к носилкам и поднять на субмарину. Здесь их оставлять нельзя.

– Носилки? Впрочем, добро, раз ты так говоришь. Но ведь они могут прийти в себя с минуты на минуту.

– Один, может, и придет. Но второй очень долго не оклемается. Слышал, как он стукнулся о лед черепом? Будто его фонарным столбом по голове ударили. И пока еще непонятно, который это из них.

Ганзен ушел. Я склонился над Бенсоном и отогнул капюшон его канадки. Говоря о фонарном столбе, я не ошибся. Правая часть головы выше уха представляла собой кровавое месиво. Видна была рана длиной дюйма в три. На лютом холоде кровь начала сворачиваться. Окажись рана на пару дюймов ближе к виску, и доктор был бы покойником. От такого удара тонкая височная кость раскололась бы как орех. Я надеялся, что остальная часть черепной коробки Бенсона достаточно прочна… Несомненно, этот удар я и слышал.

Дыхание у корабельного доктора было неглубокое, грудная клетка почти не поднималась. Не в пример ему, Джолли дышал глубоко и ровно. Я снял с него капюшон канадки, тщательно ощупал голову и обнаружил лишь небольшую припухлость слева от темени. Теперь все ясно. Второй удар, который мне померещился после того, как Бенсон стукнулся головой, не был плодом моего воображения. Очевидно, Джолли все-таки самортизировал падение Бенсона, нарушив траекторию его падения, но и сам ударился затылком о лед.

За десять минут обоих привязали к носилкам, подняли на корабль и положили на раскладушки в лазарете. Сопровождаемый встревоженным взглядом командира, первым делом я занялся Бенсоном, хотя особого проку от меня не было. Едва я начал обрабатывать ушиб на голове Джолли, как тот захлопал ресницами и застонал. Постепенно к нему возвращалось сознание. Он попытался потрогать ушибленное место, стал приподниматься, но я удержал его.

– О господи, голова. – Ирландец несколько раз зажмурил глаза, потом широко открыл их, удивленно посмотрел на развешанные Бенсоном яркие мультипликации, затем отвернулся, словно не веря происходящему. – Ого, вот это шандарахнули. Кто это меня так, старичок?

– Как так? – поинтересовался Суонсон.

– По кумполу огрел. Кто? А?

– Вы что, ничего не помните?

– Помню? – раздраженно повторил Джолли. – Какого еще черта… – Он заметил лежавшего на соседней койке Бенсона, укрытого двумя одеялами, из-под которых видна была лишь обмотанная бинтами голова. – Ну конечно. Вот это кто. Это он на меня грохнулся, правда?

– Конечно правда, – сказал я. – Вы пытались поймать его?

– Поймать? Даже не думал. Но и прятаться не собирался. Все произошло мгновенно. Не помню, как это случилось. – Застонав, он посмотрел на Бенсона. – Здорово он грохнулся, по-моему.

– Похоже на то. Сильное сотрясение мозга. На субмарине есть рентгеновская аппаратура, надо будет сделать снимок. Да и вам досталось, Джолли.

– До свадьбы заживет, – буркнул он. Оттолкнув мою руку, сел на постели. – Вам помочь, доктор?

– Ни о какой помощи не может быть и речи, – спокойным тоном возразил Суонсон. – Ранний ужин, после чего вам и остальным восьмерым двенадцать часов сна. Это распоряжение моего доктора. Ужин в кают-компании.

– Есть, командир, – слабо улыбнулся Джолли, с трудом поднимаясь на ноги. – Двенадцать часов сна меня вполне устраивают.

Минуту спустя неуверенной походкой он вышел из лазарета.

– Что теперь? – поинтересовался Суонсон.

– Надо бы выяснить, кто находился ближе всех к Бенсону, когда он оступился, перелезая через ограждение мостика. Только осторожно. Может, стоит как бы между прочим заметить, будто Бенсон мог поскользнуться.

– На что это вы намекаете? – раздельно проговорил Суонсон.

– Хочу знать, он упал или же его столкнули. Вот на что я намекаю.

– Упал или же… – Замолчав на полуслове, командир субмарины с подозрением посмотрел на меня: – Кому могло понадобиться сталкивать доктора Бенсона?

– А кому понадобилось убивать семерых, вернее, восьмерых зимовщиков?

– И то верно, – согласился Суонсон и вышел.

Делать рентгеновские снимки я не мастак, но, похоже, то же можно было сказать и о докторе Бенсоне, поскольку я нашел у него подробную инструкцию о том, как фотографировать и проявлять пленки. Что бы он сказал, если бы узнал, что, составляя подробную инструкцию, старается для самого себя? Два негатива, которые я проявил, вряд ли вызвали бы бурный восторг у членов Королевского фотографического общества, но меня их качество вполне устраивало.

Через какое-то время вернулся коммандер Суонсон. После того как он закрыл за собой дверь, я заметил:

– Ставлю десять против одного, что вы ничего не выяснили.

– Бедняком вы не умрете, – кивнул офицер. – Так оно и есть. Мне сообщил об этом старший торпедист Паттерсон. А что он за человек, вы сами знаете.

Я действительно знал, кто он такой. Именно Паттерсон отвечал за порядок и дисциплину среди нижних чинов. Суонсон признавался, что самым незаменимым человеком на субмарине был не он, командир, а Паттерсон.

– Паттерсон влез на мостик перед тем, как туда стал взбираться Бенсон, – продолжал Суонсон. – По его словам, он услышал, как Бенсон вскрикнул. Оглянувшись, увидел, что доктор уже падает. Сперва он не понял, что это врач: было темно, да и снег шел. Паттерсону показалось, что Бенсон держался одной рукой за поручень и успел перебросить через него колено, когда покачнулся назад.

– Странно, что такое могло случиться, – заметил я. – Ведь центр тяжести его тела оказался уже внутри мостика. Даже если бы Бенсон потерял равновесие, он успел бы ухватиться за поручень обеими руками.

– Возможно, он действительно поскользнулся, – предположил Суонсон. – Не забывайте, что поручни обледенели.

– Когда Бенсон исчез, Паттерсон кинулся к борту?

– Кинулся, – устало проговорил офицер. – По его словам, ближе чем на десять футов от верхней части мостика, откуда упал доктор, никого не было.

– А кто был дальше, чем на десять футов?

– Он не разглядел. Было же темно. А когда Паттерсон оглянулся, его ослепило прожектором, освещавшим мостик. Он лишь посмотрел вниз, а потом бросился за носилками. Ни вы, ни Ганзен еще не успели добраться до Бенсона. Паттерсон не из тех, кому надо объяснять, что надо делать.

– Выходит, тут нам ничего не светит?

– Ничего.

Тогда я подошел к шкафчику и, держа еще не высохшие рентгеновские снимки за струбцины, протянул их Суонсону.

– Бенсон? – спросил командир и в ответ на мой кивок стал внимательно изучать снимки. – Эта линия обозначает перелом?

– Перелом. Как видите, линия довольно четкая. Удар был сильный.

– Насколько тяжело его состояние? Сколько все это продлится? Ведь у него кома?

– Совершенно верно. Сколько времени будет продолжаться коматозное состояние? Будь я вчерашним выпускником медицинского колледжа, я сказал бы довольно уверенно. На месте специалиста высшего класса по черепно-мозговым травмам заявил бы: от получаса до года, а то и двух. Ведь люди, знающие свое дело, понимают: что собой представляет человеческий мозг, нам почти неизвестно. Поскольку я ни то ни другое, скажу: через два-три дня ваш доктор оклемается. Но могу ошибиться. А вдруг произошло кровоизлияние в мозг? Хотя это вряд ли. Судя по кровяному давлению, дыханию и температуре, органических повреждений не произошло. Теперь вам известно столько же, сколько и мне.

– Подобное заявление пришлось бы не по нутру вашим коллегам, – улыбнулся Суонсон. – Признание в собственном невежестве не очень-то поднимает авторитет врача. Как обстоят дела с теми двумя вашими пациентами, которые все еще находятся на станции «Зет»?

– Навещу их после ужина. Если позволит состояние их здоровья, завтра перенесем обоих на корабль. А пока хотел бы кое о чем попросить вас. Одолжите мне своего торпедиста, Ролингса. Не станете возражать, если я введу его в курс дела?

– Ролингс? Не понимаю, почему вам понадобился именно он. Наши офицеры и среднее командное звено – это цвет американского военно-морского флота. Почему не хотите выбрать кого-нибудь из них? И потом, мне не очень-то по душе, что вы собираетесь доверить рядовому секретные сведения, к которым не получили доступа мои офицеры.

– Эти секреты не имеют никакого отношения к военно-морскому флоту. Никто не собирается ущемлять права офицеров. Но мне нужен именно Ролингс. Он сообразителен, обладает мгновенной реакцией, владеет мимикой – а это незаменимые качества в игре, какую мы ведем. Кроме того, в том случае – надеюсь, этого не произойдет, – если убийца заподозрит, что мы напали на его след, он не станет опасаться кого-то из нижних чинов в уверенности, что мы не решимся поделиться с ним своими секретами.

– Зачем он вам нужен?

– Чтобы охранять Бенсона ночью.

– Охранять Бенсона? – Глаза Суонсона чуть сузились, но выражение его лица ничуть не изменилось. – Выходит, вы не уверены, что это был несчастный случай?

– Откровенно говоря, не знаю. Я нахожусь в таком же положении, что и вы. Ведь прежде чем вывести субмарину в море, вам приходится неоднократно проверять все ее системы. Не хочу рисковать. Даже если это и был несчастный случай, кому-то, возможно, понадобится расправиться с Бенсоном.

– Но какую же опасность представляет собой Бенсон? – упорствовал моряк. – Бьюсь об заклад, Карпентер, Бенсону не известно и не было известно ничего такого, что могло бы бросить на кого-то тень. Иначе он бы сообщил мне об этом. Такой уж он человек.

– А вдруг он увидел или услышал нечто такое, чему сначала не придал значения? Вдруг преступник опасается, как бы Бенсон не осознал, что произошло? Вполне вероятно, все это лишь плод моего воображения. Возможно, Бенсон сам упал. И все равно мне нужен Ролингс.

– Вы его получите. – Суонсон с улыбкой поднялся на ноги. – Не нужно цитировать директиву из Вашингтона.

Через две минуты появился Ролингс. На нем были кремовая рубашка и комбинезон. Именно так, по его мнению, следовало одеваться подводнику. Впервые за все время нашего с ним знакомства он не улыбнулся мне в знак приветствия. А на Бенсона даже не взглянул. Лицо его было спокойно и бесстрастно.

– Вы вызывали меня, сэр?

Я заметил, что он сказал «сэр», а не «док».

– Садитесь, Ролингс. – Когда он садился, я заметил, как оттопыривается у него боковой карман комбинезона. Кивнув на карман, я заметил: – Что это у вас там? Не очень-то сочетается с шикарным покроем вашего комбинезона, верно?

– Я всегда ношу с собой инструменты, – сказал без улыбки матрос. – Для того и карман.

– Давайте-ка посмотрим на этот инструмент, – предложил я.

Поколебавшись, Ролингс пожал плечами и извлек из кармана увесистый разводной ключ. Я взвесил его в руке.

– Вы меня удивляете, Ролингс, – заметил я. – Неужели вы думаете, что человеческий череп из бетона? Стоит легонько стукнуть этой штуковиной, как окажешься на скамье подсудимых по обвинению в заранее обдуманном или непреднамеренном убийстве. – Протянув ему бинт, я добавил: – Но если намотать на соответствующую часть ключа ярдов десять бинта, тебя обвинят лишь в нападении и нанесении травмы.

– Не понимаю, о чем вы там толкуете, – хладнокровно ответил моряк.

– А толкую я о том, что, когда сегодня днем в лаборатории мы с командиром и старпомом беседовали, а вы с Мерфи оставались снаружи, ты, думаю, прижался ухом к двери и узнал больше, чем следовало. Тебе известно, что что-то стряслось, и хотя ты не знаешь, что именно, решил держать ухо востро. Верно?

– Верно.

– А Мерфи знает?

– Нет.

– Я офицер флотской разведки. В Вашингтоне обо мне знают. Хочешь, чтобы командир подтвердил мои слова?

– Да зачем? – На губах его появилось некое подобие улыбки. – В моем присутствии вы угрожали командиру, но до сих пор на свободе. Выходит, вы чисты.

– Ты слышал, как я с пистолетом в руках угрожал командиру и старпому. Но потом вас обоих отослали. Больше ты ничего не слышал?

– Ничего.

– На станции «Зет» убиты три человека. Двое застрелены, третий зарезан. Чтобы скрыть следы преступления, трупы их были сожжены. Еще четверо зимовщиков погибли во время пожара. Убийца на борту корабля.

Ролингс промолчал. Глаза у него расширились, лицо побледнело. Я рассказал ему все, о чем поведал Суонсону и Ганзену, и настоятельно просил торпедиста никому не говорить о том, что он узнал. Затем я сказал:

– Доктор Бенсон получил тяжелую травму. На него было совершено покушение. Не знаю, с какой целью, возможно, с целью убийства. Но если это было покушение, то оно оказалось неудачным. Пока…

Успев овладеть собой, Ролингс бесстрастно произнес:

– Наш «приятель» может заявиться еще раз?

– Может. Никто, кроме командира, старшего офицера и меня, сюда не войдет. Ну а если появится кто-то другой… Можешь задавать ему вопросы после того, как он придет в сознание.

– Так советуете намотать десять ярдов, док?

– Десяти должно хватить. Только, пожалуйста, бей не сильно. Чуть повыше уха. Можешь спрятаться за занавеску, там тебя никто не увидит.

– Сегодня я чувствую себя одиноким, – пробурчал Ролингс. Разорвав упаковку, он принялся наматывать бинт на головку разводного ключа, потом посмотрел на переборку, сплошь оклеенную фотографиями из мультфильмов. – Даже медвежонок Йоги меня нынче не устраивает. Надеюсь, придет в гости кто-нибудь еще.

Покинув моряка, я почувствовал некое подобие жалости к его будущему гостю, даже если им окажется убийца. Казалось, я принял все меры предосторожности. Однако, оставив Ролингса охранять Бенсона, я все-таки допустил некоторый просчет. Охранять следовало совсем другого человека.

Второе за этот день происшествие случилось так быстро и неожиданно, что и в самом деле могло сойти за несчастный случай.

Во время ужина я сообщил, что с позволения командира субмарины в девять утра намерен заняться пациентами. Из-за плохого ухода большинство ожогов нагноилось, а это требовало постоянной обработки и частой смены повязок. Я также решил сделать рентгенограмму сломанной лодыжки у Забринского. Медикаменты в лазарете заканчивались. Где Бенсон хранил основные запасы, я не знал. Командир корабля сообщил мне об этом и послал со мной буфетчика Генри. Тот должен был показать мне, где находится склад.

Часов в десять вечера, после того как я вернулся со станции «Зет», где осмотрел обоих больных, Генри, проведя меня по опустевшему центральному посту, спускался вместе со мной по трапу. Трап вел в отсек инерциальной навигации и примыкавшее к нему отделение электроники. Отбив задрайку на квадратной тяжелой крышке люка в углу отделения, с моей помощью Генри поднял стальную плиту весом около семидесяти килограммов. Послышался щелчок, и крышка была зафиксирована стопором.

К крышке люка были приварены три скобы. Вниз вел скобтрап, по нему можно было попасть на нижнюю палубу. Первым стал спускаться буфетчик, я последовал за ним.

На складе, хотя он и занимал небольшое помещение, чего только не было. Верный своей натуре, Бенсон аккуратно и логично обозначил медикаменты, поэтому все необходимое я отыскал меньше чем за три минуты. Первым поднявшись наверх, я задержался у верхней части трапа, протянул вниз руку, взял из рук буфетчика мешок с медикаментами и рывком поставил его на палубу. После этого свободной рукой ухватился за среднюю скобу, приваренную к нижней стороне крышки люка, и стал подтягиваться, чтобы встать на палубу электронного отсека. Но подтянуться не смог. Тяжелая крышка, видно не удерживаемая защелкой, стала падать на меня, прежде чем я успел сообразить, в чем дело. Подавшись назад и в сторону, я ударился головой о комингс люка. Отчаянным усилием я наклонил голову вперед, иначе, угодив между комингсом и крышкой, мой череп раскололся бы как орех. Одновременно я попытался убрать левую руку. Спрятать голову я успел – удар был несильный, потом лишь немного побаливала голова. Но с рукой было гораздо хуже. Если бы кисть и предплечье привязали к наковальне, а потом по ним ударила бы кувалдой горилла, боль вряд ли была бы мучительнее. Несколько секунд я висел, удерживаясь раненой рукой, но затем под тяжестью собственного тела рухнул вниз. Мне показалось, будто горилла еще раз ударила по руке кувалдой, и я потерял сознание.

– Не стану пудрить тебе мозги, старичок, – сказал Джолли. – Чего обманывать собрата по профессии. Кисть у тебя изувечена будь здоров. С трудом часы из нее извлек. Средний палец и мизинец перебиты, причем средний – в двух местах. Но хуже всего обстоит с тыльной стороной руки. Повреждены сухожилия мизинца и безымянного пальца.

– Что это значит? – поинтересовался Суонсон.

– Значит, что до конца дней своих ему придется обходиться большим пальцем и еще двумя, – без обиняков заявил ирландец.

Негромко выругавшись, Суонсон повернулся к буфетчику:

– Как это ты недоглядел, черт возьми? А еще опытный подводник! Всякий раз, когда поднимаешь крышку люка, надо убедиться, что она надежно закреплена защелкой. Почему же ты не сделал этого?

– Незачем было этого делать, сэр, – с еще более подавленным и унылым, чем обычно, видом произнес Генри. – Я слышал, как щелкнул стопор, и подергал крышку. Она была зафиксирована. Могу поклясться, сэр.

– Какое там зафиксирована! Ты только посмотри на руку доктора Карпентера. Крышка почти не удерживалась. Стоило посильнее потянуть, и результат налицо. Когда же ты научишься выполнять инструкции, черт бы тебя побрал?

Буфетчик молчал, глядя себе под ноги. Джолли, выглядевший ничуть не лучше, чем я, собрал свои инструменты, посоветовал мне отдохнуть пару дней, сунул мне пригоршню пилюль, с усталым видом попрощался со всеми и, покинув электронный отсек, где перевязывал мне руку, начал карабкаться вверх по трапу. Обратившись к буфетчику, Суонсон произнес:

– Можете идти, Бейкер. – Он назвал Генри по фамилии, а не по имени: дурной знак. Выходит, Суонсон считал его проступок непростительным. – Утром я решу, как с вами быть.

– Какое это будет утро, я не знаю, – заметил я после того, как Генри ушел. – Завтрашнее или послезавтрашнее. Когда придется извиняться перед Генри. И вам, и мне. Крышка люка была на стопоре. Я сам проверял, командир.

Суонсон бросил на меня холодный взгляд. Помолчав, спокойно спросил:

– Вы имеете в виду то, на что, как я догадываюсь, вы намекали?

– Кто-то пошел на риск, – ответил я. – Да и риск-то был невелик. Большая часть экипажа спит, а в центральном посту в нужный момент никого не было. Кто-то из находившихся в кают-компании слышал, как я спрашивал у вас разрешения спуститься на склад медикаментов, а вы дали «добро». Вскоре после этого почти все легли на боковую. Лишь один не спал. Он терпеливо ждал подходящего момента. Спустился за мною следом. На его счастье, лейтенант Симс, вахтенный офицер, находился на мостике, где определялся по звездам, поэтому в центральном посту никого не оказалось. Негодяй отцепил защелку стопора, но крышку люка оставил в вертикальном положении. Он не знал наверняка, кто станет подниматься первым, но предположил, что Генри будет взбираться после меня. Как бы то ни было, расчет его оправдался. Правда, все вышло не так, как бы ему хотелось: убрать меня он не смог.

– Сию же минуту начну расследование, – заявил Суонсон. – Кто-то должен был видеть этого негодяя. Или услышать, как он встает с койки.

– Не теряйте напрасно времени, командир. Мы имеем дело с чрезвычайно умным преступником. Такой не станет навлекать на себя подозрения. Кроме того, узнав, что вы проводите расследование, он перепугается и затаится. В этом случае мне его не найти.

– Тогда запру всю эту компанию и буду держать ее под замком до тех пор, пока не вернемся в Шотландию, – мрачно процедил Суонсон. – В таком случае больше ничего не произойдет.

– В таком случае мы никогда не узнаем, кто погубил моего брата и еще шестерых, вернее, семерых человек. Кто бы это ни был, надо предоставить ему свободу действий, тогда он сам попадет в ловушку.

– Да боже ты мой! Старина, не можем же мы сидеть сложа руки и ждать, что он еще натворит. – В голосе командира субмарины сквозило раздражение, но обижаться на него я был не вправе. – Что же прикажете делать?

– Начнем танцевать от печки. Завтра утром допросим всех уцелевших зимовщиков. Выясним все, что возможно, относительно пожара. Пусть это будет открытое, на первый взгляд невинное расследование, предпринятое, скажем, по настоянию министерства снабжения. По-моему, мы сможем узнать кое-что весьма любопытное.

– Вы так полагаете? – Суонсон покачал головой. – Не думаю. Даже на мгновение мне трудно допустить, что такое может произойти. Посмотрите на свою руку. Совершенно же очевидно, дружище, кто-то знает или догадывается, что вы идете по их следу. Уж они постараются, чтобы вы ничего не узнали!

– Думаете, потому-то меня и шарахнули сегодня?

– А почему же еще?

– И Бенсона столкнули?

– Мы еще не выяснили, что его действительно столкнули. Хочу сказать, преднамеренно. Возможно, это чистая случайность.

– Вполне, – согласился я. – А возможно, и не случайность. Не знаю, прав я или нет, но мне кажется, что несчастный случай или случаи вовсе не связаны с опасениями убийцы, будто кто-то намерен его обнаружить. Во всяком случае, подождем до завтра.

Вернулся в каюту я в полночь. Инженер-механик был на вахте. Ганзен спал. Чтобы не беспокоить его, включать свет я не стал. Снял ботинки, лег на койку и натянул на себя покрывало.

Но уснуть не смог. Левая рука от локтя до кончиков пальцев ныла так, словно побывала в медвежьем капкане. Я дважды доставал из кармана болеутоляющие и снотворные таблетки, которыми снабдил меня Джолли, и столько же раз убирал их.

Я лежал и думал. И в конце концов пришел к выводу, что кто-то из лиц, находящихся на борту «Дельфина», не слишком-то жалует представителей лечащей профессии. Затем принялся размышлять, почему же она вызывает у него такую неприязнь. Спустя полчаса я перестал напрягать клетки своего мозга, потихоньку слез с койки и в одних носках пошел в лазарет.

Войдя, неслышно закрыл за собой дверь. В углу тускло горела красная лампочка. При ее свете можно было разглядеть скрюченную фигуру Бенсона, лежавшего на койке. Включив верхний свет, я на миг зажмурился, ослепленный, затем посмотрел на портьеру в дальнем конце лазарета. Ни единого звука.

– Вижу, руки у вас так и чешутся, Ролингс. Оставьте ключ в покое. Это я, Карпентер.

Отодвинув портьеру в сторону, с разводным ключом в руке появился Ролингс. Выражение лица у него было несколько разочарованное.

– Я ждал совсем другого человека, – укоризненно произнес матрос. – Так сказать, надеялся… Господи! Док, что это у вас с рукой?

– Хороший вопрос, Ролингс. Наш «приятель» постарался. По-моему, он хотел убрать меня. Не знаю только, на время или навсегда. Во всяком случае, еще бы немного, и мне кранты. – Рассказав торпедисту, что произошло, я поинтересовался: – Есть ли на субмарине человек, которому ты целиком доверяешь? – И тотчас понял, что он мне ответит.

– Забринский, – не колеблясь, произнес моряк.

– Сумеешь прокрасться туда, где он спит, и привести его сюда, но так, чтобы никого не разбудить?

Не став задавать лишних вопросов, он только заметил:

– Вы же знаете, док, он не может ходить.

– Тогда притащи его на себе. Вон какой верзила вымахал.

Ролингс улыбнулся и вышел. Через какие-то три минуты он вернулся вместе с Забринским. Спустя три четверти часа, сообщив Ролингсу, что он свободен, я вернулся к себе в каюту.

Ганзен по-прежнему спал. Он не проснулся даже после того, как я включил у своего изголовья ночник. С большим трудом я облачился в меховой костюм, отпер чемодан и извлек оттуда маузер, две завернутые в прорезиненную ткань обоймы и сломанный нож, обнаруженные Суонсоном в топливном баке трактора. Засунув все это в карман, я вышел из каюты. Проходя через центральный пост, доложил вахтенному офицеру о том, что намерен навестить двух пациентов, оставшихся в лагере. Когда я стал натягивать варежку на покалеченную руку, вахтенный и бровью не повел. Ведь у докторов свои законы, во мне он видел доброго лекаря, готового помочь и утешить больных и немощных.

Внимательно осмотрев обоих пациентов, я нашел, что состояние их здоровья неуклонно улучшается. После этого попрощался с двумя дежурившими в бараке матросами. Однако на субмарину возвращаться не стал. Я сходил в гараж и снова опустил в топливный бак пистолет, обоймы и обломок ножа. И лишь после этого зашагал на корабль.

Глава 9

– Прошу прощения за то, что досаждаю вам своими расспросами, – проговорил я любезным тоном. – Но так уж заведено в правительственных учреждениях. Изволь отвечать им на тысячу вопросов, один глупее другого, да еще в четырех экземплярах. Такая уж у меня работа, я должен отправить отчет по радио как можно скорее, и был бы весьма признателен вам за помощь. Прежде всего, кто может сказать, как этот треклятый пожар начался?

Мне хотелось надеяться, что обращение мое похоже на речь чиновника министерства снабжения, за которого я себя выдавал и которому поручено составить официальный отчет. Чтобы ни у кого не возникло подозрений, я объяснил, будто министерством снабжения разработана инструкция, согласно которой в случаях гибели людей на место происшествия с целью выяснения обстоятельств их смерти посылается врач. Возможно, так оно и было. Я этого не знал и знать не желал.

– Пожалуй, я первым заметил пожар, – неуверенно произнес Несби, повар ледового лагеря. Говорил он с заметным йоркширским акцентом. Он все еще выглядел больным, но гораздо лучше, чем накануне. Долгий сон в теплом помещении и отличное питание превратили его и остальных восьмерых зимовщиков, собравшихся в кают-компании, совсем в других людей. Правда, лицо капитана Фолсома было настолько обожжено, что никаких перемен к лучшему я в нем не заметил. Впрочем, позавтракал он с большим аппетитом. – Дело было около двух часов ночи, – продолжал Несби. – Без малого два. Помещение было уже в огне. Горело, будто факел. Я…

– Какое помещение? – прервал я говорившего. – Где вы спали?

– На кухне. Там же была и столовая. Крайний с запада блок в северном ряду.

– Вы ночевали там один?

– Нет, вместе со мной ночевали Хьюсон, Фландерс и Брайс. Фландерс и Брайс числятся, вернее, числились лаборантами. Мы с Хьюсоном спали в самом заднем конце помещения. Там были два больших шкафа. Они стояли вдоль боковых стен блока, в них хранился весь наш провиант. А Фландерс и Брайс спали в столовой, возле камбуза.

– Они находились ближе к входной двери?

– Точно. Я поднялся, кашляя и задыхаясь от дыма. Голова у меня закружилась. Я заметил, что сквозь восточную стену блока уже пробиваются языки пламени. Разбудив Хьюсона, я бросился к огнетушителю, он висел у двери. Но огнетушитель не сработал. Наверно, из-за холода. Точно не знаю. Ничего было не разглядеть. В жизни столько дыма не видывал. Растормошил Фландерса и Брайса, крикнул, чтобы сматывались. Потом наткнулся на Хьюсона и велел ему разбудить капитана Фолсома.

– Вы разбудили капитана Фолсома? – взглянул я на Хьюсона.

– Я пошел будить его, но не сразу. Весь лагерь был охвачен огнем. Он походил на огромный костер. Между двумя рядами блоков полыхало пламя высотой в два десятка футов. По воздуху летали брызги топлива, потом они вспыхивали. Чтобы не попасть под горящие брызги, я сделал большой крюк, повернув на север.

– Ветер дул с востока?

– Не совсем. В ту ночь, имею в виду. Скорее, с юго-востока. А еще точнее – с востоко-юго-востока. Держась на всякий случай подальше от генераторного блока, – он находился рядом с помещением столовой в северном ряду – я добрался до жилого барака. Того самого, где вы нас обнаружили.

– Тогда-то вы и разбудили капитана Фолсома?

– Он уже исчез. Вскоре после того, как я вышел из помещения столовой, на складе начали рваться бочки с горючим. Он как раз южнее жилого барака. Ну и грохоту же от них было! Как от настоящих бомб, будь они неладны. От таких взрывов и мертвый бы проснулся. В общем, они-то и разбудили капитана Фолсома. Они с Джереми, – Хьюсон кивнул головой в сторону зимовщика, сидевшего напротив него, – взяли в бараке огнетушитель и попытались приблизиться к бараку майора Холлиуэлла.

– Он находился западнее склада горючего?

– Точно. Но там творился сущий ад. Огнетушитель капитана Фолсома работал превосходно, но приблизиться к огню было невозможно. По воздуху летали струи горящего соляра. Казалось, будто пена из огнетушителя и та горит.

– Погодите. Давайте вернемся к моему вопросу. С чего начался пожар?

– Мы раз сто пытались это выяснить, – с усталым видом произнес доктор Джолли. – Должен признаться, старина, мы и сами не разобрались. Знаем только, где начался пожар. Если вспомнить, какие именно сооружения сгорели, и учесть направление ветра, вывод один: все началось со склада горючего. Но каким образом возник пожар, не знает никто. Да и какое это теперь имеет значение?

– Я с вами не согласен. Имеет значение, и большое. Если нам удастся выяснить, с чего начался пожар, мы, возможно, сумеем предотвратить подобное несчастье в будущем. Потому-то меня и направили сюда. Хьюсон, вы заведовали складом горюче-смазочных материалов и генераторным блоком. У вас есть какие-то соображения?

– Никаких. Наверняка что-то случилось с электропроводкой, но каким образом все произошло, ума не приложу. Возможно, какая-то из бочек дала течь и в воздухе были пары соляра. В помещении склада были установлены два масляных радиатора для поддержания температуры минус шестнадцать-семнадцать градусов, чтобы топливо не загустело. Возможно, произошло короткое замыкание и газ вспыхнул. Но это всего лишь предположение.

– А не могли ли причиной пожара стать самовозгорание ветоши или непотушенный окурок?

– Послушайте, мистер, – побагровел Хьюсон. – Я свое дело знаю. Не надо мне говорить насчет самовозгорания ветоши или о непотушенном окурке. Как следить за порядком в своем хозяйстве, мне хорошо известно.

– Нечего лезть в бутылку, – оборвал я его. – Я вовсе не хотел вас обидеть. Я только выполняю порученное мне задание. – Повернувшись к Несби, я спросил его: – Что произошло после того, как вы послали Хьюсона разбудить капитана Фолсома?

– Кинулся в радиорубку. Этот блок находится южнее кухни и западнее барака майора Холлиуэлла…

– Но прежде чем выйти из столовой, вы убедились, что оба техника – Фландерс и Брайс, что ли, – оставили помещение?

– Нет, я этого не сделал. – Понурив голову, Несби уставился в пол. – Они погибли. Из-за меня. Но вы представить себе не можете, что творилось в столовой. Сквозь стенку пробивался огонь, было полно дыма и смрада от горящего соляра. Ничего не было видно, и я чуть не задохнулся. Я хорошенько встряхнул их обоих и крикнул, чтоб поживее сматывались. Кричал я достаточно громко.

– Могу подтвердить его слова, – спокойно проговорил Хьюсон. – Я стоял рядом с ним.

– Ждать я не стал, – продолжал Несби. – Я не о спасении собственной шкуры думал. Просто решил, что Фландерс и Брайс следом за мной выбегут. Я хотел предупредить остальных. Только… Только через несколько минут я заметил, что их нигде не видно. Ну а потом… Потом было поздно.

– Вы бросились в радиорубку. Вы спали в помещении радиостанции, Киннэрд, не так ли?

– Да, именно там, – скривив губы, произнес радист. – Я и мой помощник Грант, паренек, который умер вчера. Доктор Джолли спал в отделенной перегородкой восточной части блока. Там у него была операционная и крохотная лаборатория, в которой он исследовал пробы льда.

– Выходит, пожар должен был начаться с вашего конца? – спросил я у Джолли.

– Наверно, – согласился ирландец. – Признаться, старик, все это мне представляется каким-то кошмарным сном. Я чуть не задохнулся. Первое, что увидел, это лицо Гранта, склонившегося надо мной. Парнишка тряс меня и орал во всю мочь. Что именно, уж и не помню. Наверно, хотел втолковать мне, что барак горит. Не знаю, что я ему сказал, похоже, что ничего. Но явственно помню, как он начал хлестать меня по щекам, причем довольно сильно. Но это помогло. Ей-богу! Я вскочил на ноги, и он потащил меня из моего кабинета в радиорубку. Молодому Гранту я обязан жизнью. Хорошо хоть, что я сообразил захватить с собой медицинскую сумку, она у меня всегда наготове.

– А что же разбудило Гранта?

– Его Несби разбудил, – объяснил Киннэрд. – Кричал, барабанил по двери. Если бы не он, мы с доктором Джолли сыграли бы в ящик. Воздух в радиорубке был отравлен, и, если бы Несби не закричал, мы бы так и не проснулись. Я велел Гранту растолкать доктора, а сам попытался открыть наружную дверь.

– А что, она была заперта?

– Ее заклинило, будь она неладна. Ничего удивительного. Днем, когда обогреватели шпарили вовсю, лед вокруг дверей оттаивал. А ночью, забираясь в свои спальники, мы убавляли напряжение до минимума. Растаявший в щелях лед замерзал, и дверь оказывалась словно запечатанной. Так случалось каждую ночь. Всякий раз утром приходилось попотеть, чтобы выбраться наружу. Но, должен вам сказать, в тот раз выбрались мы без всяких затруднений.

– А что было потом?

– Я выскочил, – отвечал Киннэрд. – Из-за черного дыма и брызг соляра невозможно было ничего разглядеть. Отбежал ярдов на двадцать в южном направлении, чтобы понять, что же происходит. У меня создалось впечатление, будто весь лагерь охвачен огнем. Когда тебя будят в два часа ночи, а ты почти ничего не видишь, не успев проснуться и одурев от дыма, котелок у тебя варит не ахти. Еще слава богу, что я сообразил, что надо передать «SOS», иначе нам хана. Вот я и вернулся в радиорубку.

– Мы все обязаны жизнью Киннэрду, – произнес молчавший до этого Джереми – рыжеволосый крепыш-канадец, занимавший должность старшего техника базы. – А если бы я распустил руки, нам всем была бы крышка.

– Христом Богом прошу, заткнись, приятель, – пробурчал Киннэрд.

– Не заткнусь, – упрямо отвечал Джереми. – Кроме того, доктор Карпентер должен знать все подробности. После капитана Фолсома я первым вышел из жилого барака. Хьюсон уже говорил, что мы попытались сбить огонь с барака майора Холлиуэлла. С самого начала дело было безнадежным, но мы все равно делали свое дело. Мы же знали, что в блоке находятся четыре человека. Только зря теряли время. Капитан Фолсом сказал, что намерен пустить в ход еще один огнетушитель, и велел мне сходить посмотреть, что с радиорубкой. Все здание радиостанции было охвачено огнем. Когда я подошел к двери с западной стороны блока, то увидел, что Несби наклонился над доктором Джолли. Выбравшись на свежий воздух, тот сразу упал будто подкошенный. Он крикнул мне, чтоб я поскорей оттащил доктора от горящего барака. Но тут я увидел, что к нам бежит Киннэрд. Смотрю: он прямо к дверям радиорубки направляется. – Невесело улыбнувшись, Джереми продолжал: – Ну, думаю, у малого крыша поехала. Одним прыжком я загородил ему дорогу. Он крикнул, чтобы я не мешал ему. Я ему говорю: «Не валяй дурака». А он как заорет на меня – иначе из-за рева пламени я б его не услышал – и говорит, что должен вынести портативную рацию. И еще сказал, что горючему хана, что и генераторный блок и пищеблок в огне. Сбив меня с ног, он кинулся в дверь. Оттуда вырывались дым и огонь. Как он остался жив, ума не приложу.

– Тогда-то вы и получили сильные ожоги лица и рук? – спросил Суонсон. Командир субмарины стоял в дальнем углу кают-компании и до сих пор молчал. Однако он не пропустил ни единого слова. Потому-то я и попросил его присутствовать: от внимания Суонсона не ускользнет ничто.

– Пожалуй, что так, сэр.

– За такой подвиг вы заслуживаете приема в Букингемском дворце.

– Чихать я хотел на Букингемский дворец, – сердито выругался Киннэрд. – Кто вернет мне моего товарища? Молодого Джимми Гранта? Пригласят ли его в Букингемский дворец? Черта с два. Не повезло бедняге. Вы знаете, чем он был занят? Когда я вошел в радиорубку, он все еще в ней находился. Сидел за передатчиком, посылал сигнал «SOS» на закрепленной за нами частоте. На нем уже горела одежда. Я стащил его со стула, крикнул, чтобы захватил с собой несколько железоникелевых батарей и поскорей выметался. Схватив портативную рацию и ящик с элементами питания, я бросился к двери. Думал, что Грант бежит за мной следом. Из-за рева пламени и взрывов бочек с горючим стоял такой гул, что я ничего не слышал. Чтобы понять, что там творилось, надо было все это увидеть собственными глазами. Я отбежал в сторону, чтобы спрятать в безопасное место рацию и аккумуляторы. Потом вернулся. Я спросил у Несби, который пытался привести в чувство доктора Джолли, вышел ли из помещения радиостанции Джимми Грант. Он сказал, что нет. Я кинулся к двери и тут потерял сознание.

– Это я ему врезал, – произнес с мрачным видом Джереми. – Сзади. Другого выхода не было.

– Когда я очухался, я был готов убить тебя, – хмуро заметил Киннэрд. – Но ты, пожалуй, спас мне жизнь.

– Как же иначе, – криво усмехнулся Джереми. – В ту ночь от меня было много пользы. Ведь я бил собственных товарищей. После того как Несби очухался, он принялся орать: «Где Фландерс и Брайс, где Фландерс и Брайс?» Ведь они оба ночевали в пищеблоке, там же, где и он сам с Хьюсоном. К тому времени к нам подошли еще несколько человек, которые находились в жилом бараке. Через какое-то время мы заметили, что Фландерса и Брайса среди них нет. Несби побежал к пищеблоку. Кинулся к двери, а двери-то и нет, сгорела. Из помещения языки пламени вырываются. Я его шарахнул, он упал и стукнулся головой о лед. – Посмотрев на Несби, Джереми сказал: – Еще раз извини, Джонни, но ты тогда был точно чокнутый.

– До сих пор чувствую твой кулак, – потер подбородок Несби и улыбнулся. – Но ты был прав.

– Тут появился капитан Фолсом, с ним Дик Фостер, он тоже спал в жилом бараке, – продолжал Джереми. – По словам капитана, ни один огнетушитель не действовал, все замерзли. Услышав, что Грант остался в радиорубке, они с Фостером накинули на себя мокрые одеяла. Я попытался задержать их, но Фолсом приказал мне отойти в сторону, – чуть улыбнулся Джереми. – А когда капитан Фолсом приказывает… Словом, ослушаться его невозможно. Закрывшись с головой мокрыми одеялами, капитан вместе с Фостером вбежали в радиорубку. Через несколько секунд капитан Фолсом выбежал оттуда, неся на руках Гранта. В жизни своей я не видывал такой картины: оба горели точно живые факелы. Что случилось с Фостером, не знаю, но из помещения радиостанции он так и не выбрался. Крыши барака, в котором жил майор Холлиуэлл, и столовой рухнули. Приблизиться к этим постройкам было невозможно, да и поздно было что-то сделать. К тому времени майор и трое остальных да и Фландерс с Брайсом, должно быть, были уже мертвы. Доктор Джолли считает, что они почти не мучились, потому что успели задохнуться.

– Что же, – с трудом выдавил я, – перед нами предстает довольно ясная картина этих жутких событий. Неужели не было возможности приблизиться к жилищу майора Холлиуэлла?

– Стоило бы подойти к нему футов на пятнадцать, и вам был бы конец, – прямо заявил Несби.

– Что же произошло потом?

– Я принял командование на себя, старина, – проговорил Джолли. – Правда, подчиненных у меня не было. В основном работал сам. Иначе говоря, занимался ранеными. Прежде всего заставил всех отойти подальше, пока пожар не поутих и бочки с горючим не перестали взрываться. Потом мы все направились в жилой барак, где я оказал посильную помощь травмированным и обожженным. Хотя Киннэрд и сам получил сильные ожоги, он оказался первоклассным ассистентом. Тех, кто пострадал больше всех, мы уложили в постель. Состояние молодого Гранта было кошмарным, было мало надежды спасти его. Ну и… Да вот, пожалуй, и все, о чем можно рассказать.

– И вы несколько суток не ели?

– Ни корки хлеба не осталось, старина. Да и согреться было нечем, не считая аварийных ламп Кольмана, находившихся в трех уцелевших бараках. Мы кое-как исхитрились растопить немного льда, вот и все. Чтобы сохранить оставшиеся тепло и энергию, я распорядился, чтобы все уцелевшие легли на пол и закутались как следует.

– Досталось вам, – сказал я, обращаясь к Киннэрду. – Каждые два часа приходилось вылезать на холод, чтобы передавать сигнал «SOS».

– Не только мне, – отозвался Киннэрд. – Другим тоже пришлось померзнуть. Доктор Джолли настоял на том, чтобы все, кто могут, поочередно работали на передатчике. Дело было несложное. Рация была заранее настроена на нужную волну. Следовало только передать сигнал и ждать ответа, надев наушники. Если приходил ответ, я стрелой мчался в метеоблок. С радиолюбителем из Будё связался Хьюсон, а Джереми поймал радиостанцию траулера, рыбачившего в Баренцевом море. Ну и я, конечно, работал. Кроме них двоих, мне помогали доктор Джолли и Несби. Так что особых трудностей я не испытывал. Хассард нес дежурство у рации на следующий день. Во время пожара он подпортил себе зрение.

– Так вы все это время оставались за начальника лагеря, доктор Джолли? – поинтересовался я.

– Избави бог. Первые сутки капитан Фолсом находился в довольно тяжелом состоянии. Но как только оправился, то принял командование. Я всего лишь клистирная трубка, старичок. Быть лихим командиром, действовать решительно – это не для меня, дружище.

– И все равно вы отлично справились со своими обязанностями, – проговорил я, оглядев собравшихся. – Тем, что у вас на лице и руках не останется на всю жизнь шрамов, вы обязаны исключительно энергичным и своевременным мерам, принятым доктором Джолли в совершенно невероятных условиях. На этом и закончим. Вам, должно быть, не так-то легко было вновь пережить события той ночи. Вряд ли нам удастся установить, каким образом возник пожар. Это один из тех редчайших случаев, которые страховые компании называют происходящими в силу форс-мажорных обстоятельств. Уверен, Хьюсон, и тени сомнения не может пасть на вас. Ни о какой халатности тут не может быть и речи. Пожалуй, ваша гипотеза о возникновении пожара заслуживает доверия. Хотя и пришлось заплатить за этот урок чертовски высокую цену, впредь будем знать: ближе чем за сто метров от лагеря располагать склад горючего не следует.

Собравшиеся стали расходиться. Джолли отправился в лазарет, не пытаясь скрыть удовлетворения от того, что оказался единственным на корабле врачом, который не был выведен из строя. Его ждало немало хлопот: смена повязок, осмотр Бенсона, рентгенография лодыжки Забринского, наложение новой гипсовой повязки на место перелома.

Придя к себе в каюту, я отпер чемодан. Достав портмоне, снова запер его, после чего пошел в каюту к Суонсону, позвонившему мне. Я обратил внимание на то, что командир теперь улыбался гораздо реже, чем при первом нашем знакомстве. Едва я вошел, он поднял на меня глаза и произнес:

– Если тех двоих больных, которые остались в лагере, можно транспортировать, это надо сделать немедленно. Чем скорее мы вернемся в Шотландию и доложим обо всем властям, тем лучше я буду себя чувствовать. Я же предупреждал, расследование ничего не даст. Как знать, может, еще кто-то скоро станет очередной жертвой. Карпентер, по моему кораблю свободно разгуливает преступник.

– Хочу сказать вам три вещи, – перебил я его. – Во-первых, никаких жертв почти наверняка больше не будет. Во-вторых, не надо в наши дела впутывать так называемые власти. И в-третьих, от встречи, которая состоялась утром, была определенная польза. Трех человек из числа подозреваемых можно исключить.

– Должно быть, не в пример вам, я что-то упустил из виду.

– Дело не в этом. Просто мне было известно нечто такое, чего не знали вы. Я знал, что под полом лаборатории было около сорока железоникелевых элементов в превосходном состоянии.

– Ну и прохиндей же вы, – проронил Суонсон. – Наверно, забыли мне сообщить об этом, только и всего?

– Я никому ни о чем не сообщаю, если не уверен, что это принесет мне пользу.

– С такими взглядами несложно приобрести уйму друзей, – сухо заметил Суонсон.

– Вот что меня заботит. Кто мог использовать эти элементы? Только тот, кто время от времени выходил из жилого барака, чтобы передать сигнал «SOS». Таким образом, капитан Фолсом и братья Харрингтон исключаются. О том, чтобы им выйти из барака, не могло быть и речи. Они были не в состоянии подняться. В числе подозреваемых остаются Хьюсон, Несби, доктор Джолли, Джереми, Хассард и Киннэрд. Один из них убийца. Кто именно, решайте сами.

– Зачем им понадобились запасные элементы? – спросил командир. – А если они у них были, зачем же они рисковали собственной шкурой, используя севшие батареи? Видите ли вы в этом какой-то резон?

– Резон есть во всем, – возразил я. – Если вам нужны новые доказательства, то они у меня есть. – Достав из кармана портмоне, я вынул оттуда документы и положил их перед собеседником. Он взял их в руки, изучил и вновь убрал в бумажник.

– Наконец-то, – произнес он спокойно. – Долгонько же вы скрывали истину. Итак, вы офицер шестого отдела. Контрразведка. Правительственный агент. Не думайте, что я стану петь и танцевать по этому поводу, Карпентер. Я уже вчера понял, кто вы такой. – Суонсон испытующе взглянул на меня: – Ну что вы за народ! Никогда не скажете, кто вы такие, покуда вас не припрет. – Можно было предположить, что моряк задаст мне вопрос, но он промолчал.

– Я сообщаю, кто я такой, по трем причинам. Вы вправе рассчитывать на мое доверие. Мне нужна ваша поддержка. И еще потому, что то, что я намерен вам сообщить, вы узнали бы и без меня. Вы когда-нибудь слышали о фотокамере для наблюдения за баллистическими ракетами модели «Перкин-Эльмер Роти»?

– Любопытно, – буркнул Суонсон. – Нет, не слышал.

– А о «Самосе» слышали? «Самосе-НТ»?

– Это система для наблюдения за искусственными спутниками и баллистическими ракетами? – Коммандер кивнул. – Слышал. Но какая может быть связь между ней и кровожадным убийцей, орудующим на станции «Зет»?

Я объяснил Суонсону, какая связь может существовать между ними. Связь, которая существует не теоретически, а вполне реально. Суонсон слушал меня очень внимательно, не прервав ни разу. Когда я закончил, он откинулся на спинку стула и кивнул:

– Нет никакого сомнения, вывод ваш правильный. Но кто же он, этот преступник, вот в чем вопрос. Мне не терпится посадить этого мерзавца за решетку.

– И вы бы тотчас надели на него наручники?

– А как же иначе? – изумленно посмотрел на меня Суонсон. – А вы бы не поступили точно таким же образом?

– Не знаю. Хотя нет. Я бы оставил его на свободе. Думаю, что наш «приятель» всего лишь звено в очень длинной цепи, и если мы дадим веревочке виться, то он не только сам попадет в петлю, но и наведет нас на след остальных участников этой шайки. К тому же я не уверен, что убийца действовал один. Преступники зачастую имеют сообщников, командир.

– Так их двое? Вы полагаете, что у меня на корабле двое убийц? – Сжав губы, Суонсон задумчиво подпер ладонью подбородок, что свидетельствовало о крайнем волнении командира субмарины. Затем он решительно помотал головой: – Убийца, должно быть, один. Если это так, то, знай я, кто он, я бы сию же минуту арестовал негодяя. Не забывайте, Карпентер, прежде чем выйти в открытое море, несколько сот миль нам предстоит проплыть подо льдом. Мы не в состоянии наблюдать за всеми шестерыми. А ведь у всякого, кто хоть немного знаком с устройством субмарины, имеется сто способов погубить нас всех. Если бы мы находились в стороне ото льдов, это не имело бы значения, но в нынешних условиях его присутствие представляет для нас смертельную опасность.

– А вам не приходит в голову следующая мысль: если бы преступнику вздумалось погубить нас, он погиб бы и сам?

– Я не разделяю вашей уверенности в том, что человек этот психически здоров. Все убийцы немного с приветом. Какими бы убедительными ни были причины, толкающие их на преступления, сам факт, что они убивают, свидетельствует об их психической неполноценности. Их нельзя мерить обычной меркой.

А вдруг Суонсон прав? Вполне могло оказаться, что дело обстоит именно таким образом. Большинство убийц совершают преступление под влиянием аффекта, и происходит это лишь однажды в жизни. Но наш «приятель», судя по всему, не был подвержен какому-то эмоциональному воздействию. Кроме того, он совершил не одно убийство.

– Возможно, вы правы, – произнес я задумчиво. – Пожалуй, я с вами согласен. – Я не стал уточнять, в чем именно совпадают наши точки зрения. – Кто же, на ваш взгляд, кандидат в висельники?

– Будь я проклят, если я это знаю. Я слушал каждое слово, которое произносилось нынче утром. Наблюдал за лицами тех, кто говорил, и тех, кто молчал. До сих пор ломаю голову, и черт меня побери, если могу прийти к какому-то выводу. Что скажете о Киннэрде?

– Он наиболее подозрителен, верно ведь? Но только потому, что он опытный радиооператор. Передавать и принимать сигналы с помощью азбуки Морзе можно научиться за пару дней. Медленно, неумело, не разбираясь в аппаратуре, но все-таки можно. Любой из зимовщиков может оказаться неплохим радистом. То обстоятельство, что Киннэрд мастер своего дела, пожалуй, даже свидетельствует в его пользу.

– Железоникелевые батареи из радиорубки были перенесены в помещение лаборатории, – отметил Суонсон. – Легче всего это было сделать Киннэрду. Если не считать доктора Джолли, кабинет и спальня которого находились в этом же бараке.

– Выходит, подозрение падает на Киннэрда или Джолли?

– Ну а разве не так?

– Конечно, так. В особенности если учесть, что консервированные продукты были спрятаны под полом лаборатории. А хранились эти продукты в пищеблоке, где жили Хьюсон и Несби. Выходит, и они под подозрением. Наличие же радиозонда и баллона с водородом в лаборатории наводит на мысль о соучастии Джереми и Хассарда. Ведь один из них – техник, а другой – синоптик, и предметы эти были под рукой у них обоих.

– Молодчина, запутывай меня окончательно, – с досадой проговорил Суонсон. – Как будто и без того путаницы мало.

– Я совсем не собираюсь вас запутывать. Просто хочу сказать, что, если допускаешь одну возможность, не следует забывать и о других. Кроме того, ряд фактов свидетельствует в пользу Киннэрда. Когда он бросился в рубку за передатчиком, то рисковал жизнью. А когда попытался вернуться туда еще раз, чтобы спасти Гранта, он шел на верную гибель. И наверняка погиб бы, если бы Джереми не оглушил его. Вспомните, что произошло с Фостером, который кинулся в горящее помещение, накинув на голову мокрое одеяло. Ведь он так и не выбрался из огня. Кроме того, разве стал бы Киннэрд упоминать об аккумуляторах, если бы был замешан в каких-то манипуляциях? А ведь он это сделал. Возможно, именно поэтому потерял сознание, а потом скончался Грант, помощник радиооператора. Киннэрд велел мальчишке захватить с собой батареи, и тот замешкался в поисках аккумуляторов, которых там уже не было. И последнее обстоятельство. Несби утверждает, будто дверь радиорубки заклинило. Очевидно, ее прихватило льдом. Неужели, если бы за несколько минут до этого Киннэрд баловался спичками, дверь успела бы обледенеть?

– Что ж, если вы исключаете из числа подозреваемых Киннэрда, то придется исключить и доктора Джолли, – раздельно проговорил командир субмарины. Затем с улыбкой продолжал: – Мне трудно себе представить вашего коллегу, доктор Карпентер, который носился бы повсюду, проделывая в людях дырки. Их дело – штопать эти дырки, а не проделывать. Иначе Гиппократу это бы не понравилось.

– Я вовсе не исключаю Киннэрда из числа возможных преступников, – возразил я. – Но и не намерен навешивать на него ярлык убийцы. Что же касается высоких моральных качеств представителей моей профессии, то могу напомнить, сколько «добрых лекарей» предстало перед Лондонским городским судом присяжных! Правда, против Джолли улик у нас нет. Его участие в событиях той ночи заключалось лишь в том, что он с трудом выбрался из радиорубки, упал навзничь и в такой позе пролежал, по существу, до тех пор, пока пожар не кончился. Правда, неизвестно, каковы были его действия до возникновения пожара. Но в его пользу свидетельствует тот факт, что дверь заклинило. Кроме того, Киннэрд или Грант наверняка заметили бы, если бы Джолли что-то замышлял. Койка доктора находилась в дальнем конце радиорубки, и он непременно прошел бы мимо Киннэрда и Гранта, когда стал бы выбираться из помещения, прихватив с собой еще и железоникелевые аккумуляторы. Кроме того, в его пользу еще одно обстоятельство. Не думаю, что падение Бенсона было несчастным случаем. Если же это так, то неясно, каким образом Джолли, находившийся у нижней части ограждения мостика, мог уронить Бенсона, который был наверху, и допустить при этом, чтобы тот упал на него.

– Вы очень удачно выступаете в качестве защитника Джолли и Киннэрда, – пробурчал Суонсон.

– Вовсе нет. Я лишь говорю то, что заявил бы любой адвокат.

– Хьюсон, – раздельно проговорил коммандер. – Или Несби, повар. А может, Хьюсон и Несби. Вам не кажется странным, что два эти человека, спавшие у дальней, то есть восточной, стены пищеблока, которая, должно быть, вспыхнула первой, сумели выбраться из помещения, а двое других, это, кажется, были Фландерс и Брайс, спавших ближе к выходу, задохнулись? По словам Несби, он кричал и тряс их за плечи. Он мог бы кричать и трясти их с тем же успехом хоть всю ночь. Возможно, оба были без сознания. Или мертвы. А что, если они заметили, как Несби или Хьюсон, а может, и оба достают припрятанные продукты, и их за это прикончили? А может, сделали это еще раньше. Не забывайте про пистолет. Он был спрятан в топливном баке трактора – довольно странный тайник. Но Хьюсону мысль эта странной не показалась бы, верно ведь? Ведь он же тракторист. И уж очень много времени потребовалось ему, чтобы оповестить о случившемся капитана Фолсома. Он заявил, будто ему пришлось сделать большой крюк, чтобы не попасть в огонь. Но если Несби сумел проникнуть в радиорубку, то, выходит, пожар был не настолько уж силен. И еще одно весьма существенное обстоятельство. По словам Хьюсона, когда он направлялся к жилому блоку, на складе начали взрываться бочки с горючим. Если они начали взрываться именно в этот момент, то почему все пять блоков, которые впоследствии сгорели дотла, были уже в огне? Потушить огонь было уже нельзя, поскольку строения успели пропитаться соляром, который переносился по воздуху ветром. Выходит, первые взрывы произошли гораздо раньше. Кроме того, что он предупредил о пожаре капитана Фолсома, который и без того был оповещен о случившемся, похоже на то, что после возникновения пожара Хьюсон ничем себя не проявил.

– Из вас получился бы превосходный обвинитель, командир. Но не кажется ли вам, что вы приводите слишком много фактов, дискредитирующих Хьюсона? И что умный человек не допустил бы, чтобы против него были улики? Он непременно изобразил бы из себя этакого героя, сражающегося с огнем, чтобы выставить себя в выгодном свете.

– Нет, не кажется. Не забывайте, ему и в голову не могло прийти, что кому-то вздумается проводить расследование причин пожара. Разве мог он или кто-то другой допустить, что ему придется отчитываться в своих действиях?

– И снова повторю: люди вроде тех, кого мы ищем, никогда не рискуют. Они всегда действуют исходя из предположения, что их могут разоблачить.

– Но как их разоблачишь? – удивился Суонсон. – Каким образом могли у кого-то возникнуть подозрения?

– А вам не пришло в голову, что преступники опасаются нас?

– Нет, не думаю.

– Вчера вечером, когда меня ударило крышкой люка, вы говорили совсем иначе, – заметил я. – Вы сказали, что наверняка за мною кто-то охотится.

– Слава богу, что у меня такая заурядная должность, как командир атомной субмарины, – убежденным тоном проговорил Суонсон. – Признаюсь, я и сам не знаю, что мне думать. Что скажете о коке, этом самом Несби?

– Полагаете, он в сговоре с Хьюсоном?

– Если предположить, что находившихся в пищеблоке людей, которые не были замешаны в преступлении, убрали, а Несби остался жив, то, очевидно, так оно и есть. Но к чему ему было лезть в огонь спасать Фландерса и Брайса?

– Возможно, это был рассчитанный шаг. Несби увидел, как Джереми оглушил Киннэрда, когда тот попытался во второй раз проникнуть в радиорубку, и решил, что Джереми окажет такую же услугу и ему, когда он изобразит из себя этакого благородного спасателя.

– Пожалуй, вторая попытка Киннэрда проникнуть в радиорубку была тоже инсценировкой, – предположил Суонсон. – Ведь Джереми уже пытался задержать его.

– Вполне возможно, – согласился я. – Но если он преступник, зачем ему понадобилось заявлять о том, что дверь в радиорубку примерзла и что ему пришлось вышибать ее? Он таким образом защитил бы от подозрений Джолли, а какой убийца станет кого-то выгораживать?

– Случай безнадежный, – спокойно произнес Суонсон. – По-моему, всю эту компанию нужно арестовать, и дело с концом.

– Разумное решение, – отозвался я. – Так и сделаем. И никогда не узнаем, кто убийца. Имейте в виду, дело сложнее, чем вы думаете. Вы упускаете из виду двух наиболее подозрительных господ. Я имею в виду Джереми и Хассарда – двух решительных и умных малых. Если они убийцы, то они бы постарались сделать так, чтобы ни у кого не возникло подозрений относительно них. Правда, я упустил из виду одну деталь. А вдруг Джереми не хотел, чтобы кто-то увидел, в каком состоянии находятся Фландерс и Брайс? Потому-то и помешал Несби вернуться в пищеблок? Возможен и иной вариант.

Суонсон готов был съесть меня глазами. Когда он увидел, что субмарина, потеряв управление, стала погружаться, пройдя отметку тысяча футов, он лишь поднял бровь. То же произошло и на сей раз. Он произнес:

– Хорошо, пусть убийца разгуливает по кораблю и портит его сколько душе угодно. Придется положиться на вас, доктор Карпентер. У меня такое ощущение, что вы оправдаете мое доверие. Вы мне вот что скажите… Насколько я могу судить, вы весьма квалифицированный следователь. Но вот что меня удивило: вы не задали один вопрос. И по-моему, весьма существенный.

– Кто предложил отнести трупы в лабораторию, зная, что тем самым надежно обезопасит тайник, в котором спрятал все необходимое?

– Прошу прощения, – слабо улыбнулся Суонсон. – Вы правы, у вас были причины не задавать такого вопроса.

– Разумеется. Вы не уверены, известно ли убийце, что мы пытаемся вычислить его. А я уверен. Он об этом не знает. Но задай я ему такой вопрос, он бы тотчас сообразил, зачем я это делаю. И понял, что я иду по его следу. К тому же я предполагаю, что приказание отдал капитан Фолсом, но совет дал кто-то другой, кто именно, этого уже не установить.

Если бы дело происходило несколько месяцев назад, день можно было бы назвать погожим: светило бы солнце, отражаясь в глади арктических вод. Но солнца не было: не та широта и не то время года. И все-таки лучшей погоды нельзя было пожелать. Хлеставший в лицо восточный ветер стих и не рассекал щеки мириадами ледяных иголок. Температура поднялась градусов на десять, видимость несколько улучшилась.

Разделяя мнение Бенсона, полагавшего, что морячки совсем обленились, Суонсон распорядился, чтобы все свободные от вахты воспользовались отличной погодой и вышли на лед поразмяться. Слова командира субмарины оказались настолько убедительными, что к одиннадцати часам утра на корабле почти никого не осталось. Разумеется, члены экипажа, для которых слова «дрейфующая станция „Зет“» были пустым звуком, захотели взглянуть на нее или хотя бы на то, что осталось от той, ради которой они забрались на край света.

Я встал в конец небольшой очереди пациентов доктора Джолли. Около полудня настал и мой черед. Не обращая внимания на собственные ожоги и обмороженные лицо и руки, он хлопотал, чувствуя себя в лазарете полновластным хозяином.

– Вижу, конкуренции ты не боишься, – заметил я. – Чертовски рад, что, кроме нас с Бенсоном, под рукой оказался и третий доктор. Как дела на медицинском фронте?

– Живем – не тужим, старичок, – жизнерадостно ответил Джолли. – Бенсон идет на поправку. Пульс, дыхание, давление почти в норме. Думаю, скоро окончательно очухается. Капитан Фолсом все еще испытывает сильные боли, но опасность позади, разумеется. Остальные пациенты чувствуют себя значительно лучше. И дело вовсе не в медицинском обслуживании. Хорошая еда, постельный режим и уверенность в том, что они находятся в безопасности, лучше всяких лекарств. То же могу сказать и о себе. Ей-богу!

– Верю, – согласился я. – Все твои друзья, кроме Фолсома и братьев Харрингтон, спустились на лед вместе с членами экипажа. Готов биться об заклад, если бы ты сказал им двое суток назад, что они сами захотят вернуться в ледовый лагерь, они надели бы на тебя смирительную рубаху.

– Способность человека восстанавливать физические и душевные силы невероятна, – весело заметил Джолли. – А иногда и уму непостижима, приятель. Ну-ка, посмотрим на твое перебитое крылышко.

Сказано – сделано. И поскольку я был его коллегой по профессии и, следовательно, привык к человеческим страданиям, он не стал со мною церемониться, обрабатывая мои раны. Если бы я не держался за подлокотник кресла и не помнил о порядком ущемленном самолюбии, то не знаю, каким бы образом сумел вынести боль. Закончив работу, доктор произнес:

– Вот и лады. Остались еще двое – Браунелл и Болтон, те, что в бараке.

– Я схожу с тобой, – сказал я. – Коммандеру Суонсону не терпится узнать, каковы будут результаты осмотра. Он намерен сматывать удочки. И чем раньше, тем лучше.

– Мне тоже этого хочется, – признался ирландец. – А что это командир так волнуется?

– Лед. Ледовая обстановка может измениться в любую минуту. Ты что, хочешь провести здесь годик-другой?

Джолли улыбнулся, потом задумался, и улыбки как не бывало.

– А долго мы пробудем под этим окаянным льдом? Хочу сказать, долго ли идти до открытой воды?

– По словам Суонсона, сутки. Чего ты перепугался, Джолли? Поверь, находиться подо льдом гораздо безопаснее, чем среди льдов.

Но переубедить его мне не удалось. С озабоченным видом врач взял медицинскую сумку и вышел из лазарета. Суонсон уже ждал нас в центральном посту. Вскарабкавшись по скобтрапу, мы спустились на лед и зашагали к лагерю.

Там уже побывал чуть ли не весь экипаж субмарины. Многие возвращались назад. Почти у всех лица были мрачные или бледные. Проходя мимо нас, люди не поднимали головы. Они заглянули туда, куда не следовало.

Поскольку наружная температура поднялась на десять градусов, а электрические радиаторы были включены целые сутки, в бараке стояла жара. На стенах и потолке лед давно стаял. Один из больных – это был Браунелл – очнулся. Сидя в постели, он пил бульон, который держал в руке один из дежуривших возле него матросов.

– Как видите, – обратился я к Суонсону, – одного можно нести на субмарину.

– В этом нет никакого сомнения, – охотно согласился доктор Джолли. Склонившись над вторым пациентом, ирландец покачал головой: – Состояние больного тяжелое, командир. Очень тяжелое. Я бы не взял на себя ответственность, не стал бы его трогать.

– Придется брать ответственность на себя, – категорически заявил Суонсон. – И принять другое решение.

Я сначала подумал, что он мог сказать это более дипломатично, но потом вспомнил, что если на борту «Дельфина» двое убийц, то тридцать три и три десятых процента за то, что Джолли один из них. Что же касается Суонсона, тот не забывал этого ни на секунду.

Я пожал плечами и, наклонившись в свою очередь над Болтоном, осмотрел его, орудуя здоровой рукой. Выпрямившись, я проговорил:

– Джолли прав. Состояние больного тяжелое. Но, полагаю, транспортировку на субмарину он сможет выдержать.

– «Полагаю, сможет», – передразнил меня Джолли. – Когда речь идет о лечении больного, «полагаю» – не основа для принятия решения.

– Согласен, – ответил я. – Но ведь и обстоятельства нельзя назвать нормальными.

– Беру ответственность на себя, – произнес Суонсон. – Доктор Джолли, буду вам весьма признателен, если проследите за тем, чтобы оба больных были доставлены на корабль. Я прикажу выделить столько людей, сколько вам понадобится.

Джолли еще некоторое время поупирался, но в конце концов сдался. Он отдал нужные распоряжения и действовал весьма толково. Я немного задержался в лагере, наблюдая, как Ролингс и еще несколько моряков демонтируют нагреватели, освещение и скатывают кабели. После того как последний человек покинул лагерь, я направился в гараж. Сломанный нож по-прежнему находился в топливном баке. Но пистолета и обеих обойм я не обнаружил. Взять их мог кто угодно, за исключением доктора Джолли. С той самой минуты, как мы с ним покинули субмарину, и до его возвращения на нее я не сводил с него глаз.

В три часа пополудни мы погрузились на достаточную глубину и взяли курс на юг, к чистой воде.

Глава 10

Вторая половина дня и вечер прошли быстро и в приятных хлопотах. Задраив люки, мы вырвались из добровольного ледяного плена. Факт этот имел символическое значение. После того как над корпусом субмарины сомкнулся ледяной полог, увиденные на станции «Зет» картины словно бы закрыло от умственных взоров моряков невидимым занавесом. Оборвалась физическая связь с ледовым лагерем, ставшим последним прибежищем мертвецов, которым суждено блуждать вместе со льдами в течение многих столетий. И когда связь эта разом нарушилась, ощущение ужаса и потрясения, преследовавшее моряков последние сутки, несколько притупилось. Мы как бы перевернули страницу страшной истории. Выполнив поставленную перед ними задачу, моряки подводного крейсера возвращались домой, испытывая чувство удовлетворения и радости от предстоящего прибытия в порт и увольнения на берег. Чувство это – чувство облегчения и веселья – можно было чуть ли не осязать. Но я не испытывал ни облегчения, ни радости; в душе у меня не было покоя: слишком дорого было для меня то, что я оставил в ледовом лагере. Не было мира и в душах Суонсона и старпома, Ролингса и Забринского. Они-то знали, что на борту находится убийца, на совести которого жизнь нескольких человек. Знал об этом и доктор Бенсон, но тот пока в счет не шел: он еще не пришел в себя. Мне очень хотелось, чтобы какое-то время он оставался в бессознательном состоянии. Ведь когда человек преодолевает пропасть, отделявшую его от бесчувственности, он теряет над собой контроль и становится чересчур многословным.

Некоторые из зимовщиков обратились к командиру корабля с просьбой рассказать им об устройстве субмарины. Помня о том, что я поведал ему утром, Суонсон скрепя сердце пошел навстречу любознательным, но недовольства своего ничем не выдал и по-прежнему улыбался. Отказать в подобной просьбе было бы невежливо, тем более что все секреты были скрыты от глаз непосвященных. Но согласие командира корабля показать гостям субмарину объяснялось отнюдь не его желанием выдать себя за светского человека. Если бы он отказал в столь безобидной просьбе, кое-кто мог бы насторожиться.

Экскурсию по кораблю проводил старпом, к группе экскурсантов присоединился и я. Не столько для удовлетворения собственного любопытства, сколько затем, чтобы наблюдать за реакцией зимовщиков. Мы обошли весь корабль, не были лишь в реакторном отделении, куда не допускали никого, и отделении инерциальной навигации, доступ туда был закрыт и мне самому. Не подавая виду, я внимательно наблюдал за экскурсантами, но, как и предполагал, ничего не добился. Было безумием даже надеяться на что-то: наш «приятель» с пистолетом надел на себя маску, снять которую пока никому не удается. И все же я понадеялся, что повезет и мне выпадет один шанс из миллиона.

После ужина я помогал доктору Джолли, как мог. Ничего не могу сказать об остальных качествах ирландца, но лекарем он был превосходным. Он быстро и умело осматривал ходячих пациентов. Если было нужно, менял им повязки. Осмотрел и обработал раны Бенсона и Фолсома, после чего попросил меня сходить вместе с ним на корму, в дозиметрическую лабораторию. Лишние приборы были оттуда вынесены, на их место поставлены койки еще для четырех больных – братьев Харрингтон, Браунелла и Болтона. В лазарете помещались всего две койки, которые были заняты Бенсоном и Фолсомом.

Вопреки мрачным прогнозам Джолли, транспортировка из ледового лагеря на корабль Болтону ничуть не повредила, главным образом благодаря искусству и стараниям доктора, распорядившегося привязать больного к носилкам. Болтон пришел в сознание и жаловался на страшные боли в сильно обожженном правом предплечье. Доктор снял повязку. Кожи почти не осталось, рана представляла собой сплошной гнойник с красными пятнами. У каждого врача собственный способ лечить ожоги. Джолли предпочел наложить на обожженный участок смазанную бальзамом алюминиевую фольгу, закрывавшую всю рану, и закрепить ее повязкой. После этого он сделал пациенту обезболивающий укол, дал снотворного и велел дежурному санитару немедленно докладывать ему, как только Болтону станет хуже. Бегло осмотрев трех остальных пациентов и сменив им повязки, Джолли решил лечь спать.

Я тоже. По существу, я не спал две ночи – накануне не смог уснуть из-за дикой боли в левой руке – и буквально валился с ног от усталости. Когда я добрался до каюты, Ганзен уже почивал, а инженера-механика не было.

В ту ночь снотворное мне не понадобилось.

Проснулся я в два часа ночи, но мне показалось, будто спал я всего минут пять. Чувствовал я себя совершенно разбитым. Однако в ту же секунду сон с меня словно рукой сняло.

От такого шума проснулся бы и мертвый. Из репродуктора, висевшего над койкой старпома, доносился оглушительный, пронзительный свист, менявшийся по частоте каждые полсекунды, кинжалом вонзавшийся мне в барабанные перепонки. Даже преступник на дыбе не смог бы произвести больше шуму.

Успевший вскочить на ноги Ганзен торопливо надевал рубашку и ботинки. Я не предполагал, чтобы флегматичный с виду техасец мог оказаться таким расторопным.

– Что стряслось, черт побери? – спросил я у старпома. Чтобы он меня услышал, пришлось повысить голос.

– Пожар! – с мрачным видом проговорил Ганзен. – На корабле пожар. Да еще когда мы подо льдом, будь он неладен!

На ходу застегивая пуговицы, он перепрыгнул через мою койку, толкнул дверь, да так, что она едва не слетела с петель, и был таков.

Сигнал тревоги внезапно стих, наступившая тишина подействовала словно удар. Я обратил внимание на то, что корпус корабля перестал вибрировать: судовые машины не работали. По спине у меня пополз холодок.

Почему же остановились машины? Что могло произойти в реакторном отделении, причем так быстро? Господи, неужели там пожар? Мне в свое время удалось заглянуть сквозь освинцованное стекло в атомный котел и увидеть фантастическое свечение – кошмарное сочетание зеленого, фиолетового и белого цветов, новый «страшный свет», созданный руками человека. Что произойдет, если этот «страшный свет» вырвется из-под его контроля?

Одевался я не спеша. И не только оттого, что мешала раненая рука. Возможно, на корабле пожар, а возможно, пошла вразнос ядерная энергетическая установка. Если опытный экипаж субмарины не в силах контролировать обстановку, какой прок от того, что доктор Карпентер станет носиться по кораблю с криком «Где горит?».

Через три минуты после ухода старпома я подошел к двери в центральный пост и заглянул внутрь. Если я стану мешать, то дальше не пойду. Увидев и почуяв бурый едкий дым, я услышал голос Суонсона:

– Войдите и закройте дверь.

Закрыв за собой дверь, я осмотрелся. Во всяком случае, попытался это сделать, что оказалось непросто. Глаза резало, словно кто-то швырнул мне в лицо пригоршню перца. Помещение наполнилось зловонным дымом, гораздо плотнее и удушливее лондонского тумана. Видимость не превышала нескольких футов, но я заметил, что все находились на своих боевых постах. Одни дышали с трудом, другие хрипели, третьи вполголоса бранились, у всех слезились глаза, но не было и следа паники.

– Сидели бы лучше у себя в каюте, – сухо проронил Суонсон. – Прошу прощения за то, что рявкнул на вас, доктор, но не хочется, чтобы дым распространялся по кораблю.

– Где горит?

– В машинном отделении, – спокойно, точно делясь впечатлениями о погоде, произнес Суонсон. – Где именно, не знаем. А это никуда не годится. Особенно опасен дым. Масштабы пожара нам неизвестны. По словам инженера-механика, в машинном столько дыма, что собственную ладонь не видно.

– Машины не работают, – заметил я. – Что-то случилось?

Командир субмарины вытер глаза платком, что-то сказал моряку, надевавшему резиновый костюм и противогаз, после чего снова повернулся ко мне.

– Не взорвемся, не бойтесь, – произнес он. Я готов был поклясться, что Суонсон усмехнулся при этих словах. – Что бы ни произошло с атомным реактором, защита сработает. В мгновение ока урановые стержни нейтрализуются, и реакция прекратится. Правда, в данном случае мы остановили реакцию вручную. Люди, работающие в посту управления энергетической установкой, не видели ни контрольных приборов, ни маховика для манипулирования контрольными стержнями. Иного выбора, кроме остановки реактора, у нас не было. Обслуживающему персоналу пришлось покинуть машинное отделение и пост управления энергетической установкой и укрыться в кормовом отсеке.

Теперь хоть что-то прояснилось. Итак, мы не взорвемся, не будем принесены в жертву делу развития атомной энергетики. Наш удел – старая добрая смерть от удушья.

– Что же делать? – спросил я.

– Следовало бы немедленно всплыть на поверхность. Но над нами лед толщиной четырнадцать футов. Прошу прощения. – С этими словами Суонсон повернулся к облачившемуся в защитный костюм и натянувшему противогаз моряку, державшему в руках небольшую коробку с цифровой шкалой.

Пройдя мимо штурманского стола и эхоледомера, оба приблизились к массивной двери, выходившей в коридор над реакторным отделением, по которому можно было проникнуть в машинное. Повернув задрайки, они толкнули дверь. В центральный пост ворвались клубы черного дыма. Моряк в противогазе поспешно вышел в коридор и тотчас закрыл за собой дверь. Повернув задрайки, Суонсон на ощупь подошел к посту управления и отыскал микрофон.

– Говорит командир, – эхом отозвался голос Суонсона. – В машинном отделении возник пожар. Мы еще не установили, какими он вызван причинами: повинна ли электропроводка, химическая ли реакция или возгорание топлива. Очаг пожара еще не обнаружен. Чтобы быть готовыми к наихудшему, мы намерены выяснить, нет ли утечки излучения. – Теперь я понял, что в руках у моряка в комбинезоне был счетчик Гейгера. – Если проверка даст отрицательный результат, станем искать, нет ли утечки пара. Если это ничего не даст, предпримем интенсивный поиск по установлению очага пожара. Дело не легкое. Как мне доложили, видимость нулевая. Мы отключили все электрические цепи в машинном отделении, в том числе и освещение, с целью избежать взрыва паров топлива, если они имеются в воздухе. Перекрыли впускные клапаны для кислорода и отсоединили машинное отделение от системы очистки воздуха, рассчитывая, что огонь, поглотив весь наличный кислород, сойдет на нет. До особого распоряжения курить воспрещается. Выключить все обогреватели, вентиляторы и прочие электроприборы, кроме тех, что обеспечивают связь, в том числе проигрыватель и миксер. Выключить все приборы освещения, кроме самых необходимых. Перемещения по кораблю свести до минимума. Буду держать вас в курсе событий.

Я почувствовал, что рядом со мной кто-то стоит. Это был доктор Джолли. По его искаженному страданием, некогда веселому лицу текли слезы.

– Ну, это уж слишком, старичок, – с жалобным видом произнес он. – Не знаю, стоит ли радоваться тому, что нас спасли. Сплошные запреты – и не кури, и электричество не включай, и не шевелись. Неужели все это на полном серьезе?

– Боюсь, что да, – вместо меня ответил Суонсон. – Сбывается самый кошмарный сон, какой только может присниться командиру атомной подводной лодки, – пожар во время нахождения ее подо льдом. Мы не просто опустились до уровня обыкновенной дизельной субмарины. Мы пали еще ниже. Во-первых, дизельная подводная лодка не стала бы идти подо льдом. Во-вторых, она оснащена мощными аккумуляторами. Их емкости хватило бы для того, чтобы добраться до чистой воды. У нас запасная батарея настолько слаба, что мы с ней не пройдем и части пути.

– Вот-вот, – кивнул Джолли. – Не кури, не шевелись…

– Эта самая батарея понадобится нам для других нужд – для питания регенераторных установок, освещения, вентиляции, отопления. Боюсь, что на корабле очень скоро станет весьма холодно. Поэтому мы должны всячески экономить энергию. Никакого курения, передвижение по кораблю свести к минимуму: чем меньше двуокиси углерода будет выбрасываться в атмосферу, тем лучше. Но основная причина того, что необходимо беречь электроэнергию, следующая. Она нам понадобится для питания нагревательных устройств, помп и моторов, необходимых для пуска реактора. Если мы израсходуем энергию до пуска реактора, сами понимаете, что произойдет.

– Не очень-то веселую картину вы рисуете, командир, – посетовал Джолли.

– Да, не очень. Не вижу причин для веселья, – сухо заметил Суонсон.

– Готов поспорить: вы охотно обменяли бы свою пенсию на этакую симпатичную полынью, свободную ото льда.

– Я обменял бы на нее не только свою, но и пенсии всех американских флагманов, – деловито заметил коммандер. – Если б мы нашли полынью, я бы всплыл, открыл бы люк машинного отделения, чтобы очистить его от загрязненного воздуха, запустил бы дизель, и он отсосал бы и оставшуюся дрянь. А сейчас от дизельной установки проку не больше, чем от пианино.

– А как насчет компасов? – поинтересовался я.

– Любопытная мысль, – согласился Суонсон. – Если выходное напряжение упадет ниже определенного уровня, все три гирокомпаса фирмы «Сперри» и прибор инерциальной навигации попросту выйдут из строя. И тогда мы пропали. От магнитного компаса в высоких широтах никакого проку. Будет крутиться без толку, и все.

– Как и мы. Будем подо льдом ходить кругами, – задумчиво произнес Джолли. – Аж до скончания века. Честное слово, командир, я уж начинаю думать о том, что лучше б нам было остаться на станции «Зет».

– Мы пока еще живы, доктор… В чем дело, Джон? – обратился он к старшему офицеру, который только что вошел в центральный пост.

– Сондерс, сэр. Он на эхоледомере. Нельзя ли ему выдать противогаз? А то глаза у парня слезятся.

– Дай ему все, что угодно, лишь бы парень смог наблюдать за показаниями прибора, – ответил Суонсон. – Удвой число людей, обслуживающих ледомер. Если появится трещина величиной с волосок, я и то воспользуюсь ею. Если толщина ледяного покрова уменьшится, скажем, до восьми-девяти футов, пусть немедленно докладывают.

– Пустим в ход торпеды? – спросил Ганзен. – Последние три часа толщина льда не уменьшалась. А если будем ползти с такой же скоростью, то и за три месяца она не изменится. Я сам встану на вахту. Все равно из-за травмы руки проку от меня мало.

– Благодарю. Для начала распорядись, чтобы вахтенный машинист Гаррисон выключил регенераторную установку и систему сжигания двуокиси углерода. У нас каждый ампер на счету. Кроме того, нашим изнеженным морячкам полезно испытать на своей шкуре, каково приходилось подводникам в былые времена, когда они были вынуждены лечь на грунт и двадцать часов не высовывать носа на поверхность.

– Это может вредно сказаться на больных, – заметил я. – Я имею в виду Бенсона и Фолсома, находящихся в лазарете, а также братьев Харрингтон, Браунелла и Болтона, которые лежат в помещении дозиметрической лаборатории. У них и без того хватает проблем.

– Знаю, – отозвался командир подлодки. – Мне чертовски жаль их. Позднее, когда дышать станет совсем невмоготу, мы снова пустим в ход систему очистки воздуха, но подключим к ней только дозиметрическую лабораторию и лазарет. – Он замолчал, увидев, как в открытую со стороны кормы дверь ворвались новые клубы черного дыма. Это из машинного отделения вернулся матрос в противогазе. Несмотря на то что от едкого дыма у меня из глаз струились слезы, я разглядел, что ему не по себе. Суонсон и двое моряков, находившиеся в центральном посту, бросились к нему. Двое из них подхватили вошедшего, третий принялся закрывать тяжелую дверь, чтобы дым не проник в центральный пост.

Суонсон стащил с вошедшего противогаз. Это был Мерфи – тот самый моряк, который помогал мне задраить крышку торпедного аппарата. Такие люди, как Мерфи и Ролингс, всегда оказываются там, где трудно.

Лицо его было белым как мел, он судорожно хватал ртом воздух, глаза закатились. Было похоже, что он вот-вот потеряет сознание. По-видимому, ядовитая атмосфера центрального поста после той дряни, какой моряк успел надышаться, показалась ему горным воздухом. Через какие-то полминуты он успел прийти в себя и, опустившись на подставленный стул, с усилием улыбнулся.

– Прошу прощения, командир, – проговорил он с трудом. – Этот противогаз не рассчитан на те условия, которые возникли в машинном отделении. Что там творится – кошмар, доложу я вам. – Снова улыбнувшись, моряк добавил: – Хочу вас обрадовать, командир, утечки излучения не обнаружено.

– Где счетчик Гейгера? – спокойно спросил Суонсон.

– Боюсь, что разбит, сэр. Там ничего не было видно. Честное слово, собственной ладони было не разглядеть. Я споткнулся и чуть не упал на механизмы. Но счетчик уронил вниз. Перед этим я успел заметить его показания. Утечки излучения не зарегистрировано. – Протянув руку к плечу, Мерфи отцепил пленочный дозиметр. – Сами можете убедиться, сэр.

– Сейчас же проявить. Отличная работа, Мерфи, – с теплотой в голосе произнес Суонсон. – А теперь ступай в носовую столовую. Там воздух гораздо чище.

Через несколько минут пленочный дозиметр был проявлен и доставлен командиру. Взглянув на пленку, тот улыбнулся. Последовал долгий вздох облегчения.

– Мерфи прав. Утечки излучения нет, слава богу. Иначе бы нам крышка.

Открылась и тотчас закрылась носовая дверь. Я догадался, кто это, не успев даже разглядеть вошедшего.

– Разрешите обратиться, сэр. «Добро» от старшего торпедиста Паттерсона получено, – официально произнес Ролингс. – Мы только что видели Мерфи. Он сам не свой. Мы с шефом считаем, что таких зеленых юнцов не следует…

– Насколько я понимаю, ты намерен предложить свои услуги, Ролингс? – спросил Суонсон. Чувство ответственности и нервное напряжение давали себя знать, но командир субмарины внешне оставался невозмутим.

– Не то чтобы намерен, сэр… Но кому же еще идти?

– Минно-торпедная боевая часть никогда не отличалась излишней скромностью, – ядовито заметил Суонсон.

– Пусть он наденет кислородный прибор, сэр, – вмешался я. – От этих противогазов, похоже, никакого толку.

– Нет ли утечки радиоактивного пара, командир? – спросил Ролингс. – Вы это хотите знать?

– Вижу, ты сам выдвинул свою кандидатуру и сам же за нее проголосовал, – заключил Суонсон. – Именно.

– Вот этот костюм надевал Мерфи? – ткнул пальцем в комбинезон Ролингс.

– Да. А что?

– Если бы имелась утечка пара, на нем были бы следы влаги или конденсата, сэр.

– Возможно. Но возможно и другое. Что, если частицы сажи и дыма удерживают конденсат пара во взвешенном состоянии? А может, в машинном отделении было так жарко, что влага, осевшая на костюме, успела испариться. Можно предположить все, что угодно. Долго там не задерживайся.

– Выясню, в чем дело, и обратно, – доверительно произнес Ролингс. Повернувшись к старшему офицеру, он улыбнулся: – Тогда, на льду, ты мне помешал, лейтенант, но на этот раз я свою медаль заработаю. Как пить дать. Навеки прославлю весь экипаж корабля.

– Если торпедист Ролингс соизволит придержать язык, я смогу кое-что предложить, командир, – проговорил Ганзен. – Я понимаю, он не сможет снять там маску, но что, если через каждые четыре или пять минут он будет звонить нам по телефону или вызывать по машинному телеграфу? Тогда мы будем знать, что с ним все в порядке. Если звонки прекратятся, пошлем вслед за ним кого-нибудь еще.

Суонсон кивнул. Надев защитный костюм и кислородный дыхательный прибор, Ролингс вышел. В течение нескольких минут дверь, ведущая в машинное отделение, открывалась уже в третий раз. В центральном посту скопилось столько едкого дыма, что кто-то решил раздать всем очки. Некоторые надели противогазы.

Зазвенел телефон. Старпом ответил и, произнеся несколько слов, повесил трубку.

– Звонил Джек Картрайт, командир. – Лейтенант Картрайт занимал должность командира дивизиона движения, который нес до этого вахту на посту управления энергетической установкой. – Похоже, он потерял сознание, наглотавшись дыма, и его отнесли в кормовой отсек. Сейчас, по его словам, с ним все в порядке. Он просит, чтобы им принесли противогазы или спасательные дыхательные аппараты для него и его людей. До противогазов, находящихся в машинном, им не добраться. Я обещал выполнить его просьбу.

– Конечно, у меня было бы спокойнее на душе, если бы Джек Картрайт сам выяснил, что стряслось, – признался Суонсон. – Пошлите к нему кого-нибудь, хорошо?

– Пожалуй, я сам схожу к нему. Подежурить у ледомера смог бы и кто-нибудь другой.

С сомнением посмотрев на раненую руку Ганзена, командир субмарины кивнул:

– Добро. Сходи в машинное отделение и сразу назад.

Минуту спустя старпом вышел из центрального поста. Вернувшись через пять минут, он стал снимать с себя кислородный аппарат. Лицо его было бледным и потным.

– Совершенно верно, пожар в машинном отделении, – произнес он угрюмо. – Жара – хуже, чем в преисподней. Ни искр, ни пламени не видно. Но это еще ничего не значит. Дым настолько густой, что в двух футах и жерло печи не увидишь.

– Ролингса видел? – спросил Суонсон.

– Нет. Разве он не звонил?

– Два раза, но… – Коммандер замолчал на полуслове, услышав звон машинного телеграфа. – Выходит, с ним все в порядке. Что с кормовым отсеком, Джон?

– Там гораздо хуже, чем здесь. Больные, которые там находятся, в довольно тяжелом состоянии. Особенно Болтон. По-видимому, дым проник туда раньше, чем они задраили дверь.

– Прикажи Гаррисону включить систему очистки воздуха. Но только в дозиметрической лаборатории. Остальные помещения отключить.

Прошло пятнадцать минут. Трижды звонил машинный телеграф. Дыму прибавилось, дышать становилось все труднее. За это время в центральном посту была организована и оснащена нужной аппаратурой группа для тушения пожара. В задней части поста снова открылась дверь, и с нею в помещение ворвались новые клубы дыма.

Вернулся Ролингс. Он вконец ослаб, ему помогли снять дыхательный аппарат и комбинезон. По белому как мел лицу моряка ручьями струился пот. Костюм и волосы были также мокры от пота. Казалось, юноша только что вылез из воды. Однако он торжествующе улыбался.

– Утечки радиоактивного пара не обнаружено, командир. Это точно, – произнес он с трудом. – Но в нижней части дизельного отсека пожар. Искры летят во все стороны. Пламя небольшое. Я обнаружил очаг пожара, сэр. Правая турбина высокого давления. Горит изоляция.

– Ты получишь свою медаль, Ролингс, – заявил Суонсон. – Даже если мне самому придется ее изготовить. – Повернувшись к аварийной группе, он продолжил: – Вы слышали, турбина правого борта. Работать по четыре человека. Не больше пятнадцати минут. Лейтенант Рейберн, возглавите первую партию. Взять с собой ножи, молотки с расщепом, плоскогубцы, ломы, баллоны с углекислым газом. Сначала изоляцию обработайте, затем сдирайте. Остерегайтесь выбросов пламени, когда станете снимать ее. Относительно паропроводов предупреждать вас не буду. Ну, с богом.

После того как аварийная партия покинула центральный пост, я обратился к Суонсону:

– Похоже, ничего страшного не случилось. Сколько времени им потребуется, чтобы потушить пожар? Минут десять – пятнадцать?

Угрюмо взглянув на меня, командир субмарины ответил:

– Самое малое – часа три или четыре. Да и то если повезет. Это же у черта на куличках. Кругом вентили, трубы, конденсаторы, целые мили паропроводов. Стоит до них дотронуться, сразу руки обожжешь. Даже в нормальных условиях в такой тесноте работать почти невозможно. Кроме того, там находится гигантский кожух, обмотанный изоляцией. Механики, которые ее устанавливали, дело свое знали. Прежде чем начать работу, ребятам придется обработать изоляцию с помощью огнетушителей, да и то проку от этого будет немного. Как только они снимут участок обгоревшей изоляции, пропитанная маслом оболочка кабеля, соприкоснувшись с кислородом, вспыхнет.

– Пропитанная маслом?

– В том-то и беда, – объяснил Суонсон. – Когда имеешь дело с механизмами, требуется масло. В турбинном отсеке таких механизмов предостаточно, да и масла тоже. Некоторые материалы чрезвычайно гигроскопичны, и вот эта окаянная изоляция притягивает к себе масло, словно магнит – железные опилки, и впитывает его как промокашка.

– Но что же могло послужить причиной пожара?

– Самовозгорание. Такие случаи уже бывали. На «Дельфине» мы прошли пятьдесят тысяч миль. За это время изоляция успела насквозь пропитаться маслом. С тех пор как мы покинули ледовый лагерь, мы шли полным ходом. Турбина перегрелась, и результат налицо… Джон, от Картрайта никаких известий?

– Никаких.

– Он там находится минут двадцать, не меньше.

– Пожалуй. Когда я уходил, они с Рингманом только начали надевать костюмы. Возможно, они не сразу направились в машинное. Я свяжусь с кормовым отсеком. – Повесив трубку, он взглянул на нас с озабоченным видом: – Из кормового докладывают, что они оба ушли из отсека двадцать пять минут назад. Разрешите выяснить, в чем дело, командир.

– Ты останешься здесь. Я не намерен…

В эту минуту с грохотом распахнулась задняя дверь центрального поста, и в помещение ввалились два человека. Вернее, один почти падал, а второй поддерживал его. Закрыв за собой дверь, оба сняли с себя противогазы. В первом человеке я узнал матроса, сопровождавшего Рейберна, вторым был Картрайт.

– Лейтенант Рейберн приказал мне доставить сюда этого лейтенанта, – доложил матрос. – По-моему, с ним что-то неладно, командир.

Диагноз был поставлен довольно точно. С Картрайтом действительно было неладно. Он находился в полубессознательном состоянии, но продолжал отчаянно сопротивляться недомоганию.

– Рингман, – с трудом выдавил Картрайт. – Пять минут. Пять минут назад… Мы возвращались…

– Рингман, – негромко, но настойчиво повторил Суонсон. – Что с Рингманом?

– Упал. В турбинный отсек. Я… я спустился за ним. Попытался поднять его по трапу. Он закричал. Боже мой, как он кричал. Я… он…

Лейтенант осел на стуле и тотчас бы упал, если бы его не подхватили сильные руки.

– У Рингмана тяжелый перелом или повреждения внутренних органов, – произнес я.

– Проклятье! – негромко выругался Суонсон. – Перелом. Этого еще недоставало. Джон, распорядись, чтобы Картрайта отнесли в столовую для нижних чинов. Перелом!

– Попрошу приготовить мне противогаз и комбинезон, – живо отреагировал доктор Джолли. – Захвачу в лазарете санитарную сумку доктора Бенсона.

– Вы? – Суонсон покачал головой. – Весьма любезно с вашей стороны, Джолли. Я вам чрезвычайно признателен, но не могу разрешить…

– Да бросьте вы свои дурацкие уставы, старина, – учтиво произнес Джолли. – Имейте в виду, командир, я тоже нахожусь на этом корабле. Не стоит забывать, что плыть или тонуть будем вместе. Без дураков.

– Но вы же не умеете обращаться с аппаратурой.

– Научусь, разве нет? – упрямо проговорил Джолли и вышел.

Суонсон взглянул на меня. Хотя лицо командира было скрыто очками, я увидел в его глазах озабоченность. Он нерешительно произнес:

– Вы полагаете…

– Разумеется, доктор Джолли прав. У вас нет другого выбора. Если бы Бенсон был здоров, вы тотчас отправили бы его в турбинный отсек. Кроме того, Джолли отлично знает свое дело.

– Вы еще не были внизу, Карпентер. Это же настоящие железные джунгли. Там негде шину наложить на сломанный палец, не говоря уже…

– Не думаю, чтобы доктор Джолли стал накладывать шину или что-то вроде этого. Он только сделает Рингману обезболивающий укол, чтобы парня можно было без хлопот принести сюда.

Кивнув, Суонсон сжал губы и направился к эхоледомеру.

– Дела наши ни к черту? – спросил я у Ганзена.

– Что правда, то правда, дружище. Хуже не бывает. Обычно в субмарине воздуха достаточно для того, чтобы продержаться часов шестнадцать. Но в данном случае больше половины его практически непригодно для дыхания. Оставшегося воздуха нам хватит всего на несколько часов. Командир в безвыходном положении. Если не включить систему очистки воздуха, то людям, работающим в турбинном отсеке, придется туго. Работая в кислородной маске при почти нулевой видимости, чувствуешь себя слепым: от прожекторов толку никакого. Но если включить систему регенерации воздуха, пожар усилится. К тому же при этом будет расходоваться все больше электроэнергии. А она понадобится для запуска реактора.

– Очень утешительные новости, – протянул я. – А много ли времени потребуется, чтобы вновь пустить реактор?

– Не меньше часа. Естественно, после того как будет потушен пожар и никаких новых неполадок не будет обнаружено.

– По мнению Суонсона, чтобы справиться с огнем, понадобится три-четыре часа. Выходит, в общей сложности это пять часов. Довольно большой промежуток времени. Почему бы ему не использовать оставшуюся энергию, чтобы отыскать полынью?

– Это еще более рискованная затея, чем оставаться под водой, пытаясь потушить пожар. Я на стороне командира. Как говорится, от волка побежишь – на медведя нарвешься.

Держа в руках медицинскую сумку, кашляя и чихая, в центральный пост вошел доктор Джолли и тотчас принялся надевать на себя спасательный костюм и кислородный прибор. Ганзен объяснил, как им пользоваться, и ирландец, похоже, оказался толковым учеником. Браун, тот самый матрос, который помог Картрайту добраться до центрального, был прикомандирован к доктору. Тот не знал, где находится трап, ведущий из машинного отделения в турбинный отсек.

– Одна нога здесь, другая – там, – напутствовал его Суонсон. – Не забывайте, Джолли, вы к такой работе непривычны. Жду вас минут через десять.

Вернулись они ровно через четыре минуты. Но потерявшего сознание Рингмана с ними не было. Браун не то тащил, не то нес бесчувственное тело доктора Джолли.

– Так и не понял, что же произошло, – тяжело дыша, произнес Браун, не в силах унять дрожь от перенапряжения: Джолли весил килограммов на двенадцать больше его. – Войдя в машинное, мы закрыли за собой дверь. Первым шел я. Вдруг Джолли упал на меня. Я решил, что он споткнулся. Он сбил с ног и меня самого. Поднявшись на ноги, я увидел, что Джолли лежит сзади меня. Я направил на него фонарь. Смотрю: он потерял сознание. Маска сорвана. Я кое-как надел ее на него и быстро потащил сюда.

– Ну и ну, – задумчиво протянул Ганзен. – Профессия врача на борту «Дельфина» становится опасной. – С этими словами он хмуро посмотрел на неподвижное тело доктора Джолли, которого уже несли к задней двери, где воздух был сравнительно чище. – Все три костоправа выведены из строя. Очень кстати, не правда ли, командир?

Суонсон ничего не ответил. Я его спросил:

– Вы знаете, какой именно укол нужно сделать Рингману, каким образом и куда?

– Нет.

– А кто-нибудь из членов экипажа знает?

– Не буду с вами пререкаться, доктор Карпентер.

Открыв сумку доктора Джолли, я порылся в ней и нашел то, что искал. Наполнив шприц содержимым ампулы, я воткнул иглу себе в левое предплечье.

– Это болеутоляющее средство, – произнес я. – Боли я боюсь, а мне нужно, чтобы указательный и большой палец на этой руке работали. – Посмотрев на Ролингса, который, несмотря на то что было нечем дышать, выглядел неплохо, я спросил его: – Как себя чувствуешь?

– Засиделся без дела. – Встав со стула, моряк поднял с палубы свой кислородный аппарат. – Не бойтесь, док. Имея под рукой такого классного специалиста, как Ролингс…

– В кормовых отсеках сколько угодно свежих людей, доктор Карпентер, – заметил Суонсон.

– Нет. Только Ролингс. Это в его же интересах. Может, он нынче заработает две медали.

Улыбнувшись, Ролингс натянул маску на лицо. Две минуты спустя мы оказались в машинном отделении.

Жара была невыносимой. Несмотря на мощные фонари, видимость не превышала восемнадцати дюймов, но в остальном все было более-менее сносно. Кислородный аппарат функционировал нормально, никакого дискомфорта я не испытывал. Хочу сказать, поначалу.

Взяв меня за руку, Ролингс подошел к верхней части трапа, ведущего в турбинный отсек. Услышав характерное шипение огнетушителя, я огляделся вокруг, пытаясь установить, откуда доносится этот звук.

«Жаль, что в Средние века не существовало субмарин», – подумал я. Если бы Данте увидел зрелище, представшее нашим взорам, его описание чистилища было бы куда более устрашающим. Над турбиной правого борта были укреплены два мощных прожектора, позволявших видеть предметы на расстоянии от трех до шести футов в зависимости от количества дыма, источником которого был тлеющий изоляционный материал. Участок изоляции был покрыт толстым слоем белой пены: двуокись углерода, выбрасываемая под давлением, мгновенно замораживает любой материал, с которым входит в соприкосновение. Как только член аварийной партии, орудовавший огнетушителем, отступил в сторону, из мрака вышли три моряка и принялись рубить и отдирать изоляцию. Едва открывали кусок наружного изоляционного материала, как вспыхивала тепловая изоляция. Пламя взвивалось на высоту человеческого роста, ярко освещая фантастические фигуры людей, мигом прыгавших в сторону, чтобы не сгореть в огне. После этого вновь выходил вперед человек, державший огнетушитель. Он нажимал на клапан, пламя отступало, на его месте появлялся слой белой пены. Затем все повторялось заново. Движения участников аварийной группы напоминали священнодействия жрецов неведомой, давно забытой языческой секты, возлагавших очередную жертву на обагренный кровью алтарь.

Я понял, насколько прав был Суонсон: при таких темпах на операцию потребуется не менее четырех часов. Я старался не думать о том, чем придется дышать к тому времени находящимся на борту «Дельфина».

Заметив нас, человек с огнетушителем – это был Рейберн – подошел к нам и, пробираясь сквозь лес паропроводов и конденсаторов, привел меня к тому месту, где находился Рингман. Моряк лежал на спине не шевелясь, но был в сознании: сквозь стекла очков я видел, как вращаются белки его глаз. Я нагнулся к нему, коснувшись его маски.

– Нога? – прокричал я.

Он кивнул.

– Левая?

Раненый кивнул опять, с усилием протянул руку и показал на середину голени. Открыв медицинскую сумку, я достал ножницы, зажал между большим и указательным пальцами верхнюю часть его рукава и вырезал в нем отверстие. Затем сделал укол, и через две минуты моряк уснул. С помощью Ролингса я наложил шину на сломанную ногу и наспех закрепил ее. Прервав работу, два участника аварийной партии помогли нам поднять покалеченного вверх по трапу. После этого мы с моим спутником понесли его по коридору, расположенному над реакторным отсеком. Тут я заметил, что дыхание у меня затруднено, в ногах дрожь, тело залито потом.

Добравшись до центрального поста, я снял с себя маску и принялся кашлять и чихать, да так, что из глаз потекли слезы. За тот короткий промежуток времени, что мы отсутствовали, в помещении стало настолько душно, что я встревожился.

– Спасибо, доктор, – произнес командир субмарины. – Ну, как там дела?

– Из рук вон плохо. Терпеть можно, но не более того. Участникам аварийной партии следует работать по десять минут, не более.

– Пожарных у меня хватает. Пусть работают по десять минут.

Два плечистых моряка отнесли Рингмана в лазарет. Ролингсу было велено отправиться в носовой отсек, чтобы отдохнуть и восстановить силы, но он предпочел оставаться со мной в лазарете. Посмотрев на мою забинтованную левую руку, торпедист проговорил:

– Три руки лучше, чем одна, хотя две из них и принадлежат некоему Ролингсу.

Бенсон метался и что-то бормотал время от времени, но в сознание все еще не приходил. Капитан Фолсом спал крепким сном. Это меня удивило, но торпедист объяснил мне, что сигнальные ревуны в лазарет не выведены, а дверь звуконепроницаема.

Мы положили Рингмана на стол для осмотра, и с помощью больших хирургических ножниц Ролингс разрезал ему штанину. Перелом большой берцовой кости оказался не сложным, как я того опасался. Вскоре мы соединили оба обломка и наложили шину, причем основную часть работы выполнял мой ассистент. Я не стал подвешивать к ноге раненого груз, решив, что, когда Джолли окончательно придет в себя, он сделает все, как положено.

Едва мы закончили наложение шины, как зазвонил телефон. Чтобы не разбудить Фолсома, Ролингс тотчас снял трубку. Односложно ответив, повесил ее.

– Звонили из центрального, – произнес моряк. По непроницаемому выражению лица я понял, что новость была плохой. – Велено сообщить вам относительно Болтона, пациента, лежавшего в дозиметрической лаборатории, того, которого вчера вы доставили на лодку из ледового лагеря. Он умер. Минуты две назад. – Ролингс в отчаянии замотал головой. – Господи, еще одна смерть.

– Нет, – возразил я. – Еще одно убийство.

Глава 11

В субмарине было холодно, как в склепе. В половине шестого утра, через четыре с половиной часа после возникновения пожара, на борту корабля находился всего один мертвец, Болтон. Однако разглядывая своими воспаленными глазами моряков, сидевших или лежавших на палубе центрального поста (держаться на ногах никто уже не мог), я понял, что через час, самое большее два, смерть потребует новых жертв. И не позднее десяти часов «Дельфин» превратится в стальной гроб, наполненный трупами.

Как корабль «Дельфин» перестал существовать. Не слышно было ни пульсирующего рокота могучих машин, ни воя генераторов, ни гула установки для кондиционирования воздуха, ни характерных щелчков гидролокатора, ни обычно доносившегося из радиорубки потрескивания, ни слабого шипения воздуха, ни джазовых синкоп, вырывающихся из динамика проигрывателя, ни жужжания вентиляторов, ни шума шагов, ни человеческой речи. Исчезли все эти звуки, свидетельствующие о том, что корабль жив. Но возникла не тишина, а нечто гораздо худшее. Звуки иного рода. Это были признаки не жизни, а ее угасания – частое, хриплое, затрудненное дыхание хватающих воздух, цепляющихся за жизнь людей.

Им недоставало воздуха, хотя в гигантских цистернах имелось столько кислорода, что его хватило бы на много дней. На борту субмарины имелись и индивидуальные дыхательные аппараты, аналогичные британским, с помощью которых можно получать азотно-кислородную смесь непосредственно из цистерн. Однако число их было невелико, поэтому члены экипажа могли пользоваться ими поочередно лишь в течение двух минут. Остальные же моряки тем временем медленно умирали от удушья. Оставалось несколько автономных дыхательных приборов, но они предназначались исключительно для участников групп по борьбе с пожаром.

Время от времени кислород подавался из цистерн прямо в жилые помещения, но пользы от этого не было никакой. Напротив, из-за того что атмосферное давление увеличивалось, дыхание становилось еще более затрудненным. Даже если бы можно было использовать весь кислород, какой имелся в мире, от него не было бы никакого проку, поскольку с каждой минутой увеличивалось количество выдыхаемого углекислого газа. Обычно воздух на «Дельфине» подвергался очистке каждые две минуты, но гигантская система очистки, пропускавшая двести тонн воздуха, потребляла уйму электроэнергии, а по подсчетам главного электрика, емкость запасной батареи, которая понадобится для пуска реактора, уменьшилась до опасного уровня. Концентрация углекислого газа становилась предельной, но мы были бессильны что-либо предпринять.

В смеси, заменявшей нам воздух, в дополнение ко всему увеличилось содержание фреона, выделявшегося при работе холодильных установок, а также водорода, вырабатываемого аккумуляторами. Хуже того, дым был настолько плотен, что даже в носовых помещениях корабля видимость не превышала нескольких футов. Электрофильтры потребляли слишком много энергии, но даже когда они включались, то не могли справиться с фантастическим количеством частиц углерода, взвешенных в воздухе. Всякий раз как дверь в машинное отделение открывалась, а это происходило все чаще, по мере того как у пожарных иссякали силы, в отсеки корабля проникали все новые и новые клубы едкого дыма. Уже свыше двух часов тому назад пожар в машинном отделении был ликвидирован, но тлеющая изоляция выделяла гораздо больше дыма, чем при пожаре.

Самую же большую опасность представляла повышенная концентрация окиси углерода – этого смертельно опасного, бесцветного, лишенного вкуса и запаха газа, имеющего способность разрушать красные кровяные тельца, в 500 раз превышающую аналогичную способность кислорода. На борту «Дельфина» предельно допустимый уровень окиси углерода был 30 частей на один миллион. Теперь же он составлял 400–500 частей на миллион. Как только он достигнет 1000 частей, жить нам останется считаные минуты.

Другой опасностью был холод. Сбывалось мрачное пророчество Суонсона: из-за того что паровые трубы остыли, а обогреватели были выключены, температура корабельных помещений опустилась до уровня температуры окружающей подлодку воды. По шкале Цельсия эта величина составляла всего два градуса ниже нуля, но для человеческого организма это был невыносимый холод. Большинство членов экипажа не имели теплой одежды. В нормальных условиях температура на борту «Дельфина» независимо от наружной составляла 22 °C. Членам экипажа запретили двигаться по кораблю, но даже если бы это и было разрешено, им не хватило бы энергии противостоять стуже. Немногие оставшиеся силы уходили у них на то, чтобы заставлять свои легкие работать в этой все более и более удушающей атмосфере. Моряки дрожали от озноба; было слышно, как стучат у них зубы, как тихонько хнычут те, кто вконец ослаб. Но особенно отчетливо слышался иной звук – приглушенный стон, жутковатый хрип, с которым в натруженные легкие врывался воздух.

За исключением нас с Ганзеном, по сути оставшихся без одной руки, да больных, все члены экипажа «Дельфина» спускались в ту ночь в турбинный отсек, чтобы сражаться с красным демоном, грозившим всем нам гибелью. Каждый раз число участников аварийных партий увеличивалось. Вместо четырех их стало восемь, и работали они всего по три-четыре минуты, зато выкладывались до конца. Однако из-за все более сгущавшегося мрака и тесноты работа продвигалась так медленно, что впору было отчаяться. Моряки ослабли, как малые дети, и с огромным трудом сдирали слои изоляции.

Я лишь однажды спускался в турбинный отсек. Это было в половине шестого утра. Джолли, который помогал подняться по трапу получившему травму матросу, поскользнулся и рухнул вниз. Никогда не забуду представшее моему взгляду зрелище: темные, похожие на призраки фигуры еле двигались в напоминающем преисподнюю помещении, спотыкались и падали на палубу, покрытую похожей на снег пеной, в которой валялись обгорелые куски изоляции. Это были люди, находившиеся на последней стадии изнурения. Стоило вспыхнуть искре, частице огня – древней, как время, стихии, – как лучшие достижения технической мысли двадцатого столетия были сведены на нет и человек, находившийся на переднем крае науки, в мгновение ока оказался отброшенным назад в первобытную эпоху.

Кто чего стоит, проявляется в трудные минуты. На сей раз, по мнению членов экипажа субмарины, героем дня стал доктор Джолли. Быстро оправившись от травмы, полученной в ту ночь в машинном отделении, он появился в центральном посту спустя несколько секунд после того, как я наложил гипсовую повязку на ногу Рингмана. Он расстроился, узнав о смерти Болтона, но ни словом, ни взглядом не упрекнул Суонсона или меня в том, что тяжелобольного перенесли на борт субмарины. Пожалуй, Суонсон был благодарен доктору и даже собирался извиниться перед ним, но тут из машинного отделения пришел пожарный и доложил, что один участник аварийной партии поскользнулся и не то вывихнул, не то сломал себе лодыжку. Это был уже второй несчастный случай, произошедший в ту ночь в турбинном отсеке. Прежде чем мы успели задержать Джолли, он схватил первый попавшийся кислородный аппарат и тотчас покинул помещение.

Мы потеряли счет вылазкам, которые доктор совершил в ту ночь. Может, пятнадцать, а может, и больше раз он спускался вниз. Пациентов у него было предостаточно. Наиболее распространенными были два вида травм: ожоги и обморожения. Ожоги от соприкосновения с раскаленной докрасна изоляцией и паропроводами и обморожения лица и рук в результате небрежного обращения с огнетушителями. Джолли не оставил без внимания ни один вызов, даже после того как сам, и довольно сильно, расшиб себе голову. Шутник, он укорял командира корабля за то, что тот заставил его покинуть ледовый лагерь, где он находился в относительной безопасности и уюте, выдавал какую-нибудь плоскую шутку и, надев кислородную маску, уходил. Десяток выступлений депутатов конгресса или парламента не способствовал бы укреплению британо-американской дружбы в такой мере, в какой это сделал в ту ночь доктор Джолли.

Примерно в 6:45 в центральном посту появился старший минер Паттерсон. Сначала я решил, что он вошел в дверь, поскольку с того места, где я сидел рядом с Суонсоном и старпомом, двери из-за дыма было не видно. Но когда Паттерсон приблизился, я увидел, что он движется на четвереньках, мотая из стороны в сторону головой, надрывно кашляя и часто дыша. Маски на нем не было, и он дрожал всем телом.

– Надо что-то делать, командир, – прохрипел моряк. – На участке от носового торпедного отсека до столовой экипажа потеряли сознание семь человек. Им очень плохо, командир.

– Спасибо, старшой. – Суонсон, который, как и Паттерсон, был без маски, дышал с усилием. По серому лицу струились слезы и пот. – Сейчас что-нибудь придумаем.

– Кислород, – сказал уорент-офицер. – Надо подать кислород.

– Подать кислород? – Командир покачал головой. – Атмосферное давление и без того велико.

– От избыточного давления люди не умрут. – Несмотря на холод, боль в груди и жжение в глазах, до меня смутно дошло, что голос у меня странно изменился. Совсем, как у Суонсона и Паттерсона. – Их погубит окись углерода. Именно она подтачивает их силы. Все дело в соотношении окиси углерода к содержанию кислорода. Оно велико, слишком велико. Вот отчего мы все погибнем.

– Подать кислород, – скомандовал Суонсон. Даже это незначительное усилие отняло у него много энергии. – Больше кислорода.

Открыли вентили, кислород с шипением устремился в центральный пост и жилые отсеки. Мне заложило уши – все, что я почувствовал. Но ощущение это исчезло, как только приполз Паттерсон, на сей раз ослабевший еще больше, и хриплым голосом сообщил, что теперь у него на руках двенадцать человек, потерявших сознание.

Захватив с собой один из немногих оставшихся автономных кислородных аппаратов, я вместе с Паттерсоном направился в носовые помещения. Я прижимал кислородную маску на минуту-две к лицу потерявшего сознание моряка, отдавая себе отчет в том, что это лишь временная мера. Сделав несколько глотков, люди приходили в себя, но после того как маска снималась, большинство из них вновь впадали в бессознательное состояние. Затем я вернулся в центральный пост, напоминавший темницу, на полу которой сгрудились люди. Почти все были без сознания. Я чувствовал, что и сам вот-вот потеряю сознание. Что же будет, если огонь, обжигавший им легкие, перебросится на другие участки? Видят ли эти бедняги, что их лица покрылись зловещим пурпурным румянцем – первым симптомом отравления окисью углерода? Джолли все еще не возвращался из машинного отделения. По-видимому, он остался там, чтобы в любой момент прийти на помощь тем, кто мог получить травму: слабея, люди безнадежно теряли бдительность и осторожность.

Суонсон находился в прежнем положении: сидел на палубе, опершись спиной о штурманский стол. Когда я опустился вниз, оказавшись между ним и старпомом, командир слабо улыбнулся.

– Что с ребятами, доктор? – прошептал Суонсон. Но в шепоте прозвучала сталь. Спокойствие командира было непоколебимо. До меня дошло, что передо мною человек, цельный, как скала. За всю жизнь среди миллиона человек можно встретить лишь одного такого, как Суонсон.

– Худо дело, – ответил я. Ответ мой не походил на доклад врача, в нем отсутствовали детали. Но мне не хотелось расходовать силы. – Через час или раньше люди начнут умирать от отравления окисью углерода.

– Так скоро? – Я увидел удивление в красных опухших глазах, из которых струились слезы, и почувствовал его в голосе командира субмарины. – Не может быть, доктор. Ведь окись углерода только начала сказываться.

– Да, так скоро, – сказал я. – Окись углерода действует очень быстро. В течение часа умрут пять человек. За два часа – полсотни. Самое меньшее.

– Вы лишаете меня права выбора, – негромко проговорил Суонсон. – И я вам за это благодарен. Джон, где наш командир группы главных двигателей? Настал его час.

– Сейчас позову. – Ганзен с трудом поднялся на ноги, похожий на старца, поднявшегося со смертного одра. В эту минуту распахнулась дверь в машинное отделение, и в центральный пост неуверенной походкой вошли несколько покрытых копотью, измученных моряков. Готовые сменить товарищей, с палубы встали другие люди.

– Это ты, Уилл? – спросил Суонсон у одного из вошедших.

– Так точно, сэр. – Сняв маску, лейтенант Рейберн зашелся надрывным, мучительным кашлем.

– Как внизу дела, Уилл?

– Дым больше не идет, командир. – Рейберн вытер мокрое от пота лицо и, пошатываясь, опустился на палубу. – По-моему, мы залили пеной изоляцию.

– Много ли потребуется времени, чтобы убрать оставшееся?

– А кто его знает. В обычных условиях минут десять. А теперь – не меньше часа. Может, и больше.

– Благодарю. Ага! – улыбнулся коммандер при виде Ганзена и Картрайта, возникших из дымной мглы. – Вот и командир группы главных двигателей. Мистер Картрайт, буду вам премного благодарен, если вы поставите на огонь свой «чайник». Каков рекордный срок для того, чтобы запустить энергетическую установку, поднять пары и ввести в действие турбогенераторы?

– Не скажу, командир. – С покрасневшими веками, кашляющий, покрытый копотью, с искаженным от боли лицом, Картрайт тем не менее расправил плечи и растянул губы в улыбке. – Но можете считать, что рекорд будет побит.

С этими словами командир группы ушел. Сделав над собой усилие, Суонсон поднялся на ноги. В течение этих нескончаемых мучительных часов он лишь дважды надевал кислородный прибор, да и то когда заходил в машинное отделение. Распорядившись подать питание на трансляционную сеть, командир снял трубку и заговорил. Говорил он спокойным, отчетливым и сильным голосом – свидетельство самообладания, победы разума над телом: ведь натруженным легким все еще недоставало воздуха.

– Говорит командир, – произнес Суонсон. – Пожар в машинном отделении ликвидирован. Мы уже запускаем энергетическую установку. Открыть все водонепроницаемые двери и не закрывать до особого распоряжения. Можете считать, самое страшное позади. Благодарю всех за службу. – Повесив микрофон, он повернулся к старшему офицеру: – Самое худшее останется позади только тогда, Джон, когда сумеем запустить реактор.

– Разумеется, самое худшее еще впереди, – вмешался я. – Сколько уйдет времени на то, чтобы включить турбогенераторы и систему очистки воздуха? Три четверти часа, а то и час. А через какое время воздушные фильтры произведут сколько-нибудь заметный эффект?

– Через полчаса. Не меньше. Может, и больше.

– То-то и оно. – В голове у меня стоял такой туман, что я с трудом облекал мысли в слова. Да и то был не уверен, что мысли эти представляют какую-то ценность. – Итого, полтора часа, самое малое. А вы говорите: худшее позади! Худшее еще не начиналось. – Я встряхнул головой, силясь вспомнить, что же хотел еще сказать. Потом продолжил: – Через полтора часа каждый четвертый член экипажа будет мертв.

Суонсон улыбнулся. Да-да. Невероятно, но он улыбался.

– «Думаю, вы ошибаетесь, доктор» – как сказал бы, обращаясь к профессору Мориарти, Шерлок Холмс, – проговорил командир субмарины. – От отравления окисью углерода никто не умрет. Через пятнадцать минут все помещения корабля будут наполнены свежим, пригодным для дыхания воздухом.

Мы с Ганзеном переглянулись. Нервная нагрузка оказалась велика для него, и наш старик рехнулся. Перехватив наши взгляды, Суонсон расхохотался, но хохот тотчас превратился в судорожный кашель: коммандер вдохнул слишком много отравленного воздуха. Кашлял он долго, но наконец успокоился.

– Поделом мне, – проговорил он с трудом. – Но у вас были такие физиономии… Как вы полагаете, доктор, почему я приказал открыть все водонепроницаемые двери?

– Понятия не имею.

– Джон?

Ганзен покачал головой. Насмешливо посмотрев на старпома, Суонсон проговорил:

– Свяжись с машинным отделением. Пусть запускают дизель.

– Есть, сэр, – машинально произнес старший офицер, но с места не сдвинулся.

– Лейтенант Ганзен решил, что мне нужна смирительная рубашка, – заметил Суонсон. – Лейтенанту Ганзену известно, что, когда субмарина находится в подводном положении, запускать дизель можно лишь в том случае, когда лодка идет под шноркелем. А это сейчас невозможно, поскольку мы находимся подо льдом. Ведь дизель поглощает не только воздух в машинном отделении, но и тот, который имеется в корабельных помещениях. Что и требуется доказать! Под большим давлением мы подаем сжатый воздух в носовую часть корабля. Чистый, свежий воздух. Запускаем дизель, расположенный в кормовой части субмарины. Сначала он будет работать с перебоями из-за низкого содержания кислорода в этой ядовитой дряни, но все-таки будет. Он выкачает большую часть отравленного воздуха, выхлопные газы пойдут за борт. При этом в кормовой части субмарины атмосферное давление уменьшится и туда устремится чистый воздух из носовых помещений. Делать это раньше было бы самоубийством. Ведь пока пожар не был ликвидирован, подача кислорода лишь усилила бы пламя и потушить его стало бы невозможно. Но теперь мы вправе это сделать. Дизель мы запустим всего на несколько минут, но и этого будет вполне достаточно. Вы согласны со мной, лейтенант Ганзен?

Ганзен был вполне согласен с командиром, но сказать об этом не успел. Он уже вышел из помещения центрального поста.

Прошло три минуты. Из-за двери, выходившей в коридор, расположенный над реакторным отсеком, послышалось характерное покашливание дизеля. Оно тотчас заглохло, потом возникло вновь. Впоследствии мы узнали: для того чтобы запустить дизель, механикам пришлось израсходовать несколько баллонов с эфиром. Минуту-две дизель работал неустойчиво, с перебоями, и казалось, что никаких изменений к лучшему не предвидится. Но затем буквально у нас на глазах клубы дыма, освещаемые единственной лампочкой, стали рассеиваться и устремляться к коридору, ведущему в дизельный отсек. Из углов центрального поста поднялся и поплыл в коридор осевший там дым. Подаваемый в носовые отсеки свежий воздух стал, словно поршень, выталкивать дым, скопившийся в коридоре возле кают-компании, в помещение центрального поста, где атмосферное давление уменьшилось.

Через несколько минут произошло чудо. Дизель стучал теперь гораздо увереннее: вслед за задымленным воздухом в воздухосборник стала поступать воздушная смесь с повышенным содержанием кислорода. На смену дыму в центральный пост из носовых помещений начал проникать сероватый туман, который уже нельзя было назвать дымом. Это был не туман, а воздух с высокой концентрацией спасительного кислорода – воздух, в котором количество двуокиси и окиси углерода было теперь ничтожным. Во всяком случае, так нам показалось.

Глядя на членов экипажа, я не верил своим глазам. Казалось, по кораблю прошел кудесник и каждого коснулся волшебной палочкой. Потерявшие сознание люди, которым через полчаса суждено было умереть, начали шевелиться, кое-кто открыл глаза. Больные, обессилевшие, исстрадавшиеся моряки, до этого лежавшие или сидевшие на палубе с видом полнейшего отчаяния, выпрямились, а то и встали. На лицах их появилось почти комическое выражение изумления и недоверия. Жадно вдыхая больными легкими воздух, они с удивлением убеждались, что это вовсе не отравленная, а чистая, богатая кислородом смесь. Люди, смирившиеся было с неизбежной смертью, недоумевали, как могла прийти им в голову столь нелепая мысль. В действительности качество сжатого воздуха оставляло желать много лучшего, и в акте приемки следовало отметить этот факт, однако в ту минуту нам казалось, что даже напоенный ароматом сосен горный воздух нельзя сравнить с тем, чем мы дышим.

Суонсон внимательно следил за датчиками, регистрировавшими давление воздуха в помещениях субмарины. Постепенно оно достигло нормального уровня, затем начало падать. Командир распорядился подать сжатый воздух под более высоким давлением, и когда атмосферное давление снова стало нормальным, он приказал выключить дизель и закрыть вентили подачи сжатого воздуха.

– Коммандер Суонсон, – изрек я, – если вы когда-нибудь решите стать адмиралом, в любой момент можете обратиться ко мне за рекомендацией.

– Благодарю, – улыбнулся он. – Нам просто повезло.

Конечно, нам повезло, как везет всем, кому довелось плавать под командой Суонсона.

Послышался шум насосов и моторов: это Картрайт пытался вдохнуть жизнь в энергетическую установку. Всем было известно, что когда запасная батарея разряжена, то занятие это рискованное, но почему-то каждый был уверен, что Картрайт сумеет запустить установку. Слишком уж много мы вытерпели, чтобы допустить даже мысль о возможной неудаче.

Так оно и вышло. Ровно в восемь утра Картрайт позвонил и доложил, что подал пар в сопла турбин и что «Дельфин» снова на ходу. Новость меня обрадовала.

Три часа субмарина шла малым ходом. Тем временем на полную мощность работала установка для кондиционирования воздуха: следовало восстановить нормальные условия на борту корабля. После этого Суонсон увеличил скорость хода до половины экономической. Идти с большей скоростью командир группы главных двигателей считал небезопасным, ведь не все турбины были исправны. Поскольку с правой турбины высокого давления содрали изоляцию, Картрайт использовал лишь малую часть ее мощности. Таким образом, чтобы покинуть район паковых льдов и добраться до чистой воды, нам требовалось гораздо больше времени, чем обычно. Однако во время выступления по корабельной трансляционной сети командир заявил, что если граница паковых льдов не переместилась дальше чем на несколько миль, то около четырех часов следующего утра мы должны оказаться в открытом море.

К четырем часам пополудни члены экипажа, работая посменно, сумели очистить турбинный отсек от мусора и пены, скопившихся в нем за долгую ночь. После этого командир субмарины, оставив на вахте минимальное количество людей, отправил остальных отсыпаться. После того как радостное возбуждение спало, после того как моряки с невыразимым облегчением вздохнули, поняв, что им уже не грозит смерть от удушья в стальном гробу под толщей льда, наступила реакция. Долгая бессонная ночь, часы изнурительного труда в металлических джунглях турбинного отсека, бесконечное ожидание смерти (ведь все были уверены, что впереди гибель), ядовитые газы, заставлявшие всех их претерпевать страдания, – все это вместе взятое легло на них тяжким грузом, подорвав их душевные и физические силы. Вот почему члены экипажа были в крайней степени изнеможения и, как только коснулись коек, уснули словно убитые.

Сам я не спал. Было не до сна. Я думал о том, что, в сущности, по моей вине, недосмотру или из-за моего упрямства субмарина и ее экипаж оказались в почти безвыходном положении. О том, что скажет мне коммандер Суонсон, узнав, как много я от него утаил и как мало ему сообщил. Но раз я так долго держал Суонсона в неведении, ничего не произойдет, если я помолчу еще немного. И утром успею рассказать командиру все, что мне известно. Любопытно, мягко выражаясь, будет увидеть его реакцию. Возможно, Суонсон и наградит медалями Ролингса, но у меня было предчувствие, что мне медали не достанутся. Во всяком случае, после того, что я ему сообщу.

Ролингс. Вот кто был нужен мне. Найдя моряка, я поделился с ним своими мыслями и попросил его пожертвовать несколькими часами сна. Как всегда, Ролингс охотно пошел мне навстречу.

Поздно вечером я осмотрел пару пациентов. Уставший от ночных трудов доктор Джолли спал мертвым сном, поэтому Суонсон попросил меня заменить его. Я согласился, но не лез из кожи вон. Все пациенты, за исключением одного, крепко спали, и, судя по ним, нужды будить их не было. Упомянутое исключение составлял доктор Бенсон, который к концу дня пришел в сознание. Он явно шел на поправку, но жаловался на головные боли. По его словам, у него было такое ощущение, будто на плечах у него тыква, по которой колотят пневматическим молотком. Я дал ему таблеток, и все дела. Я спросил корабельного врача, не помнит ли он, что послужило причиной его падения, но Бенсон то ли еще не поправился окончательно, то ли просто не знал. Правда, это уже не имело никакого значения. Ответ был мне известен.

Спал я целых девять часов, что было несколько эгоистично с моей стороны. Но иного выбора у меня не было: работу, которая была мне не по плечу, предстояло выполнить Ролингсу.

Глубокой ночью мы дошли до открытой воды.

Проснувшись в начале восьмого, я помылся, побрился и оделся как можно тщательнее, зная, что судье нужно прилично выглядеть, выступая на суде. Затем отправился в кают-компанию и плотно позавтракал. Без малого в девять вошел в центральный пост. Вахтенным начальником был Ганзен. Подойдя к нему, негромко, чтобы никто из посторонних не смог меня услышать, я спросил:

– Где командир?

– У себя в каюте.

– Мне хотелось бы поговорить с вами обоими. Без свидетелей.

Задумчиво взглянув на меня, старпом кивнул и, передав управление кораблем штурманскому офицеру, направился в каюту командира. Мы постучались. Войдя, закрыли за собой дверь.

– Я знаю, кто убийца, – начал я без околичностей. – Доказательств у меня нет, но я их получу. Попрошу только находиться под рукой, если сможете уделить мне время.

После минувших тридцати часов оба офицера были не способны ни на что реагировать, поэтому не стали ни всплескивать руками, ни переспрашивать, ни каким-то иным образом выражать недоверие. Суонсон лишь задумчиво взглянул на старпома, отошел от стола, на котором лежала карта (он ее изучал), и сухо заметил:

– К чему терять время, доктор Карпентер? Я никогда еще не видел убийцу. – Фраза прозвучала бесстрастно, почти легкомысленно, но серые ясные глаза его сверкнули сталью. – Любопытно будет познакомиться с преступником, на совести которого восемь жизней.

– Можете считать, нам повезло, что их только восемь, – заметил я. – Вчера утром он едва не увеличил это число до сотни.

Наконец-то слова мои задели моряков за живое. Вытаращив на меня глаза, Суонсон негромко спросил:

– Что вы хотите этим сказать?

– Наш «приятель» с пистолетом носит с собой и спички, – продолжал я. – Вчера глубокой ночью это он достал свой коробок в машинном отделении.

– Кто-то преднамеренно устроил на корабле пожар? – недоверчиво посмотрел на меня Ганзен. – Ни за что не поверю, док.

– А я поверю, – возразил Суонсон. – Поверю всему, что сообщит мне доктор Карпентер. Мы имеем дело с маньяком. Лишь душевнобольной стал бы рисковать собственной жизнью ради того, чтобы погубить сотню человек.

– Он просчитался, – сказал я. – Пойдемте.

Как я и предполагал, в кают-компании нас ждали одиннадцать человек: Ролингс, Забринский, капитан Фолсом, доктор Джолли, оба брата Харрингтон, с трудом вставшие на ноги, Несби, Хьюсон, Хассард, Киннэрд и Джереми. За исключением Ролингса, открывшего нам дверь, и Забринского, по-прежнему в гипсовой повязке сидевшего в угловом кресле с экземпляром выпускаемой на подлодке газеты в руках, все расположились вокруг стола. Некоторые при нашем появлении пытались встать, но Суонсон жестом заставил их сесть. Присутствующие сидели молча. Лишь доктор Джолли жизнерадостно прогудел:

– Доброе утро, командир. Любопытно, зачем это вы нас собрали. Весьма любопытно. Не сообщите, зачем это мы вам понадобились?

– Прошу простить нас за маленькую хитрость, – проговорил я, прочистив горло. – Вы понадобились мне, а не командиру.

– Тебе? – Джолли сжал губы и пристально посмотрел на меня. – Не понимаю, старичок. Почему именно тебе?

– Я позволил себе еще одну маленькую хитрость. Я вовсе не тот, за кого себя выдавал. Я не представитель министерства снабжения, а правительственный чиновник. Офицер британской контрразведки.

Реакция была той, какую я ожидал. Собравшиеся разинули рты, словно рыбины, выброшенные на берег. Как всегда, первым пришел в себя Джолли.

– Контрразведка, черт бы меня побрал! Та, что занимается шпионами, рыцарями плаща и кинжала, прекрасными блондинками, спрятанными в чьей-нибудь каюте, вернее, кают-компании. Но здесь-то ты что забыл? Что заставило тебя собрать нас тут, доктор Карпентер?

– Сущий пустяк. Убийство, – ответил я.

– Убийство! – воскликнул капитан Фолсом, впервые за все время пребывания на борту «Дельфина» открывший рот. Голос его прозвучал как приглушенное кваканье. – Убийство?

– Трое из зимовщиков, оставшихся в ледовом лагере, были мертвы до того, как возник пожар. Двое были убиты выстрелом в голову. Третий зарезан. Я бы назвал это убийством. Вы иного мнения?

Схватившись, словно слепой, за стол, Джолли неуверенно опустился в кресло; как мне показалось, остальные были рады тому, что они уже сидели.

– По-моему, излишне добавлять, что убийца находится в этом помещении, – все-таки добавил я.

Однако, глядя на собравшихся, никто бы не подумал, что так оно и есть. Разве мог кто-то из этих добропорядочных, законопослушных граждан быть убийцей? Все были невинны, как младенцы, чисты и девственны, как арктический снег.

Глава 12

Сказать, что я оказался в центре внимания всей кают-компании, значило бы ничего не сказать. Если бы я был двухголовым пришельцем из космоса, или бы только что объявил присутствующим, что все они обладатели миллионных выигрышей, или бы протягивал им соломинки, чтобы решить, кого из них поставить к стенке, – лишь в этом случае я мог бы рассчитывать на больший к себе интерес. Да и то сомневаюсь.

– Если позволите, то я начал бы с краткого введения в оптику фотографического аппарата, – произнес я. – Не спрашивайте, какое это имеет отношение к убийству. Вскоре вы убедитесь, что имеет. При высоком качестве нанесенной на пленку эмульсии и линз четкость изображения на каждой фотографии определяется фокусным расстоянием линзы, то есть расстоянием между линзой и плоскостью пленки. Всего пятнадцать лет назад максимальное фокусное расстояние фотокамеры (кроме тех, разумеется, которые используются в обсерваториях) составляло около пятидесяти дюймов. Такие фотокамеры использовались на самолетах-разведчиках в конце Второй мировой войны. На фотографии, снятой с высоты десяти миль, можно было бы разглядеть лежащий на земле небольшой чемодан. В те времена это был довольно хороший результат. Однако американской армии и авиации для аэрофотосъемок понадобились более крупные камеры с лучшими характеристиками. Единственный способ добиться этого состоял в том, чтобы увеличить фокусное расстояние. Однако существовал предел этому параметру, так как было необходимо, чтобы камера вписывалась в размеры самолета или искусственного спутника. Когда же потребовалась камера с фокусным расстоянием, скажем, двести пятьдесят дюймов, стало ясно, что установить двадцатифутовый фотоаппарат, направленный вниз, на борту воздушного корабля или спутника немыслимо. Однако ученые разработали новый тип фотокамеры, в которой использовался принцип зеркально-линзового объектива, где свет движется не по длинной прямой трубке, а отражается от зеркальных поверхностей. Это позволяет значительно увеличить фокусное расстояние без увеличения размеров самой фотокамеры. К тысяча девятьсот пятидесятому году был создан объектив с фокусным расстоянием сто дюймов. По сравнению с аппаратами эпохи Второй мировой войны, с помощью которых с десяти миль на снимке можно было увидеть чемодан, это был значительный шаг вперед: на фотографии, снятой такой камерой, можно было разглядеть пачку сигарет. Однако десять лет спустя появился устанавливаемый на спутниках прибор для наблюдения за ракетами системы «Перкин-Эльмер Роти». Фокусное расстояние объектива этой камеры было пятьсот дюймов. Если использовать обычный аппарат, то длина его объектива составила бы сорок футов. С помощью такого оптического устройства с расстояния десяти миль вы разглядите кусочек сахара.

Я посмотрел на слушателей. Все превратились во внимание. Мне мог бы позавидовать любой лектор.

– Спустя три года еще одна американская фирма сумела видоизменить этот фантастический прибор таким образом, что его стало возможно устанавливать на искусственных спутниках небольших размеров. На его создание ушло три года круглосуточной работы. Но по мнению специалистов, овчинка стоила выделки. Каково фокусное расстояние объектива этой камеры, неизвестно. Изготовители таких данных не публиковали. Но нам известно одно: при благоприятных атмосферных условиях с высоты трехсот миль можно увидеть белое блюдце на темном фоне. Причем на сравнительно небольшом негативе, который можно увеличивать почти до бесконечности, поскольку ученые разработали также совершенно новый вид эмульсии, состав которой до сих пор является сверхсекретным. Он в сто раз чувствительнее лучших пленок, изготовляемых в настоящее время промышленностью.

Камеру должны были установить на борту искусственного спутника весом в две тонны, который американцы условно назвали «Самос-III». Данное сокращение обозначает «Система наблюдения за спутниками и баллистическими ракетами». Однако установить камеру на место не удалось. Эта единственная в мире камера исчезла средь бела дня. Как впоследствии выяснилось, она была разобрана и доставлена из Нью-Йорка в Гавану на борту польского авиалайнера, якобы летевшего в Майами и таким образом сумевшего избежать таможенного досмотра.

Четыре месяца назад этот аппарат для космической фотосъемки был установлен на советском искусственном спутнике, пролетающем по полярной орбите над Средним Западом Соединенных Штатов семь раз в сутки. Такого рода спутники могут находиться на орбите в течение бесконечно долгого времени. Благодаря идеальным погодным условиям русские сумели за трое суток получить все нужные им снимки. Я имею в виду снимки всех американских ракетных установок западнее реки Миссисипи. Всякий раз, как этот аппарат снимал участок территории Соединенных Штатов, другая камера, размером поменьше, направленная вертикально вверх, привязывала снимок к звездному небу. Оставался пустяк – перенести с карты сетку координат. Таким образом русским стало известно местонахождение всех американских установок для запуска баллистических ракет. Но прежде всего им было необходимо получить снимки.

Передавать материалы по радио нет смысла: утрачивается слишком много деталей, да и качество ухудшается. А как вы помните, первый этап получения снимка – сравнительно небольшой негатив. Поэтому русским нужно было получить собственно пленки. Для этого существуют два способа: посадить спутник на землю или же с помощью специального устройства сбросить на землю капсулу с пленкой. Во время испытаний при подготовке запуска «Дискавери» американцы усовершенствовали методику использования авиации для поимки капсул. У русских такой методики нет, хотя, как нам известно, они разработали способ выведения с орбиты неисправных спутников. Им оставалось одно – посадить спутник на землю. Они намеревались сделать это милях в двухстах восточнее Каспийского моря. Но операция почему-то не удалась. Почему именно, мы не знаем. Наши эксперты полагают, что после подачи команды по радио не сработали толкатели с одной стороны капсулы. Начинаете соображать, что к чему, господа?

– Начинаем, это верно, – вполголоса произнес Джереми. – Спутник пошел по другой орбите.

– Вот именно. Ракеты, сработавшие лишь с одной стороны, не замедлили полета искусственного спутника. Они только сбили его с курса. Новая, искаженная траектория пролегла над Аляской, южной частью Тихого океана, Землей Грейама в Антарктиде, к югу от Южной Америки, над Африкой и Западной Европой. Она прошла по пологой траектории над районом Северного полюса не далее чем в двухстах милях от него. Единственно, каким образом русские могли получить пленку, это отстреливанием капсулы. Ведь если бы им и удалось уменьшить скорость полета спутника, чтобы тот сошел с орбиты, то неизвестно, куда бы он упал. Но самым досадным для русских было то обстоятельство, что ни один из участков траектории полета спутника не пролегал над территорией Советского Союза или дружественных ему стран. Хуже того, девять десятых ее проходило над районами открытого моря. Если бы капсула упала в воду, то из-за того, что она покрыта толстым слоем алюминия и пирокерамики для защиты от перегрева при входе в атмосферу, она тотчас утонула бы. Поскольку, как я уже говорил, русские не располагают средствами для перехвата падающих капсул, вряд ли они стали бы обращаться к американцам с просьбой сделать это вместо них. Вот почему русские решили спустить ее над теми участками Земли, которые им доступны. Это полярная ледовая шапка на севере или же Антарктика на юге. Вы, наверно, помните, командир, я только что вернулся с Южного полюса. У русских там имеются две геофизические станции, и до последнего времени мы полагали, что капсула с одинаковой вероятностью могла попасть туда. Но мы ошибались. Ближайшая к траектории полета станция находится в трехстах милях от нее. Что же касается полевых партий, то ни одна из них не двинулась с базы.

– Выходит, они решили спустить ее поблизости от дрейфующей станции «Зет»? – спокойным тоном спросил Джолли. Он не назвал меня «старичком». Это свидетельствовало о его тревоге.

– В тот момент, когда советский спутник сбился с орбиты, станции «Зет» даже не существовало, хотя все подготовительные работы были завершены. Мы решили зафрахтовать ледокол у Канады, чтобы можно было разбить ледовый лагерь, но русские, в духе доброй воли и международного сотрудничества, предоставили в наше распоряжение атомный ледокол «Ленин» – лучший в мире корабль. Им позарез была нужна станция «Зет». И она появилась. В нынешнем году скорость дрейфа полярных льдов с востока на запад чрезвычайно мала, и поэтому прошло почти восемь недель со времени создания ледового лагеря и до того момента, когда станция оказалась непосредственно под траекторией полета искусственного спутника.

– Так вы знали о намерениях русских? – спросил Ганзен.

– Знали. Но русские не подозревали, что мы следим за каждым их шагом. Они не имели представления о том, что среди приборов, доставленных на станцию «Зет», было устройство для наблюдения за спутниками, с помощью которого майору Холлиуэллу станет известно, когда спутник получит сигнал сбросить капсулу. – Я медленно обвел взглядом зимовщиков. – Бьюсь об заклад, что об этом не знал ни один из вас. Знали лишь майор и еще три человека, ночевавшие в его бараке, где находилось это устройство. Однако нам было неизвестно, кто из участников экспедиции подкуплен русскими. Мы только предполагали, что такой человек должен находиться в числе зимовщиков. Но кто именно, не имели представления. Ведь каждый из вас прошел самую тщательную проверку на благонадежность. И все же один из вас подкуплен. Вернувшись в Великобританию, он обеспечил бы себя до конца жизни. Помимо своего агента, русские оставили на станции портативный прибор – электронное устройство для настройки на определенный радиосигнал, который будет подаваться капсулой, как только ее отстрелят от спутника. С высоты трехсот миль капсулу можно выстрелить с такой точностью, что она упадет в радиусе мили от цели. Однако поверхность полярных льдов довольно неровная, к тому же большую часть суток там темно. Поэтому это наводящее устройство помогло бы отыскать капсулу, которая должна была подавать сигнал в течение по крайней мере суток после приземления. Взяв с собой наводящее устройство, наш «приятель» отправился на поиски капсулы. Он ее нашел, отвязал от нее парашют и принес в лагерь. Вы меня слушаете, господа? В особенности один из вас?

– Мы вас слушаем, доктор Карпентер, – ответил Суонсон. – Все до одного.

– Вот и отлично. К сожалению, майор Холлиуэлл и его три товарища тоже знали о том, что капсула сброшена. Не забывайте, что они наблюдали за этим спутником круглосуточно. Они знали, что кто-то должен отправиться на поиски капсулы. Но кто именно, не имели представления. Вот почему майор Холлиуэлл выставил наблюдателя. Ночь была ужасная, стоял лютый холод, мела поземка, но часовой все равно был начеку. Он не то наткнулся на нашего «приятеля», который возвращался с капсулой, не то, заметив в его бараке свет, пришел выяснить, в чем дело. Увидев, что наш «друг» извлекает из капсулы пленку, дежурный, вместо того чтобы пойти и доложить о случившемся майору Холлиуэллу, очевидно, вошел в барак и потребовал от агента отчета. Если все обстояло именно таким образом, то часовой совершил ошибку, стоившую ему жизни. В ребра ему всадили нож. – Я поочередно оглядел всех зимовщиков. – Любопытно, кто же из вас сделал это? Но кто бы он ни был, проделал он это неудачно. В груди жертвы нож сломался. Я извлек его оттуда.

Я посмотрел на Суонсона, но тот и глазом не повел. Он знал, что ножа я не нашел, однако командир обнаружил рукоятку ножа в топливном баке. Но я счел разумным сообщить, будто обломок клинка обнаружен.

– Видя, что дежурный не возвращается, майор Холлиуэлл встревожился. Я так предполагаю, хотя точно не знаю. Впрочем, это не существенно. Наш «приятель» с обломком ножа в руке был теперь начеку. Он понял, что кто-то его подозревает. Это явилось для него полной неожиданностью, ведь он считал себя вне подозрений. Когда появился второй человек, преступник был готов к встрече. Вошедшего пришлось убить, поскольку в бараке уже лежал труп. Кроме сломанного ножа, у убийцы был пистолет. И преступник воспользовался им. Оба человека пришли из барака Холлиуэлла. Убийца знал, что их прислал майор, и понял, что майор и его спутник, не дождавшись возвращения посланца, с минуты на минуту появятся у него в бараке. Он не стал терять времени: мосты были сожжены. Взяв пистолет, он вошел в помещение, где находился Холлиуэлл, и застрелил майора и его спутника, лежавших в постели. Я знаю это наверняка. Входные отверстия пуль находились в нижней части лица, а выходные – в верхней части затылка. По траектории полета пули можно судить, что убийца стоял в ногах кроватей и выстрелил в свои жертвы, находившиеся в лежачем положении. Думаю, самая пора признаться, что фамилия моя вовсе не Карпентер, а Холлиуэлл. Майор Холлиуэлл был моим старшим братом.

– Господи Иисусе! – прошептал доктор Джолли.

– Убийца знал, что прежде всего следует скрыть следы преступления. Существовал единственный способ добиться этого: сжечь убитых, чтобы невозможно было узнать причину их гибели. Он вытащил из склада два бочонка с горючим, облил стены барака, в котором жил майор Холлиуэлл и куда преступник успел втащить двух первых убитых им человек, и поджег строение. На всякий случай поджег и склад горючего. Перед нами, друзья мои, господин, который ничего не делает кое-как.

Сидевшие вокруг стола были потрясены услышанным. Они ничего не могли понять и смотрели недоверчиво. Это объяснялось лишь тем, что им не под силу было осознать масштабы преступления. Но это относилось не ко всем.

– Человек я любознательный, – продолжал я. – Мне захотелось выяснить, зачем больным, обожженным, изнуренным людям понадобилось тратить время и остаток сил на то, чтобы перенести мертвецов в лабораторию. Да потому, что кто-то предложил это сделать. Дескать, так будет лучше всего. На самом же деле ему нужно было помешать людям заходить туда. Я поднял щиты пола – и что же там нашел? Сорок железоникелевых элементов в отличном состоянии, запасы продовольствия, аэростат для радиозонда, баллон с водородом для наполнения аэростата. Я предполагал, что мне удастся обнаружить элементы питания. По словам Киннэрда, на станции был большой их запас, а железоникелевые батареи не могут пострадать от огня. Они лишь покоробятся, но не сгорят. Я не рассчитывал найти чего-то иного, но то, что обнаружил, позволило мне понять происшедшее.

Убийце не повезло. Во-первых, его разоблачили, во-вторых, ему не благоприятствовала погода. Метеоусловия расстроили все его планы. Он намеревался поместить пленку в радиозонд и поднять его в воздух, чтобы какой-нибудь русский летчик смог подобрать груз. Поймать падающую капсулу – дело мудреное, захватить же аэростат ничего не стоит. Почти неиспользованные железоникелевые батареи применялись нашим знакомцем для поддержания радиосвязи со своими друзьями. Он должен был сообщить им, когда погода улучшится, что намерен осуществить запуск аэростата. Чтобы сообщение не перехватили, преступник использовал особый шифр. После того как шифровальная книга оказалась ненужной, он ее сжег. Я обнаружил десятки обгорелых листков бумаги, прилипших к стенке одного из бараков. Их унесло ветром, когда наш знакомец выбросил пепел из двери метеостанции.

Убийца позаботился о том, чтобы для подачи сигнала бедствия и связи с «Дельфином» использовались «севшие» батареи. Часто теряя с нами контакт и передавая нечленораздельные сообщения, он рассчитывал, что погода тем временем улучшится и он сможет запустить свой радиозонд. Возможно, вам известно из радиопередач, что тотчас после возникновения пожара воздушное пространство в районе ледового лагеря стали прочесывать русские, американские и британские самолеты. Британцы и американцы искали станцию «Зет», русские – радиозонд. С той же целью был направлен туда ледокол «Двина», пытавшийся пробиться к месту бедствия. Но вскоре русские самолеты перестали появляться: наш «приятель» сообщил своим друзьям, что метеоусловия не позволяют ему произвести запуск, доложил о прибытии «Дельфина» и уведомил товарищей о том, что пленку доставит, куда надо, на субмарине.

– Прошу прощения, доктор Карпентер, – вежливо прервал меня Суонсон. – Вы хотите сказать, что пленки в данный момент находятся на борту корабля?

– Буду весьма удивлен, если окажется, что это не так, командир. Вторая попытка задержать нас заключалась в том, чтобы устроить на «Дельфине» диверсию. После того как выяснилось, что субмарине предстоит поход к ледовому лагерю, в Шотландию полетел приказ вывести корабль из строя. «Красные доки Клайда» ничуть не краснее любого другого порта Великобритании, но коммунистов можно обнаружить почти на всех верфях страны. Чаще всего коллеги по работе не знают об их партийной принадлежности. Разумеется, никто не желал гибели людей. Тот, кто оставил незадраенной переднюю крышку торпедного аппарата, не преследовал такой цели. В мирное время шпионы к убийствам не прибегают. Вот почему к нашему «приятелю» его начальство отнесется весьма неодобрительно. Подобно британским и американским разведчикам, русские прибегают ко всем законным и незаконным средствам ради достижения поставленных перед ними задач. Однако, как и мы, на убийство они не пойдут. Гибель людей в планы русских не входила.

– Так кто же это, доктор Карпентер? – едва слышно спросил Джереми. – Скажите, ради бога! Нас здесь девять человек. Вы знаете, кто убийца?

– Знаю. Что же касается подозреваемых, их только шесть, а не девять. Это те, кто работал с передатчиком после того, как случилась беда. Капитан Фолсом и братья Харрингтон полностью вышли из строя. Следовательно, подозрение падает на вас, Джереми, на Киннэрда, доктора Джолли, Хассарда, Несби и Хьюсона. Преднамеренное убийство в целях наживы и государственная измена. Кара может быть только одна. На суд уйдет всего один день. Через три недели все будет кончено. Ты очень умен, мой друг. Больше, чем умен. Ты гениален. Но думаю, песенка твоя спета, доктор Джолли.

Сначала никто ничего не понял. Первые несколько секунд все были потрясены, ошеломлены услышанным. Мои слова дошли до слуха каждого. Только не до сознания. Но спустя немного времени присутствующие, словно марионетки, повинующиеся движению рук опытного кукловода, медленно повернули головы и уставились на ирландца. Джолли с трудом поднялся на ноги и сделал два шага в моем направлении. Глаза его расширились, лицо побелело, губы кривились.

– Я? – произнес он удивленно. Голос его охрип и был едва слышен. – Я? Ты что, с ума сошел, доктор Карпентер? Ради бога, дружище…

Я его ударил. Не знаю зачем. Перед глазами у меня возник розовый туман. Джолли отшатнулся от меня и рухнул на палубу, схватившись обеими руками за разбитые губы и нос, прежде чем до меня дошло, что я натворил. Будь у меня в ту минуту под рукой нож или пистолет, я бы, пожалуй, убил подлеца. Убил бы не задумываясь, как ядовитую змею, тарантула или иное мерзкое и смертельно опасное существо. Но вот пелена спала с моих глаз. Никто не пошевельнулся. Не сдвинулся с места ни на дюйм. Джолли с усилием встал на колени, потом на ноги и тяжело опустился в кресло. В руках у него был окровавленный платок. В помещении царила мертвая тишина.

– Вспомни о моем брате, Джолли, – произнес я. – О брате и других мертвецах, оставшихся в ледовом лагере. Знаешь, на что я надеюсь? Надеюсь на то, что петля у палача плохо затянется и ты будешь долго, очень долго мучиться, прежде чем умрешь.

Убрав от лица платок, Джолли прошептал, с трудом шевеля разбитыми губами:

– Ты сошел с ума. Ты сам не знаешь, что говоришь.

– Об этом лучше судить присяжным. Я тебя вычислил еще шестьдесят часов назад.

– Что вы сказали? – властно произнес Суонсон. – Шестьдесят часов назад вам было известно, кто преступник?

– Я знал, что вызову ваш гнев, командир, – ответил я. Внезапно меня охватило чувство смертельной усталости и совершенного безразличия. – Но если бы я сообщил вам имя убийцы, вы бы тотчас его арестовали. Вы же сами об этом говорили. Мне хотелось проследить, куда ведет ниточка, кто его сообщники и связные в Британии. Я мечтал о том, как мне удастся разоблачить целую шпионскую сеть. Но боюсь, сообщников его и след простыл. Он кончается здесь. Прошу вас, дослушайте меня до конца. Неужели никому не показалось странным, что, когда Джолли вышел из своего охваченного пламенем барака, он рухнул наземь и лежал все это время без движения? Джолли утверждает, что он, наглотавшись дыма, потерял сознание. Никакого дыма он не наглотался, потому что успел выбраться вовремя. И лишь потом упал, сделав вид, будто потерял сознание. Странно. Ведь на свежем воздухе люди приходят в себя, а не теряют сознание. Но с Джолли обстояло иначе. Он другой породы. Ему хотелось внушить окружающим, что он не имеет никакого отношения к пожару. Чтобы хорошенько вдолбить это в голову окружающим, он неоднократно заявлял, что не является человеком действия. Уж если не он человек действия, то кто же еще?

– Вряд ли это можно назвать доказательством его вины, – вмешался Суонсон.

– Я вовсе не представляю вам доказательства, – устало произнес я. – Лишь привожу косвенные улики. Улика номер два. Вы, Несби, корили себя за то, что не сумели разбудить своих товарищей, Фландерса и Брайса. Вы могли трясти их хоть битый час и все равно не сумели бы растормошить. Джолли их усыпил с помощью эфира или хлороформа. Это произошло после того, как он убил майора Холлиуэлла и еще троих зимовщиков, но раньше, чем начал баловаться со спичками. Он понимал, что если спалит станцию, то помощи придется ждать очень долго, и хотел быть полностью уверен в том, что ему не придется голодать. Если бы вы все умерли с голоду – что ж, значит, вам просто не повезло. Но запастись продовольствием ему самому мешали Фландерс и Брайс. Разве вас не удивило, Несби, что ни ваши крики, ни встряхивание не произвели никакого эффекта? Объяснить это можно лишь одной причиной: этим людям был введен какой-то препарат. А доступ к медикаментам имел лишь один человек. Кроме того, судя по вашим словам, вы с Хьюсоном чувствовали себя словно пьяные. Чему тут удивляться? Помещение было невелико, поэтому пары хлороформа или эфира подействовали и на вас. В нормальных обстоятельствах, проснувшись, вы бы почувствовали этот запах, но зловоние, возникающее при сгорании соляра, отбивает все прочие запахи. Я понимаю, что и это не доказательство его вины.

Улика номер три. Сегодня утром я поинтересовался у капитана Фолсома, кто отдал распоряжение отнести мертвецов в помещение лаборатории. Выяснилось, что такой приказ отдал он сам. Но он вспомнил, что сделал это по совету Джолли. Тот привел какой-то мудреный довод насчет того, что, если убрать с глаз долой обугленные трупы, это повысит общий настрой зимовщиков.

Улика номер четыре. Наш «друг» заявил, будто то, каким образом возник пожар, не существенно. Это была неуклюжая попытка пустить меня по ложному следу. Как и я, преступник понимал, что факт этот имеет первостепенное значение. Полагаю, Джолли, прежде чем устроить пожар, ты намеренно вывел из строя все огнетушители, какие было возможно. По поводу этого пожара, командир. Помните, вы с некоторым подозрением отнеслись к Хьюсону, поскольку тот заявил, что бочки с горючим начали взрываться лишь в тот момент, когда он пошел к главному бараку? Он говорил истинную правду. На складе горючего находились по меньшей мере четыре бочки, которые не взорвались. Те самые, из которых Джолли вылил горючее, чтобы облить им бараки. Так ведь было дело, доктор Джолли?

– Бред, – произнес он хладнокровно. – Настоящий бред. Богом клянусь, я об этом ничего не знаю.

– Улика номер пять. По неизвестной мне причине Джолли хотел задержать «Дельфин», когда тот должен был возвращаться на базу. Для этого он решил убедить нас, будто Болтона и Браунелла, двух тяжелобольных участников экспедиции, невозможно транспортировать на субмарину. Но на его беду, на борту корабля находились еще два врача, которые могли бы прийти к иному выводу. Поэтому он попытался устранить нас, и это ему почти удалось сделать. Сперва он взялся за Бенсона. Вам не показалось странным, командир, что просьба присутствовать на похоронах Гранта и лейтенанта Миллса исходила сначала от Несби, а потом от Киннэрда? Поскольку состояние капитана Фолсома было тяжелым, обратиться к вам с подобной просьбой следовало бы доктору Джолли как самому старшему по должности. Но привлекать к себе внимание ему не хотелось. Намекнув к месту, он, несомненно, добился того, что вместо него это сделали другие. Джолли заметил, что ограждение мостика покрыто слоем льда. Он позаботился о том, чтобы Бенсон поднимался перед ним. Как вы помните, была кромешная тьма, но при свете прожектора Джолли разглядел смутные очертания головы Бенсона, когда тот достиг верхней части ограждения. Преступник резко дернул веревку, и корабельный врач потерял равновесие. Нам показалось, будто он упал на Джолли. Но это было не так. Громкий треск, который донесся до меня спустя долю секунды после того, как тело Бенсона стукнулось о лед, был вовсе не от удара головой. Это преступник пнул Бенсона по черепу. Пальцы на ногах не отбил, Джолли?

– Ты сошел с ума, – произнес он бесстрастно. – Надо же такую чушь сморозить. Даже если это не чушь, ты не сумеешь ничего доказать.

– Посмотрим! Джолли уверял, будто Бенсон на него упал. Он и сам бросился на лед и стукнулся малость головой, чтобы придать своей байке некое подобие правды. Наш «друг» ничего не упускает из виду. Я обнаружил у него на голове небольшую шишку. От такого ушиба сознания не теряют. Он пытался ввести нас в заблуждение. Слишком уж быстро он оклемался, когда попал в лазарет. И вот тут наш «приятель» совершил свою первую ошибку. Вот когда я его заподозрил. Именно тогда мне следовало понять, что я должен быть начеку, так как стал для него опасен. Вы сами там были, командир.

– Что толку? – с горечью ответил Суонсон. – Был, да ничего не заметил.

– Когда Джолли пришел в себя, он в лазарете увидел Бенсона. Вернее, одеяло и повязку на затылке. Джолли мог бы принять пациента за кого угодно: ведь когда произошел инцидент, было темно, хоть глаз коли. Но что же наш «друг» сказал? Я точно помню его слова: «Ну конечно. Вот это кто. Это он на меня грохнулся, правда?» Он даже не спросил, кто это. А ведь вопрос напрашивался сам собой. Но к чему было Джолли спрашивать? Он и без того знал, кто это.

– Конечно, знал. – Суонсон холодным взглядом посмотрел на ирландца. Я понял, что относительно Джолли у него не осталось никаких сомнений. – Вы правы, доктор Карпентер. Он это знал.

– Потом преступник расставил ловушку мне. Конечно, никакими доказательствами я не располагаю. Но дело в том, что он слышал, как я спрашивал у вас, где находится склад медикаментов. Прокравшись следом за нами с Генри, он откинул защелку, удерживавшую крышку люка. Но на этот раз желаемого результата не добился. И все же, когда на следующее утро мы отправились в лагерь, он попытался помешать нам перенести Браунелла и Болтона на субмарину, заявив, что Болтон еще слишком слаб для этого. Однако вы настояли на своем.

– Относительно Болтона я был прав, – возразил Джолли. Удивительное дело, но он был совершенно спокоен. – Ведь Болтон умер.

– Умер, – согласился я. – Умер, потому что ты его убил. Для того чтобы тебя повесили, достаточно смерти одного Болтона. По причине, которой я пока не могу понять, Джолли по-прежнему намеревался помешать отплытию корабля. Во всяком случае, задержать его. Полагаю, задержать его требовалось на час или два. И наш «приятель» решил устроить небольшой пожар. Ему нужно было чуть потрепать нам нервы и временно остановить реактор. Местом для пожара он выбрал турбинный отсек – единственный участок на корабле, куда нетрудно незаметно уронить некий предмет, который может пролежать там, оставаясь незамеченным, хоть несколько часов. Используя реактивы, он изготовил в лазарете зажигательное устройство замедленного действия, с помощью которого можно получить много дыма, но мало огня. Существует множество кислот и химических веществ, сочетание которых дает нужный результат. Это хорошо известно нашему «другу», большому специалисту по этой части. Единственно, что требовалось Джолли, это повод пройти через машинное отделение в такой момент, когда там никого не будет. Глубокой ночью. Он и это организовал. Он может организовать все что угодно. Наш «друг» весьма умен. Умен и беспощаден. Поздно вечером, накануне пожара, наш добрый «целитель» сделал обход своих пациентов. Я его сопровождал. Одним из больных, которых он осматривал, был Болтон, находившийся в дозиметрической лаборатории. Чтобы туда попасть, необходимо, естественно, пройти через машинное отделение. В лаборатории, превращенной в больничную палату, дежурил матрос. Джолли заранее предупредил его, что, если Болтону станет хуже, матрос должен вызвать доктора. Его вызвали. Я установил это после пожара, расспросив машинистов. Вахтенный механик и два машиниста находились в центральном посту управления энергетической установкой, но моторист, смазывавший нужные узлы, заметил, как Джолли прошел через машинное отделение в ответ на вызов. Дело было в половине второго ночи. Проходя мимо турбинного отсека, он воспользовался полученной возможностью и бросил зажигательное устройство вниз. Он не предполагал, что оброненная им «игрушка» упадет на изоляцию турбогенератора правого борта и вызовет ее возгорание.

Долгим взглядом посмотрев на Джолли, Суонсон повернулся ко мне и покачал головой.

– Этот довод неубедителен, доктор Карпентер, – произнес он. – Доктора Джолли вызвали лишь потому, что больному стало плохо. Джолли не таков, чтобы допустить где-то прокол.

– Совершенно верно, – согласился я. – Он не таков. Но в холодильнике в лазарете лежит вещественное доказательство, которое будет представлено суду присяжных. Это кусок алюминиевой фольги, буквально испещренной отпечатками пальцев доктора Джолли. На ней сохранились остатки мази. Эту фольгу Джолли наложил в ту ночь на обожженное предплечье Болтона, предварительно сделав ему болеутоляющий укол, так как бедняга очень страдал. Однако прежде чем нанести на фольгу целебную мазь, он насыпал на нее хлористого натрия, то есть поваренной соли. Джолли знал, что благодаря наркотику больной три-четыре часа не будет ничего чувствовать. Он также знал, что, когда Болтон очнется, под действием выделяемого телом тепла мазь растает, соль начнет разъедать обожженную плоть и больной закричит от нестерпимой боли. Вы представляете, что должен был испытывать при этом несчастный? Все предплечье представляло собой сплошную рану, и на такую рану попала соль! Вскоре после этого пациент скончался. Скончался от шока. Ну что за прелесть наш «добрый лекарь», а? Таков доктор Джолли. Кстати, можете сбросить со счета большинство его героических подвигов во время пожара, хотя, вполне понятно, он, как и любой из нас, жаждал уцелеть. Когда он в первый раз попал в машинное отделение, ему показалось, что там чересчур жарко и неуютно. Наш доктор лег на палубу и стал ждать, когда кто-нибудь вынесет его на свежий воздух. А потом…

– Он же был без противогаза, – возразил Ганзен.

– Он его снял. Ты же можешь задержать дыхание секунд на десять – пятнадцать. А почему полагаешь, что Джолли не может? Ну а потом он принялся творить чудеса геройства в машинном отделении, оттого что условия там стали лучше, чем в других помещениях корабля. К тому же в машинном он мог прикладываться к кислородной маске. Джолли гораздо меньше страдал от недостатка чистого воздуха, чем любой из нас. Ему было плевать, если бы кто-то начал кричать, умирая от удушья. Сам он не собирался терпеть лишения, если была такая возможность. Разве я не прав, Джолли?

Тот ничего не ответил.

– Где пленки, Джолли?

– Я не понимаю, о чем вы толкуете, – произнес он бесстрастным голосом. – Видит бог, мои руки чисты.

– А что скажешь насчет твоих «пальчиков» на фольге, покрытой солью?

– Каждый доктор может ошибиться.

– Ничего себе ошибочка! Где они? Где пленки?..

– Оставь меня в покое, ради бога, – с утомленным видом произнес ирландец.

– Теперь поступайте с ним, как вам будет угодно, – посмотрел я на Суонсона. – У вас найдется надежное местечко, куда можно посадить этого типа под замок?

– Как не найтись? – мрачно ответил Суонсон. – Я сам его отведу туда.

– Никуда вы его не отведете, – произнес Киннэрд, глядя на меня. Выражение лица его мне не понравилось. Не понравилось мне и то, что в руке он держал весьма зловещего вида маузер. Тот словно прилип к его ладони и нацелен был мне между глаз.

Глава 13

– Ловко сработано, доктор Карпентер, – проговорил Джолли. – Но судьба злодейка, старичок. Удивляться этому не следует. Ведь ничего существенного ты не узнал. Но давно бы тебе следовало понять, что выше головы не прыгнешь. И без глупостей. Киннэрд – меткий стрелок, другого такого не сыскать. Заметь, как удачно он занял позицию. Все у него на мушке.

Осторожно вытерев платком кровоточащий рот, он поднялся и, подойдя ко мне сзади, провел ладонями по моей одежде.

– Клянусь, у него даже пистолета нет, – произнес ирландец. – Попал впросак, Карпентер. Изволь повернуться к Киннэрду спиной.

Я повернулся. С любезной улыбкой Джолли что есть силы ударил меня тыльной стороной ладони. Сначала правой рукой, затем левой. Я покачнулся, но не упал. На губах я почувствовал солоноватый вкус крови.

– Не подумай, что я врезал тебе сгоряча, – с удовлетворением отметил Джолли. – Ударил я тебя с заранее обдуманным намерением. И с удовольствием.

– Выходит, убийцей был Киннэрд, – произнес я, с трудом ворочая языком. – Это он стрелял из пистолета?

– Не хочу приписывать себе все заслуги, корешок, – заскромничал Киннэрд. – Скажем так: мы все делали вдвоем.

– Так это ты отправился на поиски капсулы, – кивнул я. – Вот почему у тебя обморожено лицо.

– Заблудился, – признался Киннэрд. – Думал, никогда эту треклятую станцию не отыщу.

– Джолли и Киннэрд? – удивленно произнес Джереми. – Джолли и Киннэрд. Наши же товарищи. Ах вы, подлые, мерзкие убийцы…

– Умолкни, – приказал Джолли. – Киннэрд, ни на какие вопросы не отвечать. Я не доктор Карпентер и доказывать, какой я умный, не собираюсь. Как ты убедился, Карпентер, я человек действия. Коммандер Суонсон, снимите трубку, свяжитесь с центральным постом и прикажите всплыть. Потом возьмите курс на север.

– Вы выбрали орешек не по зубам, Джолли, – спокойно ответил Суонсон. – Уж не намерены ли угнать субмарину?

– Киннэрд, – скомандовал Джолли. – Приставь дуло своей пушки к животу старпома. Когда я сосчитаю до пяти, нажми на спусковой крючок. Раз, два, три…

Подняв руку в знак поражения, Суонсон подошел к висевшему на переборке телефону и, отдав соответствующее распоряжение, вернулся и занял место рядом со мной. При этом посмотрел на меня взглядом, в котором не было ни уважения, ни восхищения. Я посмотрел на присутствующих. Джолли, Ганзен и Ролингс стояли, Забринский сидел в сторонке, положив на колени газету. Остальные – вокруг стола. Заняв позицию, Киннэрд сжимал рукоятку пистолета. Причем очень крепко. Никому не хотелось подставлять лоб под пулю. Все были ошеломлены и не думали сопротивляться.

– Угнать атомную подлодку – заманчивое и, несомненно, весьма прибыльное дело, коммандер Суонсон, – продолжал Джолли. – Но я не стану превышать свои полномочия. Нет, приятель, мы просто покинем вас. В нескольких милях отсюда находится надводный корабль с вертолетом на кормовой палубе. Через пару минут, коммандер, вы отправите радиограмму на определенной частоте и сообщите наши координаты. «Птеродактиль» нас и подберет. Даже если ваши подпорченные турбогенераторы и выдержат нагрузку, не советую преследовать этот корабль, торпедировать или предпринимать какие-то другие рискованные шаги. Во-первых, вы не посмеете начать ядерную войну. Во-вторых, вам его не догнать. Корабль вам не видать как своих ушей, коммандер. Даже если б вы его и увидели, то это бы вам ничего не дало. На нем нет никаких опознавательных знаков.

– А где пленки? – спросил я.

– Они на том корабле.

– Что?! – воскликнул Суонсон. – Каким образом они могли на нем оказаться, черт побери?

– Извиняюсь и все такое, старина. Я вам не Карпентер и не стану открывать свои секреты. Профессионал, мой дорогой, никогда не рассказывает о своих методах работы.

– Так вы рассчитываете выйти сухими из воды? – произнес я с горечью, с трудом шевеля распухшими губами.

– А что нам может помешать? Порок не всегда бывает наказан.

– Убиты восемь человек, – изумленно произнес я. – Восемь! И ты спокойно признаешься в их убийстве?

– Спокойно? – подумав, произнес Джолли. – Нет, не спокойно. Я профессионал, а профессионалы никогда не убивают без необходимости. Но на сей раз такая необходимость была. Вот и все.

– Ты во второй раз произносишь слово «профессионал», – раздельно произнес я. – В одном я ошибся относительно вас. Вас обоих купили не при найме личного состава экспедиции. Гораздо раньше. Сразу видно, что вы за фрукты.

– Пятнадцать лет назад, старичок, – произнес Джолли. – Мы с Киннэрдом были лучшими агентами во всей Великобритании. К сожалению, в этой стране нам больше не работать. Но, полагаю, наши… э… выдающиеся способности пригодятся где-нибудь в другом месте.

– Так вы признаетесь в совершении этих убийств? – спросил я.

Смерив меня холодным взглядом, Джолли произнес:

– Дурацкий вопрос, Карпентер. Конечно. Я же сказал. А в чем дело?

– А вы, Киннэрд?

– Чего тут спрашивать? – Он подозрительно посмотрел на меня.

– Ответьте на мой вопрос, а я отвечу на ваш.

Краешком глаза я заметил, что Джолли смотрит на меня прищуренными глазами. Он интуитивно понял: тут что-то неладно.

– Тебе же это хорошо известно, корешок, – холодно заметил Киннэрд.

– Что и требовалось доказать. В присутствии по меньшей мере двенадцати свидетелей вы оба признались в убийстве. И совершенно напрасно, скажу я вам. Отвечу на ваш вопрос, Киннэрд. Я хотел услышать от вас устное признание, поскольку, кроме листа алюминиевой фольги и еще кое-чего, о чем я вам сейчас скажу, никакими конкретными доказательствами вины любого из вас мы не располагали. Боюсь, что ваши выдающиеся способности вам больше не пригодятся. Ни вертолета, ни корабля вам не видать. Болтаться вам обоим на перекладине.

– Что за чушь ты там несешь? – презрительно спросил Джолли. Но в голосе его прозвучала тревожная нотка. – Зачем ты нам лапшу на уши вешаешь, Карпентер?

Не ответив на его вопрос, я продолжал:

– Я и за Киннэрдом слежу около шестидесяти часов, Джолли. Но я вынужден был затеять эту игру в кошки-мышки. Если бы я не позволил вам почувствовать себя победителями, вы бы ни за что не признались в своих преступлениях. Но теперь вы это сделали.

– Не попадись на его удочку, приятель, – обратился к Киннэрду ирландец. – Ему некуда деться, вот он и блефует. У него в мыслях не было подозревать тебя.

– Когда я понял, что ты один из убийц, – сказал я Джолли, – я сообразил, что вторым почти наверняка должен быть Киннэрд. Вы жили с ним в одном бараке, и раз ты его не замочил и не уколол, он должен был находиться с тобой в сговоре. Так оно и вышло. И когда Несби бросился в радиорубку, чтобы сообщить о пожаре, дверь не заклинило. Ты навалился на нее изнутри, чтобы создалось такое впечатление, будто она обледенела. Рассуждая таким же образом, можно было установить, является ли твоим сообщником Грант, второй радист. Если нет, вам пришлось бы убрать его. Ты так и сделал. После того как я тебя вычислил, я как следует осмотрел Гранта. Мы с Ролингсом откопали его, и в основании черепа у него я обнаружил огромный кровоподтек. Юноша застал тебя врасплох или же проснулся в тот момент, когда ты убивал кого-то из помощников майора Холлиуэлла. Вот ты его и оглушил. Убивать ты его не стал, решив уничтожить барак вместе с парнем. Ты вовсе не ожидал, что появится капитан Фолсом и вытащит радиста из огня. Как это было некстати, верно? Он был без сознания, но если б он очнулся, то вывел бы тебя на чистую воду. Однако тебе было никак до него не добраться. В главном бараке было полно народу, большинство из-за ожогов не могли уснуть. Когда же на сцене появились мы, вы оба впали в отчаяние. Грант начал приходить в себя. И вы воспользовались удобным случаем отделаться от него. Правда, случай оказался не таким уж удобным для вас. Помнишь, как я удивился тому, что ты израсходовал весь мой запас морфия? Я действительно был этим удивлен тогда. Но не теперь. Теперь я знаю, зачем он тебе понадобился. Ты сделал парню укол морфия. При этом постарался, черт бы тебя побрал, чтобы доза была смертельной. Я правильно рассуждаю?

– Ты догадливее, чем я думал, – хладнокровно произнес доктор Джолли. – Возможно, я тебя недооценил. Но это не меняет дела, старичок.

– Сомневаюсь. Раз мне было известно, кто такой Киннэрд, почему же я позволил тебе взять верх?

– «Позволил» – это не то слово. А ответить на вопрос нетрудно. Ты не знал, что у Киннэрда есть пистолет.

– Неужели? – Я посмотрел на Киннэрда. – А вы уверены, что «пушка» выстрелит?

– Со мной этот номер не пройдет, корешок, – презрительно ответил Киннэрд.

– Я только полюбопытствовал, – заметил я кротко. – Вдруг, думаю, бензином, который в топливном баке, всю смазку смыло.

– Так ты знал об этом? – с побледневшим лицом подошел ко мне Джолли. – Что происходит, Карпентер?

– Пистолет нашел в топливном баке коммандер Суонсон, – произнес я. – Тебе пришлось его спрятать там, поскольку ты знал, что на борту субмарины все подвергнутся обыску и медосмотру. Тогда пистолет был бы обнаружен. Однако убийца, профессионал, по твоим словам, не станет расставаться со своим оружием, если его не принудят к этому обстоятельства. Я знал, что при малейшей возможности ты вернешься за пистолетом. Вот почему я положил его назад в бак.

– Черта с два! – Таким сердитым Суонсона я еще не видел никогда. – Просто забыли мне сказать, не так ли?

– Пришлось. Это случилось уже после того, как я тебя вычислил, Джолли. Полной уверенности в том, что у тебя есть сообщник, у меня не было, но если б он был, им должен был стать Киннэрд. Поэтому глубокой ночью я отправился в лагерь, положил пистолет в топливный бак и позаботился о том, чтобы ты, Джолли, не имел возможности оказаться поблизости от гаража. Однако на следующий день утром, когда все вышли подышать свежим воздухом, маузер исчез. Тогда-то я и понял, что у тебя есть напарник. Но вообще-то, истинная причина того, что я положил пистолет на место, была иная. Я хотел, чтобы ты развязал язык. И ты его развязал. Так что игра окончена. Уберите свой пугач, Киннэрд.

– Боюсь, что на этот раз номер не пройдет, корешок. – Киннэрд направил пистолет мне прямо в лицо.

– Даю вам последний шанс, Киннэрд. Слушайте меня внимательно. Уберите маузер, не то через двадцать секунд вам понадобится врач.

В ответ я услышал грязное ругательство.

– Пеняйте на себя. Ролингс, ты знаешь, что делать.

Все разом повернули головы в сторону Ролингса, стоявшего прислонясь к переборке со скрещенными на груди руками. Туда посмотрел и Киннэрд, направив на матроса ствол пистолета.

Раздался резкий, сухой выстрел «манлихер-шенауэра». Киннэрд вскрикнул. Маузер выпал у него из пальцев. Забринский, державший в одной руке мой пистолет, в другой – газету с прожженным в ней отверстием, с восхищением оглядев свою работу, обратился ко мне:

– Это от меня требовалось, док?

– Совершенно верно, Забринский. Большое спасибо. Классная работа.

– Тоже мне, классная, – презрительно фыркнул Ролингс. Подняв с палубы маузер, он направил его на Джолли. – С четырех футов даже Забринский попадет в цель. – С этими словами он достал из кармана индивидуальный пакет и бросил его ирландцу. – Так и думал, что бинт нам пригодится, вот я им и запасся. Доктор Карпентер предупреждал, что твоему дружку понадобится врач. Так оно и вышло. Ты же врач. Давай действуй.

– Действуй сам, – огрызнулся Джолли, не прибавив ни «старичок», ни «дружище». Добродушия в нем как не бывало.

Посмотрев на Суонсона, Ролингс официальным тоном произнес:

– Прошу разрешения шарахнуть доктора Джолли по черепу этой хреновиной, сэр.

– Разрешаю, – с сумрачным видом ответил командир субмарины.

Но убеждать Джолли не понадобилось. Доктор с руганью начал срывать упаковку.

Почти минуту все молчали, наблюдая, как доктор наспех накладывает повязку на кисть Киннэрда. Затем, словно в раздумье, Суонсон проговорил:

– И все же не понимаю, каким образом Джолли, будь он неладен, избавился от пленок.

– Очень просто. Подумайте немного, и все станет ясно. Эти приятели дождались момента, когда мы добрались до чистой воды, затем положили пленки в прорезиненный мешок, прикрепили к нему желтый красящий маркер и с помощью установки для удаления камбузных отходов выбросили его. Помните, вся эта компания участвовала в экскурсии по кораблю? Вот они и увидели этот мусоропровод. Возможно также, они получили надлежащие инструкции по радио от своего военно-морского специалиста. Я поставил в ту ночь Ролингса на дежурство, и он заметил, как примерно в половине пятого утра Киннэрд проник на камбуз. Возможно, он хотел прихватить там бутерброд с ветчиной, не знаю. Но, по словам Ролингса, когда этот тип лез в камбуз, в руках у него был мешок с маркером, а вышел он с пустыми руками. Мешок должен был всплыть на поверхность, а маркер, растворившись, окрасил бы участок воды площадью в тысячи квадратных футов. Штурману надводного корабля осталось бы лишь рассчитать на курсе от станции «Зет» к базе в Шотландии точку выхода субмарины на поверхность. Мешок можно было бы обнаружить и с борта корабля, но сделать это с вертолета оказалось бы гораздо проще. Кстати, я был не вполне искренен, когда заявлял, что не знаю, зачем Джолли понадобилось задерживать нас. Мне это было известно. Ему сообщили, что судно может добраться до точки выхода подлодки в открытое море лишь в такое-то и такое-то время, поэтому необходимо во что бы то ни стало задержать нас. Джолли имел даже наглость спросить меня, когда же субмарина всплывет на поверхность.

Оторвав взгляд от раненой руки сообщника, Джолли с ненавистью посмотрел на меня:

– Твоя взяла, Карпентер. Ты выиграл. Но в одном ты проиграл. Пленки, на которых изображены фактически все шахты для запуска американских баллистических ракет, в руках тех, для кого они предназначались. А это главное. Такую информацию не купишь и за десять миллионов фунтов стерлингов. Но мы ее получили. – Он злорадно оскалил зубы. – Возможно, мы и проиграли, Карпентер. Но мы профессионалы. Мы свое дело сделали.

– Пленки твои друзья получили, это верно, – согласился я. – Я отдал бы свое годовое жалованье ради того, чтобы увидеть физиономии тех людей, которые их проявят. Слушай меня внимательно, Джолли. Главная причина того, что ты попытался искалечить нас с Бенсоном, объяснялась не желанием сказать свое веское слово по поводу состояния здоровья Болтона. Тебе понадобилось остаться единственным на корабле врачом, который смог бы сделать рентгеновский снимок щиколотки Забринского и снять гипсовую повязку. Вот что было самым главным, остальное не имело значения. Поэтому-то ты и постарался изувечить меня, услышав, что на следующее утро я намерен сфотографировать перелом в рентгеновских лучах. То был единственный раз, когда ты проделал эту работу непрофессионально, но только потому, что ты был готов впасть в отчаяние. Однако на сей раз тебе повезло. Два дня назад ты снял гипсовую повязку, а вместе с ней и завернутые в пергаментную бумагу пленки, спрятанные туда тобой в тот вечер, когда мы добрались до ледового лагеря. Это оказалось идеальным тайником. Конечно, пленки можно было положить под бинты при перевязке ожогов, но ты не захотел рисковать и нашел идеальный выход из положения. На твою беду я в первый же вечер снял гипсовую повязку и подменил пленки. Кстати, вот еще одно доказательство твоей вины: на пленках явственно видны отпечатки ваших с Киннэрдом пальцев. Фольга, покрытая слоем соли, и признание, сделанное вами обоими в присутствии свидетелей, – достаточные улики. Теперь можно с уверенностью сказать, что утренняя прогулка на виселицу тебе с Киннэрдом обеспечена. Итак, виселица и провал, Джолли. Оказалось, что ты даже не профессионал. Твоим друзьям этих пленок не видать.

Беззвучно шевеля разбитыми губами, с искаженным лицом, не обращая внимания на два пистолета, направленные на него, Джолли как безумный кинулся на меня. Не успел «лекарь» сделать и двух шагов, как на темя его обрушилась рукоятка пистолета, который сжимал в ладони Ролингс. Словно подкошенный, ирландец рухнул на палубу. Ролингс безучастно посмотрел на упавшего.

– Никогда еще я не испытывал такого удовлетворения от выполненной работы, – будничным тоном произнес моряк. – За исключением, пожалуй, снимков, сделанных фотоаппаратом нашего корабельного врача для доктора Карпентера. Тех самых, которые он завернул в пергаментную бумагу.

– А что это ты снимал? – полюбопытствовал Суонсон.

– Да всех этих героев мультфильмов Уолта Диснея, которые висят в лазарете. Медвежонок Йоги, Утенок Дональд, Плуто Пучеглазый, Белоснежка и семь гномов, – довольно ухмыльнулся моряк. – И все в таком роде. Каждый кадр – настоящее произведение искусства. Да еще на цветной пленке. Я бы тоже отдал годовое жалованье, лишь бы взглянуть на физиономии этих парней, когда они проявят мои негативы, – с блаженным видом заключил Ролингс.

Остров Медвежий

Глава 1

И кому это вздумалось назвать видавшую виды посудину «Морнинг роуз» – «Утренняя роза»? Нелепость такого названия бросалась в глаза каждому…

Траулер построили для лова рыбы в арктических широтах. Водоизмещение пятьсот шестьдесят тонн, пятьдесят два метра длины, девять метров ширины на миделе, и без груза, с полным запасом воды и топлива, посудина сидела в воде на четыре с лишним метра. Строила траулер верфь в Ярроу аж в 1926 году.

Посудина была скрипучая, тихоходная и валкая и трещала по всем швам. И давно пора бы пустить ее на металлолом…

Сродни траулеру были и капитан его – мистер Имри, и старший механик мистер Стокc.

Судно обладало отменным аппетитом и пожирало уйму угля. И то же самое можно было сказать об остальных двоих: капитане, который поглощал виски в дозах весьма неумеренных, и стармехе – большом знатоке ямайского рома.

В момент, когда мы встретились, эта троица и предавалась любимому занятию, не меняя своих многолетних привычек.

Насколько я мог заметить, никто из немногочисленных моих сотрапезников, сидевших за двумя длинными столами, особой наклонности к чревоугодию не проявлял. Разумеется, на это была веская причина. Дело было вовсе не в качестве блюд. И не в претензиях к художественному уровню интерьера кают-компании, отделанной малиновыми коврами и портьерами, каковые странно смотрелись на борту допотопного траулера. Дело в том, что в 1956 году по капризу одного миллионера, владельца судоходной компании, в ком любовь к морю уживалась с полным невежеством в мореходстве, траулер был оснащен новой машиной и переоборудован в яхту для увеселительных прогулок.

Плохой аппетит моих сотрапезников объяснялся концом октября. Это пора крепких штормов. Моксен и Скотт, судовые стюарды, благоразумно задернули портьеры на окнах кают-компании, лишив нас зрелища осенней непогоды.

Наблюдать, что происходит снаружи, не было необходимости. Всякий слышал и ощущал шторм всем своим существом. Заупокойно выл ветер в снастях – пронзительный, тоскливый свист, похожий на жалобные причитания ведьмы. Через равные промежутки времени раздавались гулкие, как взрывы, удары бивших в скулу траулера волн, гонимых к осту ледяным ветром, рожденным на бескрайних просторах Гренландского ледового щита, за целых семьсот миль отсюда. Тоны судовой машины менялись по мере того, как корма то вздымалась вверх, едва не обнажая винт, то вновь погружалась в воду. Иногда возникало такое чувство, будто тебя завинчивают как штопор, что вызывало особенно неприятное ощущение, и, кажется, не у меня одного.

Проплавав последние восемь лет на морских судах, сам я не страдал от качки. Но и без медицинского образования – а по документам я врач – нетрудно было обнаружить у моих спутников симптомы морской болезни. Жалкая улыбка, отвращение к пище, самососредоточенность – все эти признаки были налицо. Забавное зрелище – наблюдать, как развивается морская болезнь, если страдает кто-то иной, а не вы сами. Любой желающий мог до посинения, вернее, пожелтения глотать драмамин, но арктические шторма это средство от качки не признают. Это все равно что глотать аспирин при холере.

Я огляделся. Кто-то сдаст первым. По-видимому, Антонио – высокий, худощавый, манерный, но чрезвычайно симпатичный уроженец Рима с шапкой белокурых вьющихся волос. Обычно, когда подступает тошнота, лицо приобретает зеленоватый оттенок. Что же касается Антонио, то лицо его цветом напоминало ликер «шартрез», вероятно от природной бледности итальянца. После того как судно особенно резко накренилось, Антонио вскочил и молча выбежал из салона.

Сила примера столь велика, что спустя несколько секунд из-за стола поспешно вышли еще трое: двое мужчин и девушка. Через пару минут кроме капитана Имри, Стокса и меня за столом остались только мистер Джерран и мистер Хейсман.

При виде поспешного бегства сотрапезников капитан и стармех обменялись удивленными взглядами и, качая головой, принялись дозаправляться горючим. Капитан Имри, рослый моряк с пронзительным взглядом голубых близоруких глаз, копной седых волос и длинной, как у пророка, бородой, был облачен в двубортную тужурку с золочеными пуговицами и широкой нашивкой коммодора Королевского военно-морского флота, которую носил незаконно, и орденскими планками в четыре ряда, которые носил по праву. Достав из привинченного к палубе контейнера бутылку виски, он налил стакан чуть не до краев, добавив туда немного воды. В эту минуту судно подбросило и накренило, но капитан Имри не пролил ни капли. Опустошив одним залпом содержимое стакана, он потянулся к трубке. Капитан Имри давно усвоил хорошие манеры.

О мистере Джерране этого я бы не сказал. Он хмуро разглядывал телячьи котлеты, брюссельскую капусту, картофель и пиво, очутившиеся у него на брюках. Но стюард был тут как тут – со свежей салфеткой и пластмассовым ведерком.

Несмотря на странно заостренный череп и широкое одутловатое лицо, Отто Джерран с первого взгляда казался человеком нормального телосложения. Но когда он вставал, выяснялось, что впечатление обманчиво: при росте менее ста шестидесяти сантиметров весил он около ста десяти килограммов. Он носил туфли на высоких каблуках и дурно сшитый костюм; шея у него отсутствовала, длинные кисти рук – нервные, ноги – необычайно маленькие. Багровый цвет лица объяснялся коронарной недостаточностью, а не вспыльчивым характером. Джерран поднял глаза на капитана Имри.

– Что за глупое упрямство, капитан! – воскликнул Джерран неестественно высоким для столь грузного мужчины голосом. – Зачем же идти навстречу этому ужасному шторму?

– Какому шторму? – искренне удивился капитан, ставя стакан на стол. – Этот безобидный ветерок вы называете штормом? – Имри повернулся к мистеру Стоксу, сидевшему рядом со мной. – Баллов семь, верно, мистер Стокс? От силы – восемь, но не больше.

Налив себе рому, Стокс откинулся на спинку стула. В отличие от капитана, и лицо, и череп Стокса были абсолютно голы. Сияющая лысина, худое смуглое морщинистое лицо и длинная жилистая шея делали его похожим на неопределенного возраста черепаху. Да и двигался он со скоростью черепахи. Мистер Стокс и капитан Имри служили на тральщиках еще во время мировой войны и, уйдя десять лет назад в отставку, остались неразлучны. Иначе как «капитан Имри» и «мистер Стокс» ни один ни другой друг к другу не обращались.

После приличествующей паузы мистер Стокс выразил свое компетентное мнение:

– Семь.

– Конечно семь, – безоговорочно согласился капитан, снова наполняя стакан.

Слава богу, что ходовую вахту на мостике несет штурман Смит, подумал я.

– Ну вот видите, мистер Джерран? Сущие пустяки, а не шторм.

Уцепившись за стол, наклонившийся под углом тридцать градусов, собеседник капитана промолчал.

– Разве это шторм? Помню, как мы с мистером Стоксом отправились рыбачить на банки близ острова Медвежий. Мы добрались туда первыми и вернулись в порт с полными трюмами. Случилось это, кажется, в двадцать восьмом году.

– В двадцать девятом, – поправил его Стокc.

– В двадцать девятом, – согласился капитан, устремив взгляд голубых глаз на Джеррана и Иоганна Хейсмана – тщедушного, бледного человечка с вечно настороженным выражением лица и не знающими ни минуты покоя руками. – Вот это был шторм! Мы вышли из Абердина на траулере, забыл его название…

– «Сильвер Харвест», – отозвался мистер Стокc.

– На «Сильвер Харвесте». Во время десятибалльного шторма поломалась машина. Два часа судно дрейфовало лагом к волне, два часа невозможно было завести на шлюпку перлинь. Командовал траулером…

– Мак-Эндрю, Джон Мак-Эндрю, – подсказал старый механик.

– Благодарю вас, мистер Стокс. У капитана был перелом шейных позвонков. Тридцать часов он греб, удерживая судно против волн. Это с гипсовой-то повязкой на шее. Шторм был силой десять баллов, а в течение четырех часов – даже одиннадцать. Видели бы вы эти волны! Горы, настоящие горы! Нос взлетал на десять метров, потом опускался, судно кидало с борта на борт. И так много часов подряд. Кроме мистера Стокса и меня, укачало всех… – Увидев, что Хейсман вскочил и бросился бегом из салона, капитан Имри замолчал на полуслове. – Ваш друг нездоров, мистер Джерран?

– Нельзя ли выпустить плавучий якорь, или как у вас это называется? – умоляюще произнес Джерран. – А может, надо искать укрытие?

– Укрытие? От чего? А вот еще помню…

– Мистер Джерран и его спутники не плавали всю свою жизнь, – заметил я капитану.

– И то правда. Выпустить плавучий якорь? Гм, волнение от этого не уменьшится. Ближайшее укрытие – остров Ян-Майен. Идти до него триста миль в западном направлении, навстречу шторму.

– А если уходить от шторма? Разве это не поможет?

– Конечно поможет. Тогда качка уменьшится. Если вы настаиваете, мистер Джерран. Вам известны условия нашего контракта. Капитан обязан выполнять все распоряжения фрахтователя, если при этом судно не подвергается опасности.

– Хорошо, хорошо. Тогда делайте что надо.

– Вы, разумеется, понимаете, мистер Джерран, что подобная погода продержится еще сутки, а то и больше?

Самочувствие Джеррана несколько улучшилось, и со слабой улыбкой он произнес:

– Мы все во власти матери-природы, капитан.

– Тогда нам придется идти почти на восток.

– Всецело полагаюсь на вас, капитан.

– Вижу, вы не отдаете себе отчета в том, что это значит. Мы потеряем двое, а то и трое суток. Если пойдем курсом девяносто, то севернее мыса Нордкап нас встретит шторм почище этого. Возможно, в Хаммерфесте придется искать укрытия. Потеряем неделю или даже больше того. Не знаю, во сколько сотен фунтов обходится вам в сутки фрахт и оплата съемочной группы… Я слышал, что некоторые из так называемых звезд могут почти мгновенно сколотить себе целое состояние… – Не кончив фразы, старый моряк встал и отодвинул стул. – Хотя о чем говорить. Для такого человека, как вы, деньги ничего не стоят. Прошу прощения, свяжусь с ходовой рубкой.

– Подождите, – испуганно проговорил Джерран, о скупости которого ходили легенды: капитан Имри невольно коснулся самого больного его места. – Неделю потеряем, говорите?

– Если повезет.

Капитан подвинулся к столу и потянулся к бутылке.

– И так трое суток пропало, – сказал Отто. – Скалы у Оркнейских островов, море да «Морнинг роуз»… У нас ни фута пленки натурных съемок не снято.

– А ваш режиссер и операторы четверо суток на койках валяются, – посочувствовал капитан Имри. – Капризы матери-природы, мистер Джерран.

– Трое суток коту под хвост, – повторил Джерран. – Возможно, еще неделю потеряем. А на все тридцать три дня отведено, – прибавил он со страдальческим лицом. – Далеко ли до острова Медвежий, капитан?

– Триста миль или около того. Двадцать восемь часов ходу, если идти на полных оборотах.

– А это возможно – идти на полных оборотах?

– Судно-то выдержит. Выдержат ли ваши люди? По-моему, прогулка на водном велосипеде по пруду им была бы больше по душе.

– Конечно, вы правы, – согласился Джерран, находя свою выгоду в подобном повороте дела. – Доктор Марлоу, за время службы в военном флоте вам не раз приходилось врачевать страдающих морской болезнью? – Не услышав возражений, Джерран продолжал: – Много ли нужно времени, чтобы оправиться после такого недомогания?

– Все зависит от степени. – Я никогда не задумывался над этим, но ответ показался мне разумным. – После плавания через Ла-Манш, продолжающегося полтора часа, чтобы прийти в себя, достаточно и десяти минут. А после четырехдневного атлантического шторма потребуется несколько суток, чтобы оклематься.

– Но ведь от морской болезни не умирают, верно?

– Никогда не слышал ни о чем подобном.

Мне стало ясно, что при всей его нерешительности и суетливости, над которой (разумеется, за глаза) все посмеивались, Джерран способен на решительные, граничащие с жестокостью действия. Каким-то образом все это связано с деньгами, подумал я и продолжал:

– Сама по себе морская болезнь к подобному исходу привести не может. Но если у больного слабое сердце, тяжелая форма астмы, бронхит или язва желудка…

Немного помолчав и что-то прикинув в уме, Джерран сказал:

– Должен признаться, меня беспокоит здоровье членов нашей съемочной группы. Не смогли бы вы на них взглянуть? Здоровье наших людей для меня дороже любых денег, заработанных от продажи фильма. Вы как доктор согласитесь со мной, я в этом уверен.

– Безоговорочно, – отозвался я.

И тотчас понял, что Отто обвел меня вокруг пальца: располагая ограниченными возможностями для медицинского обследования, я не смог бы установить наличие каких-то серьезных заболеваний у членов съемочной группы и экипажа и подписал бы чистое медицинское свидетельство. В таком случае Отто смог бы потребовать скорейшей доставки группы на остров Медвежий, несмотря на страдания «наших людей», о которых он столь лицемерно беспокоился, тем самым значительно сэкономив деньги и время. В крайнем случае, если с кем-то и случится несчастье, ответственность ляжет на меня.

Осушив рюмку дешевого бренди, которое в ничтожных количествах выдавал нам Отто, я поднялся из-за стола.

– Вы останетесь здесь? – спросил я.

– Да. Спасибо за помощь, доктор. Большое спасибо.

– Пока не за что.

Сначала я поднялся к Смиту в рубку.

Смит начинал мне нравиться, хотя я почти ничего о нем не знал. То, что придется однажды сблизиться с ним на почве общих интересов, – нет, никогда не пришла бы мне в голову такая мысль: верзила ростом сто восемьдесят пять сантиметров и девяносто кило весом, Смит не был похож на возможного моего пациента.

– Откройте вон ту аптечку, – кивнул Смит в сторону буфета, стоявшего в углу тускло освещенной рубки. – Личные запасы капитана Имри. Использовать лишь в чрезвычайных обстоятельствах.

Достав из гнезда одну из полудюжины бутылок, я принялся изучать ее при свете лампы над штурманским столом и сразу проникся к Смиту еще большим почтением. Находясь на широте семьдесят градусов на борту допотопного, хотя и модернизированного траулера, на дорогие сорта виски не рассчитываешь.

– А что вы называете чрезвычайными обстоятельствами? – поинтересовался я.

– Желание утолить жажду.

Плеснув из бутылки с этикеткой «Отар-Дюпюи» виски в стакан, я протянул его Смиту. Тот покачал головой и стал наблюдать за мной. Пригубив содержимое, я уважительно опустил стакан.

– Расходовать такое добро на утоление жажды – преступление. Не думаю, что капитан будет в восторге, увидев, как я расправляюсь с его личными запасами.

– Капитан Имри – человек твердых правил. Одно из них состоит в том, что от двадцати ноль-ноль до восьми утра он никогда не появляется на мостике. Ходовую вахту в этот промежуток мы несем поочередно с Окли, судовым боцманом. Поверьте, так лучше для общей безопасности. Что привело вас на мостик помимо тяги к спиртному, мистер Марлоу?

– Служебный долг. Выясняю погодные условия, прежде чем приступить к медицинскому осмотру крепостных мистера Джеррана. Он опасается, что, если будем следовать прежним курсом, его невольники отбросят копыта.

Погодные условия, как я заметил, значительно ухудшились. Хотя на мостике качка ощущается сильнее, чем внизу.

– Что касается погоды, синоптики не обещают ничего радостного. Там, куда мы направляемся, – зачем-то прибавил Смит, – метеостанций не так уж много.

– А вы сами как думаете?

– Улучшения погоды не предвидится. – Тема, видно, не очень интересовала штурмана, и он с улыбкой прибавил: – Светский разговор поддерживать я не умею, да и зачем это нужно, если под рукой виски столь отменного качества. Отдохните часок, а потом доложите мистеру Джеррану, что все его крепостные, как вы их называете, отплясывают на корме кадриль.

– Подозреваю, что мистер Джерран – человек очень недоверчивый. Однако если позволите…

– Угощайтесь.

Снова наполнив стакан, я убрал бутылку.

– Вы флотский врач, док? – поинтересовался мой собеседник.

– Бывший.

– А теперь сюда загремели?

– Позорнейшая страница моей биографии. Вы не находите?

– Попали в точку. – Он сверкнул белизной зубов. – По профессиональной непригодности списали? Или напились на дежурстве?

– Причина гораздо прозаичнее. Неподчинение начальству.

– У меня такая же история. – Помолчав, Смит поинтересовался: – Этот ваш мистер Джерран, у него все дома?

– Так утверждают врачи, нанятые страховой компанией.

– Я не об этом.

– Неужели вы рассчитываете, что я стану дурно отзываться о своем работодателе?

Снова белозубая улыбка.

– Можно ответить и так. Но вы не находите, что у этого олуха сдвиг по фазе? Или это обидное определение?

– Только по мнению психиатров. Я не с ними беседую. «Сдвиг по фазе» – для меня вполне приемлемый термин. Однако хочу напомнить, что у мистера Джеррана превосходная репутация.

– Как у сдвинутого по фазе?

– И в этом плане тоже. А еще как у постановщика и кинорежиссера.

– Какой же нормальный постановщик повез бы съемочную группу на остров Медвежий в преддверии зимы?

– Мистеру Джеррану нужна подлинность.

– Мистеру Джеррану нужна консультация у психиатра. Неужели он не представляет, каково там в такое время года?

– Ко всему прочему, он мечтатель.

– В Баренцевом море мечтателям делать нечего. И как только американцам удалось высадить человека на Луну?

– Наш друг Отто не американец. Он выходец из Центральной Европы. Если вам потребуются мечтатели, ищите их в верховьях Дуная.

– Далеконько он забрался от берегов голубого Дуная!

– Отто пришлось уезжать в большой спешке. В то время, за год до начала войны, многим приходилось уезжать подобным же образом. Попал в Америку – куда же еще, – потом пробился в Голливуд. Говорите про Отто все, что угодно, но нужно отдать ему должное: он оставил в Вене процветающую киностудию, а в Калифорнию приехал только в том, что было на нем.

– А это немало.

– Тогда он был иным. Я видел фотографии. Конечно, не стройный, как березка, но килограммов на сорок меньше. Во всяком случае, всего за несколько лет, переключившись своевременно с антинацизма на антикоммунизм, Отто добился огромных успехов в создании ура-патриотических фильмов. Критики были в отчаянии, а зрители вне себя от восторга. В середине пятидесятых годов, когда он почуял, что его голливудской карьере грозит крах, преданность новой родине вместе с банковскими вкладами испарилась и Отто перебрался в Лондон. Там он создал несколько авангардистских картин, приведших критиков в состояние экстаза, зрителей в уныние, а самого Отто в число банкротов.

– Похоже, вы хорошо изучили своего шефа, – отозвался Смит.

– Любой, кто прочитал первые пять страниц проспекта к последней его картине, раскусил бы Отто. Я дам вам экземпляр. Нигде не упоминается слово «фильм». Выброшены, разумеется, слова «тошнотворный» и «отчаяние», многое приходится читать между строк. Но Отто весь как на ладони.

– Хотел бы я взглянуть на этот проспект, – произнес Смит. Подумав, добавил: – Если Отто прогорел, откуда у него взялись деньги? Для съемки фильма, я имею в виду.

– Наивная вы душа. Продюсер зарабатывает больше всего тогда, когда у ворот его студии появляются судебные исполнители. Разумеется, студии, взятой в аренду. Когда банки арестовывают его счета, а страховые компании предъявляют ультиматум, кто закатывает банкет в «Савойе»? Наш приятель, известный продюсер. Таков, можно сказать, закон природы. Занимались бы вы лучше морским делом, господин штурман, – прибавил я дружелюбно.

– Мистер Смит, – поправил он рассеянно. – Так кто же финансирует вашего друга?

– Мой наниматель. Кто именно, не знаю. В денежных делах Отто очень скрытен.

– Но на кого-то он все-таки опирается?

– Конечно. – Поставив стакан на стол, я поднялся. – Спасибо за гостеприимство.

– Даже после того, как он снял несколько картин, не принесших барыша? Глупо, во всяком случае подозрительно все это.

– В киноиндустрии, мистер Смит, глупых и подозрительных людей пруд пруди.

В действительности я не знал, так это или нет, но, судя по компании, подобравшейся на борту судна, подобный вывод напрашивался сам собой.

– А может быть, он нашел такой вариант, который разом решит его проблемы?

– Вы имеете в виду сценарий? В ваших словах есть смысл. Но только сам мистер Джерран сможет рассеять ваши сомнения. Кроме Хейсмана, автора сценария, один Джерран читал его.

Дело было совсем не в том, что мостик расположен выше палубы. Спускаясь по трапу по правому, подветренному, борту, я убедился, что шторм действительно разыгрался не на шутку. На себе ощутив, насколько крепок и студен ветер, я обеими руками держался за поручни. Амплитуда качки составляла градусов пятьдесят – ощущение не из приятных; правда, однажды мне довелось попасть в шторм на борту крейсера, мачты которого описывали дугу в сто градусов, и все же корабль уцелел.

В самую непроглядную ночь на море не бывает абсолютно темно; даже если линию, разделяющую море и небо, нельзя четко провести, вы все-таки знаете: море более темное. В ту ночь видимость была не больше двух миль из-за нависшего над морем морозного тумана – явление обыкновенное для Норвегии, где воздух, спускающийся с ледников, соприкасается с теплыми водами фьордов, или, как было на сей раз, когда теплый ветер, дующий с Атлантики, поступает в полярные области. Единственное, что я смог разглядеть, – это белые гребни, срываемые ветром, и волны, которые перехлестывали через бак траулера и с шипением срывались в море. В такую ночь хорошо сидеть у камина, надев шлепанцы.

Повернувшись к двери, я наткнулся на какую-то фигуру, стоявшую под трапом и державшуюся за ступеньки, чтобы не упасть. Лица не было видно, но по соломенным волосам я узнал Мэри. Это была Мэри Стюарт, или дорогая Мэри. Я назвал ее так, чтобы не путать с другой Мэри, служившей помрежем у Джеррана, которую окрестили «маленькая», Мэри Дарлинг. Хотя первую Мэри звали Мэри Стюарт, настоящее ее имя было Илона Вишневецкая. Рассудив, что с таким именем известности в мире кино не добиться, она почему-то выбрала себе шотландскую фамилию.

– Дорогая Мэри, – произнес я, коснувшись ее щеки (нам, докторам, позволено). – Что вы тут делаете в столь поздний час и в такую стужу?

Щека у нее была холодна как лед.

– Ваше пристрастие к свежему воздуху переходит границы разумного. Войдите в помещение, – продолжал я, взяв ее за руку, и ничуть не удивился тому, что она дрожит как осиновый лист.

Дверь вела в пассажирский салон – довольно узкое помещение во всю ширину судна. В дальнем его конце был расположен встроенный бар, где за металлическими застекленными дверцами хранились запасы спиртного. Дверцы были неизменно заперты, а ключ лежал в кармане у Отто Джеррана.

– Не надо тащить меня, доктор, – спокойно произнесла своим высоким голосом Мэри Стюарт. – Я и сама умею ходить.

– Почему вы вышли на палубу? Это опасно.

– Неужели врачу так трудно поставить диагноз? – отозвалась она, потрогав пуговицу черного кожаного пальто.

Я понял, что дикие прыжки «Морнинг роуз» не прошли для Мэри даром.

Мэри откинула назад спутанные ветром волосы. Лицо ее было бледно, под карими глазами появились синяки. Скуластые, характерные для славян щеки придавали девушке особую прелесть. Она была латышка, и в ее внешности было много славянского. Внешность, ядовито замечали некоторые из коллег Мэри Стюарт, была единственным ее достоинством. Две последние (и единственные) картины с ее участием, по слухам, провалились с треском. Она была молчалива, холодна и высокомерна, за что я один из всех любил ее.

– Врач не застрахован от ошибок. Во всяком случае, здешний, – ответил я, силясь придать своему лицу «докторское» выражение. – Зачем понадобилось вам забираться на этой развалине в столь гиблые места?

– У меня личные проблемы, – помолчав, призналась она.

– Профессия врача связана с разрешением личных проблем. Как ваша мигрень? Как ваша язва? Как ваш бурсит?

– Мне нужны деньги.

– Всем нужны деньги, – улыбнулся я.

Не встретив ответной улыбки, я оставил Мэри одну и направился на главную палубу.

По обе стороны коридора располагались пассажирские каюты. До переоборудования траулера в этой части корпуса находились трюмы. Хотя корпус был обработан горячим паром, подвергнут фумигации и дезинфекции, тут стоял неистребимый запах ворвани. И в обычных-то обстоятельствах атмосфера была в достаточной степени тошнотворной, при подобной же качке на скорое исцеление от морской болезни нечего было и рассчитывать. Постучавшись в дверь первой каюты по правому борту, я вошел.

Лежавший на койке Иоганн Хейсман являл собой подобие утомленного воина или даже средневекового епископа, позирующего перед ваятелем, высекающим из камня статую, которая в свое время украсит епископский саркофаг. Но, несмотря на острый восковой нос и почти прозрачные веки, господин этот был полон жизни: не затем отсидел он двадцать лет в восточносибирском лагере, чтобы загнуться от морской болезни.

– Как вы себя чувствуете, мистер Хейсман?

– О господи! – Он открыл глаза, не глядя на меня, затем закрыл их снова. – Как еще должен я себя чувствовать!

– Прошу прощения. Но мистер Джерран беспокоится…

– Отто Джерран сумасшедший! – (Я не воспринял это восклицание как признак внезапного улучшения самочувствия Хейсмана, но в голосе его появилась новая энергия.) – Придурок! Лунатик!

Втайне признавая, что он недалек от истины, я воздержался от комментариев. Отто Джерран и Иоганн Хейсман слишком долго дружили, чтобы кто-то мог вмешиваться в их отношения. Как мне удалось установить, лет сорок назад они вместе учились в гимназии в каком-то придунайском городке и в период аншлюса в 1938 году были совладельцами процветающей киностудии в Вене. Именно в тот период оба неожиданно расстались. Пути их разошлись. Чутье привело Джеррана в Голливуд. Что касается Хейсмана, тот поехал в противоположном направлении и, к изумлению знакомых, в течение четверти века полагавших, что его нет в живых, – вернулся. Дружба их с Джерраном возобновилась. По общему мнению, Джеррану были известны причины столь длительного отсутствия Хейсмана, сам же Хейсман о своем прошлом не распространялся. Всем было известно, что еще до войны Хейсман написал шесть сценариев, что именно ему принадлежит идея отправиться в Арктику и что Джерран сделал его полноправным членом правления кинокомпании «Олимпиус продакшнз». Этим-то и объяснялась моя осторожность.

– Не требуется ли вам чего-нибудь, мистер Хейсман?

– Мне ничего не требуется. – Подняв веки, он взглянул, вернее, сверкнул на меня налитыми кровью выцветшими серыми глазами. – Приберегите свое лечение для этого кретина Джеррана.

– Какое именно лечение?

– Операцию на мозге, – ответил он устало, вновь приняв позу средневекового епископа.

В соседней каюте находились двое. Один тяжко страдал, второй столь же очевидно не испытывал ни малейшего недомогания. Положение Нила Дивайна, режиссера группы, напомнило мне излюбленную позу Хейсмана, и хотя нельзя было сказать, что он одной ногой стоит в могиле, укачало его здорово. Слабо улыбнувшись, он тотчас отвернулся. Во мне пробудилась жалость. Мне стало жаль его еще тогда, когда Нил впервые появился на борту «Морнинг роуз». Преданный своему делу, худой, с впалыми щеками, нервный, он словно ходил по острию ножа, неслышно ступая и тихо разговаривая. С первого взгляда могло показаться, что он ломается, но я думал иначе. Без сомнения, он боялся Джеррана, который не скрывал своего к нему презрения, хотя и восхищался его талантом. Не понимаю, как мог вести себя подобным образом Джерран, человек отнюдь не глупый. Возможно, он настолько враждебно настроен к роду людскому, что не упускает случая излить свою злобу на тех, кто послабей или не в состоянии ответить. Вероятно, между ними были какие-то счеты, не мне судить.

– А вот и наш добрый лекарь, – раздался сзади меня хриплый голос. Он принадлежал облаченному в пижаму господину, который одной рукой уцепился за скобу, другой держал горлышко на две трети пустой бутылки виски. – Ковчег то вздымается ввысь, то низвергается в бездну, но никакая сила не может помешать доброму пастырю излить милосердие на страждущую паству. Не составите ли мне компанию, любезнейший?

– Потом, Лонни, потом. Вы не пришли ужинать, и я решил…

– Ужинать! – фыркнул мой собеседник. – Ужинать! Меня возмущает даже не сама еда, а время, когда ее подают. Что за варварство! Даже Аттила…

– Хотите сказать, стоит вам наполнить свой стакан аперитивом, как звонят к столу?

– Вот именно! Чем же еще заняться мужчине?

Вопрос был риторическим. Хотя голубые глаза его оставались ясными, как у младенца, а дикция была четкой и выразительной, Лонни, руководитель съемочной группы, с тех пор как ступил на палубу «Морнинг роуз», не просыхал. Многие утверждали, будто он пребывает в подобном состоянии уже несколько лет. Но никого это обстоятельство не заботило, а менее всех – Лонни. Это не означало, что он был всем безразличен. Почти все любили его – в той или иной степени. Стареющий, отдавший всю жизнь кинематографу, Лонни обладал редким талантом, которому не суждено было в полную меру раскрыться, поскольку, к несчастью, а может, к счастью, в нем отсутствовали та напористость и бесцеремонность, которые необходимы, чтобы подняться наверх. Люди же, по разным причинам, любят неудачников; к тому же все в один голос заявляли, что Лонни ни о ком не отзывается дурно. Это усиливало общую симпатию к старику.

– Мне бы ваши заботы! – отозвался я. – Как вы себя чувствуете?

– Я? – Запрокинув голову, он прильнул к бутылке, потом опустил ее и вытер седую бороду. – Я ни разу в жизни не болел. Разве маринованный огурец может прокиснуть? – Он наклонил голову набок. – Что это? – спросил он, прислушиваясь.

Сам я слышал лишь удары волн в скулы траулера да металлическую дрожь корпуса.

– «Звучат вдали фанфары гномов, – продекламировал Лонни. – Чу, слышен уж герольда зов!»

Я напряг слух и на сей раз услышал звук, похожий на скрежет гвоздя по стеклу. Нельзя сказать, что молодым ассистентам звукооператора медведь наступил на ухо, однако, не получив должного музыкального образования, они не знали ни одной ноты. Все трое – Джон, Люк и Марк – вполне соответствовали облику современного молодого человека: волосы до плеч, одежда смахивает на одеяние индуса. Все свободное время троица возилась со звукозаписывающей аппаратурой, гитарой, ударными и ксилофоном, устроившись в носовой кают-компании. Они репетировали денно и нощно в предвкушении дня, когда станут известны в мире поп-музыки как группа «Три апостола».

– Дали бы отдохнуть пассажирам в такую-то ночь, – заметил я.

– Дорогой мой, вы недооцениваете это бессмертное трио. Ребята лишены слуха, но в груди у каждого из них золотое сердце. Они пригласили на свой концерт пассажиров, дабы облегчить их страдания.

Когда до нас донесся рев, заглушаемый визгом, похожим на поросячий, Лонни закрыл глаза.

– Похоже, концерт начался.

– А они тонкие психологи. При звуках этой музыки и арктический шторм покажется таким же благом, как летний вечер на берегу Темзы, – заметил я.

– Вы к ним несправедливы, – отозвался Лонни, понизив уровень содержимого в бутылке еще на дюйм, затем опустился на койку, давая понять, что аудиенция окончена. – Сходите и убедитесь.

Я пошел и убедился, что был несправедлив. Опутанные паутиной проводов, среди микрофонов, усилителей, динамиков и мудреных электронных устройств, без которых нынешние трубадуры не в силах обойтись, «Три апостола», забравшись на невысокий помост в углу салона, извивались и дергались в такт качке. Это было такой же неотъемлемой частью их исполнительского искусства, как и электронная аппаратура. Облаченные в джинсы и кителя, припав к микрофонам, певцы вопили что есть мочи и, судя по выражению лиц, иногда выглядывавших из-под гривастых волос, были уверены, что находятся на вершине блаженства. Представив на минуту, как ангелы небесные затыкают свои нежные уши, я переключил внимание на слушателей.

Их было пятнадцать: десять из съемочной группы и пятеро актеров. Человек двенадцать из-за качки выглядели хуже обычного, но переносили страдания легче, в восторге внимая «Трем апостолам», которые орали все громче, сопровождая пение современной разновидностью пляски святого Витта. На плечо мне легла чья-то рука. Скосив глаза, я увидел Чарльза Конрада.

Тридцатилетнему Чарльзу Конраду предстояло исполнить главную мужскую роль в картине. Не став еще звездой первой величины, он уже приобрел мировую известность. Жизнерадостный, с приятной мужественной внешностью: густые каштановые волосы ниспадают на ярко-голубые глаза, белозубая улыбка, способная привести дантиста в восторг или отчаяние, в зависимости от характера. Неизменно дружелюбный и учтивый – не то по натуре, не то по расчету. Сложив лодочкой ладонь, он склонился к моему уху и кивнул в сторону музыкантов:

– Вашим контрактом предусмотрено выносить подобные муки?

– Вроде нет. А вашим?

– Рабочая солидарность, – улыбнулся Чарльз и с любопытством посмотрел на меня. – Не хотите обидеть этих шутов?

– Это у них пройдет. Я всегда говорю своим пациентам, что смена обстановки так же полезна, как и отдых. – Внезапно музыка прекратилась, пришлось понизить голос на полсотни децибел. – Но налицо перебор. В сущности, я здесь по долгу службы. Мистера Джеррана волнует ваше самочувствие.

– Хочет, чтобы стадо было доставлено на скотный рынок в надлежащем виде?

– Думаю, он в вас вложил немало средств.

– Средств? Ха-ха! А известно ли вам, что этот пивной бочонок не только нанял нас по дешевке, но и заявил, что расплатится лишь по окончании съемок?

– Нет, неизвестно. – Помолчав, я добавил: – Мы живем в демократической стране, мистер Конрад, где все свободны. Никто не заставлял вас продавать себя на невольничьем рынке.

– Да неужели! А что вы знаете о киноиндустрии?

– Ничего.

– Оно и видно. Мы находимся в тяжелейшем за всю историю кинематографа кризисе. Восемьдесят процентов техников и актеров без работы. Лучше работать за гроши, чем помирать с голоду, – криво усмехнулся Конрад, но затем природное добродушие взяло в нем верх. – Передайте Отто, что его надежда и опора, этот неустрашимый герой Чарльз Конрад, в полном порядке. Не счастлив, имейте в виду, а просто в полном порядке. Для окончательного счастья нужно, чтоб он очутился за бортом.

– Так ему и передам, – ответил я, оглядывая салон.

Дав слушателям передышку, «Три апостола» утоляли жажду имбирным пивом. Их примеру следовало большинство слушателей.

– Эта партия до рынка доберется. Кого недостает?

– Сейчас выясним. – Конрад окинул взглядом кают-компанию. – Хейсмана нет…

– Я его видел. И Нила Дивайна нет. И Лонни. И Мэри Стюарт. Правда, я и не рассчитывал увидеть ее здесь.

– Нашу прекрасную, но заносчивую славянку?

– Я бы остановился где-то посередине. Стремиться к уединению не означает быть заносчивым.

– Она мне тоже нравится.

Я взглянул на Конрада. Разговаривали мы с ним раза два, да и то недолго, но я понял, что он прямодушен.

– Я предпочел бы работать в паре с ней, а не с нашей доморощенной Мата Хари, – вздохнул Чарльз.

– Неужели вы такого мнения о восхитительной мисс Хейнс?

– Именно, – ответил он угрюмо. – Femmes fatales[7] выводят меня из себя. Обратили внимание на то, что ее здесь нет? Бьюсь об заклад, она валяется в постели, насквозь пропахшая нюхательной солью, в обществе двух своих вислоухих шавок.

– Кого еще нет?

– Антонио, – улыбнулся Чарльз Конрад. – По словам Графа, занимающего одну с ним комнату, Антонио находится in extremis[8] и вряд ли дотянет до утра.

– Он действительно вышел из столовой весьма поспешно, – ответил я и, оставив Конрада, сел за стол Графа.

Худощавое лицо с орлиным носом, черная полоска усов, густые черные брови, зачесанные назад седеющие волосы. Внешне Граф выглядел вполне здоровым. В руке он сжимал объемистый стакан, наверняка наполненный отменным коньяком, ведь Граф слыл знатоком по части чего угодно, начиная от блондинок и кончая черной икрой. Благодаря своему безупречному вкусу он стал лучшим оператором в стране, возможно и во всей Европе. Не было сомнений и относительно происхождения коньяка: поговаривали, что Граф достаточно знаком с Отто Джерраном и будто бы, отправляясь с ним в экспедицию, всегда везет с собой личные запасы спиртного. Граф Тадеуш Лещинский – правда, так его никто не называл – хлебнул лиха, в середине сентября 1939 года разом и навсегда лишившись своих огромных поместий.

– Добрый вечер, Граф, – начал я. – По крайней мере внешне вы вполне здоровы.

– Друзья зовут меня Тадеуш. Рад заявить, что я в добром здравии. Принимаю надлежащие меры профилактики. – Он прикоснулся к слегка оттопыренному карману пиджака. – Не составите компанию? Ваши таблетки годятся лишь для легковерных простаков.

– Я делаю обход, – помотал я головой. – Мистер Джерран желает знать, в какой мере состояние погоды отражается на здоровье съемочной группы.

– Ax вот что! А наш Отто здоров?

– Более-менее.

– Нельзя же обладать всем одновременно.

– По словам Конрада, вашему соседу Антонио нужна врачебная помощь?

– Антонио нужен кляп, смирительная рубашка и сиделка. Катается по палубе, весь пол облеван, стонет, точно преступник на дыбе, – брезгливо поморщился Граф. – Весьма непривлекательное зрелище, весьма.

– Могу представить.

– Особенно для чувствительной натуры.

– Разумеется.

– Я вынужден был уйти из каюты.

– Конечно. Мне надо взглянуть на него.

Едва я отодвинул стул, как рядом сел Майкл Страйкер. Полноправный член правления компании «Олимпиус продакшнз», Страйкер совмещал две должности – дизайнера и архитектора по декорациям: Джерран экономил везде, где только можно. Высокого роста, темноволосый красивый мужчина с коротко подстриженными усами, он сошел бы за киноидола 1930-х годов, если бы не отпущенные по моде длинные спутанные волосы, ниспадавшие на шелковую водолазку. Решительный, циничный и, насколько я понял, аморальный тип. В довершение всего он удостоился сомнительной чести быть зятем Джеррана.

– Не часто увидишь вас в столь позднее время, доктор, – произнес он, тщательно, словно механик, регулирующий зазоры клапанов в моторе «роллс-ройса», ввинчивая в ониксовый мундштук длинную сигарету. – Любезно с вашей стороны приобщиться к массам, тем самым выражая esprit de corps[9], или как там это называется. – Он закурил и, пуская клубы ядовитого дыма, изучающе посмотрел на меня. – Хотя нет, вы не из тех, кому свойственно чувство солидарности. Мы объединены им поневоле. Вы – нет. Вы слишком холодны по натуре, обособленны, созерцательны и еще – одиноки. Я прав?

– Довольно точное описание врача.

– Выполняете служебный долг?

– Пожалуй что так.

– Бьюсь об заклад, вас прислал старый козел.

– Меня направил мистер Джерран.

Мне стало ясно: соратники Отто Джеррана не слишком высокого мнения о личных качествах своего шефа.

– Его-то я и назвал старым козлом. – Майкл Страйкер пристально посмотрел на Графа. – Странная и непонятная заботливость со стороны нашего Отто, Тадеуш. Любопытно, чем это объяснить?

Достав серебряную фляжку, Граф налил себе очередную порцию коньяка и, улыбнувшись, промолчал. Я тоже ничего не сказал, решив, что ответ мне известен. Даже позднее я не мог упрекнуть себя в отсутствии проницательности.

– Мисс Хейнс нет в салоне. Она здорова?

– Пожалуй, нет. Моряк из нее плохой. Ее укачало, но что поделаешь? Она умоляет дать ей успокоительного или снотворного и просит позвать доктора, но я, разумеется, вынужден был ответить отказом.

– Почему?

– Дружище, она пичкает себя таблетками с той минуты, как ступила на борт этой мерзкой посудины. Глотает то свои таблетки, то лекарства, прописанные вами, в перерывах – пепсин, на десерт – барбитурат. Представляете, что может произойти, если ей добавочно прописать успокоительное или еще хоть что-нибудь?

– Занимайтесь своим кино, – вздохнул я, – а медициной предоставьте заниматься мне. Где ее каюта?

– Первая направо по коридору.

– А ваша? – спросил я у Графа.

– Первая налево.

Кивнув головой, я поднялся и покинул салон. Вначале я постучался в каюту направо и, услышав слабый голос, вошел. Как и предполагал Конрад, Джудит Хейнс полулежала в постели в обществе двух симпатичных коккер-спаниелей. Моргая ресницами, Джудит посмотрела на меня прекрасными зелеными глазами, улыбнулась жалко и одновременно отважно. У меня сжалось сердце.

– Мило, что вы пришли, доктор. – У нее был низкий грудной голос, волновавший как при личном общении, так и в кинозале, где выключен свет. На ней была стеганая шелковая пижама розового цвета, который не сочетался с оттенком волос, и зеленый шейный платок, который подходил к ее шевелюре. Лицо молодой женщины было бело как мел. – Майкл сказал, что вы ничем не сможете мне помочь.

– Мистер Страйкер чересчур осторожен, – ответил я, садясь на край матраса, и взял ее за запястье. Коккер-спаниель, лежавший с краю, глухо зарычал и оскалил зубы. – Если этот пес укусит меня, я его зашибу.

– Руфус и мухи не обидит, верно, милый? У вас аллергия на собак, доктор Марлоу? – невесело улыбнулась Джудит.

– У меня аллергия на собачьи зубы.

Улыбка погасла, лицо погрустнело. Сведения о Джудит Хейнс я получил от ее коллег, то есть на девяносто процентов это была ложь; относительно мира кинематографа мне было известно одно: грызня, лицемерие, двурушничество, наушничанье, скверность характера настолько вошли в плоть и кровь жрецов этой музы, что было непонятно, где кончается правда и начинается ложь. Как я установил, правда кончалась там же, где и начиналась.

Утверждали, что возраст мисс Хейнс (по ее словам, ей двадцать четыре года) не увеличивается вот уже четырнадцать лет. Этим-то и объясняется, дескать, ее пристрастие к косынкам из газа, скрывающим приметы времени. Столь же безапелляционно утверждали, что она форменная стерва, единственное положительное качество которой – любовь к ее коккер-спаниелям. Ей, дескать, нужен какой-то предмет обожания. Раньше таким предметом были кошки, но взаимной привязанности от них она не добилась. Бесспорным было одно. Высокая, стройная, с роскошными золотисто-каштановыми волосами и красивым, как у греческой богини, лицом, мисс Хейнс была не подарок. Однако фильмы с ее участием пользовались успехом: этому способствовало сочетание царственной красоты и скандальной репутации. Не слишком мешало ее карьере и то обстоятельство, что она приходилась дочерью Отто Джеррану, которого она, поговаривали, презирала, и женой Майклу Страйкеру, которого, по слухам, ненавидела, а также тот факт, что она была полноправным членом правления компании.

Насколько я мог судить, физическое состояние Джудит было сносным. Я спросил, сколько и каких таблеток она приняла в течение суток. Изящным пальчиком правой руки она принялась загибать столь же изящные пальчики левой – утверждали, будто мисс Хейнс умеет складывать фунты и доллары со скоростью компьютера, – и сообщила мне приблизительные цифры. Я дал ей несколько таблеток, объяснив, как и когда их принимать, и вышел.

Каюта, которую занимали Граф и Антонио, находилась напротив. Я дважды постучал, но не получил ответа. Войдя внутрь, я понял почему. Антонио находился в каюте, но, если бы я даже стучался до второго пришествия, он все равно бы не услышал.

Подумать только, оставить Виа Венето лишь затем, чтобы так бесславно околеть среди Баренцева моря! То, что этот влюбленный в жизнь кумир европейских салонов окончил свои дни в столь мрачной и жалкой обстановке, было так нелепо, что разум отказывался верить. Но факт оставался фактом: у моих ног лежал мертвый Антонио.

В каюте стоял кисловатый запах рвоты, следы ее были повсюду. Антонио лежал не на койке, а на ковре рядом с нею, голова его была запрокинута под прямым углом к туловищу. Рот и пол рядом были в крови, не успевшей еще свернуться. Руки и ноги судорожно вывернуты, побелевшие кисти сжаты в кулаки. По словам Графа, Антонио катался и стонал, и он был недалек от истины: Антонио умер в муках. Наверняка бедняга надрывно кричал, звал на помощь, но из-за бедлама, устроенного «Тремя апостолами», криков его никто не услышал. Тут я вспомнил вопль, донесшийся до меня в ту минуту, когда я беседовал с Лонни Гилбертом у него в каюте, и похолодел: как же я не сумел отличить поросячий визг рок-певца от вопля человека, умирающего в мучениях!

Опустившись на колени, я осмотрел мертвеца, но не обнаружил ничего такого, чего бы не заметил любой. Я закрыл ему веки и, помня о неизбежном rigor mortis[10], без труда расправил его скрюченные конечности. Затем вышел из каюты и, заперев дверь, после недолгого колебания опустил ключ в карман: если у Графа столь тонкая натура, как он утверждает, он будет мне за это только благодарен.

Глава 2

– Умер? – Багровое лицо Отто Джеррана приобрело лиловый оттенок. – Умер, вы сказали?

– Именно это я и сказал.

Мы с Отто были в кают-компании одни. Часы показывали ровно десять. В половине десятого капитан Имри и мистер Стокс разошлись по каютам, где в продолжение следующих десяти часов они будут пребывать в состоянии полной некоммуникабельности. Взяв со стола бутылку бурды, на которую чья-то рука без зазрения совести наклеила этикетку «бренди», я отнес ее в буфетную и, прихватив взамен бутылку «Хайна», вновь уселся.

Отто, похоже, был потрясен известием: он не заметил моего непродолжительного отсутствия и смотрел на меня невидящим взглядом. Я плеснул себе в стакан, но Джерран никак на это не отреагировал. Обуздать скаредную его натуру могло лишь чрезвычайное обстоятельство. Разумеется, потрясти может смерть любого человека, которого ты знал, но столь явное потрясение могло быть вызвано лишь кончиной кого-то очень близкого, каковым Антонио для Отто Джеррана вряд ли являлся. Возможно, подобно многим, Отто испытывал и суеверный страх; узнав о смерти на борту судна, он, естественно, опасался, как бы трагическое это событие не повлияло на деятельность съемочной группы и членов экипажа. Вероятно также, что Отто Джерран ломал голову, не зная, где среди просторов Баренцева моря найти гримера, парикмахера и костюмера, вместе взятых, поскольку все эти обязанности, в целях экономии опять же, выполнял покойный Антонио. С видимым усилием оторвав свой взор от бутылки «Хайна», Отто впился в меня взглядом.

– Откуда вы знаете, что он… умер?

– Остановилось сердце. Дыхание прекратилось. Вот откуда.

Взяв бутылку, Отто плеснул себе в бокал. Не налил, а именно плеснул. По белой скатерти расплылось пятно. Дрожащей рукой он поднял бокал и залпом выпил, пролив немалую толику виски на сорочку.

– Как он умер? – Голос Отто звучал твердо, хотя и негромко: бренди сделало свое дело.

– В муках. Если хотите спросить, от чего он умер, то я этого не знаю.

– Не знаете? А еще доктор.

Отто стоило огромного труда не упасть со стула: одной рукой он сжимал бокал, другой опирался о стол. Я ничего не ответил, поэтому Джерран продолжал:

– А не могла ли послужить причиной смерти морская болезнь?

– У него действительно были симптомы морской болезни.

– Но вы говорили, что от этого не умирают.

– Он умер от иной причины.

– Вы сказали, что такое может произойти при язве желудка, больном сердце или астме.

– Он был отравлен.

Отто уставился на меня в недоумении. Затем, поставив бокал на стол, вскочил на ноги. Судно отчаянно швыряло из стороны в сторону. Быстро подавшись вперед, я подхватил бокал, прежде чем тот успел упасть. В то же самое мгновение, покачнувшись, Отто кинулся к правому борту, с размаху открыв телом дверь. Несмотря на вой ветра и удары волн, было слышно, как его выворачивает наизнанку. Вернувшись с посеревшим лицом, Отто закрыл за собой дверь и плюхнулся на стул. Взял протянутый мною бокал, опорожнил его и наполнил вновь. Отхлебнув, вперился в меня взглядом:

– А каким ядом?

– Думаю, стрихнином. Все признаки налицо…

– Стрихнином? Господи боже! Вам следует… вы должны произвести вскрытие.

– Не мелите чепуху. Делать этого я не собираюсь. Вы не представляете, какая это сложная процедура. У меня нет надлежащего инструментария. Я не патологоанатом. Кроме того, необходимо согласие родственников, а как его получишь посреди Баренцева моря? Нужно постановление коронера, а где его взять? Помимо всего прочего, такого рода распоряжения отдают в том случае, если есть подозрение на убийство. Подозрений таких нет.

– Нет подозрений? Но вы же сами сказали…

– Я сказал, что похоже на стрихнин. Я не говорил, что это именно стрихнин. Правда, налицо все классические признаки отравления стрихнином: тело изогнулось, точно натянутый лук, в глазах застыл ужас. Но когда я стал распрямлять его конечности, то симптомов столбняка не обнаружил. Кроме того, время действия яда иное. Обычно отравление стрихнином дает о себе знать спустя десять минут, и через полчаса после того, как вы приняли его, ваша песенка спета. Между тем Антонио сидел вместе с нами за ужином не менее двадцати минут, но ничего, кроме симптомов морской болезни, я у него не заметил. Умер он всего несколько минут назад. В довершение всего, кому мог помешать такой безобидный паренек, как Антонио? А может, в вашей группе есть отъявленный негодяй, который убивает от нечего делать? Видите ли вы тут какую-то логику?

– Нет, не вижу. Но… но яд. Вы же сами заявили…

– Пищевое отравление.

– Пищевое отравление! Но от пищевого отравления не умирают. Вы имеете в виду отравление птомаином?

– Ничего такого я не имел в виду. Подобного отравления не существует. Вы можете съесть птомаина сколько угодно безо всякого для себя вреда. Пищевые отравления бывают разного рода: наличие химических веществ, например ртуть в рыбе; съедобные грибы, которые оказываются несъедобными; съедобные устрицы, которые тоже не стоит есть. Но самый опасный враг – сальмонелла. Это убийца, поверьте мне. В самом конце войны одна из ее разновидностей – Salmonella enteritidis – свалила около трех десятков жителей Стока-на-Тренте. Шестеро скончались. А существует еще более опасная бактерия – Clostridium botulinum – так сказать, двоюродная сестра ботулина, восхитительного вещества, которое, по данным министерства здравоохранения, способно с полной гарантией за одну ночь уничтожить население целого города. Клостридиум вырабатывает экзотоксин, яд, смертоноснее которого не бывает. Перед войной группа туристов, приехавших на расположенное в Шотландии озеро Лох-Маре, решила перекусить. На завтрак у них были сэндвичи с консервированным паштетом из дичи. У восьми в паштет проник этот яд. Все восемь скончались. В ту пору противоядия от этой отравы не было, нет его и теперь. Видно, Антонио отравился чем-то похожим.

– Понятно, понятно, – отозвался Джерран. Отхлебнув из бокала, он посмотрел на меня круглыми глазами. – Господи боже! Неужели вы не понимаете, что это значит? Выходит, мы все в опасности. Этот клостридиум, или как бишь его, может распространиться со скоростью чумы.

– Успокойтесь. Это не инфекция.

– Но камбуз…

– Полагаете, я об этом не подумал? Источник отравления не на камбузе. Иначе мы все погибли бы… Ведь пока Антонио не утратил аппетита, он ел то же, что и остальные. Не знаю точно, но можно выяснить у его соседей. По-моему, это были Граф и Сесил.

– Сесил?

– Сесил Голайтли, ассистент оператора, или кем он там у вас числится.

– Ах, Герцог!

Низенького, себе на уме, веселого, похожего на воробья кокни все звали Герцогом, верно потому, что титул этот никак не сочетался с его заурядной внешностью.

– Разве этот поросенок что-нибудь увидит! Он и глаз-то от тарелки не отрывает. Совсем другое дело Тадеуш, тот ничего не упустит.

– Я выясню. Проверю также камбуз, кладовую и холодильник. Вряд ли мы найдем там что-то подозрительное. Думаю, у Антонио был собственный запас консервированных деликатесов, но все-таки проверю. Следует уведомить капитана.

– Капитана Имри?

– О случившемся нужно известить капитана судна, – терпеливо объяснял я. – Факт смерти полагается зарегистрировать в вахтенном журнале. Необходимо составить свидетельство о смерти. Обычно это делает капитан, но если на борту есть врач, то капитан передает ему такие полномочия. Кроме того, капитан должен распорядиться о подготовке к погребению. В море, по морскому обычаю. Думаю, похороны состоятся завтра утром.

– Да, пожалуйста, – вздрогнул Джерран. – Окажите любезность. Конечно, конечно, по морскому обычаю. Пойду к Джону, сообщу ему об этом ужасном происшествии.

Под Джоном Отто, очевидно, подразумевал Джона Каммингза Гуэна, казначея и экономиста компании, старшего компаньона фирмы, которого большинство считало ревизором и во многих отношениях фактическим хозяином киностудии.

– А потом лягу спать. Да-да, спать. Звучит кощунственно, понимаю: бедный Антонио умер, а я хочу спать. Но я ужасно расстроен, действительно расстроен.

– Могу принести вам в каюту успокоительного.

– Нет-нет. Со мной все в порядке.

Он машинально сунул бутылку «Хайна» в один из бездонных карманов просторного пиджака и нетвердой походкой вышел из столовой. Похоже, Отто предпочитал традиционные средства от бессонницы.

Открыв дверь, я выглянул наружу. Волнение действительно усилилось. Температура воздуха понизилась, почти параллельно поверхности моря неслись редкие хлопья снега. Волны походили на водяные горы. Судно проваливалось в ложбины между волнами, гребни которых оказывались вровень с мостиком, ударялось о них с гулом, похожим на пушечный выстрел, затем выпрямлялось и валилось набок. Мне показалось, что ветер поворачивал к норд-осту; что это предвещало, я не знал. Скорее всего, ничего хорошего в этих широтах. С некоторым усилием я закрыл наружную дверь, мысленно благодаря Всевышнего за то, что в ходовой рубке находился Смит.

Почему же я не сказал Отто всю правду? По-видимому, он не внушал мне особого доверия, тем более что много выпил.

Антонио был отравлен не стрихнином. В этом я был твердо уверен, как и в том, что не ботулизм явился причиной его смерти. Действительно, экзотоксин – яд смертельный, но, к счастью, Отто не знал, что действует он не раньше чем через четыре часа. Известны случаи, когда инкубационный период составлял целых двое суток. Возможно, Антонио днем поел консервированных трюфелей или чего-то другого, привезенного им из Италии. Но в таком случае симптомы проявились бы за ужином; однако, кроме странного зеленоватого оттенка лица, ничего особенного я в нем не заметил. Вероятно, это была какая-то разновидность системного яда, но я не слишком большой специалист по этой части. Трудно было также предположить чью-то злую волю.

Открылась дверь, и в салон ввалились два человека с растрепанными волосами, закрывавшими их лица. Увидев меня, они переглянулись и хотели было уйти, но я позвал их жестом. Подойдя к моему столу, оба сели. Когда вошедшие откинули со лба волосы, я узнал в них маленькую Мэри, помощника режиссера, и Аллена, который был у всех на подхвате. Очень серьезный юноша, незадолго до того оставивший университет. Он был умен, но недальновиден: он считал, что крутить кино – это самое замечательное на свете ремесло.

– Простите за вторжение, доктор Марлоу, – весьма учтиво произнес Аллен. – Мы просто не знали, где бы нам приткнуться. Везде занято.

– Вот вам и место. Я ухожу. Отведайте великолепного виски из запасов мистера Джеррана. Похоже, вам это ничуть не повредит.

– Спасибо, доктор Марлоу. Мы не пьем, – ответила маленькая Мэри своим звучным голосом.

У нее были распущенные по плечам длинные платиновые волосы, которых годами не касалась рука парикмахера. Должно быть, по ней-то и сох Антонио. Несмотря на серьезное выражение лица, огромные очки в роговой оправе, отсутствие макияжа, деловой и независимый вид, в девушке чувствовалась какая-то незащищенность.

– В гостинице не оказалось номера? – спросил я.

– Видите ли, – проговорила Мэри, – в салоне не очень-то поговоришь по душам. Кроме того, эта троица…

– А что, «Три апостола» стараются вовсю, – кротко отозвался я. – Но гостиная-то была пуста?

– Вовсе нет, – осуждающим тоном сказал Аллен, но глаза его смеялись. – Там сидел мужчина. В одной пижаме. Мистер Гилберт.

– В руках у него была связка ключей. – Мэри поджала губы. Помолчав, продолжала: – Он пытался открыть дверцы шкафа, где мистер Джерран хранит свой запас спиртного.

– Действительно, это похоже на Лонни, – согласился я. – Что поделать, если мир кажется Лонни таким печальным и неустроенным. А почему бы не воспользоваться вашей каютой? – спросил я у Мэри Дарлинг.

– Что вы! Ни в коем случае!

– Ну разумеется, – отозвался я, пытаясь понять причину.

Попрощавшись, я прошел через буфетную и очутился на камбузе. Камбуз был тесен, но опрятен. Не камбуз, а симфония из нержавеющей стали и белого кафеля. Я рассчитывал, что в столь поздний час здесь никого нет. Но ошибся. В поварском колпаке на коротко остриженных седеющих волосах над кастрюлями склонился старший кок Хэггерти. Оглянувшись, он с удивлением посмотрел на меня.

– Добрый вечер, доктор Марлоу, – улыбнулся кок. – Хотите проверить, все ли в порядке?

– Да, с вашего разрешения.

– Я вас не понимаю, сэр, – сухо ответил Хэггерти. Улыбки как не бывало. Четверть века службы на военно-морском флоте оставляют свой отпечаток.

– Прошу прощения. Простая формальность. Похоже, налицо случай пищевого отравления. Хочу выяснить, в чем дело.

– Пищевое отравление? Ну, мой камбуз тут ни при чем, могу вас заверить. За всю жизнь у меня такого не случалось! – возмутился Хэггерти, даже не удосужившись поинтересоваться, кто жертва и насколько тяжело отравление. – Я двадцать семь лет прослужил коком в военном флоте, доктор Марлоу. Последние из них старшим коком на авианосце. А вы мне толкуете о недостаточной чистоте на камбузе…

– Никто об этом не говорит, – возразил я в тон ему. – Всякому видно, чистота идеальная. Если источник отравления камбуз, то вашей вины тут нет.

– Никакой он не источник, мой камбуз. – Красное лицо Хэггерти еще больше побагровело, а голубые, как незабудки, глаза глядели враждебно. – Извините, мне работать надо.

Повернувшись ко мне спиной, он принялся стучать кастрюлями. Я не люблю, когда во время разговора ко мне поворачиваются спиной, и естественной моей реакцией было желание схватить Хэггерти за плечо. Но я решил действовать словом.

– А что так поздно задержались, мистер Хэггерти?

– Ужин для ходового мостика готовлю, – сухо ответил он. – Для мистера Смита и боцмана. В одиннадцать смена вахты, они в это время вместе трапезничают.

– Будем надеяться, что до двенадцати с ними ничего не произойдет.

– Что вы хотите этим сказать? – медленно повернувшись ко мне, спросил кок.

– Хочу сказать следующее. То, что случилось однажды, может случиться снова. Вы даже не поинтересовались личностью пострадавшего и насколько тяжело его состояние.

– Я вас не понимаю, сэр.

– Очень странно. В особенности если учесть, что от пищи, приготовленной на этом камбузе, человеку стало плохо.

– Я подчиняюсь капитану Имри, а не пассажирам, – сказал уклончиво кок.

– Вам известно, что капитан спит у себя в каюте. Его и пушками не разбудишь. Не угодно ли пойти со мной и посмотреть на дело своих рук. На человека, которого отравили.

Это было не очень-то вежливо с моей стороны, но иного выхода я не находил.

– На дело моих рук? – Хэггерти отвернулся, сдвинул кастрюли в сторону и снял поварской колпак. – Ничего плохого я сделать не мог, доктор.

Подойдя к двери каюты, где находился Антонио, я отпер ее. Запах стоял отвратительный. Антонио лежал в той же позе, в какой я оставил его. Но в лице не осталось ни кровинки, руки были почти прозрачны.

– Как вам нравится это зрелище? – повернулся я к Хэггерти.

Лицо у кока не побелело, а приобрело молочно-розовый оттенок. Секунд десять смотрел он на мертвеца, потом отвернулся и торопливо зашагал по проходу. Заперев дверь, я последовал за ним, шатаясь из стороны в сторону: траулер отчаянно качало. Добравшись до столовой, я извлек из гнезда бутылку «Черной наклейки» и, приветливо улыбнувшись маленькой Мэри и Аллену, направился на камбуз. Полминуты спустя туда же вернулся и Хэггерти. Вид у него был – не позавидуешь. Несомненно, за долгую службу на флоте он повидал немало, но в зрелище человека, умершего от отравления, есть что-то особенно жуткое. Я налил полстакана виски, кок залпом выпил и закашлялся. Лицо его приобрело почти нормальный цвет.

– Что это? – хрипло спросил он. – Что же это за яд? Господи, в жизни не видел такого кошмара.

– Не знаю. Но пытаюсь выяснить. Так можно мне осмотреть камбуз?

– Ну конечно. Не сердитесь, доктор. Я не знал. Что вы хотите осмотреть в первую очередь?

– Уже десять минут двенадцатого, – заметил я.

– Десять двенадцатого? Господи, совсем забыл про вахтенных! – воскликнул Хэггерти и с невероятной поспешностью начал собирать ужин.

Две банки апельсинового сока, консервный нож, термос с супом и второе в плотно закрытых металлических судках – все это он сложил в плетеную корзину вместе с вилками, ложками и двумя бутылками пива. На все ушло немногим больше минуты.

Пока кока не было – отсутствовал он минуты две, – я осмотрел продукты на полках и в объемистом холодильнике. Если бы даже я и умел проводить анализ, у меня не было нужной аппаратуры, поэтому я полагался на зрение, вкус и обоняние. Ничего необычного я не обнаружил. Действительно, чистота на камбузе была безупречная.

– Напомните мне меню ужина, – обратился я к Хэггерти, когда тот пришел.

– Апельсиновый или ананасовый сок, говяжье рагу…

– Консервированное? – спросил я, на что тот кивнул. – Давайте посмотрим.

Открыв по две банки всего, что перечислил кок, под его пристальным взглядом я снял пробу. По своему вкусу ни соки, ни рагу не отличались от обычных консервированных продуктов.

– А что было на второе? – продолжал я. – Бараньи котлеты, брюссельская капуста, хрен и вареный картофель?

– Совершенно верно. Но эти продукты хранятся не здесь.

Кок провел меня в прохладное помещение, где хранились продукты и овощи, затем в освещенную ярким светом холодную кладовую, где с крюков свешивались огромные куски говядины, свинины и баранины.

Как я и предполагал, ничего подозрительного я не обнаружил и заверил Хэггерти: в том, что произошло, нет его вины. Затем поднялся на верхнюю палубу и, пройдя по коридору, добрался до капитанской каюты. Повернув ручку и убедившись, что дверь заперта, я принялся стучать. Затем начал бить по двери каблуками. Безрезультатно: раньше чем через девять часов капитан не придет в себя. Хорошо, что штурман знает свое дело.

Я вернулся на камбуз (Хэггерти там уже не было) и, пройдя через кладовку, проник в кают-компанию. Мэри Дарлинг и Аллен сидели на диване и, сплетя руки, глядели друг другу в глаза. Я знал, на судне романы возникают чаще, чем на берегу, но полагал, что случается это где-то у Багамских островов, а не здесь, в стылых просторах Арктики, вряд ли способных настроить кого-то на лирический лад. Заняв капитанский стул, я плеснул себе на дно стакана виски и произнес: «Ваше здоровье!»

Оба подпрыгнули, словно их ударило током. Мэри укоризненно произнесла:

– Ну и напугали вы нас, доктор Марлоу!

– Прошу прощения.

– Мы все равно собирались уходить.

– Еще раз прошу прощения. – Посмотрев на Аллена, я усмехнулся. – Тут не то что в университете, верно?

– Действительно, есть разница, – слабо улыбнулся он.

– А что изучали?

– Химию.

– И долго?

– Три года. Вернее, почти три года. – Снова слабая улыбка. – Вот сколько времени понадобилось, чтобы убедиться: с этим предметом я не в ладах.

– А сколько лет вам теперь?

– Двадцать один год.

– Все еще впереди. Когда я начал учиться на врача, мне стукнуло тридцать три.

Хотя Аллен ничего не сказал, по выражению его лица я понял, каким стариком он меня считает.

– А что же до этого делали?

– Ничего особенного. Скажите, во время ужина вы сидели за капитанским столиком? – (Оба кивнули.) – Примерно напротив Антонио?

– Пожалуй что так, – отозвался Аллен.

Это было хорошим началом.

– Антонио нездоров. Я пытаюсь выяснить, не съел ли он чего-нибудь такого, что могло отрицательно повлиять на него. Не заметили, что он ел?

Оба растерянно переглянулись.

– Цыпленка? – подсказал я. – А может, сардины?

– Простите, доктор Марлоу, – сказала Мэри. – Мы не очень-то наблюдательны.

Я понял, что помощи отсюда ждать нечего: оба слишком заняты друг другом. Может быть, они и сами-то ничего не ели. Я тоже был не очень наблюдателен. Но ведь я не знал, что готовится убийство.

Держась друг за друга, чтобы не упасть, молодые люди встали с дивана.

– Если вы идете вниз, попросите Тадеуша зайти. Он в салоне.

– А что, если он в постели? – сказал Аллен. – И спит?

– Где-где, но только не в постели, – убежденно ответил я.

Минуту спустя появился Граф. От него разило бренди. Породистое лицо его выражало раздражение.

– Какая досада! – начал он без всякого вступления. – Какая досада, черт подери! Не знаете, где можно найти отмычку? Этот идиот Антонио заперся изнутри и дрыхнет, наевшись успокоительных таблеток. Никак не разбудить этого кретина!

– Он не запирался изнутри, – произнес я, извлекая из кармана ключ. – Я запер его снаружи.

Растерянно посмотрев на меня, в следующую минуту Граф машинально полез за фляжкой, видно догадавшись, что произошло. Особого потрясения он, похоже, не испытывал, но растерянность его была неподдельной. Он наклонил фляжку, из которой в стакан упало две-три капли. Протянув руку к бутылке «Черной наклейки», щедро налил в стакан и сделал большой глоток.

– Он не мог меня услышать? Он… уже никогда никого не услышит?

– К сожалению. Пищевое отравление, не иначе. Это был какой-то очень сильный, быстродействующий и смертельный яд.

– Он мертв?

– Мертв, – кивнул я.

– Мертв, – повторил Граф. – А я-то… Я ему сказал, чтобы он прекратил свою итальянскую оперу, и оставил его умирать. – Отхлебнув из стакана, Тадеуш скривился, но не из отвращения к содержимому. – А еще католиком себя считал.

– Ерунда. Надевать на себя рубище и посыпать голову пеплом вам не стоит. Вы не заметили ничего особенного? Я видел Антонио за столом, но оказался не более наблюдательным, чем вы, хотя я как-никак врач. Кроме того, когда вы уходили из каюты, помочь ему было уже невозможно. – Плеснув в стакан Графа виски, себе наливать я не стал: должен же хоть кто-то сохранить трезвую голову. – Вы сидели рядом с ним за ужином. Не помните, что вы ели?

– Что и все. – При всей изысканности своих манер Граф не мог скрыть, что потрясен. – Вернее, Антонио ел не то, что ели все.

– Не надо говорить загадками, Тадеуш.

– Грейпфруты да подсолнечное семя. Он практически только этим и питался. Вегетарианец придурочный.

– Полегче на поворотах, Тадеуш. Вегетарианцы могут стать вашими гробовщиками.

– Весьма неуместное замечание, – снова поморщился Граф. – Антонио никогда не ел мяса. И картофель не жаловал. На ужин он съел брюссельскую капусту и хрен. Я это хорошо помню, потому что мы с Сесилом отдали ему свои порции хрена, к которому он был особенно неравнодушен, – передернул плечами Граф. – Варварская пища, отвечающая низменным вкусам англосаксов. Даже молодой Сесил не стал эту дрянь есть.

Я обратил внимание на то, что Граф был единственным участником съемочной группы, который не называл Сесила Голайтли Герцогом. Может, потому, что считал его недостойным столь высокого титула, но, скорее всего, аристократ до мозга костей полагал, что такими вещами не шутят.

– А фруктовый сок он пил?

– У Антонио был запас ячменного напитка домашнего изготовления, – усмехнулся Граф. – Он был убежден, что в консервированные напитки намешано чего угодно. В этом отношении Антонио был очень щепетилен.

– Суп или что-то вроде того он ел?

– Суп был мясной.

– Ну разумеется. А еще что?

– Он и второе-то не доел, ну, эту свою капусту с хреном. Возможно, вы помните, как он выскочил из-за стола.

– Помню. Он страдал морской болезнью?

– Не знаю. Я был знаком с ним не больше, чем вы. Последние двое суток он был очень бледен. Но и все мы бледны.

Я раздумывал, какой бы каверзный вопрос задать еще, но в эту минуту вошел Джон Каммингз Гуэн. Необычную свою фамилию он унаследовал от деда-француза, выходца из Верхней Савойи. Естественно, вся съемочная группа называла его за глаза Гуан, о чем Гуэн, вероятно, не догадывался: он не из тех, кто спускает обидчику.

У всех, кто входил в кают-компанию с палубы, волосы были растрепаны. Гуэн был не таков. Я бы не удивился, если бы выяснилось, что вместо помады волосы у него смазаны столярным клеем, так они были прилизаны. Среднего роста, полный, но не толстый, гладкое, лишенное морщин лицо. На носу пенсне, которое очень шло к его облику цивилизованного и светского человека.

Взяв с подставки стакан, Гуэн выждал, когда судно займет надлежащее положение, быстрым, уверенным шагом подошел к столу и сел справа от меня.

– Вы позволите? – спросил он, взяв бутылку виски.

– Чужого не жаль, – отозвался я. – Я только что стащил ее из шкафа мистера Джеррана.

– Повинную голову меч не сечет. – Гуэн наполнил свой стакан. – Теперь и я стал сообщником. Ваше здоровье.

– Полагаю, вы от мистера Джеррана?

– Да. Он чрезвычайно расстроен. Очень, очень жалеет бедного юношу. Какое несчастье.

В характере Гуэна я обнаружил новую черту: обычно его заботили лишь собственные выгоды. Являясь экономистом кинокомпании, он прежде всего должен был думать о том, как скажется на интересах компании смерть одного из участников съемочной группы. Но Гуэна, оказывается, волновала человеческая сторона дела, и я понял, что был несправедлив к нему.

– Насколько я понимаю, – продолжал он, – причину смерти вам пока не удалось установить.

Дипломатия была второй натурой Гуэна. Проще было сказать, что я не нашел ключа к разгадке.

– Я не нашел ключа к разгадке, – сказал я вместо него.

– Если будете так откровенничать, карьеры вам не сделать.

– Ясно одно: причина смерти – яд. Я захватил с собой несколько справочников, но проку от них мало. Чтобы яд определить, необходимо или выполнить лабораторный анализ, или наблюдать действие яда. Большинство ядов имеют характерные симптомы. Но Антонио умер прежде, чем я вошел в его каюту. Инструментарием же для вскрытия я не располагаю. Ко всему прочему, я не патологоанатом.

– Вы убиваете во мне доверие к профессии врача. Цианид?

– Исключено. Антонио умер не сразу. Достаточно двух капель цианисто-водородной кислоты, даже небольшого количества кислоты, применяемой в фармакологии, – а это двухпроцентный раствор безводной синильной кислоты, – и не успеет ваш стакан упасть на пол, как вы мертвы. Цианид – это всегда преднамеренное убийство. Случайно им отравиться невозможно. А я уверен, что смерть Антонио – случайность.

– Почему вы думаете, что это случайность? – спросил Гуэн, налив себе еще виски.

– Почему я уверен? – повторил я. Ответить на этот вопрос мне было трудно, тем более что я был уверен, что это отнюдь не случайность. – Во-первых, ни у кого не было возможности подсыпать Антонио яд. Известно, что до самого ужина Антонио находился в каюте один. – Взглянув на Графа, я поинтересовался: – У Антонио в каюте были собственные съестные припасы?

– А как вы догадались? – удивился Граф.

– Я не гадаю. Я действую методом исключения. Так были?

– Две корзины, набитые стеклянными банками. Я, кажется, говорил, что из жестянок он не ел. В банках были какие-то овощи и всевозможные детские пюре. Очень привередлив был по части еды бедный Антонио.

– Тогда я начинаю понимать. Я попрошу капитана Имри изъять эти продукты, чтобы отдать их по возвращении на анализ. Однако вернемся к возможности преднамеренного отравления. Придя в столовую, Антонио ел то же, что и все…

– Кроме фруктовых соков, супа, бараньих котлет и картофеля, – возразил Граф.

– Да, кроме. Но что он съел, ели и мы. Выйдя из столовой, он сразу направился в каюту. Во-вторых, кому бы пришло в голову убить такого безобидного мальчика, как Антонио? Тем более что никто с ним прежде не был знаком. Только маньяк стал бы травить кого-то, находясь среди столь ограниченного числа людей и зная, что шансов скрыться у него нет: в Уике нас будут ждать детективы из Скотленд-Ярда.

– Может быть, маньяк решил, что именно так станет рассуждать человек со здравым умом? – предположил Гуэн.

– А какой это английский король умер от того, что объелся миногами? – спросил Граф. – Лично я уверен, что злополучный Антонио умер, объевшись хреном.

– Вполне возможно, – отозвался я, отодвигая стул, чтобы встать из-за стола. Но встал не сразу. Слова Графа запали мне в память. В отдалении я услышал как бы звон колокольчика, напомнившего мне, что где-то неподалеку стоит костлявая с косой, быть может готовясь нанести очередной удар. Зная, что оба наблюдают за мной, я вздохнул. – Но это одни лишь предположения. Надо позаботиться о бедняге Антонио.

– Зашить в парусину? – спросил Гуэн.

– В парусину. Каюта Графа убрана. Следует зарегистрировать факт смерти. Выписать свидетельство о смерти. Попросить мистера Смита, чтобы распорядился насчет похорон.

– Мистера Смита? – удивился Граф. – А почему не нашего достойного капитана?

– Капитан Имри в объятиях Морфея, – отозвался я. – Я уже убедился в этом.

– Плохо вы разбираетесь в языческих богах, – заметил Гуэн. – Он в объятиях Вакха.

– Пожалуй что так. Прошу прощения, господа.

С этими словами я направился к себе в каюту. Но не затем, чтобы составить свидетельство о смерти. Как я уже сообщил Гуэну, у меня была с собой медицинская библиотечка, причем вполне приличная. Я отобрал несколько книг, в их числе были «Медицинская юриспруденция и токсикология» Глейстера (9-е издание, Эдинбург, 1950), «Справочник по судебной фармакологии» Дюара (Лондон, 1946) и «Судебная медицина и токсикология» Гонзалеса, Ванса и Хелперна, по-моему изданная до войны. Я стал просматривать указатели и минут через пять обнаружил то, что искал.

Под рубрикой «Системные яды» я нашел следующую запись: «Аконит: Бот. Ядовитое растение из семейства лютиковых. Известен также под названием „борец сборный“ и „борец крючковатый“. Фарм. Aconitum napellus. Это растение, как и аконитин, представляющий собой алкалоид, добываемый из цветов, листьев и корней А., считается самым смертельным ядом из всех известных ядов: доза не свыше 0,004 г смертельна для человека. Аконит и его алкалоид вызывают жжение, имеют раздражающее и анестезирующее действие. Затем, особенно при увеличении дозы, вызывают сильную рвоту, сопровождаемую параличом двигательного аппарата, поражением нервной системы, резким снижением артериального давления, ослаблением сердечной деятельности, после чего наступает летальный исход.

Лечение. Для получения успешных результатов помощь должна быть возможно более быстрой. Для промывания желудка взять 12 г танина, развести в 9 литрах теплой воды, затем, взяв 1,2 г танина, развести в 180 мл тепловатой воды. После этого промыть желудок водой со взвесью угля. Применять средства, стимулирующие сердечную и двигательную деятельность, искусственное дыхание и кислородную терапию.

NB. Корни аконита нередко принимают за хрен».

Глава 3

Я все еще машинально разглядывал статью об аконите, но мысли мои были заняты иным: до меня вдруг дошло, что с «Морнинг роуз» творится неладное. Судно по-прежнему имело ход, допотопные машины его работали все так же надежно, но характер качки изменился, размах сильно увеличился.

Вложив закладку, я закрыл книгу и выскочил из каюты. Пробежал коридор, поднялся по трапу и, миновав салон, очутился на верхней палубе. Было темно, но по силе штормового ветра и клочьям пены, срываемой с гребней, я понял, что волнение достигло исключительной силы. Я отпрянул и вовремя ухватился за поручни при виде черной жуткой стены воды, взвившейся метра на три над моей головой. Пришла она с левого борта. Я был уверен, что на переднюю палубу рухнут сотни тонн воды. Но этого не произошло: траулер повалился на правый борт под углом без малого сорок градусов, и сила удара пришлась на оголившийся бакборт. Послышался оглушительный грохот, траулер задрожал всем корпусом, кипящая вода забурлила в шпигатах, выливаясь назад в море. Судно повалилось на противоположный борт. Ничего в этом страшного не было: арктические траулеры достаточно надежны. Но причина для беспокойства, вернее, отчаянной тревоги была: та гигантская волна сбила судно с курса градусов на двадцать, однако никто даже не пытался вернуть корабль на нужный румб. Другая волна, поменьше, сбила траулер еще градусов на пять к востоку. Я кинулся к трапу на мостик.

На том самом месте, где час назад мы столкнулись с Мэри Стюарт, я на кого-то налетел. На сей раз мы сшиблись сильнее. По восклицанию и каким-то иным признакам я понял, что и на этот раз передо мной то же лицо.

Я буркнул что-то в виде извинения и, отпрянув в сторону, поставил ногу на ступеньку трапа, но в эту минуту Мэри Стюарт схватила меня обеими руками за предплечье.

– Что-то случилось? Да? Что именно?

Голос ее звучал спокойно и лишь настолько громче, чтобы заглушить пронзительный вой ветра в такелаже. Разумеется, девушка поняла: что-то произошло, недаром доктор носится по судну как угорелый.

– Судно не управляется. В ходовой рубке, видимо, никого нет. Никто не пытается удержать судно на курсе.

– Не могу ли я чем-нибудь помочь?

Она была на высоте.

– Можете. На камбузе над плитой есть электрическая колонка. Принесите кувшин горячей воды, чтобы можно было пить не обжигаясь, кружку и соль. Очень много соли.

Я не столько увидел, сколько представил, что она кивнула. Четыре секунды спустя я оказался в рулевой рубке. При тусклом свете с трудом разглядел силуэт человека, упавшего грудью на штурманский стол. Второй сидел выпрямившись у штурвала. Мне понадобилось целых пятнадцать секунд, чтобы найти панель приборов, и всего две, чтобы отыскать реостат и повернуть ручку до отказа. Вспыхнувший яркий свет заставил меня зажмуриться.

Смита я увидел у штурманского стола, Окли у штурвала – первый лежал на боку, второй сидел. Оба опустили головы, обхватив колени сцепленными руками. Ни тот ни другой не издавали ни звука, возможно, они не испытывали боли, возможно также, что у них были парализованы голосовые связки.

Сначала я осмотрел Смита. Понимая, что жизнь одного человека столь же ценна, как и жизнь другого, я все-таки отдавал себе отчет в том, что необходимо думать об общем благе: если судну предстоит трепка, то без Смита нам не обойтись.

Глаза у него были открыты, и взгляд осмысленный. В статье об аконите указывалось, что умственные способности отравившегося сохраняются до конца. Неужели это конец? Яд вызывает паралич двигательного аппарата, отмечалось в статье, а паралич был налицо. Второй признак – паралич органов чувств, потому-то ни один из больных не кричал от боли; должно быть, оба давно перестали звать на помощь, ничего уже не ощущая. Я заметил два почти пустых металлических судка, валявшихся на полу. Можно было предположить, что оба агонизируют, если бы не одно обстоятельство: следов рвоты, о которой указывалось в статье, не было. Я пожалел, что не изучал в свое время отравления – их причины, следствия, действия ядов, симптомы, характерные и нехарактерные.

Вошла Мэри Стюарт – мокрая насквозь, с растрепанными волосами. Кроме всего того, что я просил, она принесла еще и ложку.

– Кружку горячей воды, шесть ложек соли. Живей. Хорошенько перемешайте.

Прежде всего промывание желудка. Ну а что касается дубильной кислоты и активированного угля, с этим дело обстоит хуже. Единственная надежда на быстродействующее и эффективное средство. Старик-профессор в медицинском колледже предпочитал квасцы и сульфат цинка, по моему же убеждению, нет ничего лучше хлористого натрия – обыкновенной поваренной соли. Очень хотелось верить, что аконитин не успел в достаточной степени проникнуть в кровь. Я приподнял Смита, чтобы он занял сидячее положение, но тут в рулевую рубку ворвался темноволосый моряк. Несмотря на стужу, он был в одной лишь вязаной фуфайке и джинсах. Это был Аллисон, старший рулевой, телосложением похожий на Смита.

– Что произошло, доктор? – спросил он, посмотрев на обоих моряков.

– Пищевое отравление.

– Я спал, но меня будто толкнуло. Думаю: что-то стряслось, судно не управляется…

Я поверил Аллисону: у опытных моряков развито чувство опасности. Оно не покидает их даже во сне. Торопливо подойдя к штурманскому столу, рулевой посмотрел на картушку компаса.

– Судно на пятьдесят градусов отклонилось от курса.

– Ничего, в Баренцевом море места много, – отозвался я. – Лучше помогите.

Взяв штурмана за руки, мы потащили его к двери левого борта. Перестав размешивать содержимое жестяной кружки, Мэри с недоумением посмотрела на нас.

– Куда вы тащите мистера Смита? – спросила она, решив, видно, что мы бросим его за борт.

– На крыло мостика. На свежий воздух. Весьма надежное средство.

– Но ведь идет снег! И очень холодно.

– Кроме того, я надеюсь, что его будет рвать. Пусть уж рвет на мостике, а не в рубке. Как на вкус ваше лекарство?

Отхлебнув из ложки, девушка поморщилась:

– Какая гадость!

– Глотать можно?

– С трудом, – произнесла она, передернув плечами.

– Еще три ложки, – распорядился я.

Вытащив Смита на крыло, мы прислонили его к ограждению. Парусиновый обвес плохо защищал от ветра. Глаза у штурмана были открыты. Похоже, он соображал, что вокруг него происходит. Я поднес кружку к его губам, но соленый раствор потек по подбородку. Откинув голову Смита назад, я влил ему в рот соленую воду. Очевидно, чувства у него еще не атрофировались окончательно: он скорчил гримасу. Адамово яблоко начало двигаться. Я наклонил кружку еще больше, на этот раз он выпил все содержимое. Спустя каких-нибудь десять секунд его начало рвать. Несмотря на протесты Мэри и неодобрительные взгляды Аллисона, я продолжал вливать в рот штурману соленую воду до тех пор, пока его не стало рвать кровью. Затем переключился на Окли.

В течение каких-то пятнадцати минут на руках у нас оказалось двое пациентов, которые испытывали нестерпимые боли в животе и вконец ослабели, однако избежали участи несчастного Антонио. Аллисон встал на руль, переведя судно на нужный курс. Присев на корточки, запорошенная снегом Мэри Стюарт ухаживала за Окли. Смит, несколько придя в себя, сидел, прислонясь к рулевой рубке. Понемногу к нему стал возвращаться голос.

– Бренди, – проквакал он.

– Противопоказано, – покачал я головой. – Так написано в учебниках.

– «Отар-Дюпюи», – настойчиво повторил он, окончательно оправившись.

Подумав, я принес бутылку из личных запасов капитана Имри: после того, что пришлось испытать желудку Смита, ему могла повредить лишь карболовая кислота. Поднеся бутылку ко рту, штурман сделал глоток, и его снова вырвало.

– Наверное, следовало начать с коньяка, – заметил я. – Правда, соленая вода обходится дешевле.

С видимым усилием Смит улыбнулся, затем снова припал к горлышку. На этот раз коньяк попал по назначению. Видно, желудок у штурмана выложен сталью или асбестом, решил я. Отобрав у него бутылку, я протянул виски Окли, но тот отрицательно мотнул головой.

– Кто на руле? – хриплым голосом спросил Смит.

– Аллисон.

Штурман удовлетворенно кивнул.

– Проклятая посудина, – выдавил он. – Проклятое море. Надо же, укачало. Меня – укачало!

– Вас действительно укачало. Но море тут ни при чем. Пищевое отравление. Ваше счастье, что я подоспел вовремя.

Смит кивнул, но не проронил ни слова. Очевидно, говорить ему было трудно.

– У мистера Окли замерзли руки и лицо. Он весь дрожит от холода. Как, впрочем, и я, – заметила Мэри.

Мне тоже было холодно. Усадив Смита на привинченный к палубе стул, я решил помочь Мэри, пытавшейся поднять Окли, у которого подкашивались ноги. Сделать это было нелегко. Но в эту минуту на мостике появились Гуэн и Граф.

– Слава богу, наконец-то! – чуть запыхавшись, произнес Гуэн. – Где мы вас только не искали… В чем дело? Он пьян?

– Он болен. Той же болезнью, что поразила Антонио. Только этому повезло. А что стряслось?

– Такая же болезнь. Вы должны тотчас пойти с нами, доктор Марлоу. Черт побери, похоже на эпидемию.

– Одну минуту. – Втащив Окли в рулевую рубку, я посадил его поудобнее на спасательные жилеты. – Насколько я понимаю, на борту еще одна жертва?

– Да. Отто Джерран. – Услышав эти слова, я не очень удивился: всякий, кто даже понюхал этот проклятый аконитин, подумал я, может в любой момент отдать концы. – Десять минут назад я постучал в дверь его комнаты. Не услышав ответа, вошел. Вижу, он по полу катается…

Мне в голову пришла забавная мысль: похожему на шар Отто Джеррану кататься по полу не составляло труда; правда, самому ему явно было не до смеха.

– Кто-нибудь может вам помочь? – спросил я у Аллисона.

– Нет проблем, – кивнул в сторону коммутатора рулевой. – Стоит только позвонить в кубрик.

– Ни к чему, – вмешался Граф. – Я останусь.

– Вот и отлично. – Я мотнул подбородком в сторону Смита и Окли. – Они пока не в состоянии спуститься в каюту. Если попытаются, то окажутся за бортом. Не смогли бы вы принести им одеяла?

– Разумеется, – ответил Тадеуш и, поколебавшись, прибавил: – Но моя каюта…

– Заперта, знаю. А моя нет. У меня на постели лежат одеяла и еще – в рундуке. – Когда Граф ушел, я обратился к Аллисону: – Дверь капитанской каюты впору динамитом рвать. Крепко же спит мистер Имри…

Рулевой усмехнулся, снова указав на телефон.

– Аппарат связи с мостиком висит у него над головой. Регулируя сопротивление в цепи, можно усилить звуковой сигнал так, что и мертвый проснется.

– Скажите, чтобы он отправлялся в каюту мистера Джеррана, сообщите, что дело срочное.

– Видите ли, – неуверенно произнес Аллисон. – Капитан не любит, когда его будят среди ночи. Ведь со штурманом и боцманом все в порядке.

– Сообщите, что скончался Антонио.

Глава 4

Оказалось, что Отто Джерран пока жив. Несмотря на вой ветра, гулкие удары волн и скрип переборок обветшалого судна, голос Отто был отчетливо слышен. Правда, что именно он говорил, разобрать было невозможно: слова перемежались воплями и стонами.

Открыв дверь, мы увидели, что, хотя Отто Джерран и не при последнем издыхании, дело идет к развязке. Схватившись руками за горло, Отто катался по полу. Пунцовое лицо его побагровело, глаза налились кровью, на фиолетовых, как при синюхе, губах выступила пена. Ни одного из симптомов, сходных с теми, что я наблюдал у Смита и Окли, я не обнаружил. Вот и верь ученым трактатам.

– Давайте поднимем его и отведем в ванную, – сказал я, обращаясь к Гуэну.

Легко сказать: поднять рыхлую, как у медузы, глыбу весом в сто с лишним килограммов… Я уже решил было отказаться от своего намерения и собирался оказать больному посильную помощь на месте, но тут в каюту вошли капитан Имри и мистер Стокс. Я удивился тому, как скоро оба явились, да еще и по форме одетые. Лишь увидев поперечные складки на брюках, я сообразил, что они спали не раздеваясь. Я мысленно возблагодарил Всевышнего за то, что штурман так быстро пришел в себя.

– Черт побери, что тут происходит? – совершенно трезвым голосом гневно заговорил капитан Имри. – По словам Аллисона, этот итальянец мертв… – Заметив распростертого на полу Джеррана, капитан осекся. – Господи помилуй! – А подойдя поближе, воскликнул: – Этого еще недоставало! У него что, припадок эпилепсии?

– Отравление. Тем же ядом, который погубил Антонио и чуть не убил штурмана и Окли. Помогите-ка нам отнести его в ванную.

– Отравление! – повторил капитан и посмотрел на мистера Стокса, словно ожидая от того подтверждения. – У меня на судне? Откуда взялся яд? Кто им его дал? Почему…

– Я врач, а не сыщик. Кто, где, когда, почему и что – мне неизвестно. Известно лишь одно: пока мы языки чешем, умирает человек.

Через полминуты мы вчетвером отнесли Отто Джеррана в ванную. При этом ему досталось. Впрочем, Джерран наверняка предпочел бы оказаться в синяках, но живым, чем без единой царапины, но мертвым. Рвотное средство оказалось столь же эффективным, как и при лечении Смита и боцмана. Спустя три минуты Отто лежал на койке, укрытый грудой одеял. Он все еще стонал и дрожал, клацая зубами, но щеки у него уже начали принимать обычную свою окраску, на губах высохла пена.

– Думаю, с ним теперь все в порядке, но вы за ним присматривайте, ладно? – обратился я к Гуэну. – Через пять минут я вернусь.

Возле двери Имри остановил меня.

– Мне надо бы поговорить с вами, доктор Марлоу.

– Потом.

– Нет, сейчас. Как капитан судна я…

Я положил ему на плечо руку, и капитан Имри осекся. Я хотел было сказать, что в то время, когда люди мрут как мухи, капитан, надравшись в стельку, храпит у себя в каюте. Но это было бы не вполне справедливо. Я злился оттого лишь, что на судне творились недобрые дела, а кто в этом повинен, я не знал.

– Отто Джерран будет жить, – произнес я. – Счастье, что мистер Гуэн остановился у дверей его каюты. А сколько еще людей, возможно, лежат на полу, не в силах добраться до двери и позвать на помощь? Налицо четыре жертвы. Кто даст гарантию, что число их не достигнет десятка?

– Десятка? Ну конечно, конечно, – с подавленным видом проговорил капитан Имри. – Мы пойдем с вами.

Мы направились прямо в кают-компанию. Там сидело человек десять – одни мужчины, по большей части молчаливые и хмурые. Вряд ли будешь разговорчив и жизнерадостен, если одной рукой держишься за стул, а в другой сжимаешь стакан. Отложив в сторону инструменты, «Три апостола» пили со своим руководителем Джошем Хендриксом, наполовину англичанином, наполовину голландцем. Это был невысокого роста, худой, серьезный пожилой мужчина с вечно озабоченным лицом. Даже в свободное от работы время он был увешан электронной и звукозаписывающей аппаратурой. Поговаривали, будто он и спал в этой сбруе. Страйкер, похоже вовсе не удрученный болезненным состоянием супруги, забравшись в угол, беседовал с Конрадом и двумя другими актерами – Гюнтером Юнгбеком и Ионом Хейтером. За третьим столиком устроились Джон Холлидей, фотограф, и Сэнди, заведовавший реквизитом. Насколько я мог судить, никто из них не страдал больше, чем следовало ожидать при такой болтанке. На нас с долей изумления посмотрели одна или две пары глаз, но, не желая терять времени на объяснения, я промолчал.

В салоне, кроме Аллена и маленькой Мэри, никого не было. С позеленевшими лицами, сцепившись пальцами, они восхищенно уставились друг на друга с выражением людей, у которых нет завтрашнего дня. Впервые на моей памяти Мэри сняла свои огромные очки: не иначе как они запотели от бурного дыхания Аллена. Она оказалась весьма симпатичной девушкой, без того выражения уязвимости и беззащитности, которое столь часто можно наблюдать у близоруких людей, когда они снимают очки. Что же до Аллена, то у него никаких дефектов зрения не наблюдалось.

Я взглянул на буфет, стоявший в углу. Застекленные дверцы его были не повреждены, из чего я заключил, что ключи Лонни Гилберта подходят к любому замку: следов пожарного топора или стамески я на них не обнаружил.

Хейсман спал у себя в каюте беспокойным, тревожным сном, но, судя по всему, был вполне здоров. Нил Дивайн, находившийся в соседнем помещении, больше обыкновенного походил на средневекового епископа. Лонни сидел на койке, спрятав одну руку, в которой он, судя по блаженной улыбке, сжимал похищенную бутылку виски.

Пройдя мимо каюты Джудит Хейнс (она не ужинала), я вошел в последнее, насколько мне известно, обитаемое помещение. Старший электрик группы, крупный, полный, розовощекий Фредерик Криспин Харботтл, подперши подбородок, с задумчивым и почему-то грустным видом жевал яблоко. По неизвестной мне причине все его звали Эдди: ходили слухи, что о себе он говорил в том же ключе, что и о другом знатоке электричества, Томасе Эдисоне.

– Прошу прощения, – произнес я. – На судне произошло несколько случаев пищевого отравления. С вами, по-видимому, ничего не произошло. А как обстоит с Герцогом? – кивнул я в сторону соседа, лежавшего к нам спиной.

– Живой, – с философским равнодушием произнес Эдди. – Стонал и охал, пока не свалился. Но он каждую ночь стонет и охает. Сами знаете, какая у Герцога ненасытная утроба.

Это было известно всем. Если человек может прославиться за какие-то четверо суток, то именно это произошло с Сесилом Голайтли из-за его невероятной прожорливости. Но при всем своем зверском аппетите Герцог походил на недавнего узника концлагеря.

Скорее по привычке, чем в силу каких-то иных причин, я наклонился к Герцогу и тотчас увидел широко открытые, наполненные болью, вращающиеся из стороны в сторону глаза, беззвучно шевелящиеся серые губы на пепельном лице и скрюченные пальцы, прижатые к животу.

Остававшийся без помощи много дольше, чем Смит, Окли или Джерран, Герцог находился гораздо ближе к роковой черте. Была минута, когда у меня опустились руки, но Герцог оказался гораздо упорней меня; несмотря на хилый вид, здоровье у него было железное. И все же, если бы не искусственное дыхание и стимулирующие сердечную деятельность инъекции, он бы наверняка умер.

– Будет ли этому конец? – слабым и сварливым голосом спросил Отто Джерран.

Отто действительно был слаб. Лицо его осунулось и не успело обрести обычный свой цвет. И было отчего: отравление завершило целую серию неудач. Из-за штормовой погоды не удалось отснять и фута пленки с натурой.

– Думаю, что да, – ответил я. При наличии на борту судна злоумышленника, у которого под рукой целый арсенал ядов, такое утверждение звучало, конечно, слишком оптимистично, но нужно же мне было что-то сказать. – Если бы появились новые жертвы, симптомы были бы налицо. Я осмотрел всех.

– Неужели? – усомнился капитан. – И членов экипажа? Они ели то же самое, что и вы.

– Об этом я не подумал.

Так оно и было. Без всяких на то оснований я решил, что признаки отравления могут быть лишь у членов съемочной группы. Капитан же подумал, что я считаю моряков людьми второго сорта, о которых не стоит и беспокоиться.

– Я не знал, что они ели то же самое. Хотя иначе и быть не могло. Пожалуйста, проводите меня…

Сопровождаемый мрачным мистером Стоксом, капитан показал мне жилые помещения членов экипажа, располагавшихся в пяти каютах. В двух размещалась палубная команда, в одной – мотористы, еще в одной – оба кока, и в последней – два стюарда. С нее-то мы и начали обход. Открыв дверь, мы остановились как вкопанные, утратив дар речи. Я очнулся первым.

В нос ударил такой тошнотворный запах, что меня едва не вырвало. В каюте царил невообразимый хаос: стулья опрокинуты, повсюду разбросана одежда, разорванные простыни и одеяла свалены в кучу, словно после побоища. Однако на удивительно спокойных лицах Моксена и Скотта не было ни ссадин, ни синяков.

– А я говорю: поворачиваем назад! – решительно проговорил капитан Имри, усевшись в кресло. – Имейте в виду, господа, командую судном я. Я отвечаю за безопасность пассажиров и экипажа. – Вынув из подставки свою бутылку, он щедрой рукой налил себе в стакан. – Если бы на судне были обнаружены тиф или холера, я направился бы в ближайший порт, чтобы получить медицинскую помощь. Трое мертвецов и четверо тяжелобольных на борту – это похуже любой холеры и тифа. Чей теперь черед? – произнес капитан, с укором глядя на меня. – Доктор Марлоу признается, что не понимает причин этой… смертельной болезни. Видит бог, причины для возвращения достаточно веские.

– До Уика слишком далеко, – заметил штурман. Как и Гуэн, сидевший рядом, Смит натянул на себя два одеяла. И он и Отто выглядели все еще неважно. – За это время может случиться всякое.

– Уик, мистер Смит? Зачем нам идти в Уик? До Хаммерфеста всего сутки ходу.

– Меньше, – отозвался мистер Стокс. Пригубив стакан рому, он рассудительно добавил: – При попутном ветре и волнении за двадцать часов дойдем. – Проверив свои расчеты, он повторил: – Да, за двадцать часов.

– Ну вот видите, – обратив к Отто сверлящий взор, сказал капитан Имри. – Двадцать часов.

После того как мы убедились, что среди членов экипажа потерь больше нет, капитан тоном приказа позвал Джеррана в кают-компанию. Отто в свою очередь вызвал трех остальных членов совета директоров – Гуэна, Хейсмана и Страйкера. Четвертый представитель администрации – мисс Хейнс, по словам Страйкера, крепко спала. Граф явился без приглашения, но его присутствие, похоже, никого не удивило.

Было бы преувеличением сказать, что в кают-компании царила атмосфера страха. Скорее это можно было назвать чувством опасности, озабоченности и неуверенности. Пожалуй, Отто Джерран был расстроен больше остальных, и это вполне понятно: ему было что терять.

– Я понимаю причины вашего беспокойства, капитан, – произнес он. – Ваша забота о нас делает вам честь. Но, по моему мнению, вы напрасно осторожничаете. Доктор Марлоу определенно заявляет, что эта… эпидемия кончилась. Мы будем выглядеть очень глупо, если вернемся назад, а ничего страшного более не случится.

– Я слишком стар, мистер Джерран, чтобы заботиться о том, как я буду выглядеть, – возразил капитан Имри. – Если выбирать одно из двух – иметь на судне еще одного мертвеца или выглядеть смешным, я предпочту последнее.

– Я согласен с мистером Джерраном, – произнес слабым голосом Хейсман, не успевший прийти в себя. – Отказаться от всего, когда до Медвежьего немногим более суток хода! Высадите нас на острове, а сами плывите в Хаммерфест, как и было предусмотрено. Вы попадете в Хаммерфест часов через шестьдесят вместо двадцати четырех. Что же может произойти в течение этих лишних тридцати шести часов? Неужто все должно пойти насмарку лишь из-за того, что вы до смерти перепугались?

– Я не перепугался, – со спокойным достоинством ответил Имри. – Моя первая обязанность…

– Я не имел в виду вас лично, – возразил Хейсман.

– Моя первая обязанность – заботиться о людях. Они доверены мне. Я за них отвечаю. Я и должен принимать решения.

– Само собой, капитан, – невозмутимо произнес Гуэн. – Но должны же мы подвести баланс, как вы думаете? По мнению доктора Марлоу, вероятность новой эпидемии ничтожно мала. Если же мы направимся в Хаммерфест, судно продержат на карантине неделю, а то и две. Тогда вообще придется отказаться от съемок и возвращаться несолоно хлебавши.

Меньше двух часов назад Хейсман делал критические замечания по поводу умственных способностей Отто, а теперь вместе с Гуэном горячо поддерживал его, зная, где жареным пахнет.

– Студия понесет огромные убытки, – прибавил он.

– Не надо рассказывать сказки, мистер Гуэн, – отозвался Имри. – Вы хотите сказать: страховая компания понесет убытки.

– Неправда, – вмешался Страйкер. По его тону было понятно: среди членов правления царит полное единомыслие. – Каждый из членов экипажа и съемочной группы застрахован. Что касается фильма и гарантии его успешного создания, застраховать его было невозможно из-за высоких премий, которые потребовало страховое общество. Убытки придется покрывать из собственного кармана. Для мистера Джеррана, держателя контрольного пакета акций, это означает разорение.

– Очень сожалею, – с видимым сочувствием сказал капитан Имри, не склонный, однако, менять свое решение. – Но это ваша забота. Хочу напомнить, мистер Джерран, ваши же собственные слова: «Здоровье наших людей гораздо дороже любых денег, полученных от продажи фильма». Разве сейчас не тот самый случай?

– Что за глупость, – рассудительно произнес Гуэн. У него был редкий дар говорить обидные вещи таким тоном, что на него никто не обижался. – Разумеется, мистер Джерран готов поступиться своими интересами, если возникнет нужда. Он это делал не раз. Речь идет не об утраченной выгоде, а о полном и непоправимом крахе компании. Убытки составят шестизначные цифры. Все наши надежды на это предприятие, капитан Имри, а вы так спокойно говорите о ликвидации нашей компании. Ее крах обречет на голодное существование десятки техников и их семей и повредит карьере ряда многообещающих актеров и актрис. Вы задумывались, куда вы нас толкаете, капитан?

Но капитан молчал. По его виду нельзя было сказать, что он о чем-то задумался.

– Мистер Гуэн очень точно обрисовал положение, – заметил Отто. – Вы упустили из виду одно важное обстоятельство, капитан Имри. Вы напомнили мне мои слова. Позвольте напомнить ваши.

– Разрешите прервать вас, мистер Джерран, – вмешался я, не давая Отто возможности сказать то, что он намеревался произнести. – Прошу вас. Я предлагаю компромисс. Вы за то, чтобы следовать к месту назначения. Такого же мнения мистер Гуэн и мистер Хейсман. Я тоже, поскольку от этого зависит моя репутация как доктора. А вы, Тадеуш?

– Какой может быть вопрос, – отозвался Граф. – Идем на остров Медвежий.

– Разумеется, было бы несправедливо не спросить мнение мистера Смита или мистера Стокса. Поэтому я предлагаю…

– Тут вам не парламент, доктор Марлоу, – оборвал меня капитан. – И даже не муниципальный совет. На борту судна, совершающего плавание, решения не принимаются голосованием.

– О голосовании нет и речи. Рекомендую составить документ. Предлагаю отметить в нем намерения капитана и мнения остальных лиц. Если произойдет еще один случай отравления, немедленно пойдем в Хаммерфест, даже если окажемся в часе плавания от острова Медвежий. Следует отметить все это в документе, чтобы снять с капитана ответственность за здоровье экипажа и пассажиров. Я же представлю письменное свидетельство о том, что опасности отравления не существует. Единственное, что может беспокоить капитана, это опасность для судна, но такой опасности нет. Мы укажем, что капитан освобождается от ответственности за возможные последствия нашего решения. Разумеется, управление судном и безопасность плавания останутся в компетенции капитана. Мы все пятеро подпишем документ. Ну как, капитан?

– Согласен, – не колеблясь ответил Имри. Компромиссное решение было не самым удачным, но оно его устраивало. – А сейчас прошу извинить меня, господа. Скоро, а точнее, в четыре ноль-ноль мне на вахту.

Думаю, последний раз капитан вставал в такую рань лишь в пору своей молодости, но болезнь штурмана и боцмана внесла свои коррективы.

– Я получу этот документ к завтраку? – взглянул он на меня.

– Да, к завтраку, – отозвался я. – Будьте любезны, когда пойдете к себе в каюту, пришлите ко мне Хэггерти. Я мог бы сам сходить за ним, но к штатским он не очень-то расположен.

– Флотские навыки не скоро забываются. Прислать сейчас?

– Минут через десять. Пусть придет на камбуз, хорошо?

– Продолжаете свое расследование? Вы же не виноваты, доктор Марлоу.

Если я не виноват, зачем же внушать мне чувство вины, подумал я. Но вместо этого поблагодарил капитана, пожелав ему спокойной ночи. Капитан попрощался и в сопровождении Смита и мистера Стокса ушел. Посмотрев на меня начальственным взглядом, Отто произнес:

– Весьма признательны вам, доктор Марлоу. Вы предложили отличный выход из положения. – Он улыбнулся. – Я не привык, чтобы кто-то меня прерывал, но на сей раз вмешательство было оправданным.

– Не вмешайся я, мы бы сейчас на всех парах мчались в Хаммерфест. Вы хотели напомнить капитану пункт договора о фрахтовании, согласно которому он обязан выполнять все ваши указания, кроме тех, что противоречат безопасности судна. Вы хотели указать ему на то, что, поскольку опасности для судна не существует, формально капитан нарушает договор и обязан возместить все расходы, что наверняка разорило бы его. Но для такого человека, как Имри, честь дороже денег. Он послал бы вас ко всем чертям и взял бы курс на Хаммерфест.

– Хочу подтвердить, что наш достойный лекарь прав на все сто процентов, – заметил Граф, успевший наполнить свой стакан бренди. – Вы едва не сели в лужу, милый мой Отто.

– Согласен, – отозвался Джерран, сделавший вид, что не заметил фамильярности оператора. – Мы в долгу перед вами, доктор Марлоу.

– За вами бесплатный билет на премьеру, – ответил я, – и уплата моих долгов.

Предоставив членам правления решать свои проблемы, я направился в пассажирское помещение. Аллен и Мэри Дарлинг сидели в салоне. Положив голову ему на плечо, девушка, похоже, спала. В ответ на мой приветственный взмах рукой Аллен сделал тот же жест.

В каюту Герцога я вошел без стука: вдруг кто-то спит. Так и оказалось. Электрик Эдди громко храпел, нимало не обеспокоенный близким соседством старухи с косой, недавно заглянувшей к ним. Сесил Голайтли не спал. Он был очень бледен и изможден, но, похоже, чувствовал себя вполне сносно. Главным образом потому, что рядом сидела Мэри Стюарт и держала его за руку.

– Господи боже! – воскликнул я. – Вы все еще здесь?

– А как же иначе? Вы же сами велели остаться и присматривать за больным.

– Вы очень добры. Лучше себя чувствуете? – спросил я Герцога.

– Гораздо лучше, доктор, – прошептал он едва слышно.

– Хотелось бы расспросить вас кое о чем, – продолжал я. – Несколько минут мне уделите?

Больной кивнул. Мэри сказала:

– Тогда я вас покидаю, – и хотела встать, но я положил ей руку на плечо.

– Ни к чему. У нас с Герцогом от вас секретов нет, – произнес я, внимательно посмотрев на Сесила. – Но может быть, Герцог что-то от меня скрывает?

– Я? – искренне удивился Сесил.

– Скажите, когда вы начали испытывать боли?

– Боли? Примерно в половине десятого или в десять. Точно не помню.

Куда подевался его живой ум и веселый нрав? В эту минуту Герцог и в самом деле походил на встрепанного воробья из предместья Лондона.

– Когда со мной это стряслось, не до часов было.

– Еще бы, – сочувственно сказал я. – После ужина вы ничего не ели?

– Ничего, – уверенно заявил Сесил.

– Может, съели… ну, какой-нибудь пустяк? Видите ли, Сесил, я удивлен. Мисс Стюарт вам сообщила, что заболели не вы один?

Герцог кивнул.

– Вот что странно. Остальные почувствовали недомогание тотчас после приема пищи. С вами же это произошло час спустя. Именно это меня и удивляет. Вы больше ничего не ели? Точно?

– Доктор! – обиделся Герцог. – Вы же меня знаете.

– Потому и спрашиваю.

Мэри укоризненно взглянула на меня.

– Видите ли, – сказал я, – мне известно, что у тех, кто испытывал боли в желудке, было пищевое отравление, и я знаю, как их лечить. Ваша же болезнь, видно, иного рода. Какова ее причина, мне неведомо. Чтобы не рисковать, сначала необходимо поставить диагноз. Завтра утром и позднее вы будете испытывать сильный голод, но я должен предупредить вас, чтобы вы ничего не ели. Иначе это вызовет такую реакцию, что на сей раз спасти вас не удастся. Надо дать вашему организму передышку.

– Не понимаю, доктор.

– Ближайшие три дня только чай и сухари.

– Чай и сухари? – заныл Герцог. – Целых три дня?

– Для вашего же блага, Сесил, – сочувственно похлопал я его по плечу и выпрямился, готовясь уйти. – Хочу, чтобы вы поскорей поправились.

– Мне жуть как захотелось есть, – вдруг с жаром произнес Герцог.

– Когда?

– Около девяти.

– Около девяти, то есть через полчаса после ужина?

– Да. Я зашел на камбуз. На плите стояла сковорода. Я успел съесть всего одну ложку, когда послышались шаги двух человек, и я спрятался в кладовку.

– И стали ждать?

– Пришлось, – словно совершая акт гражданского мужества, произнес Герцог. – Если бы я приоткрыл дверь, меня бы заметили.

– Итак, эти двое вас не заметили и ушли. Что было потом?

– Оказалось, они очистили всю сковороду, – с огорчением отозвался Сесил.

– Ваше счастье.

– Счастье?

– Это были Моксен и Скотт, стюарды. Не так ли?

– Как вы догадались?

– Они спасли вам жизнь, Герцог.

– Каким образом?

– Съев вместо вас жаркое. И вот результат: вы живы, они оба мертвы.

Аллену и маленькой Мэри, видно, надоело бодрствовать; салон был пуст. До встречи с Хэггерти у меня оставалось пять минут. Надо успеть собраться с мыслями. Но тут я понял, что у меня нет и пяти минут: я услышал, как кто-то спускается по трапу. Делая неимоверные усилия, чтобы не упасть, Мэри Стюарт села, вернее, плюхнулась в кресло напротив меня. Миловидное лицо ее было изможденным, приобрело серый оттенок. У меня не было досады на нее за то, что своим появлением она нарушила ход моих мыслей: по отношению к этой латышской девушке я не мог испытывать даже отдаленно враждебного чувства. Кроме того, она наверняка хотела поговорить со мной; она пришла за помощью, поддержкой, пониманием – шаг непростой для такой гордой, независимой особы.

– Нездоровится? – спросил я невпопад, но докторам невоспитанность сходит с рук.

Мэри кивнула, сжав кулаки так, что побелели суставы.

– А я думал, вы хорошо переносите качку, – произнес я, слегка коснувшись ее рукава.

– Дело не в качке.

– Мэри, почему бы вам не прилечь и не попытаться уснуть?

– Вот как! Отравлены еще два человека, а вы предлагаете идти спать и видеть приятные сны?

Я ничего не ответил, и девушка продолжила довольно неприязненным тоном:

– Ведь вы не из тех, кто умеет сообщать дурные вести как подобает.

– Профессиональная черствость. Но вы пришли не за тем, чтобы упрекнуть меня в бесцеремонности. Что случилось, дорогая Мэри?

– Почему вы называете меня «дорогая»?

– Вас это обижает?

– Вовсе нет. Когда это произносите вы.

В устах любой другой женщины слова эти прозвучали бы кокетством, тут же была констатация факта, не больше.

– Так в чем же дело? – спросил я с умным видом. – Рассказывайте.

– Мне страшно, – призналась она.

Ей и в самом деле было страшно. Девушка была измучена, издергана: ей довелось ухаживать за четырьмя почти безнадежными больными, и еще трое из тех, кого она знала, погибли. В довершение всего – этот арктический шторм. Тут и самое бесстрашное сердце дрогнет.

– На судне творится что-то неладное и очень жуткое, доктор Марлоу.

– Неладное и жуткое? – отозвался я, делая вид, что не понимаю ее.

– Не надо считать меня такой наивной, доктор, – произнесла она озабоченно. – Зачем смеяться над глупой женщиной?

– Я не хотел вас обидеть, – сказал я дипломатично. – Я слишком вас люблю.

– Неужели? – слабо улыбнулась она не то с иронией, не то польщенная комплиментом. – Разве вы не находите странной атмосферу, которая нас окружает?

Понимая, что ничем не рискую, я признался:

– Лучше родиться глухим и слепым, лишь бы не видеть всего этого… Мелкая зависть, ложь под маской искренности, улыбки с ножом за пазухой… И эта очаровательная грызня между людьми первой и второй категории… Разумеется, все это я разглядел. Надо быть бесчувственным истуканом, чтобы не видеть происходящего. Но на девяносто процентов я объясняю это сволочными отношениями, существующими в мире кино. Кого тут только нет: пустозвоны, мошенники, лгуны, шарлатаны, подхалимы и лицемеры, съехавшиеся со всего света. Мир кино напоминает мне лупу, под которой увеличиваются все нежелательные свойства и уменьшаются положительные черты людей, каковыми, полагаю, они все же обладают.

– Вы о нас не слишком высокого мнения. Неужели мы все такие уж плохие? – произнесла Мэри, нимало не обидевшись на мои слова.

– Не все. Вы – нет. То же самое скажу о маленькой Мэри и Аллене. Но возможно, только потому, что вы слишком молоды и новички в кинематографе, вы не успели воспринять его традиции. Я уверен, что Чарльз Конрад тоже относится к числу положительных героев.

– Хотите сказать, он разделяет вашу точку зрения? – едва заметно улыбнулась Мэри.

– Да. Вы с ним знакомы?

– Мы здороваемся.

– Вам следовало бы узнать его покороче. Он хочет с вами поближе познакомиться. Вы ему нравитесь, он так и сказал. Нет-нет, мы вам косточки не перемывали. Просто в числе прочих я упомянул и ваше имя.

– Льстец, – произнесла она нейтральным тоном. Я так и не понял, к кому относилось это замечание – к Конраду или ко мне. – Так вы согласны со мной? Очень странная у нас атмосфера.

– Да, если судить по нормальным меркам.

– По любым меркам, – с убежденностью сказала Мэри. – Недоверие, подозрительность, зависть… Нигде это не заметно в такой степени, как здесь. Уж я-то в этом разбираюсь. Родилась и воспитывалась в коммунистической стране. Вы понимаете?

– Да. Когда вы оттуда уехали?

– Всего два года назад.

– Каким образом?

– Не надо спрашивать, а то и другие желающие захотят воспользоваться этим способом.

– Ясно. Я не платный агент Кремля. Как хотите.

– Вы обиделись?

В ответ я покачал головой.

– Недоверие, подозрительность, зависть, доктор Марлоу. Но здесь обстановка много хуже. Тут царят ненависть и страх. Я их чувствую кожей. Если люди ненавидят и боятся друг друга, может произойти нечто ужасное.

Мысль была не нова, и я промолчал, поэтому Мэри продолжала:

– По-вашему, эти отравления… произошли случайно? Доктор Марлоу?

– Полагаете, что налицо чья-то злая воля? – спросил я, пытаясь внушить Мэри, будто мысль эта впервые пришла мне в голову.

– Именно так.

– И кто же преступник?

– Кто? – с искренним изумлением посмотрела на меня Мэри. – Откуда я знаю? Да кто угодно.

– В качестве обвинителя вы были бы находкой. Если не можете ответить кто, скажите, почему он это делает.

Помолчав, Мэри отвернулась.

– Почему, я не знаю.

– Изучите факты и убедитесь, насколько смехотворна ваша гипотеза. Отравились семь человек, не имеющих между собой ничего общего. Объясните мне причину, по которой стали жертвами режиссер, гример, ассистент кинооператора, штурман, боцман и два стюарда. Почему одни остались живы, а другие погибли? Почему двое получили отравления во время ужина в столовой, двое – съев пищу, оставленную на камбузе, а один, Герцог, мог получить пищевое отравление не то в столовой, не то на камбузе? Вы можете это объяснить, Мэри?

Девушка покачала головой, и соломенные волосы упали ей на глаза. Но она не стала их убирать, по-видимому не желая, чтобы я видел ее лицо.

– Сегодня мне стало ясно, – продолжал я, – клянусь своей пошатнувшейся репутацией или чем угодно, – эти отравления абсолютно случайны, никто из находившихся на борту судна не имел намерений отравить этих семерых. – Мысль была понятна: это не означает, что никто не несет ответственности за случившееся. – Если только на судне не появился маньяк. Однако что бы мы ни говорили о крайнем эгоизме наших попутчиков, ни одного неуравновешенного среди них нет. Вернее, преступно неуравновешенного.

Во время этой тирады Мэри ни разу не посмотрела на меня. Я встал и, подойдя к креслу, в котором она сидела, пальцем приподнял ее подбородок. Девушка выпрямилась, откинула назад волосы, и я увидел, что в ее карих глазах застыл страх. Я улыбнулся. Мэри улыбнулась в ответ, но глаза ее не смеялись. Повернувшись, я вышел из салона.

На встречу с Хэггерти я опоздал на целых десять минут и, поскольку тот недвусмысленно дал понять, насколько он пунктуален, был готов к любой реакции с его стороны. Однако выяснилось, что кок занят более насущными проблемами. Он очень громко и сердито с кем-то ругался. Вернее сказать, это был монолог. С багровым лицом, выпучив голубые глаза, кок распекал нашего заведующего реквизитом Сэнди, схватив его за лацканы. Поскольку Сэнди был вдвое меньше кока, он и не думал сопротивляться.

– Вы задушите этого человека, – вежливо проговорил я, похлопывая Хэггерти по плечу. Кок едва взглянул на меня, продолжая сдавливать горло бедняги. Все так же спокойно я продолжал: – Здесь не военный корабль, я не старшина корабельной полиции и не вправе вам что-то приказывать. Однако на суде я выступлю в качестве свидетеля-эксперта, когда вас станут судить за нападение и побои, и мои показания будут иметь особый вес. Это может стоить всех ваших сбережений.

Хэггерти снова посмотрел на меня, но на этот раз взгляда не отвел. Пересилив себя, он отпустил воротник несчастного Сэнди и, сверкая глазами, лишь тяжело дышал.

О Сэнди этого сказать было нельзя. Потирая горло и убедившись, что голосовые связки не повреждены, он обрушил на Хэггерти град непечатных ругательств, а потом воскликнул:

– Слышал? Понял, образина ты этакая? Тебя притянут к ответу. Судить будут за нападение и побои, корешок. Это тебе даром не пройдет…

– Заткнитесь, – вяло произнес я. – Я ничего не видел, а он вас и пальцем не тронул. Скажите спасибо, что еще дышите.

Я изучающе взглянул на Сэнди. Почти ничего не зная о нем, я даже не мог определить, нравится он мне или нет. Если у Сэнди и была фамилия, то ее никто не знал. Сэнди утверждал, будто он шотландец, хотя говорил с заметным ливерпульским акцентом. Низкорослый, со сморщенным смуглым лицом и лысиной, окаймленной седыми волосами, спадающими на тощие плечи, он напоминал гнома. Живые, как у ласки, глаза увеличены стеклами очков без оправы. Во время частых возлияний он заявлял, будто не знает не только дня, но даже года своего рождения.

Лишь сейчас я заметил на палубе стопку из нескольких банок сардин и банку побольше – мясных консервов.

– Ага! – произнес я. – Еще один ночной тать пойман с поличным!

– Что вы имеете в виду? – подозрительно спросил Хэггерти.

– У нашего приятеля недурной аппетит, – заметил я.

– Я не для себя, – пропищал Сэнди. – Клянусь. Понимаете…

– За борт надо этого недомерка выбросить. Вора этого. Стоит отвернуться, он тут как тут. А кому отвечать, а, скажи ты мне? Кому перед капитаном отчитываться? Кому платить из своего кармана за пропажу? Что же мне, камбуз запирать? – кипятился Хэггерти. – Подумать только, – произнес он с горечью, – я-то всегда доверял ближнему. Свернуть этому гаду шею, и все дела.

Я спросил:

– Где он был и что делал, когда вы вошли?

– Лез вон в тот большой холодильник, вот что он делал. Я его с поличным поймал.

Я открыл дверцу холодильника. Ассортимент продуктов был довольно однообразен: масло, сыр, консервированное молоко, ветчина и мясные консервы. И только.

– Подойдите-ка сюда, – сказал я Сэнди. – Хочу осмотреть вашу одежду.

– Ты хочешь обыскать меня? – возмутился Сэнди, поняв, что физическая расправа ему больше не грозит. – А кто ты такой? Легавый? Или сыскарь?

– Я всего лишь врач. Врач, который желает выяснить, почему сегодня вечером погибли три человека.

Сэнди уставился на меня сквозь линзы очков. Нижняя челюсть у него отвисла.

– Разве вы не знали, что оба стюарда, Моксен и Скотт, мертвы?

– Да нет, слышал, – облизнул сухие губы Сэнди. – Но я-то тут при чем?

– А мы это выясним.

– Ну, вы мне убийство не пришьете. – Сэнди утратил всю свою воинственность. – Я не имею к этому никакого отношения.

– Три человека умерли, а еще четыре едва не погибли. И все это вследствие пищевого отравления. Продукты поступают с камбуза. Меня интересуют лица, которые, не имея на то права, проникают на камбуз. – Посмотрев на Хэггерти, я добавил: – Пожалуй, все-таки надо доложить капитану.

– Нет, ради бога, не надо! – взмолился Сэнди. – Мистер Джерран убьет меня…

– Подойдите-ка сюда.

Старик покорно приблизился. Я осмотрел его карманы, но не нашел никаких следов инструмента, с помощью которого он мог внести инфекцию в продукты, хранящиеся в холодильнике, то есть шприца.

– Что вы собирались делать с этими банками?

– Я же вам говорил, я не для себя старался. Зачем мне столько? Я и ем-то меньше мыши. Спросите кого угодно.

Мне незачем было кого-то спрашивать. Как и Лонни Гилберт, Сэнди получал свои калории почти исключительно в виде продукции винокуренных заводов.

– Так для кого же предназначались консервы?

– Для Герцога, Сесила. Я только что от него. Он сказал, что голоден. Вернее, не так. Сказал, будто ему придется голодать, потому что вы на трое суток посадили его на чай и сухари.

Я вспомнил свой разговор с Герцогом. Пригрозив посадить его на диету, я лишь хотел вытянуть из него нужные сведения, но забыл сказать, что поститься ему не обязательно. Выходит, Сэнди не лгал.

– Герцог просил вас принести ему снеди?

– Да нет же. Хотел сюрприз ему приготовить. Хотел увидеть его физиономию, когда жратву ему притащу.

Ничего не поделаешь. Вполне возможно, Сэнди говорил правду. Но не исключено, что история эта послужила ему как прикрытие для иной, гораздо более зловещей роли.

– Ступайте к своему Герцогу и скажите, что с завтрака диета отменяется.

– Хотите сказать, что я могу идти?

– Если мистер Хэггерти не предъявит вам иск.

– Буду я пачкаться, – произнес кок, схватив Сэнди за шею так, что тот запищал от боли. – Если хоть раз появишься у камбуза, я тебе шею сверну к чертовой бабушке. – Хэггерти подтащил Сэнди к двери и вышвырнул вон.

– Дешево отделался, я считаю, – произнес кок, возвращаясь.

– Он не стоит того, чтобы из-за него так расстраиваться, мистер Хэггерти. Возможно, старикашка не лжет, хотя это и не оправдание для воровства. Скажите, Моксен и Скотт сегодня ели после того, как поужинали пассажиры?

– Они каждый вечер ужинали на камбузе. Обычно буфетчики едят прежде, чем обслужить клиентов. Наши стюарды поступали наоборот.

После того как Сэнди ушел, я заметил, как озабочен Хэггерти. Смерть обоих стюардов, похоже, потрясла его. Этим-то и объяснялся тот гнев, с каким он обрушился на злополучного грабителя.

– Мне кажется, я установил источник отравления. Полагаю, что хрен инфицирован очень неприятным микроорганизмом под названием Clostridium botulinum, который чаще всего обнаруживают в садовой почве. – Сам я о подобном виде инфекции никогда не слышал, однако такое объяснение звучало вполне убедительно. – Вас никто ни в чем не упрекнет. Факт инфицирования невозможно установить ни до, ни во время, ни после приготовления блюда. Были ли сегодня вечером остатки от ужина?

– Немного. Я приготовил кастрюлю для Моксена и Скотта, а остальное убрал.

– Убрали?

– Чтобы выбросить за борт. Остатков было мало.

– Итак, они за бортом?

Еще одна возможность упущена.

– В такой-то темноте выбрасывать? Объедки запаиваются в полиэтиленовые мешки, потом мешки прокалываются. А утром я их выбрасываю.

– Хотите сказать, объедки еще здесь? – спросил я, обрадовавшись, что ниточка не оборвана.

– Конечно. – Хэггерти кивнул в сторону квадратного пластмассового ведра, прикрепленного к переборке. – Вот они.

Подойдя к ведру, я поднял крышку. Хэггерти спросил:

– Собираетесь взять на анализ?

– Собирался. – Я опустил крышку. – Но теперь это невозможно. Ведро пусто.

– Пусто? Кто же это стал выбрасывать объедки в такую погоду? – с недоверием в голосе отозвался кок и зачем-то заглянул в ведро. – Странная история, черт побери. Нарушение инструкции.

– Может, ваш помощник…

– Чарли? Этот лентяй? Он не таковский. К тому же он сегодня не дежурил. – Хэггерти поскреб седую щетину на голове. – Бог знает, зачем они это сделали, но, должно быть, выбросил мешок Моксен или Скотт.

– Да, – отозвался я. – Должно быть.

Я так устал, что ни о чем другом, кроме того, как добраться до своей каюты и упасть на койку, не думал. Устал настолько, что, лишь придя к себе и увидев койку, вспомнил, что все мои одеяла у Смита и боцмана. Случайно бросил взгляд на столик, на котором оставил справочники по токсикологии, и усталость мою как рукой сняло. «Медицинская юриспруденция», из которой я почерпнул сведения об аконитине, очевидно съехав во время качки, лежала у дальней подставки. Шелковая ленточка, подклеенная к обрезу книги, была вынута – событие само по себе ничем не примечательное, если бы не одно обстоятельство. Я точно помнил: страницу, которую я читал, я отметил закладкой.

Любопытно, кому же стало известно, что я изучал статью об аконитине?

Глава 5

Оставаться в своей каюте на ночь одному мне вдруг расхотелось. Эксцентричный миллионер, переоборудовавший «Морнинг роуз», терпеть не мог запоров на дверях жилых помещений. Возможно, то было своего рода фобией, а может быть, он полагал (кстати, небезосновательно), что многие часто погибают из-за того, что им не удается выбраться из закрытой на замок каюты. Так или иначе, запереться изнутри было невозможно, на двери не имелось даже щеколды.

И я решил отправиться в кают-компанию, вспомнив, что там в углу стоит очень уютная кушетка. На ней можно устроиться на ночь и, главное, защититься от нападения со спины. В ящиках под кушеткой хранилась целая кипа мохнатых пледов – наследство от прежнего владельца, как и двери без замков. Но самое замечательное: помещение ярко освещено, сюда будут приходить люди даже в столь поздний час, тут уж вас никто врасплох не застанет. Правда, это не помешало бы выстрелить в меня через широкое окно кают-компании. Утешением, хотя и слабым, был тот факт, что злоумышленник или злоумышленники до сих пор не прибегали к актам явного насилия; правда, гарантии в том, что они не станут действовать напропалую, никто не мог дать.

И тут я вспомнил, что пленарная сессия правления кинокомпании «Олимпиус продакшнз» должна состояться в кают-компании. Когда же она началась? Минут двадцать назад, не больше. Еще столько же, и помещение освободится. Не то чтобы я сомневался в ком-то из четырех членов правления. Просто они могли бы удивиться тому, что я, имея комфортабельную каюту, решил обосноваться на ночь в кают-компании.

Отчасти из соображений долга, отчасти для того, чтобы убить время, я решил навестить Герцога, успокоить его относительно диеты и выяснить, правду ли говорил Сэнди. Дверь в его каюту была третья слева. Вторая справа была открыта настежь. Каюта принадлежала Мэри Стюарт. Она сидела на стуле между столом и койкой, широко открыв глаза и уперев локти в колени.

– Что же это такое? – спросил я. – Всенощное бдение?

– Спать не хочется.

– И дверь настежь. Кто-нибудь должен прийти?

– Надеюсь, что нет. Дверь невозможно закрыть.

– Да, двери здесь не запираются.

– Раньше это не имело значения. Теперь имеет.

– Уж не думаете ли вы, что кто-то проникнет в каюту и прикончит вас во сне? – произнес я таким тоном, словно исключал подобную возможность.

– Не знаю, что и подумать. Но со мной все в порядке.

– Все еще трусите? – покачал я головой. – Как не стыдно! А вот ваша тезка, маленькая Мэри, не боится спать одна.

– Она и не спит одна.

– Неужели? Ах да, я забыл, в какое время мы живем.

– Она с Алленом. В комнате отдыха.

– Вот оно что! Почему бы вам не пойти к ним? Если вы ищете безопасности, то безопасно там, где больше народу.

– Не хочу… как это называется… быть третьим лишним.

– Что за чушь! – воскликнул я и зашагал к каюте Герцога.

На щеках его играл румянец, правда чуть заметный, но дело, похоже, шло на поправку. Я спросил, как он сейчас себя чувствует.

– Отвратительно, – отозвался Герцог, потирая желудок.

– Все еще болит?

– Голодный спазм, – ответил он.

– Ночью ничего не ешьте, а завтра – что угодно. Чай и сухари отменяются. Кстати, напрасно вы послали Сэнди грабить кладовку. Хэггерти поймал его на месте преступления.

– Сэнди? В кладовку? – искренне удивился Герцог. – Никуда я его не посылал.

– Но ведь он сказал, что идет на камбуз?

– Ни словом насчет камбуза не обмолвился. Послушайте, док, не надо валить на меня…

– Выходит, я неправильно его понял. Возможно, он хотел сделать вам сюрприз.

– Действительно, я сказал ему, что голоден. Но…

– Да ладно. Все в порядке. Спокойной ночи.

Направляясь к себе, я заметил, что дверь в каюту Мэри Стюарт все еще открыта. При виде меня девушка ничего не сказала. Я тоже промолчал. Придя в каюту, взглянул на часы. Всего пять минут прошло. Оставалось пятнадцать. Как же, буду я ждать столько времени: от усталости у меня подкашивались ноги. Но нельзя же идти в кают-компанию без всякого предлога. Я напряг свой утомленный мозг, и спустя несколько мгновений ответ был готов. Открыв саквояж, я извлек оттуда три самых важных документа – свидетельства о смерти. Повинуясь безотчетному желанию, я посмотрел, сколько еще осталось бланков. Десять. Итого тринадцать. Слава богу, я не суеверен. Свидетельства и несколько листов гербовой бумаги с роскошной шапкой – прежний владелец ничего не делал наполовину – я положил в портфель.

Открыл дверь пошире и, убедившись, что коридор пуст, вывинтил укрепленную на подволоке лампу. Встряхнув ее как следует, ввинтил снова в патрон, взял портфель, закрыл дверь и направился на мостик.

Проходя по верхней палубе и поднимаясь по трапу, я убедился, что погода не улучшилась. Снег, гонимый ветром почти параллельно поверхности моря, валил так густо, что огонь на топовой мачте мерцал не ярче светлячка. На руле стоял Аллисон. Он чаще поглядывал на экран радара, чем на картушку компаса, что было вполне понятно при такой плохой видимости.

– Не знаете, где капитан хранит судовую роль?[11] У себя в каюте? – спросил я.

– Нет, – ответил рулевой, посмотрев через плечо. – В штурманской рубке. – Помолчав, он поинтересовался: – А зачем она вам, доктор Марлоу?

Вынув из портфеля бланк свидетельства о смерти, я поднес его к лампочке нактоуза. Аллисон сжал губы.

– Верхний ящик слева.

Достав судовую роль, я вписал куда положено фамилию, адрес, возраст, место рождения, вероисповедание, имена близких родственников каждого из трех покойников, положил книгу на место и направился в кают-компанию. Джерран, три других члена правления и Граф, которых я покинул полчаса назад, все еще сидели за круглым столом, разглядывая содержимое картонных скоросшивателей, лежавших перед ними. Кипа папок лежала на столе, несколько валялись на палубе, упав при качке. Посмотрев на меня поверх стакана, Граф произнес:

– Все еще не спите, дружище? Стараетесь для нас? Скоро я потребую вашей кооптации в состав правления.

– Пусть уж сапоги тачает сапожник, – отозвался я, поглядев на Отто Джеррана. – Извините за вторжение, но мне нужно оформить ряд документов. Простите, что помешал вашей беседе…

– У нас нет от вас секретов, – ответил Гуэн. – Мы просто изучаем рабочий сценарий. Все участники съемочной группы и члены экипажа получат завтра по экземпляру. Вам дать один?

– Спасибо. Потом. У меня в каюте вышло из строя освещение, а при спичках писать как-то несподручно.

– Сейчас уходим. – Лицо Отто не утратило землистого оттенка, но разум был способен управлять телом. – Полагаю, нам всем надо как следует выспаться.

– Именно это я и порекомендовал бы вам. Могли бы вы задержаться минут на пять?

– Конечно, если это необходимо.

– Мы обещали представить капитану Имри письменную гарантию, снимающую с него вину в случае новых жертв этой таинственной болезни. Он хочет получить подписанный документ к завтраку. Поскольку вахта капитана в четыре ноль-ноль, то и завтрак его будет ранним. Предлагаю сейчас же и подписать эту бумагу.

Все кивнули в знак согласия. Я сел за ближайший стол и, старательно выводя буквы (а почерк у меня отвратительный) и пытаясь использовать юридические обороты (они у меня получались кошмарными), составил документ, который соответствовал обстоятельствам. Остальные не то действительно разделяли мое мнение, не то просто устали, чтобы во что-то вникать, во всяком случае, едва взглянув на бумагу, подписались под ней. Среди подписавшихся был и Граф; я не подал виду, что удивлен этим, хотя мне и в голову не приходило, что Граф тоже принадлежит к руководящим кругам. Я считал, что известные кинооператоры (а Тадеуш, несомненно, относился к таковым) всегда независимы и поэтому не могут входить в состав директората. Во всяком случае, открытие это объяснило мне отсутствие должного почтения к Отто со стороны Тадеуша.

– А теперь на покой, – отодвинул свое кресло Гуэн. – Вы тоже идете спать, доктор?

– После того, как заполню свидетельства о смерти.

– Обязанность не из приятных. – Гуэн протянул мне папку. – Может быть, это вас развлечет.

Я взял сценарий. Джерран, с видимым усилием поднявшись из-за стола, произнес:

– Я по поводу похорон, доктор Марлоу. По морскому обычаю. Когда они состоятся?

– Этот обряд принято совершать на рассвете. – Отто болезненно поморщился, поэтому я прибавил: – После того, что вам довелось испытать, мистер Джерран, советую пропустить церемонию. Отдыхайте как можно дольше.

– Вы действительно так считаете? – Я кивнул, и с лица Джеррана исчезла страдальческая маска. – Сходите за меня, Джон, хорошо?

– Разумеется, – ответил Гуэн. – Спокойной ночи, доктор. Спасибо за помощь.

– Да-да, большущее спасибо, – отозвался Отто.

Неуверенной походкой все направились к выходу. Я извлек бланки свидетельств и принялся заполнять их. Затем запечатал их в один конверт, а документ, предназначенный для капитана, – в другой, едва не забыв поставить под ним собственную подпись, и понес их в ходовую рубку Аллисону, чтобы тот при смене вахты передал пакеты капитану Имри. Аллисона в рубке не оказалось. Тепло одетый, закутанный почти по самые брови штурман восседал на табурете перед штурвалом, не прикасаясь к нему. Время от времени штурвал вращался сам по себе – то по часовой, то против часовой стрелки. Реостат освещения был отрегулирован на максимальную мощность. Штурман был бледен, под глазами очерчены темные круги, но на больного похож он не был. Поразительная способность восстанавливать силы.

– Гидрорулевой включен, – объяснил он почти веселым голосом. – И свет как дома в гостиной. К чему ночное зрение при нулевой видимости?

– Вы должны соблюдать постельный режим, – заметил я.

– Я только что из-под одеяла и снова нырну туда. Штурман Смит еще не поправился окончательно и знает это. Пришел сюда лишь затем, чтобы уточнить наши координаты и подменить Аллисона, пока тот чашку кофе выпьет. Ко всему прочему, рассчитывал встретить вас здесь. В каюте я вас не нашел.

– А зачем я вам понадобился?

– «Отар-Дюпюи», – произнес штурман. – Как вам нравится это название?

– Название отличное.

Смит слез с табурета и направился к буфету, где капитан хранил собственные запасы горячительного.

– Но не затем же вы искали меня по всему судну, – продолжал я, – чтобы угостить бренди.

– Нет. Честно говоря, я размышлял. Правда, мыслитель я оказался аховый, судя по тому, в какой переплет попал. Рассчитывал, вы мне поможете разобраться, – произнес он, протягивая стакан.

– У нас с вами может получиться отличная сыскная бригада, – сказал я.

Смит улыбнулся, но улыбка его тотчас погасла.

– Три мертвеца и четыре полумертвых. Пищевое отравление. Что за отравление?

Как и с Хэггерти, я принялся вешать ему лапшу на уши насчет анаэробных микробов. Но оказалось, Смит – не Хэггерти.

– Чрезвычайно разборчивый яд. Поражает А и убивает его; пропускает Б; поражает, но не убивает В, оставляет в покое Г и так далее. А все ели одно и то же.

– Действие яда непредсказуемо. Во время пикника шесть человек могут съесть один и тот же инфицированный продукт, после чего трое попадут в больницу, а остальные и рези в желудке не почувствуют.

– Понятно, у одних болят животики, у других нет. Но тут совсем другое дело. Речь идет о сильнодействующем яде, вызывающем мучительную и скорую смерть одних и совершенно не действующем на других.

– Я сам нахожу это странным. У вас есть на этот счет какие-то соображения?

– Да. Отравление было преднамеренным.

– Преднамеренным? – Я отхлебнул бренди, соображая, насколько откровенным можно быть со штурманом. Не слишком. Пока, во всяком случае, решил я. – Разумеется, преднамеренным. А как просто это делается. У отравителя есть маленький такой мешочек с ядом. И еще – волшебная палочка. Стоит ею взмахнуть, и он превращается в невидимку, а потом начинает носиться между столами. Щепотку Отто, мне ничего, щепотку вам и Окли, ни одной щепотки Хейсману и Страйкеру, двойная доза Антонио, ни одной для девушек, щепотка Герцогу, по две Моксену и Скотту и так далее. Своевольный и капризный тип, этот ваш приятель-невидимка. Или вы назовете его разборчивым?

– Не знаю, как я назову его, – серьезно ответил Смит, – зато знаю, как назову вас: неискренним, заметающим следы, уводящим в сторону, не в обиду будь сказано.

– Никаких обид.

– Вы не так уж просты. Не станете же вы уверять, будто у вас нет определенного мнения по этому поводу.

– Такое мнение у меня было. Но поскольку я размышлял о случившемся гораздо дольше, чем вы, эти сомнения я отбросил. Ни мотива, ни обстоятельств, ни способа отравления – ничего этого установить невозможно. Разве вы не знаете: когда доктору становится известно о случайном отравлении, он прежде всего подозревает, что отравление это отнюдь не случайно.

– Итак, вы во всем разобрались?

– Насколько это возможно.

– Понятно. – Штурман помолчал, потом прибавил: – Вам известно, что в радиорубке у нас имеется приемопередатчик, с помощью которого можно связаться практически с любым пунктом в северном полушарии? У меня такое предчувствие, что скоро нам придется его использовать.

– За каким бесом?

– Просить о помощи.

– О помощи?

– Именно. Сами знаете, что это такое. Это то, в чем вы нуждаетесь, попав в беду. Думаю, помощь сейчас нам нужна. А если случатся новые такие же непредвиденные неприятности, без помощи нам каюк.

– Прошу прощения, – ответил я, – но я вас не понимаю. Кроме того, Великобритания довольно далеко от нас.

– Зато атлантические силы НАТО недалеко. Они проводят совместные учения где-то возле мыса Нордкап.

– Вы хорошо информированы, – заметил я.

– А это полезно, когда имеешь дело с лицом, которое, по его словам, вполне устраивает, что три человека на борту судна умерли загадочной смертью. Я уверен, до тех пор, пока не выяснится причина их смерти, нельзя успокаиваться. Признаюсь, я не отличаюсь особой проницательностью, однако не намерен недооценивать те умственные способности, которыми я располагаю.

– Я тоже не намерен. Однако не надо недооценивать и мои способности. Спасибо за угощение, – ответил я и направился к правой двери.

Судно раскачивалось вдоль и поперек, содрогаясь всем корпусом, но по-прежнему двигалось в северном направлении, рассекая огромные валы. Только теперь сквозь снежную круговерть нельзя было рассмотреть не то что гребни волн, а даже то, что творится на расстоянии вытянутой руки. Мой взгляд упал на заснеженную палубу крыла мостика, и при тусклом свете, пробивавшемся из рулевой рубки, я заметил чьи-то следы. По тому, насколько они отчетливы, я решил, что всего несколько секунд назад кто-то стоял на крыле мостика и подслушивал наш разговор со штурманом. Но в следующую минуту сообразил, что следы эти оставлены мной самим, а снег не успел их запорошить потому, что их защищал брезентовый навес. Спать, скорее спать: из-за недосыпания, нервного напряжения последних часов, штормовой погоды и мрачных предчувствий, которыми поделился со мной Смит, у меня начинались галлюцинации. Тут я заметил, что рядом со мной стоит штурман.

– Вижу, вы от меня не отстаете, доктор Марлоу, – проронил он.

– А как же иначе. Может быть, вы считаете меня тем самым невидимым Борджиа, который как тень появляется то здесь, то там со своим ядом?

– Нет, не считаю. Не считаю также, что вы придерживаетесь моего мнения, – прибавил он мрачно. – Но возможно, когда-нибудь вы об этом пожалеете.

Впоследствии выяснится, что он был прав. Знай я, как сложатся обстоятельства, мне не пришлось бы оставлять Смита на острове Медвежий…

Вернувшись в салон, я устроился на угловом диване и, закинув ноги на соседний стул, без особого интереса принялся читать сценарий, который всучил мне Гуэн. В эту минуту дверь с подветренного борта открылась и вошла Мэри Стюарт. Соломенные волосы ее были запорошены снегом, на плечи накинуто теплое пальто.

– Вот вы куда забрались, – произнесла она, с грохотом захлопнув дверь.

– Именно, – подтвердил я. – Сюда-то я и забрался.

– В каюте вас не оказалось. У вас там света нет. Вы об этом знаете?

– Знаю. Мне нужно было составить кое-какие бумаги, и потому я пришел сюда. Что-нибудь случилось?

Стараясь не упасть на шаткой палубе, девушка подошла к дивану и села напротив.

– Что же может случиться хуже того, что уже случилось? – ответила она. Они со Смитом составили бы подходящую пару. – Не возражаете, если я останусь здесь?

Я лишь улыбнулся.

– Я почувствовал бы себя оскорбленным, если бы вы ушли.

Улыбнувшись в ответ, Мэри устроилась поудобнее, плотно закутавшись в пальто, и закрыла глаза. Длинные темные ресницы оттеняли бледность ее щек с высокими скулами.

Наблюдать за Мэри было отнюдь не обременительно, но отчего-то я стал испытывать неловкость. Смущала меня не ее показная потребность в чьем-то обществе, а то, насколько неудобно ей было сидеть. В довершение всего девушка начала дрожать.

– Садитесь на мое место, – предложил я. – Можете закрыться одеялом.

– Нет, спасибо. – Она открыла глаза.

– Тут их много, – настаивал я.

Ничто так не действует на меня, как страдание с улыбкой на устах. Взяв плед, я подошел к Мэри и укутал ее. Она внимательно взглянула на меня, но не произнесла ни слова.

Забравшись в свой угол, я взял сценарий, но, вместо того чтобы читать его, стал думать о том, кто может побывать в моей каюте, пока я отсутствую. В ней успела побывать Мэри Стюарт, но об этом она сообщила мне сама, а ее приход в кают-компанию объяснял причину ее посещения. Во всяком случае, так казалось. По ее словам, ей страшно и поэтому нужно чье-то общество. Но почему именно мое, а не, скажем, Чарльза Конрада, который гораздо моложе и симпатичней меня? Или, если уж на то пошло, не общество его коллег Гюнтера Юнгбека и Иона Хейтера, весьма видных мужчин? Может быть, я нужен ей совсем по иным причинам? Может быть, она наблюдает за мной, даже стережет, а может, дает кому-то возможность заглянуть ко мне в каюту? Тут я вспомнил, что в каюте есть предметы, которые не должны попасться на глаза постороннему.

Положив сценарий, я направился к двери. Девушка подняла голову.

– Куда вы?

– На палубу.

– Простите. Я просто… но вы еще вернетесь?

– Вы тоже меня простите. Я не хотел грубить, – солгал я, – просто очень устал. Спущусь вниз. Через минуту вернусь.

Кивнув, Мэри проводила меня взглядом. Я постоял у двери секунд двадцать, не обращая внимания на хлопья снега, проникавшие даже сюда, и делая вид, будто поднимаю воротник и заворачиваю низ брюк. Потом торопливым шагом подошел к окну. Девушка сидела в прежнем положении, подперев руками подбородок и медленно качая головой. Лет десять назад я бы тотчас вернулся, обнял бы ее и сказал, что все беды теперь позади. Но так произошло бы лет десять назад. А сейчас я лишь взглянул на нее и пошел вниз, в сторону пассажирских кают.

Дело было далеко за полночь, но бар был еще открыт. Не опасаясь, что Джерран застанет его врасплох, Лонни Гилберт открыл дверцы буфета и устроился за стойкой с бутылкой виски в одной руке и сифоном с содовой – в другой. Старик покровительственно улыбнулся мне. Я хотел было объяснить ему, что добавлять содовую в хорошее виски – только добро переводить, но вместо этого кивнул и стал спускаться по трапу.

Если кто-то и побывал у меня в каюте и осмотрел вещи, то сделал это, не оставив следов. Похоже, все предметы находились на своем месте, но ведь опытный преступник редко оставляет следы… На внутренней стороне крышки обоих моих чемоданов были карманы с резинками. Удерживая крышки горизонтально, я положил в верхнюю часть карманов по мелкой монете, после чего запер замки. Если бы кто-то открыл чемодан и поднял крышку, то монета упала бы на дно кармана. Затем я запер чемоданчик с инструментами и выставил его в коридор. Вставив спичку между нижней частью полотна двери и комингсом, закрыл дверь. Стоит кому-нибудь хоть на палец открыть ее, как спичка упадет.

Когда я вошел в салон, Лонни находился в прежней позе.

– Ага! – произнес он, удивленно посмотрев на пустой стакан, и твердой рукой наполнил его снова. – Наш добрый лекарь со своей сумкой, полной чудес. Спешим на помощь страждущему человечеству? Эпидемия косит наши ряды? Старый дядя Лонни гордится тобой, мой мальчик. Жив еще дух Гиппократа… Кстати, что вы скажете на то, чтобы принять по наперсточку этого эликсира?

– Спасибо, Лонни, не сейчас. Почему не ложитесь? Ведь завтра вы не встанете.

– В том-то и дело, дорогой, что я не хочу завтра вставать. Послезавтра? Хорошо, если нужно, то послезавтра я встану. Видите ли, все завтра, как я заметил, до унылости похожи на сегодня. Единственно, что хорошо в сегодняшнем дне, это то, что в каждый данный момент частица его безвозвратно уходит в прошлое. Иные пьют, чтобы забыть прошлое. Я пью, чтобы забыть будущее. «Мы дни за днями шепчем: „Завтра, завтра…“»

– Лонни, послушайтесь совета врача, перестаньте изображать Макбета и убирайтесь отсюда ко всем чертям. Если Отто вас увидит, он вас вздернет на дыбу, а потом четвертует.

– Отто? А знаете, что я вам скажу? – доверительно наклонился Лонни. – Отто очень добрый человек. Я люблю его. Он всегда был добр ко мне. Я вот помню…

Лонни на полуслове замолчал, потому что я убрал бутылку в буфет, запер дверцы и, положив ключи в карман его пижамы, взял его под руку.

– Не хочу лишать вас радостей жизни, – объяснил я. – Не намерен и мораль вам читать. Но у меня чувствительная натура, и мне не хотелось бы оказаться рядом, когда вы убедитесь, что характеристика, которую вы дали Джеррану, абсолютно не соответствует действительности.

Лонни безропотно пошел со мной. Наверное, в каюте у него была припрятана заначка. Спускаясь неверными ногами по трапу, он спросил меня:

– Вы, видно, полагаете, что я на полной скорости несусь в мир иной, так ведь?

– Как и куда вы едете, Лонни, меня не касается, лишь бы никого не сбили.

Непослушным шагом старик вошел в каюту и грузно опустился на койку. Однако в то же мгновение вскочил и передвинулся на другое место, видно сев на бутылку. Пристально посмотрев на меня, Гилберт спросил:

– Скажи мне, мой мальчик, на небе есть кабаки?

– Я такой информацией не располагаю, Лонни.

– Понятно. Какое это утешение – в кои-то веки встретить доктора, который не знает ответа на все вопросы. А теперь можете покинуть меня, мой добрый друг.

Взглянув на мирно спящего Нила Дивайна, затем на Лонни, с нетерпением ждущего, когда я уйду, я оставил их.

Мэри Стюарт сидела на том же месте, опершись руками, чтобы не упасть: килевая качка заметно усилилась, а бортовая ослабла. Из этого я заключил, что ветер поворачивает к норду. Девушка поглядела на меня огромными глазами, затем отвернулась.

– Прошу прощения, – зачем-то извинился я. – Мы обсуждали с нашим постановщиком вопросы классической литературы и теологии. – Я направился в свой угол и с удовольствием уселся. – Вы ведь его знаете?

– Кто же не знает Лонни? – Мэри слабо улыбнулась. – Мы вместе работали над моим последним фильмом. – Еще одна попытка улыбнуться. – Вы его видели?

– Нет. – Хотя и слышал об этом произведении искусства достаточно, чтобы постараться избежать встречи с ним.

– Он был ужасен, да и я тоже. Не представляю, почему они решили снова пригласить меня.

– Вы очень красивы, – сказал я. – С вашей внешностью вам даже не нужно проявлять актерские способности. Хотя, возможно, вы и превосходная актриса. Я в этом не разбираюсь. Так что насчет Лонни?

– Ах да. Он был там. Мистер Джерран и мистер Хейсман тоже. – Я ничего не сказал, и она продолжила: – Это третья картина, которую мы делаем вместе. Третья с тех пор, как мистер Хейсман… с тех пор, как он…

– Я в курсе, что мистер Хейсман какое-то время отсутствовал.

– Лонни очень милый. Он такой заботливый и добрый, и мне кажется, он очень умен. Но иногда на него что-то находит. Вы ведь знаете, он любит выпить. Как-то раз, после двенадцати часов выматывающей работы на съемочной площадке, мы вернулись в отель и я заказала себе двойной джин. И он вдруг ужасно рассердился на меня. Почему бы это?

– Наверное, на него что-то нашло. Значит, он вам нравится?

– Да как же он может не нравиться? Лонни всех любит, и поэтому все любят его, даже мистер Джерран. Они вообще очень близки. И неудивительно, ведь они знакомы много лет.

– Я этого не знал. У Лонни есть семья? Он женат?

– Вроде бы был женат, но развелся. Почему вы им так интересуетесь?

– Потому что я типичный любопытный костоправ и мне хочется знать как можно больше о своих возможных пациентах. К примеру, теперь, когда я узнал Лонни получше, я не стану предлагать ему в качестве тонизирующего средства рюмку бренди – вряд ли этого количества будет достаточно.

Мэри улыбнулась и закрыла глаза. Разговор был окончен. Достав из выдвижного ящика еще один плед, я накрылся им (температура в кают-компании заметно понизилась) и взял папку, которую дал мне Гуэн. На первой странице, где стояло лишь название «Остров Медвежий», без всякого вступления начинался текст. Гласил он следующее:

«Многие утверждают, что киностудия „Олимпиус продакшнз“ приступает к созданию последней картины в условиях чуть ли не полной секретности. Такого рода заявления неоднократно появлялись в массовых и специальных изданиях, и вследствие того, что руководство студии не помещало опровержений на этот счет, таким утверждениям зрители и критики стали придавать определенный вес». Я еще раз перечитал эту галиматью, написанную каким-то наукообразным языком, и тут понял, в чем дело: руководство студии собирается снимать фильм втайне, и его не заботит, как к этому относятся остальные. Ко всему прочему, обстановка секретности создавала будущей картине рекламу, подумал я. Далее в тексте стояло следующее:

«Иные объекты кинопроизводства (очевидно, автор этого бреда подразумевал кинофильмы) задумывались, а иногда и осуществлялись в условиях столь же секретных. Однако сведения об этих иных, часто мнимых шедеврах распространялись с расчетом получить как можно более широкую и бесплатную рекламу. Мы не без гордости заявляем: не это является целью киностудии „Олимпиус продакшнз“».

Ах вы мои умненькие, добренькие кинодеятели из «Олимпиус», подумал я, вам и бесплатная реклама уже ни к чему. Эдак, глядишь, и Английский национальный банк будет нос в сторону воротить, заслышав слово «деньги».

«Наше поистине заговорщическое отношение к этой работе, вызвавшей столько интриг и ложных предположений, по существу, обусловлено чрезвычайно важными соображениями: из-за того что сведения о фильме, попав в недобрые руки, могут привести к международным осложнениям, необходимы крайняя деликатность и утонченность – неотъемлемые качества создателей эпического полотна, которое, мы уверены, будет названо эпохальным. И все же огромный ущерб неминуем – в результате мирового скандала, который неизбежно произойдет, если сюжет фильма, который мы намерены снимать, станет известен третьим лицам.

Поэтому-то мы и потребовали от каждого участника съемочной группы заверенного нотариусом обязательства хранить молчание относительно данной картины…»

Мэри Стюарт чихнула, и я дважды пожелал ей здравствовать – во-первых, потому что она простудилась, во-вторых, потому что она заставила меня прекратить чтение этой высокопарной чуши. Чихнула опять, и я взглянул на нее. Девушка сидела съежившись, плотно сцепив пальцы, с бледным, осунувшимся лицом. Отложив папку, я скинул с себя одеяло, шатаясь из стороны в сторону, подошел к Мэри и сел рядом, взяв ее руки в свои. Они у нее были холодны как лед.

– Вы же замерзнете, – заметил я.

– Со мной все в порядке. Просто устала немного.

– Почему бы вам не спуститься в свою каюту? Там температура градусов на десять выше, чем здесь. Тут вы не уснете, вам все время приходится предпринимать усилия, чтобы не упасть.

– В каюте мне тоже не уснуть. Я почти не спала с тех пор, как… – Она замолчала на полуслове. – К тому же здесь меня почти… почти не мутит. Оставьте меня в покое.

– Тогда сядьте, по крайней мере, на мое место, в угол, – продолжал настаивать я. – Там вам будет гораздо удобнее.

– Прошу вас. – Мэри убрала свои руки. – Оставьте меня в покое.

Я ей уступил. Но сделав несколько шагов, остановился, затем вернулся и не слишком деликатно поставил ее на ноги. Девушка лишь изумленно взглянула и молча последовала за мной. Посадив Мэри в угол, я укрыл ее двумя пледами, положил ее ноги на диван и сел рядом. Несколько секунд она смотрела на меня, затем сунула ледяную руку мне под пиджак, ни слова при этом не говоря. Мне бы следовало умилиться такой доверчивостью со стороны девушки, но мелькнула мысль: если она сама или кто-то иной хотел постоянно держать меня в поле зрения, то более удобного случая, чем этот, не могло представиться. С другой стороны, если совесть ее чиста, как этот снег, залепивший окно над моей головой, то злоумышленник вряд ли решится предпринять направленные против меня враждебные действия, ведь Мэри фактически сидела у меня на коленях. Во всяком случае, такой поворот дела мне нравится, решил я, взглянув на спрятавшееся у меня на груди миловидное лицо.

Протянув руку к своему пледу, я обмотал его вокруг плеч, словно индеец племени навахо, взял объяснительную записку и принялся читать дальше. Две последующие страницы, по существу, представляли собой вариации на уже упомянутые темы, успевшие навязнуть в зубах: чрезвычайная художественная ценность работы и необходимость строжайшей секретности. После этого самовосхваления автор – очевидно, Хейсман – перешел к изложению фактов.

«После длительных размышлений и тщательного анализа целого ряда альтернативных решений мы пришли к выводу, что местом съемок будет остров Медвежий. Нам известно, что все вы, в том числе экипаж, начиная с капитана Имри и кончая кочегаром, были уверены: мы направляемся к Лофотенским островам, расположенным у северного побережья Норвегии, и не случайно слухи эти стали усиленно муссироваться в некоторых кругах лондонского общества перед самым нашим отплытием. Мы не станем просить извинения за этот, как может кому-то показаться, невольный обман, поскольку такого рода уловка была в интересах дела и вящего соблюдения секретности.

Приводимым ниже кратким описанием острова Медвежий мы обязаны Норвежскому королевскому географическому обществу, которое снабдило нас также его переводом».

Какое облегчение услышать это, подумал я.

«Эта информация была получена нами благодаря доброй воле третьего лица, никоим образом не связанного с нашей студией, знаменитого орнитолога, который пожелал остаться неизвестным. Кстати, следует отметить, что норвежское правительство разрешило производить съемки на острове. Насколько мы можем понять, оно полагает, что мы намерены снимать документальный фильм о фауне острова. Однако такого рода сведений, не говоря уже об обязательствах, мы ему не предоставляли».

Особенно поразила меня последняя фраза – не столько лукавством, характерным для Хейсмана, сколько тем, что автор отмечает это обстоятельство.

«Остров Медвежий, – так начиналась справка, – относится к архипелагу Свальбард, крупнейшим из островов которого является Шпицберген. Архипелаг этот оставался нейтральным, и на него никто не притязал до начала двадцатого столетия, когда в силу значительных капиталовложений, сделанных в процессе эксплуатации полезных ископаемых и организации китобойного промысла, Норвегия потребовала признания за нею прав на данную территорию. Однако всякий раз в связи с протестом со стороны России притязания Норвегии не были признаны законными. Наконец в 1919 году Верховный совет Антанты признал за Норвегией права на данные территории. Официальное решение вступило в силу 14 августа 1925 года».

После чего в статье указывалось: «Остров (Медвежий) расположен на 74°28′ северной широты и 19°13′ восточной долготы. Он находится приблизительно в четырехстах двадцати километрах к северо-северо-западу от мыса Нордкап, в двухстах двадцати пяти километрах к югу от Шпицбергена. Его можно считать точкой, в которой сходятся границы Норвежского, Гренландского и Баренцева морей. С точки зрения расстояния до его ближайших соседей это самый изолированный остров в Арктике».

Далее следовало длинное и скучное описание истории острова, которая, похоже, сплошь состояла из нескончаемых стычек между норвежцами, немцами и русскими по поводу прав на китобойный промысел и добычу полезных ископаемых. Правда, я с некоторым изумлением узнал, что еще в 1920-х годах на угольных шахтах в Тунхейме, расположенном на северо-востоке острова, работало сто восемнадцать норвежских горняков. А ведь я был уверен, что остров населяют лишь белые медведи. Но в результате геологических исследований выяснилось, что угольные пласты слишком тонки и имеют много примесей, поэтому шахты были закрыты. Однако нельзя сказать, что остров совершенно необитаем: в Тунхейме имеется норвежская метео- и радиостанция.

Далее в справке приводились сведения о природных ресурсах, флоре и фауне, которые я пропустил. Зато описание климатических условий, по-видимому касавшихся нас всех, я нашел гораздо более интересным и удручающим. «Сталкивающиеся между собой Гольфстрим и полярное противотечение обусловливают крайне неблагоприятные погодные условия, обилие дождей и плотные туманы. Средняя летняя температура не поднимается выше 5 °C. Лишь в середине июля освобождаются ото льда озера и стаивает снег. Солнце не опускается за горизонт в течение ста суток, с 30 апреля по 13 августа. Полярная ночь продолжается с 7 ноября по 4 февраля». Последнее обстоятельство делало наше появление в здешних широтах в столь позднее время года чрезвычайно странным. Ведь сейчас светлое время суток весьма непродолжительно, но, возможно, согласно сценарию действие фильма должно происходить в темноте.

«С физической и геологической точки зрения, – говорилось дальше, – остров Медвежий представляет собой треугольник, ориентированный вершиной к югу. Протяженность острова с севера на юг около 19 километров, ширина колеблется от 16 километров в северной части до 3 километров в южной, где берет начало самый крайний к югу полуостров. Вообще говоря, северная и западная части острова представляют собой довольно ровное плато, расположенное на высоте 30 метров над уровнем моря. Южный и восточный районы острова гористы; двумя основными комплексами являются Мизерифьель на востоке, а также Антарктикфьель и связанные с ним горы Альфредфьель, Хамбергфьель и Фуглефьель на крайнем юго-востоке.

Ледники отсутствуют. Вся территория острова покрыта сетью мелких озер глубиной всего несколько метров, занимающих около одной десятой общей площади, остальную часть внутренних районов острова составляют главным образом ледяные болота и щебенистые осыпи, вследствие чего передвижение по острову крайне затруднено.

Береговая линия Медвежьего по праву считается весьма негостеприимной и унылой на вид, особенно в южной части острова, где с отвесных скал в виде водопадов низвергаются в море ручьи. Особенностью данного участка является наличие отдельных каменных столбов неподалеку от побережья. Они сохранились с того отдаленного времени, когда остров занимал гораздо более значительную площадь, чем теперь. Благодаря таянию льда и снега в период с июня по июль, сильным приливным течениям и активным процессам выветривания, разрушающим прибрежные участки, в море постоянно обрушиваются огромные глыбы горных пород. Высота доломитовых скал Хамбергфьеля составляет свыше 420 метров; у их подножия торчат острые как иглы рифы высотой до 75 метров, в то время как скалы Фуглефьеля достигают почти такой же высоты, а близ южной оконечности острова окаймлены рядом причудливых столбов, башен и арок. К востоку от этого мыса, между Капп-Булл и Капп-Кольтхофф, находится бухта, с трех сторон окруженная крутыми утесами высотой 300 метров и более. На этих скалах самые большие птичьи базары во всем северном полушарии и наиболее благоприятные условия для размножения диких птиц».

Тем лучше для птиц, заключил я. На этом справка, предоставленная Географическим обществом, заканчивалась. Во всяком случае, автор объяснительной записки счел нужным включить именно эти сведения. Я уже внутренне подготовился к тому, чтобы вернуться к нудной прозе Хейсмана, как дверь открылась и в кают-компанию нетвердой походкой вошел Джон Холлидей. Лучший в студии специалист-фотограф, американец Холлидей был смугл, молчалив и неулыбчив. Но в эту минуту он был мрачнее обыкновенного. Увидев нас с Мэри, он остановился в растерянности.

– Прошу прощения, – сказал он, видно намереваясь уйти. – Я не знал…

– Входите, входите, – произнес я в ответ. – Все обстоит иначе, чем вы себе представляете. У нас отношения, какие возникают между доктором и пациентом, не более того.

Закрыв дверь, Холлидей с мрачным видом сел на кушетку, на которой недавно сидела Мэри Стюарт.

– Бессонница? – поинтересовался я. – Или морская болезнь донимает?

– Бессонница, – ответил Холлидей, жуя черный табак, с которым, видно, никогда не расставался. – Это Сэнди страдает морской болезнью.

Сэнди, я это знал, был его соседом по каюте. Действительно, когда я видел старика в последний раз, вид у Сэнди был аховый, но я приписывал это намерению Хэггерти разделать его как бог черепаху. По крайней мере, сей факт объяснял нежелание Сэнди навестить Герцога после своего бегства с камбуза.

– Его укачало, да?

– Укачало, и еще как. Позеленел, весь ковер испачкал, – поморщился Холлидей. – А запах…

– Мэри, – легонько потряс я девушку, она открыла заспанные глаза. – Прошу прощения, я должен оставить вас на минуту.

Ничего не ответив, она лишь посмотрела с любопытством на Холлидея и снова опустила веки.

– Не думаю, что он так уж плох, – отозвался Холлидей. – Это не отравление или что-нибудь в этом роде. Я уверен.

– Все равно взглянуть не помешает, – возразил я.

Очевидно, Холлидей был прав. С другой стороны, зная вороватую натуру Сэнди, можно предположить, что он успел похозяйничать на камбузе до того, как его застукал кок, и что аппетит у него не такой уж птичий. Захватив свой чемоданчик, я покинул кают-компанию.

Холлидей оказался прав: лицо у Сэнди имело неестественно зеленый оттенок, и его действительно сильно рвало. Сидя на койке, он держался обеими руками за живот и, когда я вошел, злобно поглядел на меня.

– Помираю, черт меня побери, – прохрипел он и начал браниться на чем свет стоит, проклиная жизнь вообще и Отто Джеррана в частности. – И зачем этот придурок затащил нас на эту вонючую посудину?

Дав ему снотворного, я ушел. Сэнди вызывал у меня все большую неприязнь. К тому же, решил я, человек, отравившийся аконитином, не станет браниться, да еще так свирепо, как Сэнди.

Мэри Стюарт по-прежнему сидела с закрытыми глазами, качаясь из стороны в сторону. Продолжая жевать свой табак, Холлидей рассеянно взглянул на меня.

– Вы правы. Его просто укачало, – сказал я, сев недалеко от Мэри Стюарт. При моем появлении у нее лишь дрогнули закрытые веки. Невольно передернув плечами, я натянул на себя одеяло. – Здесь становится прохладно. Взяли бы плед да прилегли.

– Нет, спасибо. Не думал, что тут такая холодрыга. Лучше захвачу свои одеяла и подушку да устроюсь в салоне. Только бы Лонни не затоптал меня своими коваными башмаками, когда отправится за добычей, – усмехнулся Холлидей. Ни для кого не было секретом, что запасы спиртного, хранившиеся в салоне, притягивали Лонни как магнит. Пожевав табак, Холлидей кивнул в сторону бутылки, торчавшей из гнезда. – Вы же любитель виски, доктор. Выпейте и согрейтесь.

– Это дело. Только я очень привередлив. Что там за пойло?

– «Черная наклейка», – присмотревшись, ответил Холлидей.

– Отличный сорт. Но я предпочитаю солодовые напитки. Вы же озябли, выпейте сами. Оплачено фирмой. Я стащил бутылку у Отто.

– Я тоже не охотник до шотландского виски. Пшеничное – другое дело.

– Оно разрушает пищевод. Говорю вам как врач. Отведайте этот сорт, и вы навсегда откажетесь от своего американского зелья. Только попробуйте.

Холлидей посмотрел на бутылку с какой-то опаской.

– А что же вы? – обратился я к Мэри. – Наперсточек? Вы даже не представляете, как это согревает сердце.

– Нет, спасибо. Я почти не пью.

Девушка посмотрела на меня безразличным взглядом и снова закрыла глаза.

– Бриллиант с изъяном нам еще дороже, – пробормотал я, занятый совсем иным.

Холлидей не захотел пить из этой бутылки. Мэри Стюарт тоже, но Холлидею, похоже, хотелось, чтобы я выпил. Любопытно, они оставались на своих местах или трудились как пчелки в мое отсутствие, подмешивая в виски вещества, которые ему противопоказаны? Зачем же иначе появился в кают-компании Холлидей? Почему не отправился со своими одеялами прямо в салон, вместо того чтобы ошиваться здесь? Разве он не знал, что тут гораздо холоднее, чем в жилых помещениях? Возможно, прежде чем Мэри Стюарт вошла в кают-компанию, она увидела меня в окно и сообщила Холлидею, что возникли некоторые затруднения, которые можно устранить лишь выманив меня. А тут по счастливой случайности и Сэнди заболел. Если только это действительно случайность. Тут мне в голову пришла мысль: если Холлидей отравитель или заодно с ним, то, добавив немного рвотного порошка в питье Сэнди, он без труда достиг бы желаемого результата. Картина становилась понятной.

С трудом держась на ногах, Холлидей приближался ко мне с бутылкой в одной руке и стаканом в другой. В бутылке оставалось около трети. Покачнувшись, он остановился и, щедро плеснув в стакан, с поклоном протянул его мне.

– Пожалуй, мы оба заскорузли в своих консервативных привычках, доктор, – улыбнулся Джон. – Как поется в песне, «я выпью, если выпьешь ты».

– Ваша склонность к экспериментам делает вам честь, – улыбнулся я в ответ. – Я же вам сказал, мне этот сорт не нравится. Я уже отведал его. А вы?

– Нет, но я…

– Так как же вы можете рекомендовать зелье другим?

– Не думаю, что…

– Вы хотели попробовать. Вот и пробуйте.

– Вы всегда заставляете людей пить против их воли? – открыла глаза Мэри Стюарт. – Пристало ли врачу навязывать спиртное?

Я хотел было сказать, чтобы она заткнулась, но вместо этого с любезной улыбкой произнес:

– Голоса трезвенников в счет не идут.

– Что ж, вреда от этого не будет, – ответил Холлидей, поднося стакан к губам.

Я уставился на него, но тут же опомнился и стал улыбаться Мэри, неодобрительно поджавшей губы, потом перевел взгляд на Холлидея, опускавшего наполовину опустошенный стакан.

– Недурно, – отозвался он. – Весьма недурно. Правда, привкус немного странный.

– За такие речи в Шотландии вам бы не миновать тюрьмы, – отозвался я рассеянно.

Выходит, преступник как ни в чем не бывало выпил отраву, а его сообщница спокойно смотрела? Я почувствовал себя полным идиотом и готов был просить у обоих прощения. Правда, они не поняли бы за что.

– Пожалуй, вы правы, док. К такому сорту виски можно и пристраститься. – Холлидей снова отхлебнул из стакана, затем поставил бутылку в гнездо и сел на прежнее место. Не говоря ни слова, в два глотка допил виски и поднялся. – С таким горючим в баке я смогу вытерпеть и кованые башмаки Лонни. Спокойной ночи.

И торопливо вышел.

Я посмотрел на дверь, не понимая, зачем он приходил и почему так поспешно ретировался. Взглянув на Мэри Стюарт, я почувствовал себя виноватым: убийцы бывают всяких видов и мастей, но если они выступают в обличье такой девушки, как эта, то, выходит, я совершенно не разбираюсь в людях. Как я мог в чем-то ее подозревать?

Словно ощутив на себе мой взгляд, Мэри открыла глаза. Все так же молча, с тем же выражением лица девушка привстала, плотнее закуталась в плед и села поближе ко мне. Я обнял ее за плечи, но она неспешным жестом убрала мою руку. Ничуть не обидясь, я улыбнулся. Мэри улыбнулась в ответ, но глаза ее были полны слез. Положив ноги на диван, девушка повернулась ко мне и обняла меня обеими руками. Если Мэри намеревалась надеть мне наручники, она добилась своей цели. Хотя девушка, похоже, не собиралась убивать меня, я был уверен, что она решила не спускать с меня глаз; правда, я не понимал, зачем ей это нужно.

Прошло еще минут пять. Взяв папку, я принялся за чтение этой чепухи, где говорилось о том, что единственный экземпляр сценария хранится в сейфе Лондонского банка, потом отложил ее. По ровному дыханию Мэри я догадался, что она спит. Я попробовал приподняться, но ее руки сжались еще крепче. Что это – я так и не понял. Меньше чем через две минуты я тоже уснул.

Комплекцией грузчика Мэри Стюарт не отличалась, но, когда я проснулся, левая рука у меня онемела. В этом я убедился, приподняв ее правой рукой к глазам. Светящиеся стрелки часов показывали четверть пятого.

Но почему в кают-компании темно? Ведь до того, как я уснул, горели все лампы. Что меня разбудило? Наверняка какой-то звук или прикосновение. И тот, кто меня разбудил, находится в салоне, не успел уйти.

Я осторожно высвободился из рук Мэри, осторожно опустил ее на диван и направился к центру кают-компании. Остановившись, прислушался. Выключатели находились у двери на подветренном борту. Сделав шаг в нужном направлении, я застыл. Знает ли злоумышленник, что я проснулся? Успело ли его зрение приспособиться к темноте лучше моего? Догадается ли он, куда я двинусь прежде всего, и попытается ли преградить мне дорогу? Если да, то каким образом? Вооружен ли он и чем?

Услышав щелчок дверной ручки и ощутив порыв ледяного ветра, я решил, что злоумышленник вышел. В четыре прыжка я добрался до двери. Очутившись на палубе, ослепленный ярким светом, я выставил вперед правую руку. А следовало – левую. Каким-то твердым и тяжелым предметом меня ударили слева по шее. Чтобы не упасть, я уцепился за дверь, но сил у меня не хватило, и я опустился на палубу. Когда же пришел в себя, рядом никого уже не было. Куда исчез нападавший, я не имел представления, да и гнаться за ним не было смысла.

Шатаясь, я вернулся в кают-компанию, на ощупь нашел выключатель и закрыл дверь. Подпершись одной рукой, другой Мэри терла глаза, словно очнувшись от глубокого сна. Я подошел к капитанскому столу и тяжело сел. Вынув из подставки наполовину опустошенную бутылку «Черной наклейки», поискал взглядом стакан, из которого пил Холлидей. Стакана нигде не было, он, верно, куда-то закатился. Достав из гнезда другой стакан, плеснул немного на дно, выпил и вернулся на прежнее место. Шея болела нестерпимо.

– В чем дело? Что случилось? – вполголоса спросила Мэри.

– Дверь ветром открыло. Пришлось закрыть, вот и все.

– А почему свет был выключен?

– Это я его выключил. После того, как вы уснули.

Вытащив из-под одеяла руку, Мэри осторожно прикоснулась к ушибленному месту.

– Уже покраснело, – прошептала она. – Будет безобразный синяк. И кровь идет.

Прижав к шее платок, я убедился, что она права. Засунул платок за воротник, там его и оставил.

– Как это случилось? – спросила она тихо.

– Не повезло. Поскользнулся и ударился о комингс. Признаться, побаливает.

Ничего не ответив, девушка взяла меня за лацканы и, жалобно посмотрев, уткнула голову мне в плечо. Воротник мой тотчас промок от ее слез. Если ей поручено было сторожить меня, то делала она это очаровательно. Дама расстроена, доктор Марлоу, сказал я мысленно, разве вы не живой человек? Стараясь забыть о своих подозрениях, я погладил ее растрепанные соломенные волосы, решив, что это лучший способ успокоить женщину. Но в следующую минуту понял свою ошибку.

– Не надо, – сказала Мэри, дважды ударив меня кулаком по плечу. – Не надо этого делать.

– Хорошо, – согласился я. – Больше не буду. Простите.

– Нет, нет! Вы меня простите. Не знаю, что это со мной…

Девушка умолкла, она глядела на меня глазами, полными слез, ее лицо подурнело, приобретя выражение беззащитности и отчаяния. Мне стало не по себе. В довершение всего она обхватила меня за шею, едва не задушив. Плечи ее содрогались от рыданий.

Исполнено великолепно, подумал я с одобрением, хотя и не понимал, для чего это ей понадобилось. Но уже в следующую минуту презирал себя за свой цинизм. Я знал, что актриса она неважная, к тому же что-то мне подсказывало: отчаяние Мэри неподдельно. Да и какой ей прок показывать свою слабость? Что же вызвало слезы? Я тут ни при чем, это точно. Я ее почти не знал, она меня тоже. Я, видно, играл роль жилетки, в которую хочется поплакать. Странные у людей представления о врачах: они полагают, будто доктор сумеет успокоить и утешить лучше, чем кто-то другой; да и слезы эти, похоже, скоро высохнут.

Я не мог оторвать глаз от бутылки, стоявшей у капитанского стола. Когда Холлидей, по моему настоянию, выпил свою порцию виски, в ней оставалось, я был уверен, с четверть. Теперь же в бутылке была половина ее уровня! Хладнокровный и беспощадный преступник, выключивший свет, заменил бутылку и, чтобы замести следы, унес и стакан Холлидея.

Мэри произнесла какую-то фразу. Что именно, я не смог разобрать и переспросил:

– Что вы сказали?

– Извините меня. Я вела себя глупо, – проговорила она, пряча лицо. – Сможете ли вы меня простить?

Занятый своими мыслями, я лишь пожал ей плечо. Я думал о Холлидее, которого практически заставил выпить напиток, предназначенный для меня. И понял, что вряд ли снова увижу его живым.

Глава 6

В это время года в здешних широтах рассветает лишь в половине одиннадцатого. Именно тогда и состоялось погребение Антонио, Моксена и Скотта. Да простят нас за спешку тени убиенных: мела пурга, ветер проникал сквозь самую плотную одежду, колол лицо, пронизывал до костей. В руках, затянутых в перчатки, капитан Имри держал тяжелую, с медными застежками Библию. По-моему, он читал Нагорную проповедь. Все фразы разобрать было невозможно: ветер вырывал слова из уст и швырял их в свинцовую мглу. Осеняемые британским флагом, три тела, зашитые в парусину, одно за другим соскользнули в пучину. Плеска не было слышно, его заглушил погребальный вой ветра.

Обычно провожающие не сразу отходят от могильного холма. Тут холма не было, а лютая стужа заставила людей думать лишь о том, как бы поскорей очутиться в тепле. Кроме того, заявил капитан, по рыбацкому обычаю полагается помянуть усопших. Похоже, обычай этот ввел сам капитан Имри, да и покойные не были рыбаками. Во всяком случае, очень скоро на палубе не было никого.

Я остался стоять там, где стоял. Не хотелось подражать остальным. Кроме того, поскольку накануне я спал всего три часа, я устал, голова шла кругом, и я надеялся, что арктическая стужа взбодрит меня. Цепляясь за леер, я кое-как добрался до какого-то предмета, который был установлен на палубе, и спрятался за ним, рассчитывая, что на ветру мозги мои очистятся от тумана.

Холлидей был мертв. Трупа его я нигде не нашел, хотя как бы невзначай осмотрел все возможные и почти все невозможные места, где его могли спрятать. Я понял, что тело его покоится в глубинах Баренцева моря. Как он туда попал, я не имел представления. Возможно, ему в этом кто-то помог, но, скорее всего, обошлось без посторонней помощи. А из кают-компании он ушел так быстро потому, что действие выпитого им – предназначенного мне – виски было столь же скоро, сколь и смертельно. Почувствовав тошноту, он, видимо, подошел к борту и поскользнулся… А может, судно сильно качнуло и он не смог удержаться на ногах. Единственным утешением, если тут уместно такое слово, было то, что, прежде чем захлебнуться, он умер от яда. Не думаю, что утонуть – это сравнительно легкая и безболезненная смерть, как считают многие.

Я был уверен, что отсутствия Холлидея не заметил никто, кроме меня и лица, повинного в его смерти. Но и относительно этого уверенности у меня не было: возможно, злоумышленник не знал о последнем посещении Холлидеем кают-компании. Правда, Холлидея за завтраком не было, но и другие появлялись в кают-компании не сразу, приходя поодиночке в течение двух часов. Сэнди, его соседа по каюте, укачало настолько, что до Холлидея ему не было никакого дела. Холлидей был человеком замкнутым, поэтому вряд ли кто-то мог поинтересоваться, куда он пропал. Я надеялся, что его отсутствие долгое время останется незамеченным: хотя в документе, выданном капитану накануне утром, не предусматривались меры, какие необходимо принять в случае исчезновения кого-либо из пассажиров, капитан мог воспользоваться этим обстоятельством как предлогом для того, чтобы изменить курс и пойти полным ходом в Хаммерфест.

Вернувшись утром к себе в каюту, я обнаружил, что спичка, которую я положил между дверью и комингсом, исчезла. Монеты, засунутые во внутренние карманы чемодана, переместились: кто-то открывал его в мое отсутствие. Можно понять, каково было мое состояние, если скажу, что открытие это не слишком меня поразило. Некий господин знал, что добрый лекарь изучает действие аконитина и поэтому небезосновательно считает, что отравление не было случайным, но само по себе это обстоятельство вряд ли было поводом для осмотра ручной клади доктора. Я понял: отныне мне следует опасаться нападения сзади.

Услышав позади себя шум, я хотел было сделать несколько шагов вперед, а затем круто повернуться, но тут же сообразил: вряд ли кто-то решится прикончить меня среди бела дня. Я спокойно оглянулся и увидел Чарльза Конрада, направлявшегося ко мне, чтобы укрыться от ветра.

– Что это вы тут делаете? – произнес я. – Утренний моцион в любую погоду? Или вам не по вкусу капитанское виски?

– Ни то ни другое, – ответил Конрад. – Пришел из любопытства. – Он похлопал по громоздкому предмету – метра три высотой, полуцилиндрическому, с плоским основанием, – закрытому брезентом и принайтованному к палубе десятком стальных тросов. – Знаете, что это за штука?

– Вопрос на засыпку?

– Да.

– Разборные арктические дома. Во всяком случае, об этом шел разговор в порту отправления. Шесть штук, вставлены один в другой для экономии места.

– Вот именно. Бакелитовая фанера, капковая изоляция, асбест и алюминий. – Он ткнул пальцем в громоздкий продолговатый предмет высотой около двух метров, укрепленный впереди нас. – А это что?

– Тоже вопрос на засыпку?

– Разумеется.

– И я снова отвечу неправильно?

– Да, если все еще верите тому, что вам наболтали в Уике. Это вовсе не арктические жилища, они нам не понадобятся. Мы направляемся в бухту под названием Сёрхамна, то есть Южная гавань, где уже есть жилища, причем вполне пригодные для обитания. Лет семьдесят назад на остров в поисках угля приехал некто Лернер. Этот чудила раскрашивал прибрежные скалы в цвета немецкого флага, чтобы застолбить территорию. Построил бараки, даже подвел дорогу к заливчику под названием Квальросбукта, то бишь бухта Моржовая. На смену ему пришло рыболовецкое товарищество, эти тоже строили бараки. Девять месяцев тут находилась норвежская научная экспедиция, работавшая по программе Международного геофизического года. Она тоже строила дома. Так что с жильем в Сёрхамне все в порядке.

– Вы очень осведомлены.

– Просто не успел забыть то, что прочитал полчаса назад. Мсье Гуан утром раздавал проспекты с рекламой фильма века. Вы разве не получили?

– Получил. Правда, он забыл дать мне еще и толковый словарь.

– Верно. Словарь был бы кстати. – Похлопав по брезенту, Конрад прибавил: – Это модель центральной секции субмарины. Одна оболочка, внутри пустота. Если муляж, то это не значит, что он картонный. Корпус стальной, весит десять тонн, из них четыре тонны приходится на чугунный балласт. А вон та штуковина – это рубка. Привинчивается к секции, когда ту спускают на воду.

– Вот как! – воскликнул я, не найдя другого ответа. – А муляжи тракторов и бочки с горючим – в действительности танки и зенитные установки?

– Это в самом деле трактора и бочки. Вам известно, что существует всего один экземпляр сценария и он хранится в сейфах Английского банка или что-то вроде того?

– Как раз на этом месте я и уснул.

– Нет даже рабочего сценария для съемок на острове. Просто серия разрозненных эпизодов. Выглядят они как обыкновенная белиберда. Наверняка необходимы связующие моменты, чтобы получилась целая картина. Только, видите ли, все это в сейфах на Как-Бишь-Ее-стрит. Концы с концами не сходятся.

– А может, так и задумано? – предположил я, чувствуя, как у меня коченеют ноги. – Может, на этой стадии смысла и не требуется? Видно, есть причины скрытничать. Кроме того, некоторым продюсерам нравится, когда режиссер импровизирует по ходу развития событий.

– Нил Дивайн не из таких. Он ни разу в жизни не импровизировал, – ответил Конрад, выглядывая из-под шапки залепленных снегом волос. – Если в рабочем сценарии Нила указано, что там-то вам следует надеть котелок, а в эпизоде номер двести восемьдесят девять сплясать канкан, так оно и случится. Что же касается Отто, то пока не будет учтено все до последней спички, до последнего пенни, он и пальцем не пошевелит.

– Он слывет чересчур осторожным.

– Осторожным? – Конрада передернуло. – А не кажется ли вам, что вся эта компания с большим приветом?

– Все киношники с большим приветом, – признался я. – Однако, впервые попав в их среду, мне трудно определить, насколько они отклоняются от нормы. Что думают на этот счет ваши коллеги?

– Какие еще коллеги? – мрачно спросил Конрад. – Джудит Хейнс со своими моськами валяется в постели. Мэри Стюарт, по ее словам, у себя в каюте пишет письма. А на самом деле – завещание. Если Гюнтер Юнгбек и Ион Хейтер и имеют собственное мнение, то они его тщательно скрывают. Во всяком случае, они и сами тронутые.

– Даже для актеров?

– Сдаюсь, – невесело улыбнулся Конрад. – После похорон у меня мрачное настроение. Просто эти господа ничего не смыслят в вопросах кинематографии. Во всяком случае, британской. Это и неудивительно, ведь Хейтер работал лишь на американских студиях, Юнгбек в Германии. Да не такие уж они и тронутые, просто у меня нет с ними точек соприкосновения.

– Но вы же обязаны общаться.

– Не обязательно. Я люблю ремесло актера, но работа с фильмом навевает на меня тоску, с коллегами я не общаюсь. Так что я и сам тронутый. Однако Отто за них горой, и этого мне достаточно. Будь их воля, оба давно бы меня вытолкали из съемочной группы. – Он снова зябко повел плечами. – Любопытство Конрада не удовлетворено, но с Конрада достаточно. Разве вы как доктор не посоветуете мне воспользоваться щедростью капитана и выпить за упокой душ усопших?

Капитан разливал виски так бережно, что было ясно: оно из его собственных запасов, а не Отто Джеррана. Закутавшись в пестрый плед, Отто молча сидел в своем кресле. В кают-компании собралось человек двадцать – члены экипажа и пассажиры. У всех был мрачный вид. Я удивился, увидев Джудит Хейнс рядом с ее мужем, Майклом Страйкером, предупредительно склонившимся к ней. Удивился присутствию маленькой Мэри. Чувство долга, видно, пересилило в ней отвращение к спиртному. И еще больше поразился тому, что в ней не было обычной заносчивости. Но отсутствию Мэри Стюарт, Хейсмана и Сэнди не удивился. Юнгбек и Хейтер, с которыми у Конрада, по его словам, было мало общего, сидели рядом. Они действительно походили на киноактеров, какими я их себе представлял. Хейтер высок, белокур, красив, молод, правильные черты живого, выразительного лица. Юнгбек лет на пятнадцать старше, крепко сбитый, плечистый. В темных волосах едва заметная седина; обаятельная, чуть грустная улыбка. Я знал, что в картине ему отведена роль главного злодея, однако на злодея он не был похож.

Тишина в кают-компании объяснялась не только значимостью события. Своим приходом мы, должно быть, прервали капитана на полуслове. Он налил нам виски, я отказался. Затем капитан Имри продолжил свою речь.

– Да, – произнес он внушительно, – таков обычай, таков обычай. Они ушли от нас, погибли трагически, три сына Британии.

Хорошо, что Антонио не слышит этого заявления, подумал я.

– Что для вас значит остров Медвежий? – вопрошал капитан. – Думаю, ничего. Просто точка на карте. Как остров Уайт в Англии или Кони-Айленд в Америке. Географическое название. Но для таких, как мистер Стокс и я, это нечто большее. Остров Медвежий… Тут за одну ночь мальчишки взрослели, а люди пожилые, вроде меня, дряхлели.

Капитана Имри словно подменили. В словах старого моряка звучала грусть, но не было горечи. Настроение его передалось слушателям, и они перестали поглядывать на двери.

– Мы называли его воротами, – продолжал капитан. – Воротами в Баренцево и Белое море, воротами в русские порты, куда мы водили конвои в те долгие годы войны, с окончания которой минуло уже столько лет. Если ты проходил ворота и возвращался назад, тебе везло; совершив этот путь раз пять или шесть, ты расходовал везенье на всю оставшуюся жизнь. Сколько раз мы проходили ворота, мистер Стокс?

– Двадцать два. – Впервые мистер Стокс ответил сразу, не важничая.

– Двадцать два раза. Я рассказываю об этом не потому, что сам участвовал в тех конвоях, а потому, что на долю моряков, ходивших в Мурманск, досталось гораздо больше страданий, чем кому-либо еще. И именно там, у этих ворот, им приходилось особенно трудно, поскольку денно и нощно поджидал нас там противник и наносил удар за ударом. Отличные корабли и отличные парни – наши и немцы – покоятся в этих водах. Здесь самое большое в мире кладбище кораблей. Теперь кровь смыта и вода чиста. Но она, эта кровь, не смыта с нашей памяти. Прошло тридцать лет, но я не могу без волнения слышать это слово – Медвежий.

Капитан зябко передернул плечами и едва заметно улыбнулся:

– Разболтался, старый пустомеля. Теперь вы понимаете, какой это кошмар, когда перед вами стоит и чешет языком старый болтун. А хотел я сказать вот что. Товарищи наши попали в хорошее общество. – Подняв стакан, Имри прибавил: – Вечная им память.

Вечная память. Нутром я ощущал, что слова эти произносятся не в последний раз.

Тут я увидел какую-то фигуру, мелькнувшую за окном. Я был почти уверен, что это Хейсман. Если это так, возникают три вопроса, требующие немедленного ответа: почему, идя в сторону кормы, он выбрал наветренную, а не подветренную сторону надстройки? Уж не затем ли, чтобы его не разглядели в залепленные снегом окна кают-компании? И наконец, что он делает на верхней палубе в такую стужу, которой он якобы патологически боится?

Я не спеша вышел за дверь с подветренного борта. Подождал, не пойдет ли кто за мной. Почти сразу следом за мной вышел Гюнтер Юнгбек. Спокойно улыбнулся мне и направился в сторону пассажирских кают. Я подождал еще немного, затем по скоб-трапу поднялся на шлюпочную палубу, очутившись позади ходовой и радиорубки. Обошел вокруг трубы и втяжных вентиляторов, но никого там не обнаружил. И то сказать: без крайней необходимости на ботдек, где не было никакой защиты от ледяного ветра, не пришел бы и белый медведь. Пройдя к корме моторного баркаса, я спрятался за вентилятор и начал наблюдать.

Сначала я не увидел ничего любопытного, кроме множества покрытых снегом предметов, укрепленных на кормовой палубе, уставленной бочками с горючим. Там же на кильблоках стояла пятиметровая рабочая шлюпка. Внезапно кто-то отделился от большого квадратного ящика – кабины вездехода. Человек из-под руки стал вглядываться в мою сторону. Заметив прядь соломенных волос, я тотчас догадался, кто это. Почти сразу к девушке подошел какой-то мужчина. Даже не успев разглядеть его худое аскетическое лицо, я понял, что это Хейсман.

Взяв Мэри за руку, он стал ей что-то внушать. Я опустился на колени, чтобы меня не заметили, и попытался вслушаться в разговор. Но тщетно: ветер дул в другую сторону, да и беседовали оба тихо, как и подобает заговорщикам. Я подполз к самому краю шлюпочной палубы, чтобы уловить хотя бы обрывки фраз, но напрасно.

Хейсман обнял Мэри Стюарт. Та, обвив его шею руками, положила голову ему на плечо. В такой трогательной позе они стояли минуты две, потом двинулись в сторону пассажирских кают. Я даже не предпринял попытки пойти за ними.

– Йога в море Баренца, – произнес рядом чей-то голос. – Такая поза вам очень к лицу.

– Фанатики все доводят до крайности, – отозвался я, неуклюже, но неторопливо поднимаясь с колен.

Я знал: Смита мне нечего опасаться. Взглянув на него, я отметил, что выглядит он гораздо лучше, чем накануне вечером. Штурман смотрел на меня с удивлением.

– Упражнения должны быть систематическими, – объяснил я.

– Разумеется. – Пройдя мимо, он перегнулся через поручни и увидел на снегу следы. – Наблюдали за птицами?

– Да, обнаружил гнездовье лысух и крачек.

– Понятно. Только очень уж странная пара подобралась.

– Это же киношники, Смит. Там и не такие пары встречаются.

– Странные птицы, уж это точно. – Кивнув в сторону рубки, штурман продолжал: – Там тепло и весело, док. Удобное место для орнитологических наблюдений.

Но особого тепла мы не ощутили: заметив меня в окно, Смит вышел, оставив дверь рубки открытой. Правда, с весельем было проще. Достав из шкафчика бутылку, штурман спросил:

– Ну что, пошлем за королевским дегустатором?

Изучив свинцовую фольгу на горлышке бутылки, я ответил:

– Только если вы думаете, что кто-то установил на борту судна упаковочный автомат.

– Я это проверил. – Смит распечатал бутылку. – Прошлой ночью у нас с вами состоялся разговор. Больше говорил я. Слушали вы меня или нет, не знаю. Я был встревожен. Думал, что вы не придаете значения моим подозрениям. А теперь перепуган до смерти. Потому что вы все так же беспечны.

– Оттого, что интересуюсь орнитологией? – кротко спросил я.

– В том числе и по этой причине. Я имею в виду это повальное отравление. У меня было время подумать, и я пораскинул мозгами. Конечно, откуда вам было знать, кто отравитель. Трудно предположить, чтобы вы, зная типа, убившего этого итальянского парня, позволили ему отравить еще шестерых и двух из них отправить на тот свет.

– Премного вам благодарен, – произнес я.

– Это произошло вчера вечером, – продолжал штурман, не слушая меня. – Тогда вы, возможно, не могли сделать никаких выводов. А сегодня можете. Произошло кое-что еще, не так ли?

– Что именно?

Смит сразу вырос в моих глазах. Штурман убежден, что готовится очередное преступление, но почему? Может быть, он догадался, кто может баловаться аконитином, хотя и не знал, что это аконитин; ломал голову, где злоумышленник достал его и где хранит, где научился так незаметно подмешивать яд в пищу? И не только кто отравитель, но и почему действует таким именно образом? А также чем объяснить выбор его жертв? Возможно, Смит строил свои догадки, заметив мое странное поведение?

– Многое. И не только то, что произошло совсем недавно. В свете последних событий странными кажутся и другие факты. Например, почему для экспедиции выбраны капитан Имри и мистер Стокс, а не два молодых толковых офицера – яхтенный капитан и механик, которые в это время года, как правило, не имеют работы? Да потому, что оба стары и сутками не просыхают. Не видят, что вокруг происходит, а если и видят, то не придают значения.

Я не стал ставить на стол стакан, пристально смотреть на Смита или каким-то иным образом показывать, что слушаю его с неослабевающим интересом. Но на самом деле я его слушал. Подобная мысль мне даже в голову не приходила.

– Вчера вечером я заявил, что присутствие мистера Джеррана и всей его компании в это время года в здешних широтах весьма странно. Теперь я этого не думаю. Я полагаю, за всем этим скрыта определенная причина, объяснить которую может ваш друг Отто, хотя вряд ли это сделает.

– Он мне вовсе не друг, – возразил я.

– И вот это. – Смит вытащил экземпляр проспекта. – Этот бред, который сует всем старый хитрован Гуэн. Получили?

– Гуэн – хитрован?

– Вероломный, продажный, корыстолюбивый хитрован. Я сказал бы это о нем даже в том случае, если бы он не был профессиональным бухгалтером.

– Его тоже не следует причислять к моим друзьям, – заметил я.

– И вся эта таинственность, якобы ради сохранения в тайне замысла сценария, будь он неладен. Ставлю сто против одного, что под этим скрывается кое-что поважнее сценария. И еще сотню, что в банковском сейфе сценария нет, потому что никакого сценария вообще не существует. Потом, эти съемки на острове Медвежий. Вы читали? Даже не смешно. Какие-то разрозненные эпизоды: пещера, таинственные моторные лодки, субмарины, кадры с изображением альпинистов, карабкающихся по утесам и падающих в море, смерть героя в снегах Арктики. Все это на уровне пятилетнего ребенка.

– Вы очень недоверчивы, Смит, – сказал я.

– Разве я не прав? И эта молодая польская актриса, блондинка…

– Мэри Стюарт – латышка. Что вы имеете против нее?

– Странная особа. Заносчивая и нелюдимая. Но едва кто-то заболевает – на мостике ли, в каюте Отто или в каюте паренька по прозвищу Герцог, она тут как тут.

– У нее натура доброй самаритянки. Разве вы стали бы мозолить всем глаза, если б решили не привлекать к себе внимания?

– Возможно, это лучший способ добиться желаемого результата. А если я не прав, то какого черта прятаться с Хейсманом на кормовой палубе?

Лучше иметь Смита в числе друзей, чем в числе врагов, подумал я.

– Может быть, любовное свидание?

– С кем? С Хейсманом?

– Вы же не девушка, Смит.

– Нет, – усмехнулся он, – но я их хорошо изучил. Почему все члены совета директоров так лебезят перед Отто и поливают его грязью за глаза? Почему в состав правления входит кинооператор? Почему…

– А как вы догадались?

– Вот оно что. Выходит, вы тоже поняли, что дело нечисто. Капитан Имри показал мне гарантийное письмо, которое вы подписали вместе с членами правления. Среди прочих была и подпись Графа. Почему же член правления, этот самый Дивайн, который, по общему мнению, отлично знает свое дело, так боится Джеррана, в то время как Лонни, этот пьяный бездельник, который безнаказанно ворует у Отто спиртное, и в грош его не ставит?

– Скажите, Смит, много ли времени вы уделяете своим штурманским обязанностям? – поинтересовался я.

– Трудно сказать. Примерно столько же, сколько вы своим докторским.

Я не сказал «очко в вашу пользу» или что-то вроде. Лишь позволил штурману налить в мой стакан неотравленного виски. Глядя в окно, я подумал, что перечень вопросов можно продолжить. Почему Мэри секретничает с Хейсманом, которому еще накануне, судя по его внешнему виду, было не до козней, хотя не исключено, что Хейсман – один из тех, кто так дешево ценит человеческую жизнь, или их сообщник? Почему Отто, сам жертва отравления, так бурно отреагировал на смерть Антонио? Так ли уж безобидны были намерения Сесила, забравшегося в кладовку? Да и намерения Сэнди? Кто читал статью об аконите? Кто выбросил объедки из камбуза? Кто побывал ночью у меня в каюте и шарил в моем чемодане? Зачем ему это понадобилось? Уж не тот ли это мерзавец, который подменил виски, сбил меня с ног и был повинен в смерти Холлидея? Сколько их? И если Холлидей погиб случайно, в чем я был уверен, то зачем он приходил в кают-компанию?

Голова моя была до предела напичкана всякими «если» и «почему».

– Так вы признаете, что дело тут нечисто? – спросил Смит.

– Разумеется.

– И рассказали мне лишь о том, что вам уже конкретно известно, а не о том, что вы думаете?

– Разумеется.

– Вы разрушаете иллюзии, – сказал Смит. – О врачах я был иного мнения. – Засунув руку в капюшон моей канадки, он потянул вниз шарф и уставился на огромный рубец, покрытый коркой запекшейся крови. – Господи! Что это с вами?

– Упал.

– Такие, как вы, не падают. Их роняют. И где же вы упали? – спросил он, выделяя последнее слово.

– На верхней палубе. Ударился о комингс двери кают-компании, – ответил я.

– Неужели? Криминалисты определили бы это как удар твердым предметом. Очень твердым предметом шириной с полдюйма и с острым краем. Ширина комингса три дюйма, и он обит пористой резиной. Такие комингсы у всех наружных дверей на судне. Или вы не заметили? Так же, как не заметили и исчезновения Джона Холлидея?

– Откуда вам об этом известно? – изумленно спросил я штурмана.

– Так вы не отрицаете факта?

– Я ничего не могу сказать. Но как вы узнали?

– Я спустился вниз, чтобы увидеть завреквизитом, типа по имени Сэнди. Мне стало известно, что он болен…

– А почему вы пошли?

– Если это имеет значение, объясню. Он не из тех, кого обычно балуют вниманием. Остаться больному наедине с самим собой – удовольствие небольшое.

Я кивнул, поняв, что иначе Смит не мог поступить. Штурман продолжал:

– Я спросил у него, где Холлидей, поскольку не видел его за столом. Сэнди ответил: тот пошел завтракать. Я промолчал, но, заподозрив неладное, отправился в салон. Там его тоже не оказалось. Подозрения мои усилились, я дважды обшарил судно с носа до кормы, заглянул во все уголки. Холлидея нет на судне, можете мне поверить.

– Вы доложили капитану?

– За кого вы меня принимаете? Конечно не доложил.

– По какой причине?

– По такой же, что и вы. Насколько я знаю капитана Имри, он бы заявил, что в соглашении, которое вы подписали, на этот счет ничего не говорится, и тотчас повернул бы «Морнинг роуз» курсом на Хаммерфест. – Смит в упор взглянул на меня. – Очень хочется узнать, что произойдет, когда доберемся до Медвежьего.

– Возможно, произойдет кое-что любопытное.

– Вас ничем не прошибешь. Что бы такое сообщить доктору Марлоу, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию? Попробую это сделать. Помните, утром я сказал, что в случае необходимости мы сумеем связаться по радио почти с любой точкой, расположенной в северном полушарии?

– Помню.

– Так вот, теперь мы можем звать на помощь хоть до посинения. С помощью нашего передатчика невозможно установить связь даже с камбузом. – Помрачнев, Смит извлек из кармана отвертку и повернулся к приемопередатчику, укрепленному на переборке.

– Вы всегда носите с собой отвертку? – спросил я невпопад.

– Лишь когда вызываю Тунхейм и не получаю ответа. А ведь это не просто радиостанция на севере острова Медвежий, а официально зарегистрированная база норвежского правительства. – Смит принялся отвинчивать лицевую панель. – Час назад я снимал эту хреновину. Через минуту поймете, почему я привинтил ее вновь.

Пока штурман орудовал отверткой, я вспомнил наш разговор и упоминание об относительной близости кораблей НАТО. Вспомнил, что я увидел на снегу отпечатки ног. Сначала я решил, что кто-то подслушивал наш разговор, но затем отверг это предположение, убедившись, что следы принадлежат мне. Почему-то мне не пришло в голову, что тип, совершивший серию убийств, догадается использовать мои следы. Следы действительно были свежими: наш вездесущий приятель снова принялся за свое.

Вывернув последний винт, Смит без труда снял переднюю панель. Заглянув внутрь, я произнес:

– Теперь понятно, зачем вы поставили панель на место. Кто-то тут кувалдой поработал.

– Именно такое складывается впечатление. Вандал сделал все, чтобы рацию было невозможно восстановить. Убедились?

– Пожалуй.

Смит начал привинчивать панель. Я поинтересовался:

– А в спасательных шлюпках рации имеются?

– Да. Питание от динамок. Радиус действия немногим дальше камбуза, то есть проку не больше, чем от мегафона.

– Придется доложить капитану о случившемся?

– Разумеется.

– Итак, курс на Хаммерфест?

– Через сутки можно прокладывать курс хоть на Таити, – заметил Смит, затягивая последний винт. – Именно тогда я и доложу капитану, что произошло. Через сутки.

– Это крайний срок прибытия на рейд Сёрхамны?

– В общем, да.

– Скрытный вы человек, Смит.

– В такое общество пришлось попасть, жизнь заставляет.

– Вам не в чем себя упрекнуть, Смит, – наставительно произнес я. – Мы переживаем трудный период.

Глава 7

Остров Медвежий был мрачен, как вдовий траур. Зрелище потрясало, если не пугало, наблюдателя. Здесь, в краю вечных снегов и льдов, где зимой воды Баренцева моря покрываются молочно-белым покровом, при виде черных как смоль, высотой в четыреста с лишним метров утесов, подпирающих свинцовое небо, вы испытываете то же, только во сто крат более сильное, впечатление, какое производит на новичка зрелище черного северного склона горы Эйгер, выделяющегося на фоне белоснежных Бернских Альп. Инстинкт заставлял поверить увиденному, разум же отказывался признать реальность его существования.

Находясь к зюйд-весту от южной оконечности Медвежьего, мы шли точно на ост, рассекая сравнительно спокойную гладь моря. Правда, чтобы не упасть, все еще приходилось держаться за поручни или иные предметы. Волнение уменьшилось лишь оттого, что ветер дул с севера и мы оказались в известной мере защищены скалами Медвежьего. Мы подходили к острову с юга по настоянию Отто Джеррана, желавшего получить натурные кадры, которыми съемочная группа до сих пор еще не располагала. Мрачные утесы и ущелья действительно стоили того, чтобы их запечатлеть, но вести съемку мешали снежные заряды.

К северу от нас возвышались доломитовые скалы Хамбергфьель. Высотой около семидесяти пяти метров, они походили на крепостные башни. На северо-востоке менее чем в миле от них громоздились столбы и арки Птичьих скал, словно высеченные резцом безумного скульптора.

Зрелище это я мог наблюдать лишь благодаря тому, что находился в ходовой рубке: там напротив рулевой колонки (на руле стоял штурман) был вмонтирован диск Кента – вращающееся смотровое стекло, а по бокам – большие стеклоочистители, от которых было мало проку.

Вместе с Конрадом, Лонни и Мэри Стюарт я стоял у левого борта. Конрад, который на самом деле не был тем разбитным малым, образ которого он создал на экране, похоже, подружился с Мэри Стюарт. Теперь ей было с кем перемолвиться словом. Последние сутки она не то чтобы избегала моего общества, а просто не очень-то стремилась попадаться мне на глаза. Возможно, ее мучила совесть. Признаться, я и сам не жаждал с нею встречи, и на это были причины.

У меня к Мэри было двойственное отношение. С одной стороны, я был благодарен Мэри за то, что она, хоть и невольно, спасла мне жизнь, помешав выпить мою последнюю на этом свете порцию виски. С другой стороны, Мэри лишила меня возможности побродить по судну и – как знать – наткнуться на того негодяя, который разгуливал среди ночи с черными намерениями в душе и молотком в руках. В том же, что она и тип, на кого она работала, знали, что я могу некстати попасться им на глаза, сомнений у меня не было. И еще одно лицо занимало мои мысли – это Хейсман. Врачи в силу особенностей их профессии ошибаются чаще, чем иные люди. Вполне возможно, что, увидев его больным, я напрасно решил, что Иоганн не в состоянии передвигаться по судну. За исключением Гуэна, он один занимал одноместную каюту и мог никем не замеченным совершать свои вылазки. Кроме того, очень подозрительной казалась мне байка о его сибирской ссылке. Однако я не располагал ни одним существенным фактом, включая и тайную встречу с Мэри Стюарт, который позволил бы мне выдвинуть какое-то обвинение против Хейсмана.

Ощутив прикосновение Лонни, которого сразу можно было узнать по запаху, я обернулся.

– Помните наш разговор третьего дня? – спросил он.

– Мы с вами много о чем говорили.

– Говорили о кабаках.

– О кабаках? О каких еще кабаках?

– О тех, что будут на том свете, – торжественно произнес Лонни. – Думаете, они там существуют? На небесах, я имею в виду. Какие же это небеса, если там нет кабаков? Разве это милосердно – старика вроде меня отправить в рай, где действует сухой закон?

– Не знаю, Лонни. Судя по сведениям, приводимым в Священном Писании, там есть вино, молоко и мед. – Увидев расстроенное лицо Лонни, я спросил: – А почему вас так волнует эта проблема?

– Вопрос чисто теоретического свойства, – с достоинством ответил старик. – Отправлять меня туда было бы не по-христиански. Меня же всегда мучит жажда. Вот именно не по-христиански. Ведь наивысшая из христианских добродетелей – это милосердие. – Покачав головой, он прибавил: – Самое немилосердное – это лишить меня эликсира доброты.

Лонни устремил пристальный взгляд на причудливой формы островки, разбросанные менее чем в полумиле слева по борту. На его лице застыло выражение невозмутимой жертвенности. Он был вдрызг пьян.

– Так вы верите в доброту, Лонни? – спросил я с любопытством.

Я не мог себе представить, чтобы человек, проживший целую жизнь среди киношников, способен был еще верить во что-то.

– А как же иначе, дружок?

– Даже по отношению к тем, кто ее не заслуживает?

– Видишь ли, таким она нужна больше, чем другим.

– Даже по отношению к Джудит Хейнс?

Лонни взглянул на меня так, словно я его ударил.

Я протянул старику руку, чтобы помириться, но тот отвернулся и ушел с мостика.

– Оказывается, и невозможное становится возможным, – произнес Конрад. На его лице не было улыбки, но я не заметил и осуждения. – Вам удалось нанести оскорбление Лонни Гилберту.

– Это было не так-то просто, – отозвался я. – Я перешагнул границу приличий. Лонни считает меня недобрым.

– Недобрым? – спросила Мэри Стюарт, положив руку на мою.

Круги у нее под глазами стали еще темнее, глаза покраснели. Замолчав, она посмотрела через мое плечо. Я оглянулся.

В рубку входил капитан Имри. Лицо у него было расстроенное, даже взволнованное. Подойдя к Смиту, он что-то негромко сказал ему. Штурман удивленно взглянул на капитана и покачал головой. Старый моряк произнес еще одну фразу, в ответ Смит пожал плечами. Затем оба посмотрели на меня, и я понял: что-то стряслось. Сверля меня глазами, капитан мотнул головой в сторону штурманской рубки и направился туда сам. Извинившись перед Мэри и Конрадом, я последовал за ним.

– Опять неприятность, мистер, – произнес Имри, закрыв за мной дверь. На «мистера» обижаться я не стал. – Пропал один из участников съемочной группы, Джон Холлидей.

– Куда пропал? – невпопад спросил я.

– Я тоже хотел бы это знать, – взглянул он на меня неприязненно.

– Он не мог исчезнуть бесследно. Вы его искали?

– Как же иначе? – озабоченно ответил капитан. – Везде искали, начиная от канатного ящика и кончая ахтерпиком. На борту его нет.

– Господи боже, какой ужас, – ответил я, изобразив изумление. – Но я-то тут при чем?

– Я думал, вы сможете нам помочь.

– Рад помочь, но каким образом? Полагаю, вы обратились ко мне как к представителю медицинской профессии, но в регистрационной карточке Холлидея нет ничего такого, что могло бы пролить свет на случившееся.

– Я обращаюсь к вам вовсе не как к представителю медицинской профессии, будь она неладна! – тяжело задышал капитан. – Думал, вы поможете мне как человек. Чертовски странно, мистер, что вы всякий раз оказываетесь в самой гуще событий.

Я ничего не ответил, потому что и сам подумал о том же.

– Почему вы первым узнали о смерти Антонио? Почему вы оказались на мостике, когда заболели Смит и Окли? Как получилось, что вы направились прямо в каюту стюардов? Вслед за тем вы наверняка бы пошли в каюту к мистеру Джеррану и нашли бы его мертвым, не подоспей мистер Гуэн. И не странно ли, мистер, черт бы вас побрал, что, вместо того чтобы помочь больным, вы, доктор, делаете все, чтобы они заболели?

Без сомнения, капитан был по-своему прав, излагая собственную версию. Меня поразило, что он в состоянии еще что-то излагать. Поистине я его недооценивал и вскоре убедился, в какой степени.

– А почему вы так долго оставались на камбузе позавчера вечером, когда я уже лег спать, будь вы неладны? Там, откуда пошла вся зараза? Хэггерти мне доложил. Доложил и о том, что вы везде совали свой нос и даже удалили кока на некоторое время. Того, что искали, вы не нашли. Но спустя какое-то время вернулись, так ведь? Хотели выяснить, куда подевались остатки от ужина, было дело? И сделали вид, будто удивлены, что они исчезли. Что-то вы на суде запоете?

– Да как вы смеете, вы, старый осел!..

– И прошлой ночью где только вас не видели. Да-да, я наводил справки. В кают-компании, мне сообщил об этом мистер Гуэн. На мостике, как доложил мне Окли. В салоне, о чем доложил мне Гилберт. И еще… – капитан сделал многозначительную паузу, – в каюте Холлидея. Об этом мне сообщил его сосед. А главное, кто отговорил меня идти в Хаммерфест и убедил всех подписать эту шпаргалку, которая будто бы снимает с меня всякую ответственность? Вы можете мне ответить, мистер?

Выложив свою козырную карту, капитан Имри готов был сделать соответствующий вывод. Следовало одернуть старика: того и гляди, в кандалы меня закует. Не хотелось говорить старику то, что предстояло сказать, но что поделать? Видно, этим утром мне не приобрести новых друзей.

– Я доктор, а не мистер, – произнес я и холодным изучающим взглядом посмотрел на капитана. – Я не ваш помощник, черт бы вас побрал.

– Что? Что вы сказали?

Открыв дверь в рулевую рубку, я предложил капитану пройти первым.

– Вы тут толковали насчет суда. Зайдите в рубку и повторите свои клеветнические измышления в присутствии свидетелей. Вы даже не представляете, чем это может для вас обернуться.

Судя по выражению его лица и несколько сгорбленной фигуре, капитан представлял, к чему это может привести. Я нисколько не гордился своей прямотой. Передо мной стоял придавленный старик, честно заявивший о том, что он обо мне думает. Но выбора у меня не оставалось. Закрыв дверь, я молчал, не зная, с чего начать…

В дверь постучали, и в рубку с встревоженным видом вошел Окли.

– Вам следует спуститься в кают-компанию, сэр, – произнес он. И, повернувшись ко мне, прибавил: – Да и вам, пожалуй, тоже, доктор Марлоу. Произошла драка, и нешуточная.

– Еще не легче! – воскликнул в отчаянии капитан и с необычным для своего возраста и комплекции проворством вышел.

Я вышел следом за ним, но не столь поспешно.

Окли не солгал. В кают-компании находилось человек шесть: один или два члена группы, укачавшись, все еще лежали у себя в каюте пластом. «Три апостола», забравшись в салон для отдыха, как обычно, самозабвенно предавались своим какофоническим упражнениям. Трое из шести стояли, один сидел, еще один опустился на колени, а последний лежал на палубе. С беспомощным выражением на лицах стояли Лонни, Эдди и Хендрикс. Прижимая окровавленный платок к правой скуле, за капитанским столом сидел Майкл Страйкер. На костяшках пальцев, держащих платок, были заметны ссадины. Мэри Дарлинг стояла на коленях. Я видел ее со спины. Белокурые косы ее касались палубы; очки в роговой оправе валялись в полуметре от девушки. Она беззвучно плакала. Опустившись рядом, я помог ей подняться. Мэри недоуменно посмотрела на меня: без очков она была совершенно беспомощна.

– Все в порядке, Мэри, – произнес я. – Это я, доктор Марлоу. – В лежащем я с трудом узнал Аллена. – Будьте умницей. А я посмотрю, что с ним.

– Он страшно искалечен, доктор Марлоу, просто страшно! – с трудом выдавила она. – Взгляните на него.

И она заплакала навзрыд.

Подняв глаза, я проговорил:

– Мистер Хендрикс, сходите, пожалуйста, на камбуз, попросите у Хэггерти бренди. Скажите, что я вас послал. Если его нет на камбузе, возьмите сами.

Хендрикс кивнул и быстро исчез. Обращаясь к капитану Имри, я сказал:

– Простите, что не спросил разрешения.

– Ничего, доктор, – ответил он машинально; все внимание его было сосредоточено на Майкле Страйкере.

Я снова повернулся к Мэри:

– Сядьте на кушетку, вон туда. Выпейте бренди. Вы меня слышите?

– Нет, нет! Я…

– Приказываю вам как врач.

Я посмотрел на Эдди и Лонни. Поддерживая девушку под руки, они усадили ее на соседнюю кушетку. Я не стал проверять, выполняет ли она мои указания, переключив внимание на Аллена.

Страйкер постарался: на лбу у юноши была рана, на щеке ссадина, глаз заплыл, из носа текла кровь, губа рассечена, один зуб выбит, второй качался.

– Это вы его так отделали? – спросил я у Страйкера.

– А разве не понятно?

– Зачем так зверствовать. Он же еще мальчик. В следующий раз выбирайте партнера своей весовой категории.

– Вроде вас, что ли?

– Ах боже ты мой! – отозвался я устало.

Под внешним лоском Майкл Страйкер скрывал натуру животного. Не глядя больше на Страйкера, я попросил Лонни принести с камбуза воды и как мог привел юношу в порядок, обмыв ему лицо, залепив рану на лбу пластырем, вставив тампоны в нос и наложив пару швов на губу.

– Что произошло, мистер Страйкер? – набросился на него капитан Имри.

– Произошла ссора.

– Да неужели? – с сарказмом спросил капитан. – И что же послужило ее причиной?

– Оскорбление. Нанесенное вот им.

– Этим пацаном? – возмутился старый моряк. – Что же это за оскорбление, чтобы можно было так изувечить мальчишку?

– Оскорбление личности. – Страйкер потрогал порез на щеке. Забыв о клятве Гиппократа, я пожалел, что рана недостаточно опасна. – Он получил то, что получает всякий, кто меня оскорбляет, не более.

– Не хочу болтать попусту, – сухо заметил Имри, – но как капитан судна…

– Я не член вашего экипажа, будь он неладен. И раз этот придурок не предъявляет ко мне претензий, вы премного меня обяжете, если не станете соваться куда не просят.

С этими словами Страйкер вышел из кают-компании.

Капитан хотел было пойти следом, но передумал. Сев на свое место, достал из гнезда бутылку и обратился к мужчинам, сгрудившимся вокруг Мэри:

– Кто-нибудь знает, что тут произошло?

– Нет, сэр, – ответил Хендрикс. – Мистер Страйкер стоял возле иллюминатора. К нему подошел Аллен и что-то сказал. Что именно, не знаю, но минуту спустя оба катались по полу. Все случилось в считаные секунды.

Устало кивнув, капитан налил себе изрядную порцию виски. Очевидно (и вполне справедливо), он рассчитывал, что на якорь судно будет ставить штурман. Я же поднял Аллена на ноги и повел к дверям.

– Отведете его вниз? – спросил капитан.

Я кивнул:

– И когда вернусь, расскажу вам, как я дошел до такой жизни.

Капитан усмехнулся, занятый своим стаканом. Мэри отхлебывала бренди и вздрагивала при каждом глотке.

Положив Аллена на койку, я укрыл его пледом. Щеки юноши порозовели, но он не проронил ни слова.

– Что там у вас произошло? – поинтересовался я.

– Прошу прощения, но мне не хотелось бы об этом говорить, – произнес он после некоторого колебания.

– Почему же?

– Вы меня извините, но на то есть причины.

– Это может кому-то повредить?

– Да, я… – Он осекся.

– Чего же тут смущаться? Должно быть, она вам очень нравится. – Помолчав, Аллен кивнул. Я продолжал: – Привести ее сюда?

– Что вы, доктор, что вы! Я не хочу. Я в таком виде… Нет, нет!

– Пять минут назад вид у вас был гораздо хуже, однако даже тогда девушка рвалась к вам всем сердцем.

– Неужели? – Он попытался улыбнуться и сморщился от боли. – Ну хорошо.

Оставив его, я направился к каюте Страйкера. Он открыл на мой стук, но смотрел волком. Я взглянул на все еще кровоточащую рану.

– Позволите вас осмотреть? – спросил я.

Джудит Хейнс сидела на единственном стуле, держа на коленях своих коккер-спаниелей. В брюках и малице она походила на рыжую эскимоску. Ее ослепительная улыбка казалась какой-то застывшей.

– Нет, – ответил Страйкер.

– Может образоваться рубец, – возразил я, хотя меня совершенно не трогало, образуется он или нет.

– Вот как!

Нетрудно было догадаться, что Страйкер очень заботится о своей наружности. Закрыв дверь, я обработал рану, наложил на нее вяжущий состав и наклеил пластырь.

– Послушайте, я вам не капитан Имри. За что вы так отделали мальчишку? Так и убить недолго.

– Вы же слышали, на то были личные причины. – Ни то, что я оказал ему помощь, ни скрытая лесть не смягчили этого грубияна. – Ваш докторский диплом не дает вам права задавать лишние вопросы.

– Этот сопляк получил то, что заработал, – произнесла Джудит Хейнс не более дружелюбно, чем ее муж.

То, что она сказала, мне было интересно услышать по двум причинам. Во-первых, всем было известно, что супруга своего она не переносит, чего в данном случае не наблюдалось. Во-вторых, свойственная ей, в отличие от Страйкера, откровенность могла простить многое.

– Откуда вам это известно, мисс Хейнс? Вас в кают-компании не было.

– А что я там забыла? Я…

– Дорогая! – предостерегающе произнес Страйкер.

– Не доверяете собственной жене? Опасаетесь, как бы она не проговорилась? – сказал я и, невзирая на его сжатые кулаки, обратился к Джудит Хейнс: – А известно ли вам, что в кают-компании сидит молоденькая девочка и заливается слезами, жалея мальчишку, избитого вот этим громилой? Или вас это не трогает?

– Если вы имеете в виду эту сучку, так ей и надо.

– Дорогая! – настойчиво повторил Страйкер.

В изумлении взглянув на Джудит, я понял, что она не шутила. Губы ее скривились, превратившись в одну сплошную линию, зеленые глаза налились ядом. Я убедился, что слухи о гнусности этой женщины отнюдь не беспочвенны.

– Эту безобидную девочку вы называете сучкой? – произнес я, паузами выделяя каждое слово.

– Потаскушка! Сука! Дрянь подзаборная…

– Прекрати! – вскричал Страйкер, в голосе его слышалась тревога. Я понял: лишь отчаяние могло заставить этого человека повысить голос на жену.

– Вот именно, прекратите! – сказал я. – Не знаю, почему вы так говорите, мисс Хейнс, но больше чем уверен, вы и сами этого не знаете. Подозреваю, что вы больны.

Я повернулся, чтобы уйти, но Майкл загородил мне дорогу. Лицо его побледнело.

– Никто не смеет разговаривать с моей женой таким тоном, – произнес он, почти не разжимая губ.

– Я оскорбил вашу жену? – спросил я, почувствовав внезапное отвращение к этой чете.

– Непростительно.

– Следовательно, оскорбил и вас?

– Вы уловили суть дела, Марлоу.

– И всякий, кто оскорбляет вас, получает то, что заслужил. Так вы сказали капитану Имри?

– Именно так я и сказал.

– Понятно.

– Я был уверен, что вы поймете. – Он все еще загораживал мне дорогу.

– А если я попрошу прощения?

– Прощения? – холодно усмехнулся Страйкер. – Ну-ка попробуйте.

Повернувшись к Джудит Хейнс, я произнес:

– Не знаю, почему вы так говорите, мисс Хейнс, но больше чем уверен, вы и сами этого не знаете. Подозреваю, что вы больны.

Лицо Джудит вытянулось, став похожим на лицо мертвеца. Я повернулся к ее мужу. Красивое лицо его исказилось, челюсть отвисла, кровь отхлынула от щек. Отпихнув его в сторону, я подошел к двери и остановился.

– Не беспокойтесь, бедняжка. Никому этого не скажу, – проговорил я. – Врачи умеют хранить тайны.

Я вышел на верхнюю палубу, не успев отделаться от ощущения, что прикоснулся к чему-то гадкому. Снег валил не так густо; перегнувшись через левый, наветренный, борт, я увидел, что один мыс примерно в полумиле от нас, а другой появился по левому борту. Капп-Кольтхофф и Капп-Мальмгрен. Я помнил: залив Эвьебукта придется пройти в северо-восточном направлении. Скалы здесь не столь высоки, но под их прикрытием волнение ослабло. До места назначения оставалось меньше трех миль.

Я поднял глаза. На обоих крыльях мостика собралось множество народа. Рядом я заметил фигурку, забившуюся в угол мостика. Это была Мэри Дарлинг. Подойдя к девушке, я обнял ее за плечи и увидел красные глаза и залитые слезами щеки, наполовину скрытые под огромными очками.

– Милая Мэри, что вы тут делаете? – спросил я. – Тут такой холод. Войдите в рубку или спуститесь в каюту.

– Мне хотелось остаться одной, – с жалкой улыбкой и рыданием в голосе ответила девушка. – А мистер Гилберт все пытался напоить меня бренди… и я…

Ее передернуло от отвращения.

– Один молодой человек желает вас видеть, и немедленно, – объявил я.

– Ему… – улыбка исчезла с ее лица, – ему придется лечь в больницу?

– После обеда он поднимется с постели. А сейчас, мне кажется, он хочет подержать вашу руку в своей.

– Ах, доктор Марлоу! Хороший вы человек, правда хороший.

– Ну, исчезайте!

Теперь девушка улыбнулась почти счастливой улыбкой и исчезла. Я и сам отчасти был такого же мнения о себе. Тем лучше. Тем меньше будет на борту убитых, больных и искалеченных. Я был рад тому, что не пришлось задавать маленькой Мэри обидных вопросов. Если она хоть в какой-то мере способна на то, в чем ее обвиняла Джудит Хейнс, то место ей не среди помрежей, а среди самых известных и богатых киноактрис современности. Хорошо, что я не стал выяснять, что произошло между нею и Алленом с одной стороны и четой Страйкер – с другой.

Я задержался на мостике еще несколько минут, наблюдая, как матросы снимают найтовы, крепящие палубный груз, скатывают брезент и закрепляют стропы. Двое моряков готовили переднюю грузовую стрелу и прогревали лебедку. По-видимому, капитан Имри решил не терять времени даром, с тем чтобы после разгрузки поскорее убраться восвояси. Я направился в кают-компанию.

Единственным пассажиром в ней был Лонни. Однако одиноким он себя не чувствовал, сжимая в руке бутылку «Хайна». Когда я сел рядом, он поставил ее на стол.

– Утешали страждущих? Уж очень у вас вид озабоченный, дорогой мой. – Постучав по бутылке, прибавил: – Забудем тяготы земной юдоли…

– Это бутылка из буфетной, Лонни.

– Дары природы принадлежат всему человечеству. Наперсточек?

– Разве только за то, чтобы вы перестали пить. Хочу перед вами извиниться, Лонни. Я по поводу нашей очаровательной кинозвезды. Думаю, всей доброты, какая есть на свете, не хватит, чтобы смягчить ее черствое сердце.

– Семя падет на бесплодную почву?

– Пожалуй, да.

– Покаяние и спасение чужды нашей прекрасной Джудит?

– Ничего не могу сказать по этому поводу. Знаю лишь одно: глядя на нее, думаешь, сколько повсюду зла.

– Аминь, – отозвался Лонни, сделав добрый глоток. – Но не следует забывать притчу о заблудшей овце и блудном сыне. Окончательно пропащих людей не бывает.

– Надеюсь. Желаю вам удачи в наставлении ее на путь праведный. Не думаю, что у вас будет много соперников. Чем же объяснить, что одна женщина так не похожа на двух остальных?

– Вы имеете в виду Мэри Стюарт и маленькую Мэри? Славные, славные девочки. Даже я, старый маразматик, люблю их. Такие милые дети.

– И они не способны причинить зло?

– Никогда.

– Легко сказать. А если бы они находились в состоянии алкогольного опьянения?

– Что? – искренне возмутился Лонни. – О чем вы говорите? Такое просто немыслимо.

– А если б это был двойной джин?

– Бросьте чепуху молоть.

– И по-вашему, не было бы никакого вреда, если бы одна из них попросила глоточек?

– Конечно, – искренне удивился Лонни. – К чему это вы клоните, дружище?

– А к тому. Интересно знать, почему вы, накачиваясь целый день, набросились как-то раз на Мэри Стюарт, когда та попросила глоточек?

Словно при замедленной съемке, поставив на стол бутылку и стакан, Лонни с трудом поднялся. Вид у старика был усталый и жалкий.

– Когда вы вошли, я сразу смекнул, что к чему, – с тоскою в голосе произнес он. – С самого начала вы хотели задать мне этот вопрос. – Не глядя на меня, он покачал головой и добавил вполголоса: – А я думал, вы мой друг.

И с этими словами вышел нетвердой походкой.

Глава 8

Северо-западная часть бухты Сёрхамна, где стал на якорь траулер, находится менее чем в трех милях к северо-востоку от южной оконечности Медвежьего. Сама бухта, вытянутая в виде буквы U, шириною в километр и длиною в полтора километра по направлению меридиана, с юга имеет выход. Восточный рукав бухты начинается от небольшого полуострова длиной метров триста, за которым простирается двухсотметровый участок воды с разбросанным по нему множеством мелких островов, за коими расположен более крупный остров Макель, узкий и длинный, растянувшийся на полмили в сторону южного мыса Капп-Руалквам. Суша, к северу и югу низменная, к западу довольно круто поднимается вверх, нигде не достигая высоты более тысячи двухсот метров. Тут не увидишь горделивых утесов Хамбергфьеля или Птичьего хребта, расположенных южнее. Здесь суша была покрыта снегом, особенно глубоким на северных склонах холмов, где его не успевало расплавить катившееся низко над горизонтом солнце.

Сёрхамна не только лучшее, но, по существу, и единственное на Медвежьем острове место, пригодное для якорной стоянки. Когда с запада дует ветер, суда надежно защищены. Немногим хуже защищены они от северного ветра. При восточных ветрах корабли также находятся в сравнительной безопасности, очутившись между мысом Капп-Хеер и островом Макель. Едва же погода ухудшится, всегда можно подойти к острову поближе и там укрыться. Зато при южном ветре судно оказывалось во власти бури.

Вот почему разгрузка шла с такой лихорадочной поспешностью. Уже при нашем приближении ветер, в течение последних полутора суток медленно менявший направление по часовой стрелке, стал увеличивать скорость своего кругового перемещения и дул с оста. Теперь его направление изменилось на ост-зюйд-ост, и судно начало потряхивать.

Стоя на якоре, «Морнинг роуз» смогла бы с успехом переждать шторм, но беда в том, что судно не стояло на якоре, а было пришвартовано к полуразрушенному пирсу, сложенному из известняка: ни металлические, ни деревянные конструкции не выдержали бы ударов волн. Пирс был построен еще в начале века. Когда-то он имел форму буквы Т, но левая часть горизонтали почти исчезла, а южная сторона вертикали была значительно повреждена. Именно об эту полуразрушенную часть пирса и начало бить наш траулер. Не помогали ни кранцы из кусков мягкой древесины, ни автомобильные покрышки. Особого вреда судну это не причиняло (траулеры славятся своей прочностью), зато разрушало причал. Через определенные промежутки времени от пирса отваливались каменные глыбы и падали в воду, и, поскольку на причале находилось почти все наше горючее, продовольствие и оснащение, подобное зрелище не очень-то нас радовало.

Вначале, когда судно ошвартовалось, незадолго до полудня, разгрузка шла весьма быстро. Только с шавками мисс Хейнс пришлось повозиться: огрызались, того и гляди укусят. Не успел тральщик подойти к причалу, как на воду была спущена пятиметровая рабочая шлюпка, а следом за ней – четырехметровый катерок с подвесным мотором. Они предназначались для нас. За какие-то десять минут с помощью специально усиленной носовой стрелы с палубы подняли модель центральной секции субмарины и опустили в воду, где это сооружение, очевидно благодаря наличию четырех тонн балласта, держалось весьма устойчиво. Но когда на верхнюю часть секции опустили рубку и стали ее привинчивать болтами, возникли затруднения.

Оказалось, что болты не попадают в гнезда. Гуэн, Хейсман и Страйкер, которые наблюдали за заводскими испытаниями, заявили, что тогда все шло как по маслу. Сейчас же этого не происходило: овального сечения рубка не ложилась на четырехдюймовой ширины фланец. Очевидно, во время шторма рубку деформировало.

Дело можно было бы поправить в считаные минуты, если бы мы располагали квалифицированными рабочими и необходимым оборудованием. Но минуты растягивались в часы. Раз десять с помощью передней стрелы рубку опускали, столько же раз пришлось ее поднимать и выправлять ударами кувалды. Едва деформация исправлялась в одном месте, как возникала в другом. Хотя модель секции подлодки была в достаточной мере защищена пирсом и корпусом судна, дело осложнилось появлением волн.

Капитана Имри все это не тревожило, что вполне соответствовало его натуре. Но, странное дело, с момента прибытия судна в Сёрхамну ничего крепче кофе он не пил. Помимо порядка на судне – до пассажиров ему не было никакого дела – главная его забота заключалась в том, чтобы как можно скорее освободить ордек от палубного груза, хотя, по словам Джеррана, согласно договору о фрахте, прежде чем взять курс на Хаммерфест, капитан обязан был доставить на берег и груз, и пассажиров. И еще одно тревожило старого моряка: надвигалась темнота, погода ухудшалась, а передняя стрела была все еще поднята, так как боевая рубка не встала на место.

В этом был и свой плюс, так как капитану некогда было ломать голову по поводу исчезновения Холлидея. Событие это чрезвычайно его тревожило: капитан заявил, что, придя в Хаммерфест, он первым делом отправится к прокурору. В тот момент мне ясны были два обстоятельства. Во-первых, я был уверен, что капитану до Хаммерфеста не добраться, хотя я и не собирался объяснять ему, почему так думаю. Во-вторых, вряд ли Имри спокойно выслушал бы подобное. Правда, после ухода судна с рейда острова Медвежий, я надеялся, настроение капитана улучшится.

Спустившись по скрипучему металлическому трапу, я прогуливался по наполовину разрушенному причалу. Там уже стояли небольшой трактор и вездеход с прицепленными к ним санями. Все, начиная с Хейсмана и кончая последним техником, помогали грузить на них оборудование. Снаряжение предстояло доставить к блокам, расположенным на небольшом возвышении метрах в двадцати от конца причала. Работали все, причем с огоньком. Да и как иначе: температура была около пятнадцати градусов мороза. Сопровождая очередную партию груза, я добрался до хозяйственных блоков.

В отличие от причала, строения выглядели вполне прилично. Блоки были изготовлены из сборных деталей и напоминали шале, какие нередко встретишь в высокогорных районах Европы. Такие сооружения выстоят и сотню лет, если их защитить от воздействия сильных ветров и перепада температур.

Все пять блоков были удалены друг от друга на значительное расстояние. Хотя я и не большой специалист по проблемам Арктики, я понял, чем это объяснялось: наизлейшим врагом в здешних широтах является огонь. Однажды возникнув, пожар не прекратится до тех пор, пока не поглотит все, что может гореть, если под рукой нет химических средств пожаротушения: глыбы льда не в счет. Четыре небольших блока находились по углам довольно внушительного здания. Согласно весьма искусно выполненной Хейсманом схеме, которая была приведена в проспекте, блоки эти предназначались соответственно для хранения транспортных средств, горючего, продовольствия и оборудования. Правда, мне было непонятно, что подразумевалось под словом «оборудование». Сооружения напоминали кубы без окон. Центральное здание по форме походило на звезду: посередине пятигранник с пятью треугольными пристройками. Столь странную форму объяснить было нельзя, поскольку она лишь способствовала теплоотдаче. В пятиграннике размещались жилые помещения, столовая и кухня. В каждом из щупалец звезды были устроены две крохотные спальни. К стенам привинчены масляные радиаторы, но, пока не запустили дизель-генератор, пришлось довольствоваться обыкновенными печками. Для освещения использовались патентованные керосиновые лампы Кольмана. Консервы предстояло разогревать самим на керосинке: ведь повар стоит денег, и Отто, естественно, не взял его с собой.

Кроме Джудит Хейнс, все, даже не совсем поправившийся Аллен, работали споро и дружно, правда молча. Хотя никто не был особенно близок с Холлидеем, известие о его исчезновении еще больше омрачило настроение участников съемочной группы, словно бы преследуемой злым роком. Страйкер и Лонни, как обычно не разговаривавшие друг с другом, проверяли, доставлены ли на место припасы, топливо, масло, продовольствие и одежда. Сэнди, почувствовавший себя гораздо лучше на суше, проверял реквизит, Хендрикс – звуковую аппаратуру, Граф – кинокамеры, Эдди – электрооборудование, я – свой скудный инструментарий. К трем часам, когда начало смеркаться, мы убрали в хранилища все свое имущество, распределили между собой комнаты и снесли туда раскладушки и спальные мешки, не оставив ничего из своих вещей на причале.

Зажгли керосинки, предоставив Эдди и «Трем апостолам» возиться с дизель-генератором, затем вернулись на судно: я – потому что мне надо было поговорить со Смитом, остальные – потому что в бараке было темно и холодно, так что даже злополучная «Морнинг роуз» представлялась нам раем, где тепло и уютно. Почти сразу после нашего возвращения произошла целая серия неприятных инцидентов.

В три десять совершенно неожиданно боевая рубка легла на фланец. Чтобы зафиксировать ее в нужном положении, завинтили шесть болтов из двадцати четырех и с помощью рабочей шлюпки стали буксировать это неуклюжее сооружение на участок, где под прямым углом пересекались основной причал и его крыло, ориентированное на север.

В три пятнадцать под управлением штурмана стали спешно убирать с фордека палубный груз. Не желая мешать Смиту и не имея возможности поговорить с ним наедине, я спустился к себе в каюту, извлек из медицинской сумки прямоугольный пакет, обшитый тканью, переложил его в саквояж из шерстяной байки и поднялся наверх.

Это произошло в три двадцать. Еще и четверть палубного груза не была снята на причал, как Смит исчез. Он словно ждал минуты, когда я спущусь вниз, чтобы сбежать. Я попытался выяснить у лебедчика, куда запропастился штурман, но тот был занят и ничего мне толком не сказал. Я заглянул в каюту, на мостик, в штурманскую рубку, в кают-компанию и другие помещения, где мог находиться Смит. Расспросил пассажиров, членов экипажа. Штурмана не было нигде. Никто не знал, ушел ли он на берег или остался на судне: яркий свет палубной люстры, при котором шла разгрузка, оставлял трап в тени.

Исчез и капитан Имри. По правде говоря, я его и не искал, но полагал, что ему следовало бы заняться своими капитанскими обязанностями. Ветер перешел на зюйд-зюйд-вест и при этом крепчал. Судно начало бить о пирс, корпус скрежетал, и звук этот должен был бы привлечь капитана, жаждущего поскорее избавиться от пассажиров и их снаряжения и выйти в открытое море, подальше от беды. Но старик словно сквозь землю провалился.

В три тридцать я сошел на берег и направился к хозяйственным блокам. Кроме Эдди, который, бранясь на чем свет стоит, пытался завести дизель, и «Трех апостолов», там никого не было. Заметив меня, Эдди вскинул глаза.

– По натуре я не нытик, доктор Марлоу, но этот стервец никак не заводится…

– Вы Смита не видели? Штурмана?

– Минут десять назад видел. Он заглянул, чтобы узнать, как идут дела. Что-нибудь случилось?

– Он с вами разговаривал? Не сказал, куда идет? Что намерен делать?

– Нет, не сказал. – Эдди взглянул на озябшие лица «Трех апостолов», но те молчали. – Постоял несколько минут, держа руки в карманах, посмотрел, чем мы тут занимаемся, задал пару вопросов и был таков.

– Не заметили, куда он направился?

– Нет, – ответил Эдди, а «Три апостола» отрицательно мотнули головами. – Что-то стряслось?

– Ничего особенного. Судно должно вот-вот отойти, капитан ищет помощника.

Я покривил душой, поскольку был уверен, что с минуты на минуту должно что-то произойти. Я перестал искать Смита; уж если он не наблюдает за разгрузкой, у него есть на то причины.

В три тридцать пять я вернулся на траулер. На этот раз Имри был на месте. До сих пор я думал, что капитану на все наплевать, но, увидев его при свете палубной люстры, понял, что мог и ошибиться. Он стоял, сжав кулаки, с багровым лицом в белых пятнах и метал огненные взгляды. С похвальным, хотя и грубоватым лаконизмом он повторил то, что успел сообщить уже десятку человек. Сказал, что, дескать, обеспокоен ухудшением погоды (выбор слов был, правда, иным), что поручил Аллисону запросить у службы погоды в Тунхейме прогноз. Сделать этого Аллисон не сумел: выяснилось, что приемопередатчик разбит вдребезги. Еще час назад, по словам Смита, рация была исправна, поскольку в вахтенном журнале записана последняя метеосводка. А теперь и Смита не видно. Куда он, к черту, подевался?

– Он на берегу, – ответил я.

– На берегу? А вам откуда это известно, черт бы вас побрал? – не очень дружелюбно поинтересовался капитан.

– Я только что из лагеря. Мистер Харботтл, электрик, сообщил, что штурман недавно заходил к нему.

– К нему? Смит должен наблюдать за разгрузкой. Какого черта он там болтается?

– Сам я мистера Смита не видел, – объяснил я терпеливо, – следовательно, не смог этого выяснить.

– А вы какого дьявола туда заходили?

– Вы забываетесь, капитан Имри. Я не обязан перед вами отчитываться. Я просто хотел поговорить с ним, пока судно не отчалило. Мы с ним подружились, да будет вам известно.

– Ах вот как, подружились! – многозначительно произнес капитан. Никакого особого значения в его словах не было, просто Имри был не в духе. – Аллисон!

– Слушаю, сэр.

– Найдите боцмана. Поисковую партию на берег. Живо. Я сам вас поведу. – Если раньше можно было сомневаться в том, что капитан озабочен, то сейчас эти сомнения исчезли. Он повернулся ко мне, но, поскольку рядом со мной стояли Отто, Джерран и Гуэн, я не был уверен, что слова Имри относятся ко мне. – Через полчаса отплываем, независимо от того, найдем мы штурмана или нет.

– Разве так можно, капитан? – укоризненно произнес Отто. – А что, если он пошел прогуляться и заблудился? Видите, какая темнотища.

– А вам не кажется странным, что мистер Смит исчез именно в ту минуту, когда я обнаружил, что приемопередатчик разбит вдребезги, хотя, по его словам, недавно работал?

Отто замолчал, его сменил прирожденный дипломат мистер Гуэн.

– Думаю, мистер Джерран прав, капитан. Вы не вполне справедливы. Я согласен, уничтожение рации – серьезный и тревожный факт, особенно в свете последних таинственных событий. Но вы, полагаю, напрасно считаете, что мистер Смит имеет к этому какое-то отношение. Во-первых, он производит впечатление достаточно умного человека, чтобы столь явным образом компрометировать себя. Во-вторых, зачем ему, штурману, который понимает, сколь важна роль судовой радиостанции, делать такую глупость? В-третьих, если бы он попытался избежать последствий своих действий, как бы удалось ему скрыться на острове Медвежий? Я не хочу упрощать ситуацию, объясняя происшедшее случайностью или внезапной потерей памяти. Я допускаю, что он мог заблудиться. Вы могли бы подождать хотя бы до утра.

Я заметил, как кулаки у капитана разжались, и понял, что если он и не колеблется, то, во всяком случае, задумывается над тем, что сказал ему Гуэн. Однако Отто свел на нет все то, чего почти достиг Гуэн.

– Ну конечно, – произнес он. – Он только пошел прогуляться по острову.

– Что? В такой-то темноте, черт бы ее побрал? – Капитан преувеличивал, но это было простительно. – Аллисон! Окли! Все остальные! Пошли. – Понизив голос на несколько децибелов, Имри объявил, обращаясь к нам: – Через полчаса я отплываю, вернется Смит или нет. Курс на Хаммерфест, джентльмены. Хаммерфест и правосудие.

Капитан торопливо спустился по трапу, сопровождаемый полудюжиной членов команды. Вздохнув, Гуэн произнес:

– Пожалуй, и нам следовало бы помочь.

И с этими словами ушел. За ним после некоторого колебания последовал Отто.

Я не стал участвовать в поисках Смита, раз уж тот не хотел, чтобы его нашли. Направившись к себе в каюту, я написал записку, захватил с собой сумку и пошел на поиски Хэггерти. Мне нужен был такой человек, которому я мог бы довериться, и, поскольку Смит исчез, следовало рассчитывать лишь на кока. После допроса, учиненного капитаном, он относился ко мне с еще большей подозрительностью. Но Хэггерти неглуп, честен, дисциплинирован и, главное, все тридцать семь лет службы выполнял приказы.

Минут пятнадцать я морочил коку голову, и он в конце концов согласился сделать то, что я ему велел.

– А вы не дурачите меня, доктор Марлоу? – спросил Хэггерти.

– Неужели я способен на такое? Что я от этого выиграю?

– И то правда, – произнес он, неохотно взяв мою сумку. – Как только удалимся на безопасное расстояние от острова…

– Не раньше. И, кроме того, письмо. Для капитана.

– В рискованное дело ввязываетесь, доктор Марлоу, – заметил кок, не подозревая, насколько он прав. – Объясните, что происходит?

– Если бы я это знал, Хэггерти, неужели бы я остался на этом богом забытом острове, как вы думаете?

– Я этого не думаю, сэр.

Впервые за все время я увидел на его лице улыбку.

Капитан Имри и его поисковая партия вернулись спустя одну-две минуты после того, как я поднялся на верхнюю палубу. Смита с ними не было. Меня не удивило ни то, что моряки не нашли Смита, ни непродолжительность поисков: прошло всего минут двадцать, не больше. Если взглянуть на карту, то остров Медвежий может показаться крохотным клочком земли. На самом же деле он занимает семьдесят три квадратные мили, и исследовать даже долю процента этой площади обледенелого, гористого острова в такой темноте было бы безумием. Капитан быстро смекнул это. А то обстоятельство, что Смита не удалось найти, лишь укрепило решимость Имри как можно скорее отдать швартовы. Убедившись, что весь палубный груз, все снаряжение и личные вещи участников съемочной группы переправлены на причал, капитан и мистер Стокс поспешно попрощались с нами и живо сплавили нас на берег. Грузовые стрелы были уже закреплены по-походному, двойные швартовы заменены на одиночные.

Последним сошел на берег Отто. Став на трап, он нарочито громко переспросил:

– Так договорились, капитан? Через двадцать два дня вы вернетесь?

– Не бойтесь, мистер Джерран, зимовать вам здесь не придется. – Довольный тем, что покидает так нелюбимый им остров, капитан Имри позволил себе расслабиться: – Если нужно, я и за трое суток могу обернуться. Счастливо, всем удачи.

С этими словами капитан приказал поднять трап и взошел на мостик, не объяснив, что означает эта таинственная фраза насчет трех суток. Скорее всего, судя по настроению, он был готов хоть сию минуту доставить на остров вооруженный до зубов отряд норвежских полицейских. Меня это не волновало: зная характер Имри, я предполагал, что до утра старик успеет изменить свое решение.

Включив ходовые огни, «Морнинг роуз» медленно отошла от причала, двигаясь в северном направлении, затем, повернув на сто восемьдесят градусов, пошла по бухте Сёрхамна на юг, постепенно увеличивая скорость. Очутившись против причала, капитан дал два гудка, которые тотчас поглотила снежная пелена, и в считаные секунды судно исчезло из поля зрения.

Мы неподвижно стояли, съежившись от холода, еще не веря, что уже невозможно вернуть траулер с его ходовыми огнями и стуком дизеля, и ощущая себя не путешественниками, наконец-то прибывшими на землю обетованную, а ссыльными, высаженными на пустынный арктический остров.

Когда мы попали в жилой блок, настроение наше не слишком улучшилось. Эдди запустил генератор, и масляные радиаторы медленно нагревали помещения, не отапливаемые уже с десяток лет. Никто не пошел в выделенную ему спальню, где было гораздо холоднее, чем в кают-компании. Никому не хотелось разговаривать. Хейсман начал читать скучную лекцию о том, как выжить в условиях Арктики, – тема, хорошо ему знакомая, если учесть его длительное и близкое знакомство с Сибирью. Однако слушали его невнимательно, да вряд ли и сам докладчик прислушивался к тому, что говорил. Затем Хейсман, Отто и Нил Дивайн, перебивая друг друга, начали обсуждать план съемок на следующий день, естественно если позволит погода. Кончилось тем, что Конрад заметил: нецелесообразно начинать работу, пока люди не оправились от морской болезни. Этого мнения придерживались все, за исключением, пожалуй, меня одного.

– Зимой в Арктике нужно иметь фонари, так ведь? – спросил Конрад, обращаясь к Хейсману.

– Так.

– А они у нас есть?

– Сколько угодно. А что?

– Мне нужен фонарь. Я хочу отправиться на поиски. Мы целых двадцать минут, если не больше, сидим здесь, а в это время где-то в темноте плутает человек. Может, он болен, ранен или обморожен. Возможно также, что он упал и сломал себе ногу.

– Чересчур уж вы строги к нам, Чарльз, – отозвался Отто. – Мистер Смит всегда производил впечатление человека, который сумеет позаботиться о себе.

Джерран сказал бы то же самое, даже увидев, как штурмана треплет белый медведь. По своей натуре и воспитанию Отто был не из тех, кто печется о ближнем.

– Если вам наплевать на то, что с ним случилось, то так и скажите.

Конрад предстал передо мной в новом свете. Теперь он принялся за меня:

– Я полагал, что вы первым предложите начать поиск, доктор Марлоу.

Пожалуй, я так бы и сделал, если бы меньше знал о штурмане.

– Меня вполне устраивает быть вторым, – ответил я миролюбиво.

Кончилось тем, что на поиск отправились все, кроме Отто, пожаловавшегося на недомогание, и Джудит Хейнс, которая заявила, что это глупая затея и что мистер Смит вернется, когда сочтет нужным. Я был того же мнения, но по иной причине. Всем нам раздали фонари, и мы решили, что будем держаться вместе, а если потеряем друг друга из виду, вернемся не позже чем через полчаса.

Партия двинулась веером вверх по склону горы, с севера нависшей над бухтой Сёрхамна. Во всяком случае, в ту сторону направились остальные. Я же пошел к блоку, где стучал дизель, – самый удобный и теплый уголок, где можно спокойно отсидеться человеку, не желающему, чтобы его нашли. Выключив фонарь, я неслышно открыл дверь и проник внутрь. Не успел я сделать и шага, как невольно выругался, споткнувшись обо что-то мягкое и едва не растянувшись во весь рост. Я тут же снова включил фонарь.

И ничуть не удивился, узнав в распростертой на полу фигуре штурмана. Он привстал, что-то промычав, поднял руку, защищая глаза от яркого света, и снова опустился на пол, прикрыв веки. Левая щека у него была в крови. Покачиваясь из стороны в сторону, он застонал, казалось теряя сознание.

– Очень больно, Смит? – поинтересовался я.

Он снова застонал.

– Вот что получается, если провести по физиономии горстью смерзшегося снега, – упрекнул я его.

Штурман перестал качаться и стонать.

– Комедия предусмотрена программой на более позднее время, – холодно заметил я. – А пока изволь объяснить, почему ты вел себя как последний дурак.

Я положил фонарь на кожух генератора так, чтобы луч был направлен в потолок. При тусклом свете я увидел, как с делано непроницаемым лицом Смит поднимается на ноги.

– Что вы имеете в виду?

– Пи-Кью-Эс 182131, Джеймс Р. Хантингдон, служащий судоходной компании «Голден Гринз и Бейрут», скрывающийся под псевдонимом Джозеф Рэнк Смит, вот кого я имею в виду.

– Очевидно, последний дурак тоже относится ко мне, – ответил Смит. – Неплохо бы и вам представиться.

– Доктор Марлоу, – сказал я.

Лицо Смита было все так же непроницаемо.

– Четыре года и четыре месяца назад, когда мы заставили тебя покинуть насиженное местечко старпома этого допотопного танкера, мы предполагали, что ты сделаешь у нас карьеру. Причем блестящую. Еще четыре месяца назад мы придерживались того же мнения. Но теперь я далеко не уверен в этом.

– На Медвежьем не очень-то сподручно меня увольнять, – невесело улыбнулся штурман.

– Если сочту нужным, уволю хоть в Тимбукту, – ответил я назидательным тоном. – Перейдем к делу.

– Могли бы дать о себе знать, – заметил он огорченно. На его месте и я бы не веселился. – Я только начал догадываться. Но точно не знал, что на борту есть кто-то еще, кроме меня.

– А тебе и не следовало знать. И догадываться не следовало. Надо было выполнять приказания. И только. Помнишь последнюю строчку в инструкции? Цитата из Мильтона. Она была подчеркнута. Это я ее подчеркнул.

– «Кто лишь стоит и ждет, он тоже верно служит», – произнес Смит.

– Вопрос в том, стоял ли ты и ждал. Черта с два. Данные тебе указания были простыми и четкими. Находиться на борту «Морнинг роуз» до тех пор, пока с тобой не свяжутся. Не предпринимать, повторяю, не предпринимать никаких самостоятельных шагов, не пытаться ничего выяснять, неизменно вести себя, как подобает заурядному офицеру торгового флота. Этого ты не сделал. Мне было нужно, чтобы ты оставался на судне, Смит. А ты зачем-то спрятался в этом богом забытом сарае на острове Медвежий. Какого черта ты не выполнил мои указания?

– Виноват. Но я думал, что на судне я один. Обстоятельства диктовали новую тактику. Четыре человека умерли таинственной смертью, еще четыре едва не последовали за ними… Что же, черт побери, было мне делать? Сидеть сложа руки? Не проявлять инициативы, не думать своей головой хотя бы раз в жизни?

– Да, надо было ждать указаний. А теперь ты что наделал? У меня словно одна рука осталась. Второй был траулер, и по твоей вине я его лишен. Я рассчитывал, что можно будет распоряжаться им в любое время дня и ночи. А теперь такой возможности нет. Кто сумеет удержать судно неподалеку от берега ночью или привести его в бухту в пургу? Тебе, черт побери, хорошо известно, что этого не сможет никто. Капитану Имри и по спокойной реке среди бела дня траулер не провести.

– Выходит, у тебя есть рация? Чтобы связаться с судном?

– Разумеется. Вмонтирована в медицинский саквояж. Размером не больше полицейской рации, но радиус действия у нее приличный.

– Связаться с «Морнинг роуз» будет довольно сложно: ведь судовой приемопередатчик выведен из строя.

– Глубокая мысль, – заметил я. – А кто виноват? Зачем было в рулевой рубке во всеуслышание заявлять о том, как просто будет вступить в контакт с кораблями НАТО и позвать их на помощь? Умник, все это время стоявший на крыле мостика, ловил каждое твое слово. Да-да, на снегу были мои следы. Ими-то он и воспользовался и быстренько сбегал за молотком.

– Пожалуй, мне следовало быть поосмотрительней. Могу принести свои извинения.

– Я и сам-то оказался не на высоте, так что с извинениями подождем. Раз ты здесь, то мне теперь можно меньше опасаться удара в спину.

– Так они за тобой охотятся?

– Без сомнения.

Я рассказал Смиту вкратце все, что сам знал, не делясь подозрениями, чтобы не морочить ему голову зря.

– Чтобы работать согласованно, договоримся, что инициатором действий, которые я, вернее, мы сочтем необходимыми, буду я. Естественно, ты можешь действовать по обстоятельствам и самостоятельно, если окажешься в опасности. Заранее разрешаю тебе разделаться с любым.

– Приятно слышать. – Лицо штурмана впервые осветилось улыбкой. – Еще приятнее было бы знать, зачем мы – ты, как я понял, крупный чиновник британского казначейства, и я, мелкая сошка в той же конторе, – забрались на этот гнусный остров.

– У казначейства лишь одна забота – деньги и только деньги, в том или ином виде. Не наши собственные деньги, не деньги, принадлежащие британскому правительству, а так называемые грязные деньги. В таких делах мы сотрудничаем в тесном контакте с национальными банками других государств.

– Для таких бедняков, как я, понятия «грязные деньги» не существует.

– Даже ты с твоим грошовым жалованьем не захочешь к ним прикасаться. Это незаконные трофеи Второй мировой войны. Деньги, добытые кровью, вернее, ничтожная их часть. Еще весной сорок пятого года Германия обладала несметными богатствами, но к лету того же года сейфы ее опустели. И победители, и побежденные нагрели руки, таща все, что попадается на глаза: золото, драгоценные камни, картины старых мастеров, ценные бумаги (облигации немецких банков, выпущенные сорок лет назад, в цене до сих пор), – и растащили их кто куда. Вряд ли нужно говорить, что никто из участников этой акции не уведомил надлежащие учреждения об источниках их доходов. – Взглянув на наручные часы, я сказал: – Наши друзья, обеспокоенные твоим исчезновением, прочесывают в эту минуту остров Медвежий, вернее, незначительную его часть. На поиски отведено полчаса. Минут через пятнадцать мне придется притащить тебя в бессознательном состоянии.

– Скучная задача, – вздохнул Смит. – Я имею в виду эти сокровища. А много ли их было всего?

– Все зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «много». Предполагается, что союзникам, то есть Великобритании, американцам и русским, которых мы привыкли обвинять во всех смертных грехах, удалось завладеть примерно двумя третями этих богатств. Выходит, в распоряжении нацистов и их сторонников остается около трети, что, по скромным подсчетам, повторяю, по самым скромным подсчетам, составляет около трехсот пятидесяти миллионов. Естественно, фунтов стерлингов.

– В общей сложности миллиард!

– Плюс-минус сто миллионов.

– Детское замечание насчет скучной задачи беру назад. Забудь о нем.

– Договорились. Сокровища эти оказались в самых неожиданных местах. Естественно, часть из них лежит на тайных счетах в банках. Часть, несомненно в виде золотых монет, покоится на дне высокогорных озер. Все попытки поднять их на поверхность не дали результатов. Мне известно, что два полотна кисти Рафаэля находятся в подземной галерее одного миллионера в Буэнос-Айресе, картина Микеланджело – в Рио, несколько Халсов и Рубенсов хранятся в нелегальной коллекции в Нью-Йорке, один Рембрандт – в Лондоне. Владельцы их – это лица, находящиеся или находившиеся в составе правительства или верховного командования армий тех стран, о которых шла речь, или же связанные с упомянутыми учреждениями. Сами же правительства ничего с ними сделать не могут да, похоже, и не хотят. Вполне возможно, что они извлекают из этого известную выгоду. В конце тысяча девятьсот семидесятого года один международный картель решил продать немецкие ценные бумаги, выпущенные еще в тридцатых годах, общей стоимостью в тридцать миллионов и обратился поочередно к финансовым кругам Лондона, Нью-Йорка и Цюриха. Однако федеральный банк Западной Германии заявил, что оплатит их в том лишь случае, если будет установлен подлинный владелец этих бумаг. Дело в том, что эти ценные бумаги в сорок пятом году были изъяты из сейфов Рейхсбанка специальным подразделением советских войск. Но это, так сказать, лишь верхушка айсберга. Наибольшая часть сокровищ спрятана, а незаконные их владельцы все еще боятся превратить их в наличные. В Италии создана специальная правительственная комиссия, руководитель которой профессор Сивьеро утверждает, что местонахождение самое малое семисот картин старых мастеров – многие из них поистине бесценны – до сих пор неизвестно. Другой эксперт, Симон Визенталь, его австрийский коллега, по существу, повторяет его слова. Он, кстати, заявляет, что бессчетное количество военных преступников, к примеру высших чинов СС, живут припеваючи, пользуясь зашифрованными вкладами, размещенными в банках, разбросанных по всей Европе. Сивьеро и Визенталь – признанные авторитеты по вопросу о возвращении национальных сокровищ. К сожалению, существует горстка экспертов – их три-четыре человека, которые знают дело не хуже, если не лучше, но, к несчастью, не придерживаются высоких принципов морали, в отличие от первых, которые чтят закон. Имена их известны, но люди эти неприкасаемы, поскольку не совершили явных преступлений. Даже после того, как они были замешаны в аферу с акциями, выяснилось, что акции подлинные. И все-таки это преступники международного масштаба. Самый ловкий и преуспевающий из этой группы находится среди нас на острове Медвежий. Это Иоганн Хейсман.

– Хейсман?

– Он самый. Весьма одаренный юноша.

– Но как это возможно? Хейсман? Зачем ему это понадобилось? Ведь он всего два года назад вернулся…

– Знаю. Всего два года назад он совершил невероятно дерзкий побег из сибирской ссылки и приехал в Лондон. Шум толпы, телеоператоры, метровые статьи в газетах… А красный ковер, который ему постлали под ноги, растянулся бы от Тилбери до Томска. Как может Хейсман быть мошенником, если все это время он был занят своей старой любовью – кинематографом? И все же это так. Мы установили, что перед войной они с Отто были компаньонами, владельцами киностудии. Выяснилось, что они даже учились в одной гимназии. Известно и то, что во время аншлюса Хейсман сбежал не туда, куда следует, а Отто – куда следует. Известно также, что Хейсман, в то время питавший симпатии к коммунистам, был бы «желанным» гостем третьего рейха. А потом началась запутанная история, одна из многих, какие случались в Центральной Европе во время войны, когда работали двойные и тройные агенты. По-видимому, Хейсману, с его просоветскими взглядами, разрешили приехать в Россию, а оттуда его отослали назад в Германию. Здесь ему приказали сообщить русским ложные сведения, на первый взгляд казавшиеся правдивой информацией.

– И почему он на это согласился?

– Потому что жена его и двое детей были арестованы. Причина вполне убедительная, не так ли? – (Смит кивнул.) – Когда война кончилась, русские, войдя в Берлин, захватили архивы гестапо и, выяснив, какую информацию поставлял им Хейсман, сослали его в Сибирь.

– На их месте я бы тут же расстрелял его.

– Они так бы и поступили, если бы не одно обстоятельство. Я тебе уже говорил, что Хейсмана голыми руками не возьмешь. В конечном счете оказалось, что он, ведя тройную игру, всю войну работал на русских. Четыре года он добровольно работал на гитлеровцев и с помощью сотрудников абвера шифровал ложную информацию. Однако немецкие разведчики так и не догадались, что Хейсман использовал личный шифр. После войны русские вывезли его из Германии под видом ссылки в Сибирь для его же блага. По нашим сведениям, ни в какую ссылку его не отправляли, а его жена и две замужние дочери безбедно живут в Москве и поныне.

– Так он все это время работал на русских? – растерянно спросил Смит.

Я ему посочувствовал: такую тонкую игру, какую вел Хейсман, не каждому под силу понять.

– Уже в новом качестве. В течение последних восьми лет мнимой ссылки Хейсмана под разной личиной видели в Северной и Южной Америке, в Южной Африке, Израиле и, хочешь верь, хочешь не верь, в лондонском отеле «Савой». Мы знаем, но не можем доказать, что все эти поездки были каким-то образом связаны с усилиями русских отыскать нацистские ценности. Не забывай, что у Хейсмана были покровители из числа крупных функционеров национал-социалистской партии, высших чинов СС и абвера. Он как никто другой подходил для выполнения заданий подобного рода. После «побега» из Сибири он снял в Европе два фильма, один из них в Пьемонте. Некая старушка жаловалась, что у нее с чердака как раз в это время пропали картины. Второй фильм он снимал в Провансе. Один старый деревенский адвокат вызвал полицию, заявив, что у него из конторы исчезло несколько ящиков с облигациями. Представляли ли полотна и облигации какую-то ценность, мы не знаем; еще меньше известно о том, имеет ли Хейсман какое-то отношение к этим пропажам.

– Ты мне столько наговорил, что не сразу переваришь, – пожаловался Смит.

– И то правда.

– Не возражаешь, если я закурю?

– Даю пять минут! А потом потащу тебя за ноги.

– Лучше за руки, если тебе все равно. – Смит зажег сигарету и задумался. – Выходит, нам надо выяснить, что нужно Хейсману на острове Медвежий?

– Затем мы здесь и находимся.

– У тебя есть какие-нибудь соображения?

– Никаких. Но, думаю, поездка его как-то связана с деньгами. Хотя какие тут можно найти деньги? И все же такое не исключено. Возможно, это маневр, позволяющий ему подобраться к деньгам. Как ты уже успел понять, Иоганн – очень замысловатый господин.

– А есть ли тут какая-то связь с киностудией? С его старым другом Джерраном? Или же он использует их как прикрытие?

– Не имею ни малейшего представления.

– А Мэри Стюарт? Девушка, которая тайно встречается с ним? Какое отношение она имеет ко всему этому?

– Ответ тот же. Мы о ней знаем очень мало. Знаем ее подлинное имя, она его не скрывала, как не скрывала ни возраста, ни места рождения, ни национальности. Нам также известно, правда не от нее самой, что мать ее латышка, а отец немец.

– Вот как! Наверное, служил в вермахте, абвере или СС?

– Вполне возможно. Мы этого не знаем. В иммиграционных анкетах она указывает, что родители ее умерли.

– Выходит, наша контора ею тоже интересуется?

– У нас есть информация о всех лицах, связанных с киностудией «Олимпиус продакшнз». Так что проводить самостоятельное расследование тут ни к чему.

– Итак, фактов никаких. Но может быть, у тебя есть какие-то догадки, предположения?

– Догадки дешево стоят.

– Да я и не рассчитывал, что от них будет какой-то прок, – пожевал сигарету Смит. – Прежде чем мы уйдем отсюда, хочу высказать два соображения. Во-первых, Иоганн Хейсман – всемирно известный и весьма преуспевающий профессионал. Так?

– Он всемирно известный преступник.

– «Что в имени? Ведь роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет». Дело в том, что люди такого сорта стараются избежать насилия, разве не так?

– Совершенно верно. Они считают это ниже своего достоинства.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы кто-то упоминал имя Хейсмана в связи с насилием?

– Такого случая не припомню.

– Но за последние двое суток произошло несколько событий, так или иначе связанных с насилием. И если не Хейсман, то кто другой организатор этих преступлений?

– Я не говорю, что это не Хейсман. Леопард может сменить шкуру. Возможно, он оказался в таком положении, что иного выхода не было. Может быть, у него есть сообщники, которые готовы прибегнуть к насилию и не разделяют его принципов. Возможно, преступник вовсе не связан с Хейсманом.

– Вот это мне по душе, – заметил Смит. – Простые, без выкрутасов, ответы. И еще одно обстоятельство, которое ты, возможно, упустил из виду. Если наши «друзья» охотятся на тебя, то есть все основания полагать, что они идут и по моему следу. Вспомним любителя подслушивать чужие разговоры, поднявшегося на мостик.

– Я вовсе не упускал этого из виду. И не только в связи с его появлением на мостике, хотя этот факт дал пищу для размышлений, но в связи с твоим «исчезновением». Не важно, какого мнения придерживается на этот счет большинство, но кто-то один, может, несколько человек убеждены, что ты сбежал с судна преднамеренно. Теперь ты меченый, Смит.

– Выходит, когда ты притащишь меня в барак, не все будут жалеть от души бедного старого Смита? Кто-то может усомниться в подлинности моих ран?

– Сомневаться никто не станет. Всем и так понятно, в чем дело. Но мы должны сделать вид, будто не замечаем этого.

С этими словами я подхватил Смита под мышки и поволок. Голова у него болталась из стороны в сторону, руки и ноги волочились по снегу. Метрах в пяти от двери в основной блок вспыхнули два фонаря, выхватив нас из темноты.

– Так вы нашли его? – спросил Гуэн, рядом с которым стоял Харботтл. – Молодчина! – Мне показалось, что Гуэн был искренен.

– Да. Метров четыреста отсюда, – произнес я, часто дыша, чтобы дать им понять, что такое тащить по неровной, заснеженной местности детину весом в девяносто килограммов. – Нашел его на дне лощины. Помогите, пожалуйста.

Гуэн и Харботтл помогли мне внести Смита в жилой блок и положить его на раскладушку.

– Господи! Господи! – ломал руки Отто с мукой на лице: еще один человек сел на шею. – Что же с ним, беднягой, случилось?

Кроме Джеррана, в помещении находилась одна Джудит Хейнс. Она и не подумала отодвинуться от печки, которую монополизировала. Очевидно, зрелище потерявших сознание мужчин было ей не в новинку: при появлении Смита она и бровью не повела.

– Не знаю, – произнес я, переводя дыхание. – По-моему, упал с высоты и головой ударился о валун.

– Сотрясение мозга?

– Возможно. – Проведя пятерней по волосам штурмана и не обнаружив на поверхности черепа никаких повреждений, воскликнул: – Ну конечно!

Все выжидающе посмотрели на меня.

– Бренди, – сказал я, обращаясь к Отто.

Достав стетоскоп, я сделал вид, что прослушал больного, затем заставил штурмана выпить глоток-другой коньяка. Штурман закашлялся и застонал. Для человека, не привыкшего к подмосткам, Смит сыграл свою роль превосходно и закончил представление тем, что изрыгнул поток ругательств и изобразил на своем лице ужас, когда я сообщил, что судно ушло без него.

Пока разворачивалось это представление, в комнату сходились остальные участники поисковой группы. Исподтишка я наблюдал за ними, но все мои труды оказались напрасными: если кто-то и испытал при виде Смита чувство, отличное от чувств изумления или облегчения, то не подал и виду. Да и могло ли быть иначе.

Минут десять спустя внимание всех присутствующих, потерявших интерес к Смиту, привлек тот факт, что ни Аллена, ни Страйкера нет среди пришедших. Вначале я объяснил отсутствие именно этих двоих случайностью, через пятнадцать минут нашел его странным, а когда прошло двадцать минут – заподозрил неладное. Такое чувство, я заметил, было у всех. Забыв про монополию на печку, Джудит Хейнс нервно расхаживала по комнате, ломая руки. Остановившись передо мной, она наконец воскликнула:

– Мне это не нравится! – В голосе ее звучала тревога. – Что с ним? Почему его так долго нет? Он там вместе с этим Алленом. Что-то случилось. Я знаю, знаю. – Видя, что я не отвечаю, Джудит спросила: – Разве вы не отправитесь на поиски моего мужа?

– А разве вы искали мистера Смита? – огрызнулся я. В отличие от Лонни, я не всегда расположен ко всем одинаково. – Когда ваш муж захочет вернуться, тогда и вернется.

Джудит посмотрела на меня без особой враждебности, беззвучно шевеля губами. Я понял: никакой ненависти к мужу она не испытывает, все это одни лишь сплетни, в глубине души она за него волнуется. Мисс Хейнс отвернулась, я протянул руку к карманному фонарю.

– Придется снова идти на поиски, – произнес я. – Кто понесет носилки?

Сопровождать меня вызвались Конрад, Юнгбек, Хейтер и Хендрикс. Добровольцев нашлось много. Да и кто-то еще может потеряться. Выйдя из барака, каждый из пяти пошел на поиски, держась на расстоянии четырех метров друг от друга. Мы двинулись на север.

Полминуты спустя мы нашли Аллена. Вернее, он нас нашел. Увидев свет фонарей (свой фонарь он потерял), спотыкаясь и качаясь, будто пьяный, дрожа как в лихорадке, он кинулся к нам. Нам казалось не только бесполезным, но и жестоким расспрашивать юношу в таком состоянии, и мы внесли его в дом.

Посадив Аллена на табурет у печки, я осмотрел раненого. Положительно, день для него сложился неудачно, на этот раз ему досталось не меньше, чем утром. Над глазом две безобразные раны, правая щека в синяках и ссадинах, изо рта и носа течет кровь. Но самое неприятное – глубокая, до кости, рана на затылке. Кто-то здорово отделал беднягу.

– Что с вами случилось теперь? – спросил я. Юноша скривился: я начал обрабатывать ему лицо. – Вернее, вы знаете, что с вами произошло?

– Не знаю, – произнес он хриплым голосом. На лице его появилась гримаса боли. – Не знаю. Не помню ничего.

– Ты попал в переделку, дружок, – сказал я. – Во второй раз. Кто-то нанес тебе травму, и нешуточную.

– Знаю. Но ничего не помню. Честное слово. Просто не представляю, что со мной произошло.

– Но вы должны были видеть нападавшего, – рассудительно заметил Гуэн. – Вы должны были столкнуться с ним лицом к лицу. Господи боже, у вас вся рубашка изорвана и нескольких пуговиц на куртке не хватает. Вы должны были хоть мельком увидеть лицо.

– Темно было, – промямлил Аллен. – Я ничего не увидел и не почувствовал. Помню только, как очнулся. Лежу на снегу, голова идет кругом, точно с похмелья. Затылок болит. Я понял, что у меня течет кровь. Прошу вас, не расспрашивайте. Что произошло, я не знаю.

– Нет, знаешь, знаешь! – расталкивая всех, закричала Джудит. Я был потрясен переменой в ее лице. Зубы оскалены, зеленые глаза превратились в щелки, лицо напоминало череп. – Лгун проклятый! – визжала она. – Решил отплатить ему? Подлый недоносок, что ты сделал с моим мужем? Отвечай! Слышишь? Что ты с ним сделал? Где он? Где ты его бросил?

– Простите, мисс Хейнс, я не знаю… – испуганно посмотрел на нее Аллен.

Выпустив когти, Джудит кинулась на юношу. Но я был готов к этому. Гуэн и Конрад тоже. Она вырывалась, словно дикая кошка, осыпая Аллена площадной бранью, затем обмякла. Мисс Хейнс часто дышала, готовая разрыдаться.

– Ну, успокойся, девочка, успокойся, – говорил Отто. – К чему…

– Не успокаивай меня, старый подонок! – визжала Джудит. Привыкший к поношениям со стороны дочери, Отто Джерран и это оскорбление воспринял как должное. – Ты лучше узнай, что сделал этот гад с моим мужем. Почему ты этого не делаешь?

Понемногу Джудит успокаивалась, и, видя, что она не намерена ни на кого нападать, мы ее отпустили. Но, схватив фонарь, она тут же кинулась к двери.

– Задержите ее, – произнес я.

Хейтер и Юнгбек преградили ей путь.

– Пустите меня, пустите! – кричала бедная женщина. Но ни Хейтер, ни Юнгбек не сдвинулись ни на шаг, и Джудит повернулась ко мне. – Какого черта ты тут распоряжаешься? Я хочу найти Майкла!

– Простите, мисс Хейнс, – ответил я. – Вы в таком состоянии, что никого не сможете найти. Вы побежите куда глаза глядят и через пять минут заблудитесь. Мы сами отправимся на его поиски.

Со сжатыми кулаками и оскаленными зубами Джудит шагнула к отцу.

– И ты позволяешь ему так обращаться! Со мной! – Она сверкнула глазами в мою сторону. – Слизняк! Вот ты кто! Тряпка! Всякий, кому не лень, об тебя ноги вытирает. – (Отто нервно заморгал, но ничего не ответил.) – Разве я не твоя дочь? Разве не ты тут хозяин, будь ты неладен? Кто тут распоряжается? Ты или доктор Марлоу?

– Ваш отец, – сказал Гуэн. – Естественно. Но, не в обиду доктору будь сказано, мы его нанимали не для мебели. Было бы глупо с нашей стороны мешать доктору Марлоу заниматься своим делом.

– Хотите сказать, что я больная? – Кровь отхлынула от ее щек, она еще больше подурнела. – Это вы хотите сказать? Может быть, душевнобольная!

Я не стал бы осуждать Гуэна, если бы он напрямик ей ответил: «Да», но Гуэн был слишком уравновешен и воспитан, чтобы допустить такую бестактность. Кроме того, он, думаю, не раз видел Джудит в таком состоянии. Спокойно, но не снисходительно он произнес:

– Ничего подобного я не имел в виду. Разумеется, вы расстроены и издерганы. Ведь это ваш муж потерялся. И все же я согласен с доктором Марлоу, вам не следует отправляться на поиски Майкла. Мы скорее найдем его, если вы не станете нам мешать, Джудит.

Она заколебалась, готовая устроить истерику или скандал. Наложив пластырь на рану на голове у Аллена, я заметил:

– Пока достаточно. Когда вернемся, придется выстричь этот участок и наложить несколько швов.

И уже у самой двери я негромко сказал Гуэну:

– Не разрешайте ей нападать на Аллена, хорошо?

Гуэн кивнул.

– Заклинаю вас, уберегите от нее и маленькую Мэри.

Гуэн удивленно взглянул на меня:

– Эту девочку?

– Эту девочку. После Аллена на очереди она.

Я вышел из барака в сопровождении той же четверки. Закрыв дверь последним, Конрад не удержался от восклицания:

– Вот тебе и кинозвезда. Ну и ведьма!

– Она немного расстроена, – кротко заметил я.

– Немного расстроена! Я за тридевять земель убегу, если она расстроится по-настоящему. Как вы думаете, что случилось со Страйкером?

– Не имею представления, – ответил я. Было темно, и придавать лицу выражение искренности не понадобилось. Придвинувшись поближе к Конраду, тихо, чтобы никто не услышал, я сказал – Поскольку кругом одни чокнутые, думаю, вас не удивит странная просьба еще одного чокнутого.

– Я разочаровался в вас, доктор. А я-то думал, что мы с вами принадлежим к числу немногих почти нормальных людей.

– Если судить по нынешним меркам, то всякий умеренно чокнутый может считаться нормальным. Вам что-нибудь известно о прошлом Лонни?

Помолчав, Конрад спросил:

– А разве у него есть прошлое?

– Прошлое есть у всех. Если вы имеете в виду преступное прошлое, то его у Лонни нет. Мне необходимо выяснить, был ли он женат и имел ли семью. Только и всего.

– Почему бы вам не узнать у него самого?

– Если бы я был с ним на короткой ноге, то не стал бы к вам обращаться.

Снова молчание.

– Марлоу ваша настоящая фамилия, док?

– Фамилию не менял. Кристофер Марлоу. Так указано в паспорте, метрическом свидетельстве, водительском удостоверении.

– Кристофер Марлоу. Совсем как у одного драматурга.

– Мои родители увлекались литературой.

– А-а. – Конрад еще помолчал, а потом сказал: – Помните, что произошло с вашим тезкой? Ударом ножа в спину его убил приятель. Ему и тридцати не было.

– Не беспокойтесь. Мое тридцатилетие скрылось в дымке времени.

– Вы действительно доктор?

– Да.

– И кое-что еще, правда?

– Правда.

– Лонни. Семейное положение. Имеет детей или бездетен. Можете положиться на меня, не разболтаю.

– Спасибо, – сказал я, и мы разошлись.

Мы шли на север по двум причинам: ветер, а значит, и снег, били нам в спину, тем самым ускоряя наше продвижение. Кроме того, Аллен появился именно с той стороны. Несмотря на уверения Аллена, что он ничего не помнит, я был убежден, что мы должны найти Страйкера где-то поблизости. Так оно и оказалось.

– Сюда! Сюда! – Хотя снежная пелена заглушала звуки, высокий голос Хендрикса был слышен отчетливо. – Я нашел его!

Он действительно нашел Страйкера. Раскинув руки и ноги, тот лежал на снегу вниз лицом. У левого плеча валялся гладкий яйцевидный камень. Наклонясь, я осветил его фонарем и разглядел несколько волосков, прилипших к темному пятну. Без сомнения, этот камень и явился орудием убийства. Смерть, по-видимому, наступила мгновенно.

– Он мертв! – с изумлением воскликнул Юнгбек.

– Совершенно верно, – отозвался я.

– Убит!

– И это верно.

Я попытался перевернуть Майкла Страйкера на спину, но это удалось сделать лишь с помощью Конрада и Юнгбека. Верхняя губа убитого была рассечена от самой ноздри, один зуб выбит, на левом виске кровавое пятно.

– Клянусь, драка была отчаянная, – проговорил Юнгбек. – Не думаю, что убил его этот мальчишка Аллен.

– Я тоже этого не думаю, – сказал я.

– Аллен? – изумился Конрад. – Готов поклясться, он сказал правду. Как вы считаете, могло это произойти при временной потере памяти?

– С шишкой на голове можно наделать чего угодно, – ответил я. Возле убитого было много следов, уже засыпанных снегом. Кому они принадлежат, установить было невозможно. – Давайте отнесем его в барак, – предложил я.

Из-за того что конечности убитого не гнулись – не вследствие трупного окоченения, а из-за мороза, – нести его оказалось несложно. После того как труп положили на снег возле барака, обратившись к Хендриксу, я сказал:

– Зайдите в барак, попросите у Гуэна бутылку бренди. Скажите, что я заставил вас вернуться с дороги и захватить горячительного. И пусть Гуэн выйдет к нам.

Поняв, что случилась беда, Гуэн с опаской вышел из барака, осторожно закрыл дверь. При виде белого как мрамор изуродованного лица Страйкера он побледнел и сам.

– Господи Исусе! – прошептал он. – Мертв?

Я ничего не ответил, лишь перевернул убитого на спину – и на сей раз с помощью Конрада и Юнгбека. Теперь это было сложнее. Издав гортанный звук, Гуэн лишь смотрел, как поземка заносит капюшон канадки Страйкера, пряча страшную рану на голове. Ветер, поворачивавший к югу, усилился, температура была минус тридцать. Лишь теперь я заметил, что весь дрожу от холода. Остальные чувствовали себя не лучше.

– Несчастный случай? – хриплым голосом спросил Гуэн.

– Нет, – ответил я. – Я видел камень, каким его убили.

У Гуэна снова вырвалось нечленораздельное восклицание. Я продолжал:

– Оставить его здесь мы не можем, но и тащить труп в барак тоже нельзя. Предлагаю отнести его в гараж.

– Да-да, в гараж, – машинально отозвался Гуэн.

– А кто сообщит обо всем мисс Хейнс? – спросил я.

Делать это самому мне не очень хотелось.

– Что?.. – В голосе Гуэна прозвучало недоумение. – Что вы сказали?

– О случившемся необходимо уведомить жену.

Я врач, и выполнить эту миссию следовало мне, но получилось иначе. Дверь дома распахнулась, и на пороге в обществе своих коккер-спаниелей появилась Джудит Хейнс. За ней маячили силуэты Отто и Графа. Молча постояв в проеме, она, словно во сне, приблизилась к телу мужа и склонилась над ним. Несколько мгновений спустя выпрямилась, растерянно оглянувшись вокруг, один миг смотрела на меня и, прежде чем кто-либо из нас успел кинуться к ней на помощь, словно подкошенная упала.

Сопровождаемые Отто, мы с Конрадом внесли ее в дом и положили на раскладушку, на которой недавно лежал Смит. Собак, с яростным лаем рвавшихся к хозяйке, пришлось привязать. Джудит побледнела как мел, дышала прерывисто. Я приподнял ей веко правого глаза, не ощутив сопротивления. Широко открыв глаза и разинув рот, со сжатыми кулаками рядом стоял Отто.

– С ней все в порядке? – хрипло проговорил он. – Она…

– Она придет в себя, – ответил я.

– Может, дать ей нюхательной соли? – спросил он.

– Не надо. Нюхательная соль лишь поможет бедной женщине очнуться и осознать несчастье.

– А Майкл? Мой зять? Он… то есть…

– Вы же видели, – почти сердито ответил я. – Мертв, конечно мертв.

– Но как, как это произошло?

– Его убили.

Последовали восклицания, вздохи, затем наступило молчание, подчеркиваемое шипением ламп Кольмана. Я не стал наблюдать реакцию со стороны присутствующих, поняв, что все равно ничего не узнаю, и лишь растерянно смотрел на лежащую без чувств Джудит. Решительный, обходительный, циничный Страйкер испытывал страх перед этой женщиной. Чем это объяснялось? Тем, что она, будучи дочерью Джеррана, обладала властью и благополучие его целиком зависело от своенравной Джудит? Ее патологической ревностью или дрянной натурой, способной на что угодно? Или же она шантажировала, грозя в случае неповиновения обрушить на его голову все беды? А может, он по-своему любил жену и в надежде когда-нибудь добиться взаимности готов был терпеть все унижения и обиды? Этого я никогда не узнаю. В сущности, не сам Страйкер интересовал меня, а те обстоятельства, которые помогли бы объяснить столь неожиданную реакцию Джудит на смерть мужа. Ведь она презирала его. За то, что он от нее зависел, за его слабость, готовность сносить оскорбления, за трусость, пустоту и суетность, скрывавшиеся под столь мужественной личиной. Но может быть, Джудит все же любила мужа за то, кем он был когда-то? Или кем мог стать? Или ее расстроила потеря мальчика для битья – единственного в мире человека, на ком она могла безнаказанно точить свои когти? Она могла даже не отдавать себе отчета в том, что Майкл стал неотъемлемой частью ее существования. Самый невзрачный материал может стать краеугольным камнем. Убери его – и строение рухнет. Как ни парадоксально, но столь болезненная реакция на смерть мужа могла свидетельствовать о крайнем и неисправимом эгоизме. Джудит еще не до конца осознала, сколь жалка отныне ее участь: она осталась одна на целом свете.

Мисс Хейнс шевельнулась, поморгала ресницами и открыла глаза. Вспомнив, что случилось, всем телом вздрогнула. Я помог ей приподняться, и она огляделась.

– Где он? – едва слышно спросила она.

– Не беспокойтесь, мисс Хейнс, – отозвался я и зачем-то прибавил: – Мы о нем позаботимся.

– Где он? – простонала бедная женщина. – Он мой муж, муж. Я хочу видеть его.

– Не надо, мисс Хейнс, – неожиданно ласково произнес Гуэн. – Доктор Марлоу прав, мы обо всем позаботимся. Мы его видели, вы лишь расстроите себя…

– Принесите его. Принесите его, – безжизненным, но твердым голосом приказала она. – Я должна снова увидеть его.

Я встал и направился к двери. Граф преградил мне путь. На породистом лице его были написаны отвращение и ужас.

– Вы не посмеете этого сделать. Зрелище кошмарное, отвратительное…

– А вы что думали? – Во мне кипела злость, но голос прозвучал устало. – Если я этого не сделаю, она уйдет из дома. А ночь нынче не для прогулок.

Втроем – Юнгбек, Конрад и я – мы внесли Страйкера в помещение и положили так, чтобы нельзя было видеть размозженный затылок. Поднявшись с раскладушки, Джудит Хейнс медленно, словно лунатик, подошла к мертвому и опустилась на колени. С минуту молча смотрела на него, затем протянула руку и нежно провела по изувеченному лицу. Никто не произнес ни слова, никто не пошевелился. Не без труда Джудит подняла правую руку мужа, хотела было сделать то же самое с левой, но, заметив, что рука стиснута в кулак, она осторожно разжала пальцы. На ладони убитого лежал коричневый круглый предмет. По-прежнему стоя на коленях, она взяла его и показала находившимся в комнате. Потом протянула Аллену. Все, словно сговорясь, посмотрели на юношу.

Обшитая коричневой кожей пуговица как две капли воды походила на те, что остались на куртке Аллена.

Глава 9

Долго ли продолжалась тишина, лишь подчеркиваемая шипением ламп и воем ветра, я не знаю. Пожалуй, не больше десяти секунд. Но они показались вечностью. Глаза Аллена были прикованы к пуговице в руках Джудит Хейнс, взоры присутствующих устремлены на него самого. Эта маленькая обтянутая кожей пуговица точно заворожила нас.

Первой вышла из оцепенения Джудит Хейнс. Медленно, с усилием она поднялась и остановилась в нерешительности. Приняв это за чистую монету, я смотрел не на женщину, а на Конрада и Смита. Конрад опустил веки, дав понять, что знает, как надо действовать. Смит перевел взгляд в сторону Джудит Хейнс, и в тот момент, как она двинулась прочь от тела своего мужа, оба придвинулись друг к другу, преградив ей путь. Джудит Хейнс остановилась и, взглянув на мужчин, улыбнулась.

– В этом нет никакой необходимости, – произнесла она и швырнула пуговицу Аллену.

Тот машинально поймал ее и растерянно поднял глаза на женщину.

– Она ведь тебе еще пригодится, не так ли? – снова улыбнулась она и направилась в сторону своей комнаты.

Я облегченно вздохнул, впрочем, как и те, кто стоял поблизости. Отвернувшись от Джудит Хейнс, я посмотрел на Аллена.

И снова реакция моя была ошибочной. Я инстинктивно чувствовал, что такое спокойствие и кротость не вяжутся с характером этой волчицы, но приписал их потрясению.

– Это ты его убил, ты! – вдруг завизжала она как бешеная. Однако еще больше ярости она проявила, набросившись на маленькую Мэри, так что та упала на спину. Джудит накинулась на нее, выставив острые ногти. – Ах ты, сука, потаскуха, грязная тварь, убийца! Это ты убила его! Ты убила моего мужа! Ты! Ты! – рыдая, оскорбляла она перепуганную девушку.

Схватив одной рукой ее за волосы, другой Джудит норовила впиться ей в глаза, но тут подоспели Смит и Конрад. Оба рослые, сильные мужчины, но обезумевшая женщина дралась с таким остервенением, что понадобилось время, чтобы оторвать ее от жертвы. Но и теперь мисс Хейнс все еще не выпускала из пальцев волосы Мэри. Лишь после того как Смит бесцеремонно вывернул ей руку, Джудит вскрикнула от боли и отпустила волосы бедной девушки. Джудит поставили на ноги, но она продолжала кричать. Она дико выла, как воет перед смертью животное. Внезапно вой оборвался, ноги у мисс Хейнс подкосились, и Смит с Конрадом опустили ее на пол.

– Действие второе? – взглянул на меня, тяжело дыша, побледневший Конрад.

– Нет, это не было просто игрой. Не проводите ли Мэри в ее комнату?

Я посмотрел на потрясенную, всю в слезах девушку, но помочь не успел. Забыв о собственных ранах, Аллен опустился перед ней на колени и помог сесть. С помощью платка не первой свежести он принялся промокать три безобразные глубокие царапины на левой щеке Мэри. Оставив их вдвоем, я зашел к себе в комнату, взял шприц для внутривенных инъекций и направился к Джудит Хейнс. Смит и Конрад стояли рядом, к ним присоединились Отто, Граф и Гуэн. При виде шприца Отто схватил меня за руку:

– Вы хотите сделать укол моей дочери? Ведь все кончилось. Вы видите, она без сознания.

– Хочу, чтобы она и впредь оставалась в таком состоянии, черт побери, – ответил я. – В течение многих часов. Так будет лучше для нее и для всех нас. Признаться, мне жаль вашу дочь, для нее это был такой удар. Но в данном случае я должен принять во внимание ее положение. Откровенно говоря, она сейчас невменяема и крайне опасна. Хотите еще раз взглянуть на то, что она сделала с Мэри?

Джерран не знал, что ответить, но Гуэн, как всегда спокойный и рассудительный, пришел мне на помощь:

– Доктор Марлоу абсолютно прав, Отто. Он старается ради блага Джудит. Прийти в себя после подобного потрясения ей поможет лишь продолжительный отдых. Это для нее самое лучшее.

Я придерживался иного мнения. Самым лучшим средством была бы смирительная рубашка, однако я поблагодарил Гуэна кивком, сделал Джудит инъекцию, помог поместить больную в спальный мешок с молнией на боку и, проследив за тем, чтобы ее укрыли одеялами, вышел. Коккер-спаниелей я отвел к себе в комнату.

Посадив маленькую Мэри на скамью, Аллен продолжал вытирать кровь с ее щеки. Девушка перестала плакать и лишь изредка всхлипывала. Стоявший неподалеку Лонни с сочувствием смотрел на нее, качая головой.

– Бедная девочка, – произнес он вполголоса.

– Все будет в порядке, – сказал я в ответ. – Если чуть постараться, то рубцов не останется.

Я взглянул на тело Страйкера. Ясно было, что его нужно как можно скорее отнести в гараж: кроме Лонни и Аллена, все неотрывно смотрели на труп, он притягивал взгляды.

– Я не маленькую Мэри имел в виду, – отозвался Лонни, – я говорил о Джудит Хейнс. Бедная одинокая девочка.

Я пристально вгляделся в Гилберта, но ни следа иронии на его лице не было: Лонни действительно жалел Джудит.

– Лонни, вы не перестаете удивлять меня, – признался я.

Затопив печку, я поставил греться воду, затем повернулся к Страйкеру. Смит и Конрад поняли меня без слов. Лонни настоял на том, чтобы пойти с нами. Оставив Страйкера в гараже, мы направились в барак. Смит и Конрад вошли внутрь, Лонни остался снаружи. Он стоял задумавшись и, казалось, не замечал ни ветра, ни пурги, ни лютого холода.

– Постою здесь немного, – проговорил он. – На свежем воздухе и голова лучше работает.

– Ни в коем случае, – возразил я. Забрав у него из рук фонарь, я направил луч в сторону соседнего хозяйственного блока. – Заходите. Прямо и налево.

Если охрана порядка на студии «Олимпиус продакшнз» была поставлена из рук вон плохо, то о запасах спиртного тут позаботились.

– Дорогой мой, – произнес Лонни, отбирая у меня фонарь. – Я сам проследил за разгрузкой.

– И за тем, чтобы не было замка, – добавил я.

– Даже если б замок и был, Отто все равно дал бы мне ключ.

– Дал бы ключ? – недоверчиво спросил я.

– Конечно. А вы решили, что я профессиональный взломщик? Как вы думаете, кто дал мне ключи от буфета на «Морнинг роуз»?

– Отто? – догадался я.

– Кто же еще?

– Чем вы его шантажируете, Лонни?

– Отто – очень добрый человек, – вполне серьезно ответил Гилберт. – Разве я вам не говорил?

– Не помню, – ответил я, наблюдая за тем, как старик целеустремленно двигался по глубокому снегу к складу продуктов. Наконец я вошел в жилой барак.

Поскольку Страйкера унесли, внимание большинства обитателей барака было обращено на Аллена. Заметив это, тот убрал руку с плеча Мэри, хотя все еще продолжал вытирать кровь с ее щеки. Конрад, которому Мэри Стюарт нравилась все больше и который постоянно искал ее общества последние два дня, сидел рядом с латышкой, растирая ее руки (та, видно, пожаловалась, что озябла). В бараке действительно было все еще холодно. Мэри Стюарт смущенно улыбалась, но не противилась. Отто, Гуэн, Граф и Нил Дивайн, сидевшие возле печки, негромко переговаривались. Дивайн выступал в качестве не столько участника дискуссии, сколько бармена, расставляя стаканы и бутылки. Жестом Отто подозвал меня.

– После всего того, что нам пришлось вытерпеть, – произнес он, – думаю, необходимо восстановить силы. – Неслыханная щедрость Отто служила безусловным подтверждением того, насколько потрясен он случившимся. – Кроме того, нужно решить, что с ним делать.

– С кем?

– Разумеется, с Алленом.

– Ах вот что. Прошу прощения, господа, но не рассчитывайте, что я стану участником попойки и обсуждения. – Я кивнул Аллену и маленькой Мэри, которые с некоторой опаской наблюдали за нами. – Простите, мне нужно заняться своими прямыми обязанностями.

Сняв с печки воду, успевшую нагреться, я принес ее к себе в комнату, накрыл белой тканью шаткий стол, поставил на него тазик, инструменты и нужные медицинские препараты. Войдя в общую комнату, подошел к углу, где сидели Конрад и Мэри Стюарт. Как и все остальные, они переговаривались почти шепотом – не то для того, чтобы их не слышали, не то под впечатлением смерти Страйкера. Теперь Конрад старательно массировал другую руку девушки.

– Извините, что помешал вам оказывать потерпевшей первую помощь, но я хочу подлатать Аллена. Дорогая Мэри, не могли бы вы присмотреть за маленькой Мэри?

– Дорогая Мэри? – изумленно поднял он бровь.

– Я называю ее так, чтобы отличить ее от маленькой Мэри, – объяснил я. – Кроме того, я обращаюсь к ней таким образом, когда мы вдвоем коротаем ночи.

При этих словах Мэри Стюарт слабо улыбнулась.

– Дорогая Мэри, – повторил Конрад одобрительно. – Мне нравится это. Можно, я буду вас так называть?

– Не знаю, – ответила девушка полушутя-полусерьезно. – Не будет ли это нарушением авторских прав?

– Он может получить лицензию на временное их использование, – отозвался я. – В любой момент могу ее аннулировать. О чем это вы секретничали?

– Хотим узнать ваше мнение, док, – ответил Конрад. – Тот камень, которым ударили Страйкера, весит, думаю, килограммов тридцать. А вы как полагаете?

– Так и полагаю.

– Я спросил Мэри, смогла бы она поднять такой валун над головой. Она сказала: «Не смеши меня».

– Если она не переодетая олимпийская чемпионка, то вы действительно смешны. Конечно, поднять такой валун ей не под силу. А в чем дело?

– Взгляните на нее, – кивнул Конрад в сторону маленькой Мэри. – Кожа да кости. Представляете себе…

– Я бы хотел, чтобы Аллен слышал ваши слова.

– Вы знаете, что я хочу сказать. Под силу ли ей поднять такую глыбу? Джудит Хейнс назвала ее убийцей. Правда, Мэри тоже участвовала в поиске, но каким образом…

– Думаю, мисс Хейнс имела в виду другое, – сказал я и отошел. Подозвав жестом Аллена, я обратился к Смиту, сидевшему поблизости – Мне нужен ассистент для операции. Нет ли у вас желания помочь?

– Есть, – ответил штурман, поднимаясь. – Готов заняться чем угодно, лишь бы не думать о том, какой рапорт составляет на меня капитан Имри.

Полагая, что природа с задачей справится лучше меня, я не стал возиться с лицом юноши и вместо этого занялся раной на затылке. Сделав заморозку, я выбрил кожу вокруг раны и кивком показал на нее Смиту. Тот широко открыл глаза, но не сказал ни слова. Я наложил восемь швов и закрыл рану пластырем. Во время всей операции не было произнесено ни слова.

– Вы ничего не хотите сказать, доктор Марлоу? – не выдержал Аллен.

– Хороший лекарь за работой не болтает.

– Думаете так же, как и остальные, верно?

– Не знаю. Не знаю, что думают остальные. Ну, вот и готово. Зачешите волосы назад, и никто не догадается, что вы рано облысели.

– Хорошо. Спасибо вам. – Обернувшись, Аллен помолчал, затем горько спросил: – Каким же негодяем я всем кажусь, верно?

– Только не доктору.

– Значит… Вы не думаете, что это сделал я?

– Нет, не думаю. День у вас тяжелый, вы потрясены больше, чем представляете себе. Когда новокаин перестанет действовать, вам будет больно. Ведь ваша комната рядом с моей?

– Да, но…

– Когда я закончу с маленькой Мэри, я пришлю ее к вам.

Юноша хотел что-то сказать, но лишь устало кивнул и вышел.

– Какой кошмар, – произнес Смит. – Я насчет раны. Удар, видно, был страшный.

– Его счастье, что череп не проломлен. И вдвойне счастье, что сотрясение мозга небольшое.

– Ага. – Помолчав, Смит прибавил: – Я не доктор и не мастер по части слов, но не кажется ли вам, что все теперь предстает в ином свете?

– А я доктор, и мне тоже так кажется.

Поразмыслив, Смит добавил:

– Особенно если внимательней посмотреть на Страйкера?

– Вот именно..

Я привел маленькую Мэри. Она была очень бледна, боязливо оглядывалась, но в целом держала себя в руках. Взглянув на Смита, она хотела что-то сказать, но передумала, позволив мне заняться ее лицом. Я продезинфицировал царапины и наложил на них пластырь со словами:

– Некоторое время будете испытывать страшный зуд, но если потерпите и не сдерете пластырь, шрамов не останется.

– Спасибо, доктор. Постараюсь, – ответила девушка слабым голосом. – Можно с вами поговорить?

– Разумеется. – Заметив, что она смотрит на Смита, я прибавил: – Можете не волноваться. То, что вы сообщите мне, за пределы этой комнаты не выйдет.

– Понимаю, однако…

– Мистер Джерран угощает виски всех желающих, – спохватился Смит, направляясь к двери. – Ни за что не прощу себе, если не воспользуюсь случаем.

Не успел штурман выйти из комнаты, как маленькая Мэри схватила меня за лацканы пиджака. В лице ее были отчаяние и тревога, в глазах – мольба.

– Аллен не делал этого, доктор Марлоу. Я знаю. Клянусь, не делал. Понимаю, обстоятельства против него. Эта утренняя драка, и снова драка, пуговица в руке мистера Страйкера и все остальное. Но я знаю, он этого не совершал, он сказал мне. Аллен не станет лгать! Он человека обидеть не способен, а не то что убить. И я не трогала мистера Страйкера! – говорила она, стиснув кулачки. По щекам девушки лились слезы. За всю свою недолгую жизнь ей еще не приходилось попадать в такой переплет. Мотая головой, она восклицала: – И я этого не совершала, а она назвала меня убийцей! При всех назвала! Я не способна на такое, доктор Марлоу… Я…

– Мэри! – Я закрыл ей рот ладонью. – Вы и мухи не обидите, я это знаю. И Аллен таков. Разве если только муха особенно назойлива. Да и то не уверен, что это у вас получится.

Убрав мою руку, Мэри широко раскрыла глаза:

– Так вы хотите сказать, доктор Марлоу…

– Хочу сказать: глупые вы гусята. Я не только не верю, что вы имеете какое-то отношение к смерти Страйкера, я это знаю.

Шмыгнув носом, бедная девочка продолжила:

– Вы очень добрый человек, доктор Марлоу. Хотите нам помочь…

– Да перестаньте вы. Я это могу доказать.

– Доказать? – В измученных глазах ее затеплился огонек надежды. Не зная, верить мне или нет, девушка повторила оцепенело: – А она говорит, это я… я убила.

– Мисс Хейнс сказала это в переносном смысле, – возразил я. – А это разные вещи. Но и тут она ошиблась. Она хотела сказать, что вы ускорили смерть ее мужа, однако это не так.

– Ускорила?

– Да. – Взяв ее за руки, чтобы она больше не мяла мне одежду, я посмотрел на девушку, стараясь придать своему лицу выражение этакого доброго дядюшки. – Скажите мне, милая Мэри, вы когда-нибудь вздыхали под луной в обществе Майкла Страйкера?

– Я? Вздыхала?

– Мэри!

– Да, – произнесла она с несчастным видом. – То есть нет, не было этого.

– Вы очень понятно выражаетесь, – ответил я. – Тогда поставим вопрос иначе. Вы когда-нибудь давали мисс Хейнс повод для подозрений?

– Да. – Она снова шмыгнула носом. – Вернее, он дал повод.

Не выказывая своей досады, я сочувственно посмотрел на девушку.

– В тот день, когда мы отплыли из Уика, он позвал меня к себе в каюту. Он был в каюте один. Сказал, что хочет поговорить о фильме.

– На этот раз не о гравюрах, – заметил я.

Растерянно взглянув на меня, Мэри продолжала:

– Он и не собирался говорить о фильме. Вы должны верить мне, доктор Марлоу!

– Я вам верю.

– Он закрыл дверь, схватил меня и начал…

– Избавьте меня от кошмарных подробностей. Когда этот негодяй стал к вам приставать, в коридоре послышался стук женских каблучков. Подлец сделал вид, будто это вы сами ему навязываетесь. Дверь открылась, появилась его дражайшая половина, он стал отбиваться от распутной помощницы режиссера со словами: «Что вы, что вы, Нанетта! Возьмите себя в руки! Как так можно!» или что-то в этом роде.

– Примерно так оно и было. – Вид у Мэри стал еще более жалким. Потом, спохватившись, она проговорила: – А как вы узнали?

– Таких Страйкеров хоть пруд пруди. Сцена, которая последовала, была, вероятно, кошмарной.

– Было две сцены, – бесцветным голосом проговорила девушка. – Нечто похожее произошло на следующий день вечером. Джудит пригрозила пожаловаться своему отцу, мистеру Джеррану. Страйкер, конечно в ее отсутствие, заявил, что, если я вздумаю скандалить, он меня уволит. Ведь он продюсер картины. Позднее, когда я… подружилась с Алленом, он сказал, что если захочет, то выгонит нас обоих и позаботится о том, чтобы ни одна киностудия не приняла нас на работу. Аллен сказал, что он не прав, что мы ни в чем не виноваты.

– И тогда Страйкер избил его. Не беспокойтесь, с Алленом все будет в порядке. Раненый странствующий рыцарь будет рядом с вами. – Я улыбнулся и чуть коснулся ее распухшей руки. – Зрелище стоит того, чтобы его увидеть. Юный возлюбленный, обклеенный пластырем. Вы его любите, Мэри?

– Разумеется, – произнесла девушка торжественно. – Доктор Марлоу…

– Замечательный я человек?

Почти счастливо улыбнувшись, девушка вышла. Вслед за нею появился Смит. Я рассказал ему то, что услышал.

– Этого и следовало ожидать, – отозвался штурман. – Истина становится очевидной, когда ее вешают тебе на нос и вдобавок лупят по голове дубиной. Что же делать?

– А делать нужно вот что. Во-первых, надо реабилитировать этих двух влюбленных в глазах всей группы. Это не имеет значения в данный момент, но, полагаю, им хотелось бы, чтобы их товарищи не видели в них преступников и разговаривали с ними как с равными. Во-вторых, я не намерен сидеть тут без дела ближайшие двадцать два дня. И два-то дня слишком много. Быть может, мне удастся раззадорить неизвестного преступника или преступников, чтобы они начали действовать.

– По-моему, действий было достаточно, – заметил Смит.

– Возможно, ты и прав. В-третьих, для нас обоих жизнь могла бы стать гораздо легче и безопаснее, если бы мы вынудили всех наблюдать друг за другом, чтобы помешать преступникам напасть на нас врасплох.

– Ты берешь быка за рога, – заметил Смит. – Сразу приступаешь к осуществлению своего плана. Начнешь с общей беседы?

– Начну с общей беседы со всей честной компанией. Я посоветовал Аллену отдохнуть пару часов, но, думаю, им с Мэри тоже следует присутствовать.

Смит вышел, следом за ним и я. В общей комнате, по-прежнему держа в руках стаканы, восседали, негромко переговариваясь, Гуэн, Отто и Граф. Примеру их последовали и почти все остальные. Отто Джерран жестом подозвал меня.

– Одну минуту, – ответил я, направляясь к выходу.

Задыхаясь от ледяного ветра, проникавшего в легкие и мешавшего идти, я с трудом дошел до склада продовольствия. Сидя на ящике, при свете фонаря Лонни любовно разглядывал янтарную жидкость в стакане.

– Ха! – воскликнул он. – Наш вездесущий лекарь. Знаете, когда вино придется мне отведать…

– Вино?

– Фигурально выражаясь. Когда пьешь благородное шотландское виски, половину удовольствия получаешь от его созерцания. Вы когда-нибудь пробовали пить в темноте? Безвкусное, затхлое, никакого букета. На эту тему можно написать целую монографию, – указал он в сторону штабеля ящиков, сложенных у стены. – Возвращаясь к моим рассуждениям насчет потустороннего мира, хочу сказать, что если открыты бары на острове Медвежий, то наверняка…

– Лонни, – прервал я его, – вы много потеряли. Отто угощает всех благородным виски. Причем наливает в большие стаканы.

– Я как раз собирался уходить. – Запрокинув голову, он опустошил стакан. – При мысли, что меня могут принять за мизантропа, меня охватывает ужас.

Я отвел этого друга рода человеческого в кают-компанию и сосчитал присутствующих. Двадцать один человек, включая меня, как и должно быть. Двадцать вторая – Джудит Хейнс – лежит у себя в каюте и проснется не скоро. Отто снова подозвал меня. На сей раз я повиновался.

– У нас состоялся своего рода военный совет, – с важным видом произнес он. – Мы пришли к определенному выводу и хотели бы услышать ваше мнение.

– Почему именно мое? Я рядовой служащий, как и все остальные, разумеется, за исключением вас троих и мисс Хейнс.

– Считайте, что вы кооптированы в совет директоров, – великодушно сказал Граф. – Конечно, временно и без выплаты жалованья.

– Нам важно узнать ваше мнение, – без обиняков заявил Гуэн.

– Мнение о чем?

– О мерах, которые следует принять по отношению к Аллену, – ответил Отто. – Я знаю, по закону каждый считается невиновным, пока не будет доказано обратное. Мы отнюдь не намерены предпринимать какие-то радикальные меры. Но мы хотим оградить себя…

– Как раз об этом я и хотел с вами поговорить, – сказал я. – Насчет того, чтобы оградить себя. С этой целью я обращаюсь к каждому из присутствующих.

– С какой целью? – грозно сдвинул брови Отто Джерран.

– Хочу сделать короткое объявление, – отозвался я. – Я не отниму у вас много времени.

– Я не могу вам этого позволить, – надменно произнес Отто. – Во всяком случае, пока вы не объясните нам суть вашего объявления. Лишь после этого мы можем дать или не дать свое согласие.

– Дадите вы свое согласие или нет, мне безразлично, – ответил я равнодушно. – Мне не потребуется ничье согласие, когда речь идет о жизни и смерти людей.

– Я запрещаю. Напоминаю вам о том, о чем вы сами мне напомнили. – Отто забыл, что следует говорить вполголоса, теперь все внимание присутствующих было приковано к нашему спору. – Вы мой служащий, сэр!

– Вот я и хочу в последний раз выполнить свой долг добросовестного служащего, – сказал я, плеснув в стакан виски из бутылки, из которой наливали себе Джерран и несколько других участников группы. – Общее здоровье! – произнес я. – Я придаю этому тосту важное значение. Здоровье нам понадобится, чтобы покинуть этот остров живыми и невредимыми. Будем надеяться, что фортуна не отвернется ни от кого из нас. Что касается службы, Джерран, то можете считать, что с данной минуты я у вас больше не служу. Я не хочу работать на дураков. Более того, я не хочу работать на тех, кто, возможно, не только дураки, но и мошенники.

Отто посинел, не в силах ни вздохнуть, ни произнести хоть слово. На лице у Графа появилось задумчивое выражение. Гуэн оставался безучастен. Оглядевшись, я продолжал:

– Излишне говорить о том, что очевидно. О том, что наша экспедиция оказалась удивительно неудачной, что ее преследовали несчастья одно за другим. Произошел ряд трагических и чрезвычайно странных событий. Умер Антонио. Это могло произойти в силу неблагоприятных обстоятельств; могло случиться и так, что он был убит по ошибке вместо кого-то другого. То же самое можно сказать и об обоих буфетчиках, Моксене и Скотте. Аналогичные покушения были, возможно, предприняты против мистера Джеррана, мистера Смита и молодого Сесила, присутствующих здесь. Могу с уверенностью заявить, что, не окажись я рядом, по крайней мере трех из них ждала бы участь Антонио. Вам, возможно, покажется странным, почему столько внимания я уделяю случаям пищевого отравления, хотя и со смертельным исходом. Да потому, что у меня есть все основания считать, что смертельный яд, аконитин, содержащийся в корнях аконита, которые невозможно отличить по виду от хрена, был подмешан в пищу отдельным членам экипажа во время ужина, когда упомянутые лица отравились.

Мельком взглянув на присутствующих, я убедился: все были ошеломлены настолько, что даже не переглядывались и забыли о щедрости Отто. Глаза всех теперь были прикованы ко мне, все обратились в слух.

– Затем таинственно исчезает Холлидей. Не сомневаюсь, что причину смерти можно было бы установить при вскрытии, но я также не сомневаюсь и в том, что тело несчастного Холлидея лежит на дне Баренцева моря. Я думаю – хотя это всего лишь предположение, – он погиб не в результате пищевого отравления, а потому, что выпил отравленное виски, предназначенное мне.

Я взглянул на Мэри Стюарт. Рот у нее открылся, глаза расширились в ужасе; кроме меня, этого не заметил никто.

Опустив ворот канадки, я показал собравшимся огромный синяк на левой стороне шеи.

– Такой синяк я мог получить сам, упав и ударившись обо что-то? Или возьмем случай с разбитой рацией. Могло ли это быть случайностью? Пока это одни лишь предположения. Допускаю, в жизни случается так, что происходят еще более драматические, но никак между собой не связанные события. Но случайность, возведенная в энную степень, противоречит всем принципам теории вероятности. Думаю, вы согласитесь, что если нам удастся однозначно доказать, что налицо тщательно разработанное и тщательно осуществленное преступление, то новые трагические события следует считать не случайными, а преднамеренными убийствами для достижения цели, которая нам неизвестна, но которая имеет огромное значение для преступника.

Слушатели внешне никак не реагировали на мои слова. Исключение составлял один человек, возможно несколько.

– И это явное убийство совершено, – продолжал я. – Это неуклюжее убийство Майкла Страйкера было попыткой свалить вину за преступление, которого Аллен не совершал, на этого юношу. Не думаю, что убийца имел особо враждебные намерения относительно Аллена, просто он хотел отвести от себя подозрения. Полагаю, если бы вы хорошо взвесили обстоятельства, то пришли бы к такому же выводу. При наличии доктора возложить вину на мальчишку никому не удастся. Аллен заявляет, что не помнит ничего. Я целиком ему доверяю. Ему нанесен жестокий удар по затылку, рана до кости. Как ему не проломили череп, как он не получил сильного сотрясения мозга, уму непостижимо. Но он, должно быть, долгое время находился без сознания. Это свидетельствует о том, что нападавший, который, по его мнению, нанес юноше смертельный удар, находился в отличной физической форме. Неужели можно предположить, что Аллен, потеряв сознание, тотчас вскочил на ноги и сразил обидчика? Концы с концами не сходятся. Ответ однозначен: неизвестный подкрался к Аллену сзади и сбил его – нет, не руками, а каким-то тяжелым и твердым предметом, скорее всего камнем, их вокруг сколько угодно валяется. После того как юноша упал, он изранил ему лицо, разодрал куртку и оторвал пару пуговиц, чтобы создать впечатление, будто произошла стычка. То же самое, но уже с летальным исходом произошло с Майклом Страйкером. Убежден, не случайно Аллена ударили так, что он лишь потерял сознание, а Страйкера убили. Наш приятель, должно быть большой специалист в делах такого рода, знал, какое усилие необходимо в каждом случае. А это не так-то просто, как может показаться. Затем этот упырь имел глупость внушить нам, изувечив лицо Страйкеру, будто тот дрался с Алленом. Представьте себе всю гнусность натуры, способной преднамеренно изуродовать мертвеца…

На лицах слушателей было написано не отвращение, а ужас; разум отказывался признать, что такое может произойти. Никто не переглядывался, глаза всех присутствующих были прикованы ко мне.

– У Страйкера рассечена верхняя губа, выбит зуб, на виске большая ссадина, очевидно след от удара, нанесенного еще одним камнем. По-видимому, нападавший постарался, чтобы на руках и костяшках пальцев у него не осталось следов. Если бы рана была получена жертвой во время стычки, возникло бы обильное кровотечение и осталось бы много синяков. Ничего этого мы не наблюдаем, потому что Страйкер был мертв и кровообращение в его организме прекратилось до того, как ему были нанесены эти раны. Для вящего эффекта убийца вложил в руку Страйкера пуговицу, оторванную от куртки Аллена. Кстати, на снегу нет следов, какие остаются при схватке; видны только следы двух человек, ведущие к тому месту, где лежал Страйкер. Затем следы одного из них уходят в сторону. Спокойно, без суеты он сделал свое дело, правда не очень чисто, и ушел.

Отхлебнув немного виски, которое, судя по превосходному качеству, было из собственных запасов Джеррана, я, чтобы произвести надлежащее впечатление, спросил:

– Вопросы есть?

Как и следовало ожидать, вопросов не было. Все были настолько заняты своими мыслями, что им было не до меня.

– Думаю, вы согласитесь, – продолжал я, – теперь у нас вряд ли есть основания полагать, что четыре человека, погибшие ранее, оказались жертвами роковой случайности. Лишь самые недалекие люди поверят, что между убийствами нет никакой связи и что они не являются делом рук одного и того же лица. Итак, мы имеем дело с убийцей, который работает с размахом. Человек этот или безумец, или маньяк, злобное, жестокое чудовище, убивающее без разбору для достижения каких-то своих гнусных целей. Возможно также, что он и одно, и второе, и третье. Как бы то ни было, преступник находится здесь. Который же из вас?

Впервые слушатели мои отвели глаза, став исподтишка вглядываться друг в друга, словно надеясь, что им удастся разоблачить убийцу. Но никто за ними не наблюдал так внимательно, как я, посматривая поверх стакана. Однако убийца был слишком умен, чтобы попасться в столь нехитрую ловушку. Я терпеливо ждал, когда присутствующие перестанут озираться по сторонам, а затем произнес, чтобы вновь привлечь к себе внимание:

– Не знаю, кто из вас убийца, но могу с уверенностью определить, кто им не является. Вместе с отсутствующей мисс Хейнс нас двадцать два человека. Девять из нас свободны от подозрений.

– Боже милостивый! – пробормотал Гуэн. – Боже милостивый! Это чудовищно, доктор Марлоу, уму непостижимо. Один из сидящих здесь, человек, которого мы знаем, убил пятерых? Этого не может быть!

– Сами знаете, что может, – возразил я. Гуэн промолчал. – Начнем с того, что я чист. Не потому, что мне это известно – всякий может так сказать о себе, – а потому, что были совершены попытки убить меня, причем последняя едва не завершилась успехом. Кроме того, в момент, когда Страйкер был убит, а Аллен ранен, я был занят тем, что тащил к лагерю мистера Смита.

Последнее было правдой, но не всей правдой до конца, и только убийца мог на это указать, но, поскольку теперь он охотился за мной, его мнение меня не интересовало, ведь он не мог его выразить.

– Вне подозрений и мистер Смит – не только потому, что в это время он был без сознания, но и потому, что едва не пал жертвой отравителя еще на судне.

– Тогда и я чист, доктор Марлоу! – послышался надтреснутый фальцет Герцога. – Я тоже не мог этим заниматься…

– Согласен, Сесил. Кроме того, что вас тоже пытались отравить, вам, не в обиду будь сказано, не под силу поднять тот камень, которым был убит Страйкер. Мистер Джерран также вне подозрений. Во-первых, он сам стал жертвой покушения, во-вторых, в момент убийства Страйкера он находился в жилом блоке. Разумеется, Аллен не имел никакого отношения к убийствам, как и мистер Гуэн, хотя тут вы должны поверить мне на слово.

– Что вы хотите этим сказать, доктор Марлоу? – спокойно спросил Гуэн.

– Когда вы впервые увидели убитого Страйкера, вы побледнели как полотно. Люди умеют владеть собой, но никто еще не научился краснеть и бледнеть, когда ему вздумается. Если бы вы были подготовлены к подобному зрелищу, вы бы не побледнели. А вы изменились в лице, следовательно, для вас это явилось неожиданностью. Обеих Мэри придется исключить из числа подозреваемых, ни у одной из девушек не хватило бы сил бросить такой камень в Страйкера. То же самое касается и мисс Хейнс. Итак, по моим подсчетам, подозреваемых тринадцать. – Оглядев присутствующих, я всех пересчитал. – Совершенно верно. Тринадцать. Будем надеяться, что число это для одного из вас окажется очень несчастливым.

– Доктор Марлоу, – произнес Гуэн, – полагаю, вам следует пересмотреть свое решение оставить службу у нас.

– Считайте, я его пересмотрел. А то я начал уже ломать голову над тем, как заработать на кусок хлеба. – Взглянув на свой пустой стакан, а затем на Отто, я продолжал: – Поскольку я, так сказать, снова в штате, вы мне позволите?..

– Конечно, конечно. – Отто, с виду потрясенный услышанным, опустился на табурет и как-то разом обмяк, словно проколотый футбольный мяч, если такое сравнение применимо к груде сала. – Господи боже! Один из сидящих здесь – убийца. Один из нас загубил пять жизней! – Он содрогнулся всем телом, хотя в помещении стало значительно теплее. – Пять мертвецов! И негодяй, который отправил их на тот свет, среди нас!

Закурив сигарету, я пригубил виски и стал ждать новых замечаний. Ветер усилился, было слышно, как он стонет и воет, точно оплакивая погубленные жизни. Жутко было слышать этот реквием, но все превратились в слух, цепенея от леденящего ужаса. Прошла целая минута, но никто не произнес ни слова, и я продолжил:

– Выводы напрашиваются сами собой. Во всяком случае, если подумаете хорошенько. Страйкер убит, как и четверо других наших товарищей. Кому нужна была их смерть? Зачем им было умирать? С какой целью их убили? Не маньяк ли их убил? И достиг ли он своей цели? Если нет или если убийца – психопат, то кто из нас на очереди? Кому предстоит умереть сегодня ночью? Можно ли спокойно разойтись по комнатам спать, зная, что в любую минуту к вам может войти убийца? Может, это сосед по комнате, который только и ждет, чтобы ударить ножом или задушить подушкой? Думаю, последнее наиболее вероятно. Кому придет в голову, что преступник может действовать так безрассудно? Разумеется, за исключением маньяка. Итак, нам предстоит бессонная ночь. Возможно, мы сможем организовать бдение в течение одной ночи. Но сумеем ли мы продолжать такое дежурство двадцать две ночи? Может ли кто-либо из нас быть твердо уверен в том, что к возвращению «Морнинг роуз» он останется жив?

Судя по выражению лиц и гробовой тишине, такой уверенности не было ни у кого. Задумавшись над вопросом, который сам задал, я понял, что в гораздо большей мере он относится ко мне. Если преступник не маньяк, убивающий без разбору, а хладнокровен, расчетлив и поставил перед собой определенную цель, то следующая его жертва – это я. Не потому, что устранить меня входит в его планы, а потому, что я помеха их выполнению.

– Какова же должна быть наша тактика? – спросил я. – Разделимся на «чистых» и «нечистых» и перестанем общаться друг с другом? Возьмем, к примеру, завтрашнюю съемку. Мистер Джерран и Граф, насколько мне известно, отправляются к скалам – один «чистый», второй потенциально «нечистый». Может быть, мистеру Джеррану следует иметь при себе еще одного «чистого» для страховки? Хейсман на рабочей шлюпке намерен обследовать побережье вдоль бухты и, возможно, чуть южнее. Насколько мне известно, Юнгбек и Хейтер вызвались помочь ему. Невиновность всех троих, как вы заметили, не доказана. Отправится невинная овечка вместе со злым волком или волками, а потом те вернутся и скажут, что бедняжка упала за борт и, несмотря на все их героические усилия, увы, погибла. Что уж говорить о великолепных ущельях в южной части острова… Точно рассчитанный толчок локтем, умело подставленная подножка, а высота около пятисот метров… Костей не соберешь. Сложная проблема, не так ли, господа?

– Глупости, – громогласно заявил Отто. – Совершенные глупости.

– Неужели? – удивился я. – Тогда спросите у Страйкера, каково его мнение на этот счет. Или спросите Антонио, Холлидея, Моксена и Скотта. Когда ваша душа, мистер Джерран, будет созерцать с небес, как вас опускают в яму, вырубленную во льду, это вы тоже назовете глупостью?

Сразу сникнув, Отто потянулся к бутылке.

– Что же нам делать, скажите ради бога?

– Не представляю, – произнес я. – Вы слышали, что я сказал мистеру Гуэну. Я вновь на службе у киностудии. В организацию экспедиции я лично не вложил ни гроша, но, как заявил мистер Гуэн капитану Имри, сами вы вложили в нее все свои средства. Думаю, решение следует принимать на уровне совета директоров – трех его членов, которые все еще в состоянии это сделать.

– Не соизволит ли наш служащий объяснить, что он имеет в виду? – попытался улыбнуться Гуэн.

– Намерены вы продолжать съемки или не намерены, решать вам. Если по крайней мере человек шесть будут постоянно дежурить в жилом блоке, внимательно наблюдая и прислушиваясь к происходящему, то, вполне вероятно, мы сохраним свое здоровье в течение всех двадцати двух суток. Но это значит, что вы не сделаете ни одного кадра и понапрасну потратите вложенные средства. Не хотел бы я столкнуться с такой проблемой. У вас превосходное виски, мистер Джерран.

– Вижу, оно пришлось вам по вкусу, – отозвался Отто, попытавшись съязвить, но в голосе его прозвучала тревога.

– Не будьте скаредным, – ответил я, наполняя стакан. – Настало время испытания душ.

Ответа Отто я не слушал, занятый собственными мыслями. Однажды, когда мы уже вышли из порта отправления, Граф что-то сказал по поводу хрена, и тут, точно фитиль, к которому поднесли спичку, в голове у меня вспыхнула догадка. То же самое произошло и сейчас.

Граф внимательно взглянул на меня.

– Снять с себя ответственность проще всего, но как бы вы сами поступили? – Улыбнувшись, он прибавил: – Считайте, что я снова кооптировал вас в совет директоров.

– Предложил бы самое простое решение, – сказал я. – Я бы застраховал себя от нападения сзади и снимал бы этот окаянный фильм.

– Ах так, – кивнул Отто. Граф и Отто переглянулись, явно удовлетворенные предложенным выходом. – Но что бы вы посоветовали в данный момент?

– Когда у нас ужин?

– Ужин? – заморгал глазами Отто. – Около восьми.

– А сейчас пять часов. Соснуть на три часа, вот что бы я предложил. Только не советую никому подходить ко мне ни под каким предлогом – попросить ли аспирина или пырнуть ножом. Нервы у меня на пределе, и я за себя не ручаюсь.

– А если я сейчас попрошу аспирина, вы меня не пришибете? – откашлявшись, спросил Смит. – Или чего-нибудь посильней, чтоб уснуть. А то голова раскалывается.

– Уснете через десять минут. Только имейте в виду, проснувшись, будете чувствовать себя гораздо хуже.

– Хуже быть не может. Ведите меня к себе, давайте свое снотворное.

Войдя к себе в комнату, я повернул ручку окна с двойными стеклами и с трудом открыл его.

– А у тебя открывается?

– Ты ничего не упускаешь из виду. Незваным гостям трудно будет проникнуть к тебе.

– Как же иначе? Неси сюда раскладушку. Можешь забрать ее из спальни мисс Хейнс.

– Хорошо. Там как раз есть лишняя.

Глава 10

Пять минут спустя, закутавшись так, что только глаза оставались не защищенными от летящего в лицо снега и ветра, уже не стонущего, а воющего по-волчьи над стылыми плоскогорьями острова, мы со штурманом стояли возле окна моей спальни, которое я закрыл, сунув сложенный вчетверо листок бумаги между рамой и косяком. Ручки снаружи не было, но я захватил с собой швейцарский армейский нож с множеством разных приспособлений – таким откроешь что угодно. Мы посмотрели на просторную общую комнату – кают-компанию, из окна которой струился яркий белый свет, и на тускло освещенные спальни.

– В такую ночь честный человек и носа наружу не высунет, – шепнул мне на ухо штурман. – А если бесчестный попадется?

– Еще не время, – отозвался я. – Сейчас каждый начеку, опасно и прокашляться в неподходящий момент. Позднее он или они, возможно, и вылезут из своего логова. Только не сейчас.

Направившись прямо к складу продовольствия, мы закрылись и, поскольку окон в помещении не было, включили карманные фонари. Осмотрев мешки, ящики, картонки и коробки, ничего подозрительного не обнаружили.

– А что мы ищем? – поинтересовался Смит.

– Представления не имею. Ну, скажем, нечто такое, чего тут не должно быть.

– Пистолет? Большую бутылку черного стекла с надписью «Смертельно. Яд»?

– Нечто вроде этого. – С этими словами я извлек из ящика бутылку «Хейна» и сунул в карман малицы. – В медицинских целях, – объяснил я.

– Разумеется. – Смит в последний раз обвел лучом фонаря стены блока, задержав сноп света на трех лакированных ящиках на верхней полке стеллажа. – Должно быть, какой-то особо качественный продукт, – решил Смит. – Может, икра для Отто?

– Медицинские приборы. Главным образом инструменты. Не яд. Даю гарантию, – ответил я, направляясь к двери. – Пошли.

– И проверять не будем?

– Какой смысл? Вряд ли мы там обнаружим автомат.

Ящики были размером двадцать пять на двадцать сантиметров.

– Не возражаешь, если я все-таки проверю?

– Хорошо. – Я начал раздражаться. – Только поживей.

Открыв крышки первых двух ящиков, Смит мельком осмотрел их содержимое и закрыл вновь. Открыв третий ящик, он произнес:

– Кому-то понадобился медицинский инструментарий.

– Я к этим ящикам не прикасался.

– Значит, прикасался кто-то другой.

С этими словами штурман протянул мне ящик. Два гнезда в нем и в самом деле оказались пусты.

– Действительно, – признал я. – Взяты шприц и ампула с иглами.

Молча посмотрев на меня, штурман взял коробку, закрыл ее крышкой и поставил на место.

– Не скажу, что мне это нравится.

– Двадцать два дня могут показаться долгими как вечность, – сказал я. – Вот если бы еще найти состав, которым хотят этот шприц наполнить…

– Если бы. А может, кто-то взял шприц для собственного употребления? Какой-нибудь наркоман сломал свой собственный? К примеру, один из «Трех апостолов»? Биография подходящая – мир поп-музыки и кино, к тому же зеленые юнцы.

– Нет, не думаю.

Из склада мы направились в блок, где хранилось горючее. Чтобы убедиться в том, что там нет ничего такого, что бы представляло для нас интерес, нам хватило двух минут. То же можно сказать и о блоке, где хранилось оборудование. Правда, там я нашел два нужных мне предмета – отвертку и пакет с шурупами.

– Зачем это тебе? – поинтересовался Смит.

– Закрепить рамы, чтобы не открыли снаружи, – объяснил я. – В спальню можно попасть не только через дверь.

Задерживаться в гараже, где лежал мертвый Страйкер, глядевший неподвижным взором в потолок, особого желания мы не испытывали. Мы осмотрели ящики с инструментами, металлические барабаны и даже прозондировали топливные масляные баки и радиаторы, но ничего не обнаружили.

Затем направились к причалу. От основного блока до пирса было немногим больше двадцати метров, и через пять минут мы были на месте. Фонари включить мы не решились и двигались к головной части причала на ощупь, рискуя свалиться в ледяную воду. Отыскав рабочую шлюпку, закрепленную в защищенном от ветра углу причала, спустились в нее по трапу, проржавевшему настолько, что некоторые перекладины были толщиной не больше шести миллиметров.

Даже во время снегопада огонь карманного фонаря ночью виден далеко, однако, оказавшись ниже уровня причала, мы все же включили фонари, на всякий случай прикрывая их. Осмотр рабочей шлюпки ничего не дал. Никакого результата не дал и осмотр четырехметровой моторки, куда мы затем забрались. Оттуда по скоб-трапу мы вскарабкались в боевую рубку модели подводной лодки.

На расстоянии метра с небольшим от верхнего среза рубки по ее окружности была приварена платформа. Приблизительно в полуметре от фланца, к которому привинчена рубка, находилась полукруглая площадка, на нее можно было попасть через рубочный люк. К площадке был прикреплен небольшой трап, по которому мы спустились внутрь. Включив фонари, огляделись.

– Совсем другое дело субмарина, – заметил Смит. – Тут уж тебя снегом не занесет. Но поселиться здесь надолго я бы не хотел.

И правда, очень уж мрачно и темно было внутри корпуса. Палуба представляла собой настил из досок, положенных с интервалом поперек лодки и привинченных с обоих концов крыльчатыми гайками. Под досками виднелись ряды выкрашенных в шаровой цвет прочно закрепленных чугунных чушек – четыре тонны балласта. По бортам корпуса располагались четыре квадратные балластные цистерны. Для придания секции отрицательной плавучести их можно было заполнить водой. В дальнем конце корпуса установлен небольшой дизель-мотор, выхлопная труба которого выпущена через верх боевой рубки. Дизель соединялся с компрессорной установкой, предназначенной для продувки балластных цистерн. Таковы были конструктивные особенности модели подводной лодки. По слухам, модель обошлась в пятнадцать тысяч фунтов стерлингов, откуда можно было заключить, что любимым времяпрепровождением Отто, как и всех кинопродюсеров, было сочинительство.

Мы обнаружили в лодке несколько предметов иного рода. В шкафу, в кормовом конце секции, мы нашли четыре небольших грибовидных якоря с якорь-цепями в комплекте с небольшой портативной лебедкой. Наверху находился люк, через который можно подняться на верхнюю палубу. Якоря использовались для того, чтобы закрепить модель в любом положении, какое будет необходимо. Напротив шкафа в переборке прочно привязана пластмассовая модель перископа, которая внешне ничем не отличалась от настоящего прибора. Рядом находились еще три пластмассовые модели: трехдюймовая пушка, которую предполагалось, очевидно, установить на верхней палубе, и два пулемета, предназначенных, похоже, для монтажа на боевой рубке. В носовой части секции располагались еще два шкафа: в одном хранились пробковые спасательные жилеты, в другом – шесть банок краски и кисти. На банках стояло: «Моментальная шаровая».

– Что это значит? – поинтересовался Смит.

– Очевидно, какой-то тип быстросохнущей краски, – предположил я.

– Везде флотский порядок, – заметил штурман. – Недооценивал я Отто. – Он зябко повел плечами. – Хотя снег тут и не идет, но мне, признаться, холодно. Словно в железном гробу.

– Да, не очень-то здесь уютно. Давай выбираться на берег.

– Поиски оказались бесплодными?

– Пожалуй. Да я и не рассчитывал на успех.

– Потому-то и уговорил их продолжать съемки? Сначала колебался, потом стал нажимать? Это не затем, чтобы в их отсутствие осмотреть комнаты и вещи?

– Как могла прийти тебе в голову такая подлая мысль, Смит?

– Вокруг тысяча сугробов, где хоть черта спрячешь.

– Вот и я так думаю.

Добраться до жилого блока оказалось гораздо более простой задачей, путь наш освещали неярко горевшие лампы Кольмана. Без особого труда забравшись в свою спальню, мы стряхнули снег с сапог и одежды и повесили ее сушиться. После холода субмарины мы чувствовали себя как у Христа за пазухой. Достав отвертку и шурупы, я принялся закреплять раму. Смит, жалуясь на недомогание, раскупорил бутылку, которую я прихватил в складе продовольствия, и, вынув две мензурки из моего медицинского саквояжа, стал ждать, когда я закончу работу.

– Ну вот, – заключил он, – теперь можно не бояться, что кто-то влезет сюда ночью. А как быть с остальными?

– Я думаю, что большинству не грозит какая-то опасность, – сказал я, – поскольку они не собираются нарушать планы нашего приятеля или приятелей.

– Большинству, говоришь?

– Пожалуй, окно в спальне Джудит Хейнс я бы тоже завинтил.

– Джудит Хейнс?

– Мне кажется, она в опасности. Насколько реальна эта опасность, я не знаю. Возможно, это у меня от нервов.

– Ничего удивительного, – неопределенно сказал Смит и отхлебнул из стакана. – Я тоже думал, но о другом. Как ты считаешь, скоро ли поймут члены правления компании, что необходимо вызвать сюда представителей правопорядка, позвать на помощь или хотя бы оповестить внешний мир о том, что служащие компании мрут как мухи, причем не своей смертью?

– А ты бы пришел к такому решению?

– Конечно, если бы не был преступником и не имел веских причин избегать встреч с представителями закона.

– Я не преступник, но у меня есть веские причины не встречаться здесь с представителями закона. Как только оные появятся на сцене, любая преступная мысль, намерение и действие уйдут в глубокое подполье и тайна пяти погибших так и останется нераскрытой. Выход один – дать веревочке виться, чтобы у палача появилась работа.

– А что, если веревка окажется настолько длинной, что в петлю попадет кто-то из нас? Если произойдет еще одно убийство?

– В этом случае придется прибегнуть к помощи закона. Я нахожусь здесь для того, чтобы как можно лучше сделать свое дело, и не хочу, чтобы пострадали невинные.

– Ты снял у меня с души камень. Ну а если такая мысль все-таки придет им в голову?

– В этом случае надо будет попробовать связаться с Тунхеймом. Радиус действия тамошней радиостанции таков, что достанет хоть до Луны. До Тунхейма меньше десяти миль, но при нынешних погодных условиях это все равно что добраться до Восточной Сибири. Если погода улучшится, появится возможность попасть туда. Ветер поворачивает к весту; если он не изменится, то, двигаясь вдоль берега на моторке, можно, хоть и не без труда, доплыть до Тунхейма. Если ветер перейдет ближе к норд-весту, такой возможности не будет: открытую лодку захлестнет волной. Добраться до станции по суше вряд ли удастся. Во-первых, местность сильно пересеченная, гористая, на снегоходе туда не пройти. Если отправиться пешком, придется углубиться внутрь острова, двигаясь на запад, чтобы оставить в стороне комплекс Мизерифьель, так как он заканчивается утесами, окаймляющими восточное побережье. Там сотни небольших озер. Их ледяной покров, думаю, еще недостаточно прочен и не выдержит веса человека. А глубина больше тридцати метров. В сугробы можно провалиться по пояс. Что говорить об опасности утонуть, когда мы не оснащены для передвижения в зимних условиях. У нас нет даже палатки, чтобы заночевать: за один световой день до Тунхейма ты вряд ли доберешься, а если начнется снегопад, будешь плутать до тех пор, пока не свалишься от холода, голода или просто от усталости. Ведь у кинокомпании даже ручного компаса не найдется.

– Ты, вижу, все насчет меня толкуешь, – проговорил Смит. – А почему бы тебе самому не отправиться в это путешествие? – усмехнулся он. – Конечно, я мог бы забраться в какую-нибудь уютную пещеру, переночевать в ней, а потом вернуться и заявить, что задание невыполнимо.

– Посмотрим, какие выпали карты. – Допив содержимое стакана, я взял отвертку и шурупы. – Пойдем узнаем, каково состояние мисс Хейнс.

Оказалось, что состояние ее сносно. Жара нет, пульс нормальный, дыхание глубокое и ровное; как она будет себя чувствовать, когда проснется, – это другой вопрос. Я закрепил шурупами ее окно, чтобы никто не забрался к ней. Теперь в спальню Джудит можно было попасть, лишь разбив двойную раму и наделав при этом столько шуму, что половина блока проснется. Затем мы вошли в общую комнату – кают-компанию.

Удивительное дело – она почти опустела, хотя здесь должны были находиться человек десять. Я тут же смекнул, что тревожиться по этому поводу не стоит. Отто, Граф, Хейсман и Гуэн, очевидно, собрались в чьей-то спальне и обсуждают важные проблемы, о которых не следует знать всякой мелкой сошке. Лонни наверняка отправился «подышать свежим воздухом». Лишь бы не заблудился на пятачке между жилым блоком и продовольственным складом. Аллен наверняка лег в постель, а маленькая Мэри, похоже преодолевшая прежние страхи, сидит рядом, держа раненого за руку. Куда исчезли «Три апостола», я не знал да и не особенно тревожился по этому поводу: если они и могут причинить какой-то вред, то лишь нашим барабанным перепонкам.

Я подошел к плите, на которой стоял трехконфорочный керогаз, возле него хлопотал Конрад. В одной кастрюле тушилось жаркое, в другой бобы, в кофейнике кипела вода для кофе. Конрад, похоже, наслаждался своей ролью шеф-повара, тем более что ему помогала Мэри Стюарт. Будь это кто-то другой, я решил бы, что передо мной актер, на потребу галерке изображающий своего в доску парня. Но я успел достаточно изучить Конрада и знал, что он не таков, что в его натуре заложено стремление помочь ближнему, а желание как-то возвыситься над товарищем ему совершенно чуждо.

– Что же это такое? – проговорил я. – Ведь Отто назначил «Трех апостолов» дежурить по очереди на камбузе.

– «Трем апостолам» вздумалось совершенствовать свое исполнительское мастерство прямо в жилом бараке, – объяснил Конрад. – В целях самозащиты я заключил с ними сделку. Они репетируют в блоке, где установлен дизель-генератор, а я хозяйничаю здесь вместо них.

Я попытался представить себе адский шум, создаваемый лишенными слуха певцами, их инструментами с усилителями звука и грохотом дизеля в тесном помещении размером в два с половиной на два с половиной метра. Попытался – и не смог представить.

– Вы заслужили медаль, – изрек я. – И вы тоже, дорогая Мэри.

– Я? – улыбнулась девушка. – А я-то тут при чем?

– Помните, что я говорил насчет того, чтобы паиньки работали на пару с бяками? Рад, что вы присматриваете за одним из тех, на ком лежит подозрение. Он ничего не всыпал в кастрюли, не заметили?

Мэри перестала улыбаться.

– Не нахожу тут ничего смешного, доктор Марлоу.

– Я тоже. Неуклюжая попытка разрядить атмосферу. – Взглянув на Конрада, я заговорил уже иным тоном: – Нельзя ли шеф-повара на два слова?

Пристально взглянув на меня, Конрад кивнул. А Мэри Стюарт заметила:

– Вот это мило. А почему нельзя поговорить с ним в моем присутствии?

– Хочу рассказать ему пару забавных историй, а вам, насколько я понял, мой юмор не по вкусу.

Отойдя с ним на несколько шагов в сторону, я спросил Конрада:

– Не удалось вам потолковать с Лонни?

– Нет, не было возможности. А что, это спешно?

– Вполне может статься. Я его не видел, но думаю, он в продовольственном складе.

– Там, где Отто хранит свой эликсир жизни?

– Не в дизельном же блоке искать Лонни. Солярка и бензин не по его части. Сходили бы вы в склад, чтобы найти утешение от тягот сурового нашего мира, от острова Медвежий, от компании «Олимпиус продакшнз», – словом, от чего угодно, и затеяли с ним разговор. Скажите, что скучаете по семье и еще что-нибудь. Заставьте его разговориться.

Помолчав, Конрад произнес:

– Мне Лонни нравится. Не по душе мне это задание.

– Мне не до ваших переживаний. Меня заботит безопасность и жизнь людей.

– Хорошо, – кивнул он, внимательно поглядев на меня. – А не боитесь обращаться за помощью к одному из подозреваемых?

– Я вас ни в чем не подозреваю, – ответил я. – И никогда не подозревал.

Он молча глядел на меня какое-то время, затем проговорил:

– Скажите то же самое Мэри, хорошо?

Он отвернулся и направился к двери. Я подошел к керогазу. Мэри Стюарт посмотрела на меня серьезно и спокойно.

– Конрад велел сообщить вам – вы меня слушаете? – что он не состоит в списке подозреваемых.

– Это хорошо, – улыбнулась девушка, но не слишком весело.

– Мэри, – произнес я, – вы мною недовольны.

– Ну и что?

– Что – ну и что?

– Вы мне друг?

– Конечно.

– «Конечно, конечно…» – Она очень похоже передразнила меня. – Доктор Марлоу – друг всего человечества.

– Доктор Марлоу не обнимается всю ночь напролет со всем человечеством.

Снова улыбка. На этот раз повеселей.

– А Чарльзу Конраду вы друг? – спросила она.

– Он мне нравится, но я не знаю его мнения обо мне.

– И мне он нравится. Насколько мне известно, и я ему нравлюсь. Поэтому мы все друзья. – (Я чуть было не сказал «конечно», но только кивнул.) – Так почему бы нам троим не делиться секретами?

– Женщины – самые любопытные существа на свете, – ответил я. – Во всех смыслах этого слова.

– Не надо считать меня дурой, прошу вас.

– А вы сами-то делитесь секретами? – спросил я. Мэри нахмурилась как бы в недоумении, и я продолжил: – Предлагаю детскую игру. Вы сообщите мне свой секрет, а я в ответ – свой.

– Что вы имеете в виду?

– Вашу тайную встречу вчера утром. Во время снегопада, на верхней палубе. Когда вы были так милы с Хейсманом.

Я ожидал немедленной реакции и очень удивился, когда на мои слова девушка никак не отреагировала. Она лишь взглянула на меня и, помедлив, произнесла:

– Так вы за мной шпионили?

– Я случайно оказался поблизости.

– Что-то я вас поблизости не заметила, – закусив губу, сказала она, правда, не очень расстроенным голосом. – Очень жаль, что вы это видели.

– Почему же? – Я хотел произнести эту фразу с иронией, но удержался.

– Потому что не хочу, чтобы люди знали.

– Вполне очевидно, – терпеливо продолжал я. – Но почему?

– Потому что мне нечем гордиться. Мне нужно зарабатывать на жизнь, доктор Марлоу. Я приехала в Великобританию всего два года назад и ничего не умею. Актриса я никудышная, я это знаю. У меня ни крупицы таланта. Две последние картины с моим участием были сплошным кошмаром. Неудивительно, что все на меня косятся и спрашивают друг друга вслух, с какой это стати я снимаюсь уже в третьем фильме киностудии «Олимпиус продакшнз». Теперь вы знаете причину. Мне покровительствует Иоганн Хейсман. – Мэри слабо улыбнулась. – Вы удивлены, доктор Марлоу? Может быть, шокированы?

– Нет.

Улыбка исчезла с ее губ. Лицо помертвело. Безжизненным голосом девушка произнесла:

– Выходит, вы легко поверили, что я такая?

– Нет. Наоборот. Я вам не верю.

Девушка посмотрела на меня растерянно и грустно.

– Не верите, что я такая?

– Не верю. Мэри Стюарт не может быть такой. Дорогая Мэри не может быть такой, какой она хочет себя выставить.

Лицо ее вновь ожило, и она проговорила в волнении:

– Для меня это самый лучший комплимент. – Девушка помолчала, разглядывая свои руки, потом, не поднимая глаз, произнесла: – Иоганн Хейсман – мой дядя. Мамин брат.

– Ваш дядя?

Как ни готов я был ко всяческим неожиданностям, но подобный вариант мне никогда бы и в голову не пришел.

– Дядя Иоганн. – И снова мимолетная, едва заметная улыбка, в которой светилось лукавство. Как же хорошо она смеется от восторга и счастья, подумал я. – Можете мне не верить. Сами пойдите к нему и спросите. Только без свидетелей, пожалуйста.

Ужин в тот вечер прошел не слишком весело. Недоставало товарищеской, теплой атмосферы, какая обычно возникает, когда собирается компания друзей. Большинство унесли еду к себе в спальни, остальные сидели за столом или стояли кучками, рассеянно ковыряя в тарелках, наполненных бобами с тушеным мясом.

Но главное, у всех было такое ощущение, будто мы присутствуем на некоем подобии последней вечери. И потому очень часто то один, то другой поднимал глаза от миски и окидывал быстрым взглядом соседей, рассчитывая по каким-то признакам разоблачить предателя. Конечно, таких явных признаков налицо не было; обстоятельство это усугублялось тем, что в большинстве своем присутствующие вели себя не вполне естественно. Таково уж свойство человеческой натуры: даже ни в чем не повинный человек, зная, что его подозревают, начинает подчеркнуто показывать свое равнодушие и невозмутимость, тем самым лишь усиливая общую подозрительность.

Естественно, Отто к числу такого рода людей не принадлежал. Оттого ли, что его считали совершенно невиновным, или оттого, что он был президентом компании и продюсером фильма, он смотрел на всех свысока и чувствовал себя хозяином положения. Как ни казалось это прежде невероятным, Отто, обычно вялый и нерешительный, похоже, был из тех, кто проявляет свои лучшие качества в кризисных ситуациях. Когда он поднялся, чтобы в конце трапезы обратиться к нам с речью, от нерешительности и вялости его не осталось и следа.

– Мы все помним, – произнес он энергичным голосом, – кошмарные события, происшедшие в течение последних двух суток. Полагаю, иного объяснения случившемуся, кроме предложенного доктором Марлоу, быть не может. Более того, боюсь, мы должны серьезно отнестись к его прогнозу на будущее. От реальности нам никуда не скрыться, поэтому прошу не считать, что я недооцениваю серьезность обстановки. Мы оказались отрезанными от внешнего мира и не вправе рассчитывать на чью-либо помощь. В то же самое время, памятуя о наших коллегах, которые умерли насильственной смертью, не следует упускать из виду, что это может повториться. – Отто спокойным взглядом обвел аудиторию, его примеру последовал и я. Заявление Отто произвело впечатление на многих. Он продолжал: – Именно потому, что ситуация, в какой мы оказались, совершенно невероятна и неестественна, предлагаю вести себя наиболее разумно. Если поддаться панике, это делу не поможет и лишь усугубит наше положение. Мы с моими коллегами решили продолжать, естественно соблюдая все меры безопасности, ту работу, для выполнения которой сюда прибыли. Уверен, и вы со мной согласитесь, что лучше занять наше время и внимание полезным и целеустремленным трудом, чем сидеть сложа руки и предаваться мрачным мыслям. Я вовсе не предлагаю делать вид, будто ничего страшного не произошло. Я предлагаю действовать так, как мы действовали бы в обычных условиях. Тогда это принесет нам пользу. Если позволит погода, завтра три группы начнут натурные съемки…

Отто не советовался, он приказывал. Будь я на его месте, я бы действовал так же.

– Основная группа, возглавляемая мистером Дивайном, отправится на север по ведущей к соседней бухте дороге Лернера, построенной еще в начале нынешнего столетия. Правда, от нее, думаю, мало что сохранилось. Граф, Аллен и Сесил, естественно, будут его сопровождать. Я сам туда отправлюсь и хочу, чтобы вы пошли со мной, Чарльз, – добавил он, обращаясь к Конраду.

– А я вам не понадоблюсь? – спросила маленькая Мэри, подняв руку, точно школьница.

– Почти все это будет натура… – Отто на полуслове умолк, посмотрел на лицо Аллена, все в синяках и ссадинах, затем перевел взгляд на Мэри и плутовато улыбнулся. – Конечно, если желаете. Мистер Хендрикс вместе с Люком, Марком и Джоном постараются записать на пленку все звуки – вой ветра в ущельях, крики птиц на скалах, удары волн, разбивающихся о берег. Мистер Хейсман захватит с собой портативную камеру и на лодке обследует побережье в поисках подходящих для съемок участков. Мистер Юнгбек и мистер Хейтер любезно согласились сопровождать его. Такова программа на завтра. Но самое важное решение, которое я оставил напоследок, совсем не связано с нашей работой. Мы пришли к выводу, что следует обратиться с призывом о помощи. Под помощью я подразумеваю помощь представителей правосудия, правопорядка или иных компетентных органов. Пусть они проведут тщательное и квалифицированное расследование в самые сжатые сроки. Вызвать их не только наш долг, но и необходимая мера для собственной безопасности. Чтобы обратиться за помощью, необходимо радио, а ближайшая рация находится в Тунхейме, где расположена норвежская метеостанция.

Я едва удержался, чтобы не переглянуться со Смитом.

– Мистер Смит, – продолжал Отто, – то, что вы отстали от судна, может обернуться для нас удачей. Вы единственный среди нас моряк-профессионал. Скажите, есть ли возможность добраться до Тунхейма на лодке?

Помолчав несколько секунд для вящего эффекта, штурман произнес:

– Как ни отчаянно наше положение, при нынешних погодных условиях это невозможно, мистер Джерран. После недавних штормов море не скоро успокоится. У рабочих шлюпок тот недостаток, что при сильной встречной волне повернуть назад никак нельзя. Корма у таких лодок открыта, лодку захлестнет, и она потонет. Прежде чем отправиться в путешествие, нужно дождаться, чтобы море успокоилось.

– Понятно. Пока это опасное предприятие. А когда волнение стихнет, мистер Смит?

– Все зависит от ветра. Сейчас он отходит к весту, и, если бы он дальше не менял своего направления, можно было бы попытать счастья. Если же ветер перейдет на норд-вест и будет перемещаться по часовой стрелке, ничего не получится, – улыбнулся Смит.

– А как вы считаете, пешком до Тунхейма можно добраться?

– Не знаю. По части арктических переходов я не специалист. Думаю, мистер Хейсман даст более квалифицированный ответ.

– Нет-нет, – помотал головой Иоганн. – Лучше выслушаем ваше мнение, мистер Смит.

И штурман последовал его совету. По существу, это был почти буквальный пересказ моих размышлений по этому поводу у нас в комнате. Когда он закончился, Хейсман, знавший об арктических путешествиях не больше, чем я об обратной стороне Луны, с умным видом произнес:

– Сформулировано кратко и четко. Я полностью согласен с мистером Смитом.

Наступила тишина, которую первым нарушил штурман, сказав смущенно:

– Я тут человек лишний. Так что, едва погода улучшится, попробую добраться до базы.

– А теперь я с вами не согласен, дружище, – тотчас отозвался Хейсман. – Это же самоубийство.

– Об этом сейчас и думать нечего, – заявил Отто. – Тут не обойтись без экспедиции.

– Вряд ли нужна экспедиция, – кротко возразил Смит. – Какой прок от слепых поводырей слепцов?

– Мистер Джерран, – вмешался Ион Хейтер. – Может, я смог бы помочь?

– Вы? – удивился Отто, затем лицо его просветлело. – Я же совсем забыл. – И прибавил удовлетворенно: – Ион участвовал в качестве каскадера в съемках фильма «В горах Сьерра-Невады». Он дублировал актеров, которые боялись гор. Это первоклассный скалолаз, уверяю вас. Каково ваше мнение?

Вопреки моим ожиданиям Смит тотчас ответил:

– Вот такой состав экспедиции меня устраивает. Буду очень рад обществу мистера Хейтера. Особенно если он согласится большую часть пути тащить меня на себе.

– Тогда договорились, – заключил Отто. – Очень благодарен вам обоим. Но отправитесь вы, если погода улучшится.

– В таком случае все вопросы улажены.

– А вы – как вновь кооптированный член правления – согласны? – с улыбкой спросил меня Джерран.

– Пожалуй, да, – отозвался я. – За исключением вашего предложения разойтись до утра.

– Ах вот как! – сказал Отто.

– Вот именно! – ответил я. – Неужели вы действительно считаете, что мы все должны пойти спать? Для некоторых господ с известными намерениями самое удобное для их дел время – это раннее утро. Говоря о господах, я имею в виду не только присутствующих в этом помещении, а говоря о намерениях, подразумеваю преступные намерения.

– Мы с моими коллегами обсудили этот вопрос, – возразил Отто. – Предлагаете организовать дежурство?

– Такая мера, возможно, поможет некоторым из нас прожить подольше, – сказал я. Пройдя в центр помещения, я прибавил: – Отсюда просматриваются все пять коридоров, так что ни один из тех, кто выходит из комнаты или входит в нее, не останется незамеченным.

– Понадобится какой-то особенный сторож, – вмешался Конрад. – Сторож, у которого шея на шарнирах.

– Никакого особенного сторожа не потребуется, если дежурить по двое, – сказал я. – Не в обиду будь сказано, но эти двое будут наблюдать не только за коридорами, но и друг за другом. В пару будут входить подозреваемый и чистый от подозрений. Думаю, обеих Мэри из числа дежурных следует исключить. Аллена тоже, ему надо хорошенько выспаться. Остаются мистер Джерран, мистер Гуэн, мистер Смит, Сесил и я. Итак, пятеро, которые вполне справятся с двухчасовым дежурством, скажем с двадцати двух до восьми часов.

– Отличное предложение, – заметил Отто. – Значит, пять добровольцев у нас уже есть.

Все тринадцать предложили свои услуги. Договорились, что Гуэн и Хендрикс будут дежурить с двадцати двух до полуночи, Смит и Конрад с полуночи до двух, Отто и Юнгбек с четырех до шести, а Сесил и Эдди с шести до восьми. Некоторые из оставшихся, в частности Граф и Хейсман, запротестовали, заявив, что их, дескать, третируют. Но после уверения, что впереди еще двадцать одна ночь, голоса протеста умолкли.

По одному, по двое разошлись по комнатам почти все. Кроме Смита и меня, остался Конрад. Я понял, что он намерен потолковать со мной. Мельком посмотрев в мою сторону, штурман ушел в нашу спальню.

– А как вы узнали насчет Лонни и его семьи? – спросил Конрад.

– Догадался. Он с вами беседовал?

– Немного. Семья у него была.

– Была?

– Вот именно, была. Жена и две дочери. Взрослые девушки. Автомобильная катастрофа. Не то они налетели на чью-то машину, не то чужая машина врезалась в них. Кто вел машину, не знаю – Лонни замолчал, словно жалея, что развязал язык. Он даже не сказал, находился ли он сам в машине, кто еще в ней сидел и даже когда это случилось.

Большего Конраду не удалось выяснить. Некоторое время мы с ним говорили о всякой всячине, и когда появились Гуэн и Хендрикс, я пошел к себе в комнату. Смита на раскладушке не было. Уже одетый, он вывинчивал последний шуруп. Фитиль керосиновой лампы был опущен, и в комнате царил полумрак.

– На прогулку? – спросил я.

– Там кто-то бродит. – Смит протянул руку к своей канадке, я последовал его примеру. – Я решил, что через дверь выходить не стоит.

– И кто там?

– Не имею представления. В окно заглянул какой-то тип, лица его я не сумел разглядеть. Он не знал, что я наблюдаю за ним. Я в этом уверен, поскольку, отойдя от нашего окна, он подошел к окну спальни Джудит и осветил ее фонарем. Этого он бы не сделал, если бы знал, что за ним следят. – Смит уже вылезал из окна.

Он выключил фонарь, но я успел заметить, куда он направляется. Он спустился к причалу, я в этом уверен.

Последовав примеру Смита, я закрыл окно, подложив сложенный листок бумаги между створкой и рамой. Погода ничуть не изменилась, все так же мела метель, крепчал мороз и дул пронизывающий до костей ветер, перешедший в зюйд-вестовую четверть. Подойдя к окну Джудит Хейнс, мы прикрыли фонари, направляя внутрь узкий пучок света. Нашли на снегу следы и решили было идти дальше, но тут мне пришло в голову выяснить, где эти следы начинаются. Однако сделать это не удалось: их владелец обошел вокруг строения по крайней мере дважды, волоча ноги, поэтому нельзя было установить, из какого окна он выбрался. Досадно, что он так умело замел свои следы; факт, что подобная мысль пришла ему в голову, настораживал. Выходит, таких поздних вылазок следует ожидать и впредь.

Держась подальше от следов незнакомца, поспешно, но осторожно мы спустились к причалу. Возле пирса я рискнул включить на мгновение фонарь и увидел, что следы ведут дальше.

– Понятно, – едва слышно проговорил Смит. – Наш приятель направился к субмарине или шлюпкам. Если пойдем следом за ним, можем столкнуться с ним нос к носу. Если же дойдем до конца причала и лишь взглянем, где он, он заметит наши следы, когда будет возвращаться. Нужно ли, чтоб он знал о нашем присутствии?

– Нет, никто не может запретить человеку выйти на прогулку, даже в метель. И если мы себя выдадим, он наверняка будет столь осторожен, что впредь на Медвежьем не сделает ни одного ложного шага.

Мы укрылись среди прибрежных валунов, находившихся в нескольких метрах от причала, – излишняя предосторожность в условиях почти полной темени.

– Как думаешь, что он намерен предпринять? – спросил Смит.

– Что конкретно, не знаю. Но вообще говоря, все, от подлости до преступления. Когда он уйдет, мы узнаем.

Минуты две спустя наш приятель уже возвращался. Пелена снега была столь плотной, что, если бы не колеблющийся свет фонаря в руке у незнакомца, мы бы его и не заметили. Выждав несколько секунд, мы вышли из своего убежища.

– Он нес что-нибудь? – спросил я.

– Я тоже об этом подумал, – ответил Смит. – Возможно, но ручаться не стану.

По следам незнакомца мы дошли до конца причала. Следы подвели нас к железному трапу. Без сомнения, человек этот побывал на модели субмарины: и корпус, и площадка внутри боевой рубки были испещрены его следами. Мы спустились внутрь.

Все было на месте: никаких изменений мы не заметили.

– Не нравится мне эта посудина, – сказал задумчиво Смит. – Прошлый раз я назвал ее железным гробом. Не хотел бы, чтобы он предназначался для нас.

– А существует такая опасность?

– Похоже, наш приятель ничего не унес. Но не зря же он приходил сюда. Думаю, он что-то принес. Уж не взрывное ли устройство?

– Допустим, ты прав. Но он не мог подложить пластиковый заряд, который трудно обнаружить. Чтобы уничтожить такую махину, нужно большое количество взрывчатки и детонатор замедленного действия.

– С тем чтобы он мог спать как ни в чем не бывало, когда произойдет взрыв? От этого мне еще больше не по себе. Как думаешь, сколько времени ему понадобится, чтобы забраться к себе в постель?

– Сущие пустяки.

– Господи, так что же мы тут стоим и болтаем? – Смит обвел вокруг себя лучом фонаря. – Черт возьми, куда же он мог спрятать адскую машину?

– Думаю, возле переборки. Или на днище.

Мы обследовали палубу, но ничего не нашли. Затем стали осматривать детали корпуса, приподняли грибовидные якоря, якоря-цепи, заглянули под компрессор, лебедку, осмотрели пластмассовые модели перископа и пушек, однако ничего не обнаружили. Даже осмотрели крышки балластных цистерн, не отвинчивались ли они, но на головках болтов не было ни единой царапины. Будь устройство прикреплено у переборки, мы бы его тотчас заметили.

Смит озабоченно взглянул на меня, потом посмотрел в носовую часть корпуса:

– Не положил ли он устройство в какой-то из тех рундуков? Это удобно и быстро.

– Вряд ли, – отозвался я, но направил луч фонаря вдоль рундука, в котором хранилась краска. Задержав взгляд на настиле, я спросил штурмана: – Видишь?

– Комок снега из-под сапога. – Протянув руку к крышке рундука, он произнес: – Время не ждет. Надо заглянуть в рундук.

– Лучше не надо, – схватил я его за руку. – А вдруг тут мина-ловушка?

– И то правда. – Он отдернул руку. – Тогда и взрывателя не понадобится. Но как же нам его открыть?

– Постепенно. Вряд ли он успел установить какую-нибудь электрическую систему. Скорее всего, если он что и установил, то простое натяжное устройство. В любом случае на пару дюймов приподнять крышку можно. Ведь ему нужно было вытащить собственную руку.

Мы осторожно приподняли крышку и изучили содержимое рундука. Внутри ничего постороннего не было, но исчезли две банки быстросохнущей краски и две кисти.

Посмотрев на меня, штурман покачал головой. Мы закрыли рундук, вылезли из рубки и снова поднялись на причал.

– Не думаю, чтобы он отнес краску к себе в комнату. Ведь в тесном помещении такие банки не так-то просто спрятать, тем более если ваши друзья нагрянут.

– Ему незачем прятать банки в комнате. Я уже говорил, кругом полно сугробов, в них можно укрыть все, что угодно.

Если незнакомец и спрятал краску в каком-то из сугробов, то, судя по следам, не по пути от причала к жилым блокам. Мы подошли к жилому помещению и убедились, что следы затоптаны.

– Похоже, что кто-то еще обошел вокруг блока, – заключил Смит.

– Пожалуй, ты прав, – ответил я. Подойдя к окну нашей комнаты, я хотел было открыть его, но что-то меня остановило. Направив луч света на раму, я спросил Смита: – Ничего не заметил?

– Заметил. – Сложенный листок бумаги упал. Наклонившись, Смит что-то поднял с земли. – Побывал гость, а может, и не один.

– Похоже на то, – согласился я. Мы забрались внутрь, и пока Смит завинчивал шурупы, я прибавил огня и принялся обследовать комнату. Прежде всего осмотрел медицинский инструментарий и понял, что произошло.

– Так-так, – проговорил я. – Одним выстрелом он убил двух зайцев. Мы друг друга стоим.

– Мы?

– Тот малый, который заглядывал в окно. Минут пять маячил, пока не убедился, что его заметили. Затем, чтобы привлечь к себе внимание, он направил луч фонаря в окно комнаты Джудит. Этого достаточно, решил он, чтобы увести нас подальше от блока.

– И он не ошибся в расчетах, не так ли? – Посмотрев на мой раскрытый чемоданчик, штурман проговорил: – Насколько я понял, кое-что исчезло?

– Правильно понял. – Я показал ему пустое гнездо. – Исчезла смертельная доза морфия.

Глава 11

– Четыре склянки пробило, живей вставай, чудила, – потряс меня за плечо Смит. И призыв, и жест были излишними: я был настолько издерган, что, едва штурман повернул ручку, я проснулся. – Пора с докладом на мостик. Мы свежий кофе сварили.

Я пошел следом за ним в кают-компанию, поздоровался со склонившимся над кофейником Конрадом и вышел наружу. К моему удивлению, ветер, дувший теперь с веста, ослаб баллов до трех, снег почти перестал, и мне даже показалось, будто на юге, над бухтой Сёрхамна, в просвете между тучами тускло сияют звезды. Зато морозило сильней, чем ночью. Поспешно затворив дверь, я повернулся к Смиту и сказал вполголоса:

– Неожиданная перемена погоды. Если так будет продолжаться, Отто напомнит тебе о твоем вчерашнем обещании добраться до Тунхейма и вызвать полицию.

– Я уже сам жалею, что пообещал, но ведь у меня не было другого выхода.

– Теперь тем более. Плыть никуда не следует. Посматривай за Хейтером, да повнимательней.

– Считаешь, что он опасен? – произнес Смит после продолжительного молчания.

– Он один из тринадцати потенциальных убийц, причем из тех, кто вызывает особое подозрение. Если исключить из чертовой дюжины Конрада, Лонни и «Трех апостолов», остается восемь. И один из восьми, может, двое или даже трое – это те, за кем нужен глаз да глаз.

– Уже теплее, – ответил Смит. – Но почему ты думаешь, что пятеро из них… – Штурман на полуслове умолк, заметив, что в кают-компанию, позевывая и потягиваясь, вошел Люк – худой, неуклюжий, долговязый юноша. Он был так лохмат, что хотелось позвать цирюльника или надеть ему на шевелюру повязку.

– Неужели ты думаешь, что он способен на убийство? – спросил я.

– Я мог бы засудить его за музыкальные безобразия, какие он вытворяет на своей гитаре. Но на большее он не способен, – согласился Смит. – То же можно сказать и об остальных четверых. – Наблюдая за Конрадом, который куда-то нес чашку кофе, штурман прибавил: – За нашего героя поручусь головой.

– Куда же он так спешит?

– Поддержать силы дамы сердца. Ведь мисс Стюарт, по существу, дежурила вместе с нами.

Я хотел было заметить, что у этой дамы сердца странная привычка шататься по ночам, но передумал. Хотя прежнее ее поведение для меня оставалось загадкой, я ни на минуту не допускал, чтобы девушка могла иметь какое-то отношение к деятельности преступников.

– Это важно – добраться до Тунхейма? – спросил Смит.

– Доберешься ты туда или нет, не имеет особого значения. Все зависит от погоды и поведения Хейтера. Если придется вернуться, тем лучше, ты мне здесь пригодишься. Если доберешься до Тунхейма, там и оставайся.

– Как я там останусь? Я же отправлюсь за помощью, не так ли? И Хейтер потребует, чтобы я вернулся.

– Если скажешь, что устал и нуждаешься в отдыхе, тебя поймут, я уверен. Если Хейтер начнет шуметь, потребуй, чтобы его арестовали. Я дам тебе письмо для начальника метеостанции.

– Ах вот как, письмо? А если господин начальник откажется выполнить твое распоряжение?

– Думаю, ты сумеешь найти людей, которые тебе охотно помогут.

– И это, конечно, твои друзья, – посмотрел на меня без особого восторга штурман.

– На станцию откомандирована группа британских метеорологов. Их пятеро. Но они не метеорологи.

– Естественно, – холодно, почти враждебно отозвался Смит. – Вижу, вы не любите раскрывать свои карты, доктор Марлоу.

– Не сердись. Я не прошу, а приказываю. Такова стратегия. Если ты не подчиняешься приказам, то я подчиняюсь. Тайна, которую знают двое, известна всем. Если б ты заглянул в мои карты, то еще неизвестно, кто был бы следующим. Письмо это я дам тебе утром.

– Хорошо, – произнес Смит, с трудом сдерживая гнев, и с мрачным видом добавил: – Нисколько не удивлюсь, если обнаружу в Тунхейме и «Морнинг роуз».

– Такая возможность отнюдь не исключена, – ответил я.

Кивнув, Смит отвернулся и направился к печке, у которой стоял Конрад, разливая кофе. Минут десять мы сидели, прихлебывая ароматный напиток и разговаривая о пустяках, затем Смит и Конрад ушли. В течение последующего часа не произошло ничего стоящего внимания, не считая того, что спустя пять минут после начала дежурства Люк внезапно заснул. Будить я его не стал. В отличие от Люка, мне было не до сна, голова разламывалась от дум.

Но вот в коридоре открылась дверь, вышел Лонни. Поскольку, по его словам, спал он обычно мало, факт этот меня не удивил. Войдя в кают-компанию, он тяжело опустился на стул рядом со мной. Выглядел он подряхлевшим и измученным и говорил без привычной шутливости.

– И снова перед нами добрый исцелитель, – произнес он. – И снова он врачует народ. Я пришел, дружище, разделить с вами полнощное бдение.

– Сейчас не полночь, а без двадцати пяти четыре, – ответил я.

– Это для красного словца, – вздохнул Лонни. – Я плохо спал. Вернее, не спал вовсе. Перед вами обремененный заботами старик, доктор.

– Очень жаль это слышать, Лонни.

– Не нужно слез. Как и большая часть человечества, я сам создаю себе проблемы. Быть стариком само по себе плохо. Быть одиноким стариком – а я много лет одинок – и того хуже. Но быть одиноким стариком, который не в ладах с совестью, – просто невыносимо. – Лонни снова вздохнул. – Нынче мне особенно жаль себя.

– Почему вы решили, что вы не в ладах с собственной совестью?

– А потому, что она-то и не дает мне спокойно спать. Ах, дружок, что может быть лучше, чем уснуть без мук. Чего же еще пожелать старику, когда настанет вечер и придет пора уйти?

– Чтобы попасть в кабак на том берегу?

– Не будет даже этого, – мрачно покачал он головой. – Таких, как я, в раю с распростертыми объятиями не ждут. Рылом мы не вышли, дружок, – улыбнулся старик, но глаза его оставались печальными. – Пивной бар в чистилище – на большее я не рассчитываю.

Старик умолк, закрыв глаза, и я решил, что он уснул. Но он прокашлялся и сказал невпопад:

– Всегда это приходит слишком поздно. Всегда.

– Что приходит, Лонни?

– Сострадание, понимание или прощение. Думается, Лонни Гилберт мог прожить жизнь более достойно. Но я понял это слишком поздно. Слишком поздно надумал сказать, что я тебя люблю, какой ты славный человек или что я тебя прощаю. Если бы да кабы… Трудно помириться с человеком, если ты смотришь на него, а он лежит мертвый. Боже мой, боже мой! – С видимым усилием он поднялся. – Но ничтожная надежда еще осталась. Лонни Гилберт сейчас пойдет и сделает то, что должен был сделать много лет назад. Но сначала я должен вооружиться, влить огня в старые жилы, очистить разум – словом, подготовиться к тому испытанию, которое, со стыдом признаю, мне предстоит. Короче, дружище, где виски?

– Боюсь, Отто унес его с собой.

– Добряк Отто, добрей его не сыскать, только скуповат немного. Но ничего, до основного хранилища рукой подать.

Он направился к выходу, но я его остановил.

– Когда-нибудь вы пойдете в склад, сядете на ящик и замерзнете. Незачем вам туда идти. У меня в спальне есть бутылка. Из того же источника, уверяю. Сейчас принесу, а вы тут присмотрите. – Присматривать ему не было нужды: секунд через двадцать я вернулся.

Лонни щедрой рукой наполнил стакан, опустошил его в несколько глотков, посмотрел влюбленно на бутылку и отставил ее в сторону.

– Выполнив свой долг, я вернусь и выпью не торопясь. А пока я подкрепился в достаточной мере.

– Куда же вы направляетесь? – спросил я, не представляя, что за дела могут быть у него среди ночи.

– Я в большом долгу перед мисс Хейнс. Я хочу…

– Перед Джудит Хейнс? – невольно удивился я. – А я-то думал, вы и смотреть в ее сторону не желаете.

– В огромном долгу, – твердо произнес старик. – Можно сказать, хочу снять с души грех. Понимаете?

– Нет. Я понимаю одно: сейчас только без четверти четыре. Если вопрос этот так важен, как вы заявляете, то раз уж вы откладывали его решение столько лет, подождите еще несколько часов. Кроме того, мисс Хейнс больна, она испытала тяжелейшее душевное потрясение и находится под действием транквилизаторов. Нравится ей это или нет, но я ее доктор, и я вам не разрешаю будить ее.

– Если вы доктор, дружище, то должны понять, насколько это срочное дело. Я дошел, что называется, до ручки. Еще несколько часов, и будет поздно: тот Лонни Гилберт, которого вы сейчас видите перед собой, наверняка превратится опять в старого, эгоистичного, малодушного Лонни, каким он был прежде. В того Лонни, каким вы все его знаете. И тогда ничего нельзя будет исправить. – Сделав паузу, он переключился на другое: – Транквилизаторы, говорите? А долго ли они действуют?

– Это зависит от больного. Четыре, шесть, иногда восемь часов.

– Что и требовалось доказать. Бедная девочка, наверное, лежит уже несколько часов, не в силах уснуть и страстно желая, чтобы хоть кто-то навестил ее. Правда, вряд ли она ждет общества Лонни Гилберта. Или вы забыли, что с тех пор, как сделали ей укол, прошло около двенадцати часов?

Он был прав. Уже давно отношение Лонни Гилберта к Джудит Хейнс привлекало мое внимание. Решив, что будет полезно узнать, что за вина угнетает Лонни Гилберта и что именно намерен он сообщить бедной женщине, я произнес:

– Позвольте, я схожу и взгляну на нее. Если она не спит и в состоянии с вами беседовать, то пожалуйста.

Лонни кивнул. В спальню мисс Хейнс я вошел без стука. Ярко горела керосиновая лампа. Джудит лежала с открытыми глазами, почти с головой закрывшись одеялами. Вид у нее был ужасный, а бронзовые волосы лишь подчеркивали худобу и бледность ее лица. Обычно пронзительные зеленые глаза были словно подернуты пеленой, на щеках следы слез. Она безразлично взглянула на меня, когда я подвинул к ее кровати табурет, затем со столь же безразличным видом отвернулась.

– Надеюсь, вы хорошо спали, мисс Хейнс, – сказал я. – Как вы себя чувствуете?

– Вы всегда посещаете своих пациентов глубокой ночью? – спросила она бесцветным голосом.

– Heт, не всегда. Мы начали дежурить по ночам. Сегодня мой черед дежурить. Вам нужно что-нибудь?

– Нет. Вы узнали, кто убил моего мужа?

Она произнесла эти слова настолько спокойным и твердым тоном, что у меня возникло опасение, уж не прелюдия ли это к новому приступу истерики.

– Не узнал. Следует ли понимать, мисс Хейнс, что вы более не считаете Аллена виновным?

– Не думаю, что это сделал он. Я лежу без сна уже много часов, обо всем размышляя, и пришла к такому выводу. – По ее безразличному голосу и лицу можно было определить, что она все еще находится под действием успокоительного препарата. – Вы поймаете его, верно? Того, кто убил Майкла? Майкл был совсем не такой плохой, каким его считали, доктор Марлоу. Нет, совсем не такой. – Впервые на ее лице мелькнуло бледное отражение улыбки. – Не хочу сказать, что он был добрым или образцовым человеком, вовсе нет. Но он был мне нужен.

– Я знаю, – ответил я, хотя только теперь начал это осознавать. – Надеюсь, мы доберемся до преступника. Найдем его. У вас нет на этот счет никаких соображений?

– Мои собственные соображения мало чего стоят, доктор. У меня в голове еще туман.

– С вами нельзя было бы поговорить, мисс Хейнс? Для вас это не будет утомительно?

– Я и так говорю.

– Не со мной. С Лонни Гилбертом. Он хочет сообщить вам что-то важное.

– Мне? – В усталом голосе ее прозвучало удивление, но не протест. – Что же такое Лонни Гилберт намерен мне сообщить?

– Не знаю. Похоже на то, что докторам Лонни не доверяет. Я понял только одно: он причинил вам большое зло и хочет перед вами покаяться. Так мне кажется.

– Лонни хочет передо мною покаяться? – с изумлением произнесла Джудит Хейнс. – Нет, этого не может быть. – Помолчав какое-то время, она проговорила: – Что ж, мне бы очень хотелось увидеть его.

С трудом скрыв собственное изумление, я вернулся в кают-компанию и сообщил не менее удивленному Лонни, что мисс Хейнс охотно встретится с ним. Посмотрев ему вслед, я взглянул на Люка. Юноша спал как убитый, на устах его блуждала счастливая улыбка. Ему, видно, снились золотые диски. Потом я неслышным шагом подошел к комнате Джудит: клятва Гиппократа не запрещает доктору стоять у закрытой двери.

Мне стало ясно, что придется напрячь слух: хотя дверь была из бакелитовой фанеры, собеседники говорили вполголоса. Опустившись на колени, я прижал ухо к замочной скважине. Слышимость значительно улучшилась.

– Вы! – воскликнула Джудит Хейнс удивленно. – Вы хотите просить у меня прощения?

– Я, дорогая моя, я. Столько лет, столько лет я хотел это сделать. – Голос старика стал не слышен. Затем он произнес: – Как это гадко! Жить, питая неприязнь, какое там, ненависть… – Лонни замолчал. Спустя некоторое время продолжил: – Нет мне прощения. Я знаю, он не мог быть настолько дурным человеком и вообще дурным. Вы же любили его, а разве можно любить безнадежно дурного человека? Но даже если бы его душа была чернее ночи…

– Лонни! – резко оборвала его Джудит. – Я знаю, муж мой не был ангелом, но и дьяволом не был.

– Знаю, дорогая моя, знаю. Я только хотел сказать…

– Да выслушайте же меня! Лонни, в тот вечер Майкла не было в машине. Его и рядом с ней не было.

Я напряг внимание, но ничего не услышал. Джудит Хейнс прибавила:

– Меня тоже в машине не было.

Наступило продолжительное молчание. Потом Лонни сказал почти шепотом:

– А мне дело представили совсем иначе.

– Я в этом уверена, Лонни. Машина была моя. Но не я ее вела. И не Майкл.

– Но вы не станете отрицать, что мои дочери были… не в себе в тот вечер. И вы тоже. И что вы сделали их такими.

– Я не отрицаю ничего. Мы все тогда перепились. Вот почему с тех пор я капли в рот не беру. Не знаю, кто виновен в случившемся. Знаю лишь одно: ни Майкл, ни я не выходили из дому. Господи, неужели я стала бы лгать, когда Майкла нет в живых?

– Нет, конечно нет. Но кто… кто же вел вашу машину?

– Два посторонних человека. Двое мужчин.

– Двое мужчин? И все это время вы скрывали их имена?

– Скрывали? Я бы так не сказала. Если мы это делали, то невольно. Главное заключалось в ином. Всем известно, что мы с Майклом… Словом, преступниками мы не были, но готовы были взять от жизни свое.

– Двое мужчин, – машинально повторил Лонни, не слушая ее. – Двое мужчин. Вы должны их знать.

Снова молчание, затем Джудит вымолвила:

– Конечно.

И снова тишина, приводящая в бешенство. Я даже дышать перестал, боясь пропустить хоть слово. Но услышать, что было сказано дальше, мне не удалось. Сзади раздался резкий и враждебный голос:

– Черт побери, чем это вы тут занимаетесь, сударь?

Я с трудом сдержался, чтобы не ответить достаточно резко, и, повернувшись, увидел массивную грушеподобную фигуру Отто, возвышающуюся надо мной. Весь красный, он угрожающе сжимал кулаки.

– Вы, я вижу, расстроены, мистер Джерран, – ответил я. – Я подслушивал. – Встав на ноги, я отряхнул пыль с колен. – Могу все объяснить.

– Жду ваших объяснений, – чуть побледнел Отто. – Это будет интересно.

– Я только сказал, что могу все объяснить. Это отнюдь не значит, что я намерен перед вами отчитываться. Если уж на то пошло, что вы сами тут делаете?

– Что я… что я?.. – Он не мог больше выговорить ни слова. Казалось, еще минута, и он лопнет от злости. – Какая наглость, черт побери! Я собираюсь на дежурство. Что вы делаете у двери в спальню моей дочери? Странно, что вы не подсматриваете, Марлоу, а подслушиваете!

– Мне незачем подсматривать, – назидательно произнес я. – Мисс Хейнс моя пациентка, а я врач. И если я захочу увидеть, я открою дверь и войду. Что ж, раз вы приступили к дежурству, я пойду спать. А то я устал.

– Спать? Ей-богу, Марлоу, вы еще пожалеете, клянусь. Кто там у нее?

– Лонни Гилберт.

– Лонни Гилберт? Какого черта! Отойдите в сторону! Пустите!

Я преградил ему путь. Отто кинулся на меня точно танк, но сантиметрах в тридцати от двери все же остановился.

– На вашем месте я не стал бы врываться. У них очень важная беседа. Оба, можно сказать, погружены в отнюдь не радостные воспоминания.

– Что вы там еще несете, черт вас побери? Что хотите этим сказать, вы, любитель чужих секретов?

– Ничего я вам не хочу сказать. Может быть, вы сами мне кое-что сообщите? Может быть, расскажете об автомобильной катастрофе, которая, насколько мне известно, произошла в Калифорнии много лет назад? Катастрофа, в которой погибли жена Лонни и две его дочери?

Лицо Отто было уже не серым и не багровым, как всегда. Краска исчезла с его щек, на них появились безобразные свинцовые пятна.

– Автомобильная катастрофа? – Голос его был спокоен. – Что еще за автомобильная катастрофа?

– Не знаю, потому-то вас и спрашиваю. Я слышал, как Лонни говорил об аварии, кончившейся для его семьи трагически. Поскольку ваша дочь знает о ней, я решил, что знаете и вы.

– Не имею представления, о чем она там толкует.

Оставив свои инквизиторские замашки, Отто круто повернулся и зашагал в кают-компанию.

А я, пройдя мимо него, направился к выходу. Смит, судя по всему, собрался на прогулку. Хотя температура ничуть не повысилась, снег прекратился, дувший с веста ветер ослаб и напоминал свежий бриз. Это, видимо, объяснялось тем, что мы оказались с подветренной стороны Антарктикфьеля. В многочисленных просветах туч виднелись звезды. Воздух был пронизан их сиянием. На юге, низко над горизонтом, я увидел луну, находившуюся в третьей четверти.

Войдя в помещение, я заметил Лонни, возвращавшегося к себе в спальню. Шел он неуверенно, словно человек, потерявший очки. Когда он очутился рядом со мной, я заметил, что в глазах его стоят слезы. Дорого бы я дал, чтобы узнать их причину. Лонни был настолько расстроен, что даже не взглянул на едва начатую бутылку виски, стоявшую на столике перед Отто Джерраном. Он не посмотрел и на Отто, и, странное дело, Джерран тоже не обратил внимания на проходившего мимо Лонни. Судя по напору, с каким он на меня набросился возле комнаты дочери, следовало ожидать, что он начнет допрашивать старика. Возможно, даже схватит руками за горло. Однако пыл Отто заметно поостыл.

Я направился к Люку, намереваясь разбудить нашего бдительного ночного стража, но в этот момент Отто поднялся со стула и двинулся по коридору к комнате дочери. Я не колеблясь последовал за ним – семь бед, один ответ – и остановился у приоткрытой двери. С Джудит Отто говорил строгим голосом, в котором не было и намека на отцовскую привязанность.

– О чем ты с ним толковала, чертовка? Что ты ему наплела? Об автомобильной катастрофе? Что ты там наболтала Гилберту, шантажистка, мерзавка?

– Вон отсюда! – решительно произнесла Джудит. – Оставь меня, чудовище! Вон, вон отсюда!

Я еще ближе приник к щели между дверью и косяком: не каждый день приходится слушать столь трогательные семейные диалоги.

– Я не позволю, черт возьми, чтобы родная дочь мне перечила! – забывшись, повысил голос Отто. – Хватит с меня, натерпелся я от тебя и от этого гнусного шантажиста. Что ты…

– Ты смеешь так отзываться о Майкле? – произнесла она спокойно, и от этого спокойствия у меня по спине поползли мурашки. – Ты смеешь так говорить о нем, мертвом. Об убитом. О моем муже. Что ж, милый папочка, я тебе скажу то, чего ты не знаешь. Я знаю, чем он тебя шантажировал. Сказать, папочка? Может, и Иоганну Хейсману сказать?

Наступила тишина. Затем у Отто вырвалось:

– Ах ты гадина!

Казалось, еще мгновение, и Джерран задохнется.

– Гадина? – надтреснутым голосом повторила Джудит. – Вся в тебя. А теперь, папочка, вспомни тридцать восьмой год. Вспомнил? Даже я помню. Бедный старый Иоганн. Все бежал и бежал. Бежал не туда, куда надо. Бедный дядя Иоганн. Ведь ты так учил меня называть его, милый папочка? Дядя Иоганн…

Я отошел от двери – не потому, что узнал все, что желал, а потому, что разговор вот-вот должен был окончиться. Мне не хотелось попадаться Джеррану на глаза второй раз. Кроме того, с минуты на минуту мог появиться Юнгбек, напарник Отто. Тот наверняка сообщит своему шефу, за каким занятием он меня застал. Я вернулся к Люку, но, решив не будить парня ради того лишь, чтобы отправить его снова в постель, плеснул себе на дно стакана виски, чтобы крепче спалось. Не успел я поднести стакан к губам, как раздался пронзительный женский крик:

– Вон отсюда, вон, вон!

Пулей вылетев из спальни дочери, Джерран поспешно закрыл дверь. Проковыляв в кают-компанию и схватив у меня из-под носа бутылку, толстяк налил себе и залпом выпил полстакана. Рука у него дрожала, и часть виски он расплескал.

– Что ж это вы, мистер Джерран, – с укором произнес я. – Так расстроили дочь. Она очень больна, ей необходимы нежная привязанность, любовь и забота.

– Нежная привязанность! – Отто допивал стакан, проливая на рубашку. – Любовь и забота! Как бы не так! – Он плеснул себе еще виски и немного успокоился. Когда же заговорил снова, никому бы и в голову не пришло, что всего несколько минут назад он готов был разорвать меня на части. – Возможно, я был недостаточно внимателен к ней. Но это истеричка, настоящая истеричка. Как все актрисы. Боюсь, ваше успокоительное недостаточно эффективно, доктор Марлоу.

– На разных людей лекарство действует по-разному, мистер Джерран. И не всегда предсказуемо.

– Я вас не упрекаю, – раздраженно ответил он. – Забота и внимание. Да-да. Но по-моему, лучше ей отдохнуть как следует. Может быть, дать ей какое-то иное средство, на этот раз более эффективное? Ведь вреда от этого не будет?

– Нет. Никакого вреда не будет. Она действительно была, как бы вам сказать, несколько взвинчена. Но мисс Хейнс – своенравная особа. Если она откажется…

– Ха! Еще бы не своенравная! Но все-таки попробуйте.

Потеряв, по-видимому, к этому вопросу всякий интерес, Отто задумчиво уставился в пол. При появлении заспанного Юнгбека он без всякого воодушевления поднял глаза и грубо растолкал Люка, схватив его за плечо.

– Вставай, приятель. – Юноша заворочался, протирая слипшиеся веки. – Тот еще сторож. Дежурство окончено. Ложись в постель.

Что-то виновато пробормотав, Люк с трудом поднялся и пошел к себе в комнату.

– Напрасно вы его растолкали, – заметил я. – Все равно ему скоро вставать на работу.

– Времени уже много. Кроме того, – прибавил Отто непоследовательно, – часа через два я их всех подниму. Видимость улучшилась, луна светит. Вполне можно добраться, куда мы планировали, и, как только достаточно рассветет, начать съемки. – И, посмотрев в сторону комнаты своей дочери, переспросил: – Так попытаемся?

Я кивнул и вышел из кают-компании. Прошло каких-то десять минут, но за это время лицо Джудит изменилось до неузнаваемости. Бедная женщина постарела лет на десять. В комнате стояла гнетущая тишина. Слезы текли по щекам Джудит. На суровом полотне подушки темнели мокрые пятна. Охваченный жалостью и состраданием, я произнес:

– Вам бы следовало уснуть.

– Зачем? – Она сжала кулаки, костяшки пальцев побелели. – Какое это имеет значение? Ведь все равно придется просыпаться.

– Да, я знаю. – В такой ситуации любые слова прозвучали бы банально. – Но сон принесет вам облегчение, мисс Хейнс.

– Ну хорошо, – сквозь слезы проговорила она. – Пусть это будет долгий сон.

Я был настолько глуп, что послушался ее. Хуже того, пошел в свою комнату и уснул сам.

Спал я больше четырех часов. А когда очнулся, то обнаружил, что в кают-компании почти никого нет. Отто сдержал свое слово и поднял всех ни свет ни заря. Вполне естественно, ни он, ни кто другой не сочли нужным разбудить меня.

Отто и Конрад сидели в кают-компании и пили кофе. Судя по тому, как тепло оба были одеты, я понял, что они собираются уходить. Конрад вежливо поздоровался со мной. Отто промолчал. Затем сообщил, что Граф, Нил Дивайн, Аллен, Сесил и маленькая Мэри, захватив киноаппараты, отправились на снегоходе по дороге Лернера и что они с Конрадом едут за ними следом. Хендрикс и «Три апостола» работают поблизости со своей звукозаписывающей аппаратурой. Час назад Смит и Хейтер отправились в Тунхейм. Оттого что Смит не разбудил меня и ничего не сказал о предстоящем путешествии, я поначалу расстроился. Но по размышлении пришел к выводу, что расстраиваться нет оснований. Такое решение говорило об уверенности Смита в своих силах и, следовательно, о моей уверенности в его силах. Потому-то ему и не понадобилось никаких напутствий. Захватив портативную камеру, Хейсман вместе с Юнгбеком на рабочей шлюпке обследовали побережье. Гуэн предложил им свою помощь вместо отсутствующего Хейтера.

– Как моя дочь, доктор Марлоу? – поднялся, допив кофе, Джерран.

– С ней все будет в порядке, – ответил я, еще не зная, как жестоко я ошибаюсь.

– Мне хотелось бы поговорить с ней перед уходом. – О чем тут еще разговаривать, подумал я, но удержался от комментариев. – У вас нет возражений медицинского характера?

– Медицинского – нет. У меня есть соображения, диктуемые здравым смыслом. Она находится под действием сильного снотворного. Вам ее не разбудить.

– Но ведь…

– Надо подождать самое малое два-три часа. Если вы не хотите следовать моим советам, мистер Джерран, то зачем спрашивать.

– Справедливое замечание. Пусть отдыхает. – Направившись к двери, он остановился. – Какие у вас планы на сегодня, доктор Марлоу?

– Кто останется в бараке, кроме вашей дочери и меня?

Он посмотрел насупясь и произнес:

– Мэри Стюарт. Затем Лонни, Эдди и Сэнди. А что?

– Они спят?

– Насколько мне известно, да. А в чем дело?

– Нужно похоронить Страйкера.

– Да-да, конечно. Страйкер. Совсем забыл, знаете ли. Ну конечно. Может быть, вы сами?

– Хорошо.

– Премного вам обязан. Кошмарное, кошмарное занятие. Еще раз спасибо, доктор Марлоу. – Вразвалку, словно утка, он с решительным видом направился к выходу. – Чарльз, мы опаздываем.

Оба ушли. Я налил себе кофе, но есть ничего не стал, не до еды было. Отправившись в хозяйственный блок, отыскал лопату. Фирн был не слишком глубок, не больше фута, но земля успела промерзнуть. Чтобы выкопать яму, пришлось провозиться битых полтора часа и как следует вспотеть, что весьма опасно в столь высоких широтах. Убрав лопату, я поспешил в барак, чтобы переодеться. Утро было морозное, и потому долго оставаться на дворе не следовало.

Пять минут спустя я повесил на шею бинокль и неслышно закрыл за собой дверь. Было уже около десяти, но ни Эдди, ни Сэнди, ни Лонни, ни Мэри Стюарт не вышли из своих комнат. С первыми тремя, испытывавшими отвращение к физическому труду, было ясно: своих услуг они предлагать не станут. Что касается Мэри Стюарт, та могла попросить, чтобы я захватил ее с собой, по разным причинам: из любопытства, страсти к исследованиям, потому что ей приказано следить за мной или потому, что в моем обществе она чувствовала себя в большей безопасности, чем у себя в спальне. Как бы там ни было, мне очень не хотелось, чтобы она следила за мной, поскольку я сам решил следить за Хейсманом.

Но для этого следовало прежде отыскать его. Хейсман же как сквозь землю провалился. Насколько мне было известно, в поисках натуры вместе с Юнгбеком и Гуэном он намеревался на лодке-моторке обследовать берег бухты Сёрхамна. С той точки, на которой я стоял, лодки было не видно. Предполагая, что моторка могла оказаться под прикрытием какого-либо из мелких островов, усеявших бухту, я направлял бинокль и в их сторону. И понял, что в бухте Хейсмана нет.

Вряд ли он мог взять курс на восток, в открытое море, северную оконечность острова Макель. С севера шли крутые волны с белыми барашками, а Хейсман отнюдь не был похож на бесстрашного морехода, к тому же он помнил слова Смита о том, сколь опасно выходить в море в открытой шлюпке. Скорее всего, решил я, Иоганн отправился в защищенный от ветра залив Эвьебукта.

Туда же последовал и я. Вначале я двигался в юго-западном направлении, держась подальше от высоких скал, окаймлявших побережье, – не потому, что опасался головокружения, а потому, что где-то внизу, у поверхности заливчика, Хендрикс и «Три апостола» записывали или рассчитывали записать на пленку крики гнездившихся здесь, по сведению орнитологов, чаек, кайр и глупышей.

У меня не было причин опасаться звукооператоров, просто я не хотел привлекать к себе чьи-то любопытные взоры.

Подниматься наискосок по ровному на первый взгляд склону оказалось не простым занятием. Альпинистских навыков тут не требовалось, да у меня их и не было; важно было другое – обладать способностью вовремя обнаруживать расщелины и ямы, которые на белом снегу не всегда удавалось различить. Поэтому я довольно часто падал, иногда проваливаясь по самые плечи. Снег был рыхлым, и падения оказались безболезненными, но на то, чтобы выбраться из сугробов, уходило много сил. Если так трудно продвигаться по этой довольно ровной поверхности, подумал я, то каково же Смиту и Хейтеру, ведь рельеф местности в северной части острова гораздо сложнее.

За полтора часа, прежде чем добраться до отметки полтораста метров, откуда открывался вид на соседний заливчик под названием Эвьебукта, я прошел без малого полтора километра. Имея U-образную форму, он тянется от мыса Капп-Мальмгрен на северо-востоке до мыса Капп-Кольтхофф на юго-западе. Длиною он чуть больше мили, шириной вдвое меньше. Вдоль всей береговой черты возвышаются отвесные утесы, которые смотрятся в свинцовые воды. Попади в шторм судно – укрыться ему было бы негде.

Чтобы отдышаться, я растянулся на снегу. А когда пришел в себя, вскинул к глазам бинокль и принялся обследовать бухту. Однако никаких признаков жизни я не обнаружил. Над юго-восточной частью горизонта поднялось солнце, но, хотя лучи его били мне в глаза, видимость была отменная: разглядишь в бинокль и чайку, севшую на воду. В северной части залива несколько островов, прямо надо мной отвесные утесы, из-за них не видно, что происходит внизу. Если моторка по ту сторону островка или внизу под скалами, вряд ли Хейсман так долго оставался бы под их прикрытием.

Я посмотрел на юг, в сторону мыса Капп-Кольтхофф, где простиралось открытое море. Одна за другой накатывали увенчанные белыми гребнями волны. Я был уверен, что Хейсман не осмелится выйти из-под защиты мыса, да и Гуэн слишком осторожен, чтобы рисковать жизнью.

Сколько времени я лежал в ожидании, когда из-за островка или со стороны скал появится моторка, уж и не помню. Я неожиданно заметил, что дрожу от холода и что руки и ноги у меня буквально окоченели. И в ту же минуту примерно в трехстах метрах к северо-западу от оконечности Капп-Кольтхофф я обнаружил своеобразное углубление в скалах и понял, что это вход в небольшую бухточку. Там-то, скорее всего, и находилась моторка. Зачем Хейсману было там прятаться, я не мог взять в толк. Было ясно одно: обследовать тот участок по суше бессмысленно. Даже в том случае, если бы за два часа путешествия я не сломал себе шею, спуститься к воде оказалось бы невозможно: сложенные из известняка утесы круто обрывались к темному студеному морю.

С усилием распрямив ноги, я поднялся и отправился назад к жилому блоку. Возвращаться оказалось гораздо легче, поскольку пришлось спускаться вниз. Двигаясь по собственным следам, я смог избежать падений. И все равно к жилью я добрался лишь около часу дня. До барака осталось всего лишь несколько шагов, когда открылась дверь и появилась Мэри Стюарт. При виде ее у меня в недобром предчувствии сжалось сердце. Растрепанные волосы, побелевшее от ужаса лицо, расширившиеся от страха глаза свидетельствовали о том, что к нам снова пришла беда.

– Слава богу! – воскликнула она, захлебываясь слезами. – Слава богу, что вы пришли. Скорей! Случилось нечто ужасное…

Не теряя времени на расспросы, я кинулся следом за ней и через распахнутую настежь дверь вошел в комнату Джудит. Действительно, произошло несчастье, но торопиться было незачем. Наполовину прикрытая одеялом, которое она, по-видимому, стащила, падая с кровати, на полу лежала Джудит, а на постели – на три четверти пустой пузырек с таблетками барбитурата, несколько таблеток рассыпалось. Бедная женщина сжимала в руке горлышко на три четверти опорожненной бутылки джина. Наклонившись, я прикоснулся к мраморному лбу и понял, что Джудит мертва уже несколько часов. «Пусть это будет долгий сон», – сказала она мне.

– Я не трогала ее. Я…

– Когда вы ее обнаружили в таком виде?

– Минуту или две назад. Я приготовила поесть, сварила кофе и пришла узнать…

– Где остальные? Лонни, Сэнди, Эдди?

– Где? Не знаю. Ушли недавно, сказали, что отправились прогуляться.

Так я им и поверил. Лишь одна причина могла заставить дойти хотя бы до двери блока по крайней мере двоих из этой троицы.

– Позовите их, – сказал я. – Они в складе продовольствия.

– В складе? Что им там делать?

– Там Отто хранит свои запасы спиртного.

Мэри вышла из помещения. Убрав в сторону пузырек с таблетками и бутылку с джином, я поднял Джудит с холодного пола и положил на кровать. Осмотрев спальню, ничего необычного я не обнаружил. Окно закрыто, шурупы на месте. Распакованная одежда аккуратно сложена на табурете. Взгляд мой уперся в бутылку с джином. Судя по словам Страйкера да и по собственному признанию Джудит, она много лет не брала в рот ни капли спиртного. Вряд ли трезвенник станет держать у себя спиртное на тот случай, если ему вздумается утолить жажду.

Распространяя запах винокурни, в комнату ввалились Лонни, Эдди и Сэнди. Запах этот был единственным подтверждением их пребывания в складе: теперь они стали трезвее трезвого. Все трое застыли в оцепенении, уставившись на мертвую женщину, и молчали. Да и что они могли сказать? Я произнес:

– Нужно известить мистера Джеррана о смерти его дочери. Он отправился на север к соседнему заливу. Если идти по следам снегохода, найти его будет нетрудно. Думаю, вам следует отправиться всем вместе.

– Господи помилуй! – с мукой в голосе произнес Лонни. – Бедная женщина. Бедная, бедная девочка. Сначала муж… Теперь она. Когда все это кончится, доктор?

– Трудно сказать, Лонни. Жизнь не всегда добра к нам, верно? Не слишком напрягайтесь, разыскивая мистера Джеррана. Не хватало нам еще сердечного приступа.

– Бедная маленькая Джудит, – повторил Лонни. – А как мы объясним Отто причину ее смерти? Джин и барбитурат – смертельное сочетание, верно?

– Очень часто.

Все трое переглянулись в растерянности и ушли. А Мэри Стюарт спросила:

– Что я должна сделать?

– Оставаться на месте. – Резкость тона поразила меня самого. – Хочу поговорить с вами.

Отыскав полотенце и носовой платок, я завернул в них соответственно бутылку с джином и пузырек. Поймав на себе изумленно-испуганный взгляд Мэри, подошел к кровати и принялся осматривать мертвую женщину в поисках следов насилия. Много времени не понадобилось. Джудит была одета. На ней были подбитые мехом брюки и малица. Подозвав Мэри жестом, я откинул назад волосы Джудит и показал на крохотный след от укола на шее. Мэри провела языком по запекшимся губам и посмотрела на меня. В глазах ее застыла мука.

– Да, – произнес я, – совершено убийство. Что вы думаете на этот счет, дорогая Мэри?

Слова были ласковыми, а тон – нет.

– Убийство! – прошептала она.

Посмотрев на завернутые в ткань бутылки, она снова провела языком по губам, открыла рот, чтобы что-то сказать, и не смогла.

– Возможно, в ее желудке есть джин, – согласился я. – Возможно, даже снотворное. Хотя сомневаюсь. Человека, находящегося без сознания, трудно заставить что-то проглотить. Возможно, посторонних отпечатков пальцев на бутылке и пузырьке и нет, они могут быть стерты. Но она держала бутылку большим и указательным пальцами. Когда опустошаешь бутылку на три четверти, двумя пальцами ее не удержишь.

Мэри в ужасе смотрела на след от укола. Затем я поправил Джудит волосы.

– Думаю, что ее убили, введя смертельную дозу морфия. Что вы полагаете на этот счет, дорогая Мэри?

Девушка жалобно смотрела на меня, но расходовать жалость на живых мне не хотелось.

– Вы задаете мне этот вопрос уже второй раз. Зачем вы это делаете? – спросила она.

– Потому что тут в известной мере есть и ваша вина. В том, что она убита, виноваты и вы. Возможно, даже в значительной мере. Убита. Причем как ловко все подстроено. Все становится понятным, только слишком поздно. Подстроено так, словно это самоубийство. Однако я-то знаю, что она совсем не пила. Ну так как?

– Я не убивала ее! Господи! Я не убивала ее! Не убивала, не убивала!

– Дай бог, чтобы не было вашей вины и в смерти Смита, – произнес я угрожающе. – Если он не вернется, вас обвинят в соучастии в убийстве.

– Мистер Смит! – с изумленным и несчастным видом воскликнула девушка. Но растрогать меня ей не удалось. – Клянусь, я не знаю, о чем вы говорите! – сказала она.

– Ну еще бы. Вы заявите то же самое, если я спрошу у вас об отношениях между Джерраном и Хейсманом. Вы же такой милый и невинный младенец. И не знаете, какие отношения у вас с вашим добрым дядюшкой Иоганном?

Тупо уставившись на меня, Мэри покачала головой. Я ударил ее по лицу. Понимая, что больше сердит на себя, чем на нее, ударил снова. Девушка вскинула на меня глаза с удивлением и обидой. Я замахнулся вновь, но она закрыла глаза и отшатнулась. И тогда, вместо того чтобы ударить ее еще раз, я обнял девушку и прижал к себе. Мэри стояла неподвижно, даже не пытаясь вырваться. У нее не было сил.

– Бедная моя Мэри, – сказал я. – И бежать-то вам больше некуда. – (Она молчала, все еще не открывая глаз.) – Дядя Иоганн такой же вам дядя, как и я. В ваших иммиграционных документах указано, что родители ваши умерли. Я уверен, что они живы и что Хейсман приходится вашей матери братом не в большей мере, чем вам дядей. Уверен, что оба они у него в заложниках, чтобы гарантировать ваше послушание. Вы тоже у них в заложниках, чтобы гарантировать их послушание. Я не просто предполагаю, что у Хейсмана черные намерения, я это знаю. И я не просто предполагаю, что Хейсман – преступник международного масштаба, а уверен в этом. Я знаю, что вы не латышка, а чистокровная немка. Мне также известно, что ваш отец был видной фигурой в высших военных кругах рейха. – На самом деле ничего этого я не знал, а лишь предполагал, но оказалось, что попал в точку. – Кроме того, мне известно, что речь идет о крупных суммах, не наличными, а в ценных бумагах. Ведь это правда?

Наступила тишина, затем девушка произнесла безжизненным голосом:

– Если вам столько известно, зачем же было притворяться? – Откинувшись назад, она посмотрела на меня взглядом побитой собаки. – Вы вовсе не доктор?

– Я доктор, но последние несколько лет не практикую. Теперь я состою на службе у британского правительства. Ничего возвышенного или романтического. Я не сотрудник разведки или контрразведки, я служащий британского казначейства. А здесь я очутился потому, что наша контора давно интересуется махинациями Хейсмана. Правда, я не ожидал, что появится уйма других проблем.

– Что вы имеете в виду?

– Слишком долго объяснять.

– А мистер Смит? – спросила она и после некоторого колебания прибавила: – Он тоже сотрудник казначейства?

Я кивнул, и Мэри сказала:

– Я так и подумала. – Помолчав, она продолжала: – Во время войны мой отец командовал соединением подводных лодок. По-моему, он также занимал крупный, очень крупный пост в партийном руководстве. А потом исчез…

– Где находились порты, на которых базировались соединения под его началом?

– В последний год войны в Тромсё, Тронхейме, Нарвике, еще где-то.

Я вдруг понял, что иначе и быть не могло, и спросил:

– Он исчез? Был объявлен военным преступником?

Мэри кивнула.

– А теперь он старик?

Снова кивок.

– И вследствие преклонного возраста амнистирован?

– Да, года два назад. Потом он вернулся к нам. Мистер Хейсман каким-то образом свел нас всех вместе.

Я мог бы объяснить, как ловок в таких делах Хейсман, но мне было не до этого, и я сказал:

– Ваш отец не только военный преступник, он обвиняется и в гражданских преступлениях, очевидно в растрате значительных сумм. Все это вы делаете ради него?

– Ради мамы.

– Весьма сожалею.

– Я тоже. Сожалею, что доставила вам столько неприятностей. Как вы думаете, с мамой ничего не случится?

– Думаю, ничего, – ответил я, тут же вспомнив о собственных тщетных усилиях сохранить жизнь вверенных мне людей.

– Но что мы можем сделать? Что можно сделать, чтобы такие кошмары не повторились?

– Речь идет не о том, что мы можем сделать. Я знаю, что надо делать. И сделать это предстоит вам.

– Я сделаю все, что угодно. Все, что скажете. Обещаю.

– В таком случае ничего не предпринимайте. Ведите себя так же, как вели прежде. Особенно по отношению к дяде Иоганну. Ни слова о нашем разговоре. Ни ему, ни кому другому.

– И даже Чарльзу?

– Конраду? Ему тем более.

– Но мне казалось, что вы к нему больше расположены.

– Разумеется, расположен. Но гораздо меньше, чем он расположен к вам. Узнав обо всем, он убьет Хейсмана на месте. До сих пор, – прибавил я с горечью, – мне не удалось проявить ни достаточной осмотрительности, ни проницательности. Предоставьте мне последнюю возможность. – Подумав, я присовокупил: – Впрочем, одну услугу вы мне можете оказать. Дайте знать, если увидите, что кто-то возвращается. Хочу взглянуть на кое-что.

Замков у Отто было не меньше, чем у меня ключей. Как и подобает президенту кинокомпании, продюсеру фильма и фактическому руководителю экспедиции, он возил в багаже много всякой всячины. Значительную часть багажа составляла одежда. Отто не вошел бы в десятку первых щеголей королевства вследствие шарообразности фигуры, однако он любил приодеться и зачем-то притащил сюда, на край земли, целую дюжину костюмов. Гораздо интересней было другое. В два небольших коричневых саквояжа были вмонтированы металлические ящики для хранения ценных бумаг. Ящики были снабжены бронзовыми замками, которые в считаные секунды мог бы открыть самый неопытный вор. В первом сейфе не было ничего существенного, там лежали сотни газетных вырезок двадцатилетней давности, дружно восхвалявших кинематографический гений Отто. Во втором хранились финансовые документы, отчеты о сделках, доходы и расходы Отто за несколько лет, которые наверняка заинтересовали бы налогового инспектора или добросовестного экономиста, если бы таковые оказались поблизости. Гораздо большую ценность представляла для меня целая коллекция погашенных чековых книжек. Полагая, что здесь, за полярным кругом, Джеррану они ни к чему, я сунул их в карман. Убедившись, что все осталось как было, я вышел из комнаты.

Гуэн как главный экономист фирмы также оказался любителем хранить свое имущество под замком, но, поскольку оно не составляло и четверти багажа Отто, на осмотр его ушло гораздо меньше времени. Естественно, основной интерес Гуэн проявлял к финансовым вопросам, и так как в данный момент наши интересы совпадали, я изъял из его вещей три предмета, заслуживающие более тщательного изучения. Это были платежные ведомости киностудии, роскошная чековая книжка Гуэна и дневник в сафьяновом переплете, испещренный зашифрованными записями, несомненно финансового характера: Гуэн поленился разработать шифр для фунтов и пенсов. Ничего страшного в этом я не усмотрел: забота о сохранности тайны, в особенности чужой, – замечательная черта в характере бухгалтера.

За тридцать минут я осмотрел четыре помещения. В комнате Хейсмана я, как и предполагал, ничего не нашел. Человек с такой биографией и опытом давно усвоил, что самый надежный сейф для тайн – это собственная память. Однако я обнаружил несколько предметов, несомненно использованных им при составлении аннотации к сценарию, которые представляли для меня интерес. Это были крупномасштабные карты острова Медвежий. Одну из них я прихватил с собой.

Среди частных бумаг Нила Дивайна я не нашел ничего, кроме множества неоплаченных счетов, долговых расписок и нескольких писем с угрозами. Отправителями их были разные банкиры. Это вполне увязывалось с обликом Нила Дивайна – нервного, настороженного и придавленного жизнью. На дне старомодного кофра я обнаружил небольшой вороненый пистолет. Он был заряжен, но, поскольку в лежавшем рядом конверте находилось разрешение, выданное лондонской полицией, находка эта могла и не иметь особого значения. Число законопослушных граждан законопослушной Великобритании, которые по разным причинам считают, что благоразумней иметь при себе оружие, весьма значительно.

В помещении, где устроились Юнгбек и Хейтер, я не нашел ничего подозрительного. Правда, внимание мое привлек лежавший в чемодане Юнгбека плотный коричневый конверт.

Я вошел в кают-компанию, где от окна к окну – всего их было четыре – ходила Мэри Стюарт, наблюдая за окружающей местностью.

– Ничего не видно? – спросил я.

Девушка отрицательно мотнула головой.

– Поставьте, пожалуйста, чайник.

– Есть кофе. И еда готова.

– Я не хочу кофе. Нужна горячая вода. Плесните на дно, этого будет достаточно. – Я протянул конверт. – Распечатайте его над струей пара, хорошо?

– Распечатать? А что там?

– Если б я знал, то не стал бы просить об этой услуге.

Войдя в комнату Лонни, ничего, кроме воспоминаний, я в ней не обнаружил. Это был альбом с множеством выцветших фотографий. За немногим исключением, это были семейные снимки.

Я хотел было войти в комнату Эдди, но меня окликнула Мэри Стюарт. Она распечатала конверт и держала в руках его содержимое, обернув в белый носовой платок.

– Вот умница.

– Тут две тысячи фунтов, – с изумлением сказала девушка. – Новыми пятифунтовыми банкнотами.

– Приличная сумма.

Ассигнации были не только новые, но и пронумерованы по порядку. Я записал серию первой и последней ассигнаций. Установить их происхождение будет совсем несложно. Владелец их был или очень глуп, или самоуверен. Это доказательство я не конфисковал, а убрал вновь под замок в кейс Юнгбека, предварительно заклеив. Когда держишь при себе такую уйму денег, испытываешь желание как можно чаще проверять их наличие.

Ни в комнате Эдди, ни у Хендрикса я ничего не нашел. При осмотре комнаты Сэнди выяснилось лишь, что он нечист на руку и ворует у Отто спиртное не умеренными дозами, как Лонни, а бутылками. Комнаты «Трех апостолов» я пропустил в уверенности, что осмотр их не даст ничего, а проверять комнату Конрада мне и в голову не пришло.

Когда я вернулся в кают-компанию, шел уже четвертый час. Начало смеркаться. Лонни и оба его спутника, должно быть, давно нагнали Отто. Пора бы им и вернуться, подумал я. Мэри, по ее словам успевшая перекусить, подала мне жаркое с картофелем, приготовленное из замороженных полуфабрикатов. На лице ее была тревога. Причин для беспокойства у нее хватало, но я знал, чем она озабочена в данную минуту.

– Куда же они запропастились? – проговорила девушка. – С ними что-то случилось.

– С ними все в порядке. Просто дорога оказалась длиннее, чем они рассчитывали, только и всего.

– Хорошо бы, а то темнеть начинает и снег повалил… – Замолчав, Мэри с осуждением посмотрела на меня. – Уж больно вы умный.

– Очень хочется быть умным, ей-богу, – признался я, отодвинув тарелку, к которой почти не притронулся, и поднялся из-за стола. – Спасибо. Дело не в вашем кулинарном искусстве, просто есть не хочется. Я буду у себя в комнате.

– Смеркается, – опять сказала она невпопад.

– Я ненадолго.

Сев на койку, я осмотрел свою добычу. Долго разглядывать ее было некогда, да и незачем. Платежные ведомости были красноречивы, но еще красноречивее оказалась связь между записями в чековой книжке Отто и банковской книжкой Гуэна. Однако самым любопытным предметом, пожалуй, оказалась крупномасштабная врезка, изображающая залив Эвьебукта. Разглядывая карту, я стал размышлять обо всем, что связано с отцом Мэри Стюарт. И вот в эту минуту вошла сама Мэри.

– Там идут какие-то люди.

– Кто именно?

– Не знаю. Уже темно, и снег валит.

– И откуда?

– Оттуда. – Мэри ткнула в южном направлении.

– Это, должно быть, Хендрикс и «Три апостола». – Завернув бумаги в полотенце, я протянул их девушке. – Спрячьте это у себя.

А затем, перевернув вверх дном свой медицинский чемоданчик, я извлек из кармана шоферскую отвертку и начал отворачивать четыре винта, служившие в качестве подставки.

– Да, конечно. – Помолчав, Мэри спросила: – А вы мне не объясните, в чем дело?

– Бывают такие бессовестные люди, которым ничего не стоит порыться в чужих вещах. Особенно моих. Разумеется, в мое отсутствие.

Я снял основание и стал вытаскивать плоский металлический ящик, который был вмонтирован в днище чемоданчика.

– Вы уходите, – произнесла Мэри монотонным голосом. – Куда?

– Не в кабак, можете быть уверены. – Вынув черный ящик, я протянул его девушке. – Осторожно. Он тяжелый. Спрячьте и это, да как следует.

– Но что же…

– Торопитесь. Я уже слышу голоса.

Она поспешно ушла к себе в спальню. Привинтив днище на прежнее место, я направился в кают-компанию, где уже находились Хендрикс и «Три апостола». Судя по тому, как они хлопали в ладоши, чтобы восстановить кровообращение, прихлебывая при этом горячий кофе, который Мэри оставила на печке, все четверо были более чем счастливы, вернувшись в жилой блок. Но когда я сообщил им о смерти Джудит Хейнс, все сникли. Как и остальные члены съемочной группы, особо теплых чувств к покойной они не питали, но их потряс сам факт смерти знакомого им человека. Хотя это и было, по их мнению, самоубийство, оно произошло в момент, когда не изгладились еще недавние кошмарные события. Никто из четверых не успел опомниться, как двери распахнулись и в помещение, шатаясь, ввалился Отто. Словно задыхаясь, он ловил ртом воздух, готовый вот-вот свалиться от изнеможения. Я посмотрел на него с деланным участием.

– Не надо, мистер Джерран, не стоит принимать это так близко к сердцу, – сочувственно произнес я. – Я знаю, известие было для вас ужасным ударом…

– Где она? – хрипло проговорил он. – Где моя дочь? Каким образом, черт побери…

– Она у себя в комнате.

Отто хотел было пойти в спальню Джудит, но я преградил ему путь.

– Одну минуту, мистер Джерран. Я должен сначала взглянуть… Сами понимаете.

Он посмотрел на меня исподлобья, затем нетерпеливо кивнул в знак того, что он понимает, хотя я и сам не знал, что именно следует понимать, и проговорил:

– Только поживей.

– Несколько секунд, не больше. – Посмотрев на Мэри Стюарт, я произнес: – Налейте мистеру Джеррану бренди.

На все, что мне нужно было сделать в комнате Джудит Хейнс, ушло не больше десяти секунд. Я не хотел, чтобы Отто заинтересовался, почему так заботливо завернуты в ткань бутылка и пузырек. Держа обе емкости за горлышко, я осторожно размотал полотенце, поставил бутылки на видное место и позвал Джеррана. Послонявшись по комнате с подобающим выражением скорби, издавая при этом жалобные звуки, он не стал протестовать, когда я взял его под руку и стал убеждать, что в этой комнате ему не стоит оставаться.

– Разумеется, самоубийство? – спросил он меня в коридоре.

– В этом нет никакого сомнения.

– Господи, как я казню себя… – вздохнул он.

– Вам не в чем себя упрекнуть, мистер Джерран. Вы же сами знаете, как она переживала, узнав о смерти мужа. Обыкновенная старомодная тоска.

– Хорошо иметь рядом такого человека, как вы, в столь трудные минуты, – изрек Отто.

Я скромно промолчал, подведя его к столу, где для него был приготовлен стакан бренди, и спросил:

– А где остальные?

– С минуты на минуту придут. Я бежал впереди.

– Почему Лонни и оба его спутника так долго вас искали?

– День для съемок был великолепный. Снимали натуру. Постоянно перемещались с места на место. Каждый новый кадр был лучше предыдущего. Потом пришлось заняться этими спасательными работами. Господи, ну невезучая же наша экспедиция!..

– Спасательные работы? – спросил я удивленно, пытаясь скрыть холодную дрожь, пробежавшую по спине.

– Хейтер. Получил травму. – Отпив из стакана, Отто покачал головой, давая понять, сколь тяжело бремя забот, навалившееся ему на плечи. – Они со Смитом карабкались по склону, и тут Хейтер сорвался и упал. Не то растяжение, не то перелом лодыжки, точно не знаю. Они видели, как мы двигались по дороге Лернера примерно в том же направлении. Правда, оба они находились гораздо выше нас. Хейтер, похоже, уговорил Смита продолжать путь, сказал, что позовет нас на помощь. – Снова покачав головой, Отто допил свой стакан. – Вот дурак!

– Не понимаю, – произнес я.

Послышался шум мотора приближающегося снегохода.

– Вместо того чтобы лежать и ждать, когда мы к нему подойдем поближе, он попытался спуститься. Ясное дело, поврежденная щиколотка дала о себе знать, нога у него подвернулась, он упал в лощину и сильно расшибся. Неизвестно, сколько времени он пролежал без сознания. Мы услышали его крики о помощи лишь после полудня. Чертовски тяжело было нести его по склону, просто чертовски. Это не снегоход там трещит?

Я кивнул. Отто поднялся из-за стола, и мы оба направились к двери.

– А Смита вы не видели?

– Смита? – с некоторым изумлением посмотрел на меня Отто. – Конечно нет. Я же сказал, он ушел вперед.

– Разумеется, – отозвался я. – Совсем забыл.

Не успели мы подойти к двери, как она распахнулась. Вошли Конрад и Граф, поддерживая Хейтера, который прыгал на одной ноге. Он опустил голову, лицо бледное, на правой щеке и виске следы ушибов.

Мы посадили его на кушетку, я снял с его правой ноги сапог. Щиколотка распухла и посинела, кожный покров местами был поврежден и кровоточил. Пока Мэри Стюарт грела воду, я приподнял раненого, дал ему бренди, улыбнулся ободряющей докторской улыбкой, посочувствовал его неудаче и поставил на нем невидимую метку смерти.

Глава 12

Запасы спиртного Отто убывали катастрофически. Общеизвестно, что некоторые в состоянии стресса начинают много есть. В кинокомпании «Олимпиус продакшнз» таких не водилось. Пища спроса не находила, зато сильно возросла тяга к крепким напиткам. В кают-компании стоял такой дух, что хоть топор вешай, – точь-в-точь, как в кабаке в Глазго после сокрушительного разгрома шотландской футбольной команды игроками из исстари враждебной соседней страны, что расположена к югу от границы. За исключением раненого Хейтера, никто из шестнадцати человек, находившихся в кают-компании, не выказывал ни малейшего желания разойтись по спальням. Все почему-то полагали, что раз Джудит Хейнс умерла у себя в спальне, то это же может случиться с любым из них. Группками по двое, по трое присутствующие расселись где попало, молча пили или переговаривались вполголоса, время от времени озираясь вокруг. Атмосфера становилась все более гнетущей; причиной тому служила скорее не смерть Джудит, а страх перед новой опасностью. Хотя было уже около семи и наступила темнота, а с севера надвигалась снежная пелена, Хейсман, Гуэн и Юнгбек все не возвращались.

Странное дело, Отто сидел обособленно от всех. Он жевал сигару, но не пил, производя впечатление человека, который гадает, какие новые грозные испытания готовит ему судьба. Я обменялся с ним несколькими фразами. Отто был непоколебимо убежден, что все трое утонули, поскольку, утверждал он, ни один из них не умел управлять моторкой. Даже если бы им и удалось удержаться на воде в течение нескольких минут, по мнению Отто, надежды на их спасение нет никакой: по гладким отвесным скалам на берег не подняться. Но случись невероятное – им все же удалось выкарабкаться на сушу, – в мокрой одежде они тотчас бы замерзли. Если они не вернутся, заявил Джерран, а теперь ясно, что они уже не вернутся, он прекратит съемки и станет ждать, когда Смит приведет помощь. Если же штурман не вернется в ближайшее время, надо всей компанией искать спасения в Тунхейме.

Все присутствующие разом замолчали. Посмотрев на меня, стоявшего поодаль, Отто, напряженно улыбаясь, произнес, пытаясь разрядить обстановку:

– Подходите же, доктор Марлоу. Вижу, у вас нет стакана.

– Нет, – ответил я. – Думаю, это неразумно.

Отто оглядел сидящих в кают-компании. Если он и был расстроен, что стадо его быстро уменьшается, то горе свое он скрывал умело.

– Похоже на то, что остальные не считают такое занятие неразумным.

– Остальным не придется выходить на мороз.

– Что? – уставился на меня Отто. – Что вы хотите этим сказать?

– Хочу сказать, что, если Хейсман, Юнгбек и Гуэн не вернутся через несколько минут, я возьму моторку и отправлюсь на их поиски.

– Что? – воскликнул он совсем иным тоном, с трудом поднимаясь со стула, как делал это всегда, когда желал произвести впечатление. – Отправитесь на их поиски? Вы с ума сошли, сударь? Какие могут быть поиски? Темно, хоть глаз коли. Ну уж нет, я и так потерял много людей. Категорически запрещаю вам уходить.

– А вам не пришло в голову, что у них попросту отказал мотор? Что их относит ветром и они могут замерзнуть, пока мы тут сидим и точим лясы?

– Я об этом подумал и считаю, что поломка лодочного двигателя исключена. Перед началом экспедиции все моторы были капитально отремонтированы, а Юнгбек, насколько мне известно, превосходный механик. Такой вариант отпадает.

– Я все равно пойду их искать.

– Хочу напомнить вам, что моторная лодка принадлежит киностудии.

– А кто мне помешает ее взять?

– Вы отдаете себе отчет… – брызнул слюной Отто.

– Отдаю, – ответил я, устав от Джеррана. – Я уволен.

– Тогда и меня увольняйте, – произнес Конрад. Все повернулись к нему. – Я отправляюсь с доктором Марлоу.

Иного я от Конрада и не ожидал. Ведь это он организовал поиски Смита сразу после нашей высадки на остров. Спорить с ним я не стал. Я видел, как Мэри Стюарт, положив руку на его локоть, с тревогой смотрела на молодого человека. Уж если ей не удалось его отговорить, зачем же мне стараться.

– Чарльз! – внушительно произнес Джерран. – Хочу напомнить вам, что вы подписали контракт…

– Плевал я на ваш контракт, – ответил Конрад.

Не веря своим ушам, Отто уставился на взбунтовавшегося актера и вдруг, плотно сжав губы, круто развернулся и отправился к себе в комнату. После его ухода все разом заговорили. Я подошел к Графу, который в задумчивости потягивал свой коньяк. Тот вскинул на меня глаза и безрадостно улыбнулся.

– Если вам нужен третий самоубийца, мой дорогой…

– Давно ли вы знакомы с Отто Джерраном?

– Что вы сказали? – Граф на мгновение растерялся, затем, отхлебнув из стакана, ответил: – Лет тридцать с гаком. Это всем известно. Я познакомился с ним в Вене еще до войны. А почему вы об этом меня спрашиваете?

– Вы занимались тогда кинобизнесом?

– И да и нет. – Польский аристократ загадочно улыбнулся. – И об этом указано в анкетах. В те годы, мой дорогой, граф Тадеуш Лещинский, то есть ваш покорный слуга, был если не Крезом, то, во всяком случае, состоятельным человеком и главной финансовой опорой Отто. – Снова улыбка, на этот раз веселая. – Как вы считаете, почему я являюсь членом правления кинокомпании?

– Что вам известно об обстоятельствах внезапного исчезновения Хейсмана из Вены в тридцать восьмом году?

Веселой улыбки как не бывало.

– Итак, этого в анкетах нет. – Я помолчал, ожидая ответа, и, не получив его, добавил: – Берегите свою спину, Граф.

– Мою… что? Спину?

– Да, ту часть тела, которую так часто поражают острые предметы или летящие с большой скоростью тупые. Неужели вы не заметили, что члены правления компании «Олимпиус» мрут один за другим, словно от эпидемии? Один лежит в хозяйственном блоке, другой в своей спальне, еще двоим грозит опасность, если только они уже не погибли в волнах. Почему вы считаете себя удачливее остальных? Остерегайтесь пращи и стрелы, Тадеуш. Неплохо бы предупредить Нила Дивайна и Лонни Гилберта, чтобы опасались того же. Во всяком случае, в мое отсутствие. Особенно это касается Лонни. Буду рад, если вы проследите, чтобы он без меня не выходил из этого помещения. Очень уязвимое это место – спина.

Помолчав несколько секунд, с бесстрастным выражением лица Граф произнес:

– Честное слово, не понимаю, о чем вы толкуете.

– Ни минуты в этом не сомневался, – ответил я, похлопав по объемистому карману его малицы. – Он должен лежать здесь, а не валяться без пользы у вас в комнате.

– Что должно здесь лежать, скажите ради бога?

– Ваш пистолет типа «беретта» калибром девять миллиметров.

Произнеся эту загадочную фразу, я подошел к Лонни, ковавшему железо, пока оно горячо. Рука его, державшая стакан, тряслась мелкой дрожью, глаза остекленели, но речь была, как обычно, понятна и отчетлива:

– И снова наш рыцарствующий лекарь скачет кому-то на выручку, – продекламировал Лонни. – Не нахожу слов, дорогой мой, чтобы описать, какой гордостью наполнено мое сердце…

– Оставайтесь в помещении, пока меня не будет, Лонни. Не выходите отсюда. Ни единожды. Пожалуйста. Обещаете? Ради меня.

– Боже милостивый! – воскликнул Лонни и громко икнул. – Можно подумать, мне грозит опасность.

– Так оно и есть. Поверьте, это сущая правда.

– Мне грозит опасность? – искренне изумился Гилберт. – Кто может желать зла бедному, старому, безвредному Лонни?

– Вы будете поражены, узнав, сколько человек желает зла бедному, старому, безвредному Лонни. Забудьте свои проповеди насчет врожденной доброты человека и обещайте, твердо обещайте нынче вечером никуда не выходить!

– Это для тебя так важно, мой мальчик?

– Да.

– Тогда ладно. Положив эту скрюченную руку на бочку с отменным ячменным виски…

Не дожидаясь, когда он закончит тираду, я направился к Конраду и Мэри Стюарт, которые вполголоса, но очень бурно обсуждали какую-то проблему. Заметив меня, оба замолчали. Взяв меня за руку, Мэри умоляющим голосом произнесла:

– Прошу вас, доктор Марлоу, скажите Чарльзу, чтобы он не ездил с вами. Вас он послушается. Я уверена. – Она повела плечами. – Я знаю, нынче ночью должно произойти нечто ужасное.

– Возможно, вы и правы, – согласился я. – Мистер Конрад, вы еще понадобитесь.

Произнеся эту фразу, я понял, что сформулировал свою мысль неудачно. Вместо того чтобы глядеть на Конрада, девушка смотрела на меня, поняв значение моих слов раньше, чем я. Взяв меня обеими руками за плечо, она заглянула мне в лицо глазами, полными отчаяния, повернулась и пошла к себе.

– Пойдите к ней, – сказал я Конраду. – Велите ей…

– Ни к чему. Я пойду с вами. Она это знает.

– Идите к ней, пусть она откроет окно и положит на снег черный ящик, который я ей дал. Потом окно закроете.

Конрад внимательно посмотрел на меня, хотел было что-то ответить, затем ушел. Парень он был сообразительный и даже не кивнул в знак согласия.

Минуту спустя он вернулся. Мы оделись потеплей и захватили с собой четыре самых мощных фонаря. Когда мы подходили к двери, маленькая Мэри поднялась со стула, на котором сидела рядом с Алленом, и проговорила:

– Доктор Марлоу!

Приблизив губы к ее уху, я прошептал:

– Замечательный я человек?

Она торжественно кивнула, посмотрев на меня грустными глазами, и поцеловала. Не знаю, что подумали присутствующие, наблюдая эту трогательную сцену. Мне это было безразлично. Скорее всего, все решили, что то был прощальный поцелуй, запечатленный на щеке доброго лекаря перед тем, как ему быть исторгнуту во тьму внешнюю. Закрыв за собой дверь, Конрад посетовал:

– Могла бы и меня поцеловать.

– Думаю, свое вы получили сполна, – ответил я.

У Конрада хватило такта промолчать. Не включая фонарей, мы подошли к складу продовольствия, постояли там, чтобы убедиться, что за нами никто не следит. Потом, обойдя жилой блок, подобрали черный ящик против окна Мэри Стюарт. Она стояла там и, уверен, заметила нас, но не подала и виду.

Прямо по снегу мы спустились к причалу, спрятали черный ящик под брезент на корме, завели подвесной мотор мощностью всего в пять с половиной лошадиных сил, впрочем достаточной для четырехметровой лодки, и отчалили. Когда мы огибали северный конец причала, Конрад произнес:

– Господи, темно, как у негра за пазухой. На что же вы рассчитываете?

– В каком смысле?

– Как отыщете Хейсмана с его спутниками?

– Глаза бы мои их не видели, – признался я откровенно. – Я их и не собираюсь искать. Наоборот, надо принять все меры к тому, чтобы избежать встречи.

Пока Конрад осмысливал сказанное мною, в целях предосторожности я убавил обороты двигателя и после того, как мы отошли на сотню метров, у северного берега залива Сёрхамна заглушил мотор. Пройдя по инерции некоторое расстояние, моторка остановилась. Я перебрался на нос, опустил якорь и вытравил трос.

– Судя по карте, – заметил я, – глубина здесь три сажени. По мнению специалистов, для того чтобы нас не сносило, нужно вытравить метров пятнадцать троса. Столько мы и вытравили. А поскольку находимся у самого берега, то практически невидимы, и тому, кто приблизится с юга, разглядеть очертания лодки будет невозможно. Курить, разумеется, запрещено.

– Забавная история, – сказал Конрад. Помолчав, он осторожно спросил: – А кто должен приблизиться с юга?

– Белоснежка и семь гномов.

– Ясно. Так вы считаете, что с ними все в порядке?

– Я считаю, что с ними отнюдь не все в порядке, но в другом смысле.

– Ах вот что! – Наступила пауза, которая была вполне естественной. – Раз уж речь зашла о Белоснежке…

– То что?

– Как вы смотрите на то, чтобы рассказать мне волшебную сказку? Так и время скоротаем.

И я рассказал Конраду все, что знал или думал, что знаю. Он выслушал меня, ни разу не прервав. Я подождал комментариев и, не услышав их, прибавил:

– Дайте обещание, что не пришибете Хейсмана при первой же встрече.

– Даю, но с большой неохотой. – Конрад передернул плечами. – Господи Иисусе, ну и холод!

– Так и должно быть. Молчок!..

Вначале едва слышно, прорываясь сквозь снежную пелену и северный ветер, затем все громче застучал мотор. Последние две минуты звук выхлопа раздавался особенно отчетливо.

– Надо же! – произнес Конрад.

Лодка слегка покачивалась, удерживаемая якорем, нас обоих била дрожь: стужа усиливалась. Обогнув северный конец причала, Хейсман выключил двигатель. Вместо того чтобы пришвартоваться и сразу же выбраться на причал, Хейсман с Гуэном и Юнгбеком провозились у пирса минут десять. В темноте и из-за снегопада не было видно, чем они заняты. Однако несколько раз мелькнул луч фонаря, донесся глухой металлический стук. Раза два послышался всплеск, как при падении в воду тяжелого предмета. Наконец в сторону жилого блока по причалу двинулись три яркие точки.

– Очевидно, теперь мне полагается задавать умные вопросы, – сказал Конрад.

– А мне – давать умные ответы. Думаю, скоро мы их получим. Выберите-ка якорь.

Я снова завел мотор. На самых малых оборотах мы прошли в восточном направлении метров двести, затем повернули на юг. После того как мы удалились на достаточное расстояние от берега, оказавшись к тому же с наветренной стороны от жилого блока, я дал полный газ. Ориентироваться оказалось гораздо проще, чем я ожидал. С темнотой мы успели освоиться, и я без труда различал очертания берега справа по борту. Даже при худшей видимости трудно было бы не определить границы между черной полосой прибрежных скал и заснеженными холмами, уходящими вдаль. Волнение было незначительное, да и ветер дул в нужном направлении.

Справа приближался мыс Капп-Мальмгрен. Я повернул моторку к зюйд-весту, чтобы попасть в залив Эвьебукта, и смотрел во все глаза, стараясь не налететь на камни. Хотя прибрежные скалы были видны отчетливо, на их черном фоне островки, которые, как я заметил утром, разбросаны тут и там в северной части бухты, различить оказалось невозможно.

Конрад с завидным терпением, характерным для него, заговорил – впервые с тех пор, как мы подняли якорь. Прокашлявшись, он спросил:

– Можно задать вопрос?

– Можно даже получить ответ. Помните те столбы и веретенообразные рифы вблизи скал, которые мы видели, огибая остров с юга на борту «Морнинг роуз»?

– Благословенной памяти… – отозвался Конрад с тоской в голосе.

– К чему напрасно убиваться? – подбодрил я его. – Сегодня вы ее увидите вновь.

– Что? Нашу «Морнинг роуз»?

– Ее самую. Я на это надеюсь. Эти столбы образовались в результате выветривания и под воздействием приливно-отливных течений, штормовых волн, перепадов температур. Остров постоянно разрушается, и глыбы камня то и дело падают в море. В результате в скалах образовались пещеры и кое-что еще. До сегодняшнего дня я и не подозревал, что такое явление существует. В двухстах – трехстах метрах от южной оконечности суши, заключающей в себе этот залив, от точки, которая называется мыс Капп-Кольтхофф, находится крохотная подковообразная гавань. Я разглядел ее в бинокль.

– Когда же вы это успели?

– Во время прогулки. Во внутренней части подковы имеется проход, вернее, туннель, выходящий на противоположную сторону мыса Капп-Кольтхофф. Его можно найти только на крупномасштабной карте острова Медвежий. Сегодня утром я раздобыл такую карту.

– Такой длинный туннель? Сквозной? Должно быть, это искусственный туннель?

– Какой чудак станет тратить целое состояние на то, чтобы пробить в скале туннель длиной двести метров от пункта А до пункта В, если до любого из этих пунктов можно добраться за пять минут по чистой воде? Я имею в виду остров Медвежий.

– Действительно, – согласился Конрад. – Вы полагаете, что Хейсман и его друзья могли там побывать?

– Где же еще? Я осмотрел каждый уголок залива Сёрхамна, но так их и не обнаружил.

Конрад промолчал. Он нравился мне все больше. Ведь он мог бы задать десяток вопросов, ответа на которые не получил бы. Мотор марки «Эвинруд» уверенно рокотал, и минут через десять в южной части залива Эвьебукта я заметил очертания приближающихся с каждой секундой скал. Слева была отчетливо видна оконечность мыса Капп-Кольтхофф. Мне показалось, что за ним белеют гребни волн.

– Вряд ли нас кто-нибудь увидит, – сказал я. – Ночное зрение нам теперь ни к чему. Островов поблизости нет. Хорошее освещение было бы очень кстати.

Конрад прошел на нос и включил два мощных фонаря. Через две минуты меньше чем в сотне метров впереди возникли очертания отвесных скал. Я повернул лодку вправо и повел ее на норд-вест вдоль скал. Минуту спустя мы обнаружили ориентированное на восток круглое отверстие. Я сбросил газ, и моторка по инерции подошла к входу в пещеру, который оказался совсем крохотным. Оглянувшись, Конрад произнес:

– У меня клаустрофобия.

– У меня тоже.

– А если застрянем?

– Их моторка больше нашей.

– Если только она была здесь. Ну что ж, рискнем.

Я решил потом напомнить Конраду его слова и направил лодку в туннель. Выяснилось, что он больше, чем казалось вначале. Волны и течения так отполировали стены туннеля, что они стали гладкими, как алебастр. Хотя этот удивительный туннель был ориентирован строго на юг, судя по меняющейся его ширине и высоте, было ясно, что его не касалась рука человека. Но тут Конрад окликнул меня, показав куда-то вправо по курсу, и я понял, что поспешил с выводами.

Углубление в стенке туннеля было едва заметно и не отличалось от других двух, которые мы миновали. Ниша была не больше двух метров глубиной и шириной от шестидесяти сантиметров до полутора метров. Создавалось впечатление, что она вырублена руками человека. Наше внимание привлек штабель окрашенных шаровой краской аккуратно сложенных брусков.

Ни один из нас не произнес ни слова. Конрад включил еще два фонаря и, направив их вверх, положил в нишу. Затем мы с трудом забрались туда сами и накинули огон фалиня на один из брусков. Все так же молча я взял опорный крюк и измерил им глубину, которая оказалась меньше полутора метров. Грунт показался странным на ощупь. Пошарив под водой, я извлек на поверхность ржавую, но еще прочную цепь и стал ее выбирать. Оказалось, что другой ее конец болтом с проушиной соединен с бруском такой же формы, как и те, что были сложены в нише. Цепь и брусок я снова опустил на дно.

Достав из кармана нож, я царапнул им по поверхности бруска. На первый взгляд он был из свинца, но это была лишь оболочка. Я счистил ножом верхний слой свинца. При свете фонаря сверкнуло что-то желтое.

– Ну и ну, – проговорил Конрад. – По-моему, это называется золотое дно.

– Вроде того, – отозвался я.

– Взгляните.

Протянув руку, Конрад достал из-за штабеля банку с краской. На ней было выведено: «Моментальная шаровая».

– Качество отменное, – сказал я, потрогав один из брусков. – Уже высохла. Ловкий ход. Вы отпиливаете болт с проушиной, красите брусок, и что получается?

– Чушка такого же размера и окраски, как и бруски, уложенные на днище модели субмарины.

– Один к одному, – сказал я и приподнял один из брусков. – С брусками такого размера удобнее всего иметь дело. Вес восемнадцать килограммов.

– А вы почем знаете?

– Знаю по опыту работы в казначействе. Стоимость по нынешнему курсу около тридцати тысяч долларов. Как думаете, сколько в штабеле таких брусков?

– Сто. Может, больше.

– Это только малая толика, остальные почти наверняка в воде. А кисти там есть?

– Да.

Конрад протянул было руку, чтобы их достать, но я его остановил:

– Не надо. Пальчики нам еще пригодятся.

– Только сейчас до меня дошло, – медленно произнес Конрад. – Так здесь три миллиона долларов?

– Плюс-минус несколько процентов.

– Надо бежать, – сказал Конрад, – а то меня охватывает чувство алчности.

Мы покинули пещеру. Оказавшись в круглой бухточке, оглянулись на темное зловещее отверстие.

– А кто его обнаружил?

– Не имею представления.

Возвращаться оказалось гораздо сложнее, чем выходить в залив. Шло встречное волнение, ледяной ветер и снег били в лицо. Из-за снегопада видимость резко ухудшилась. Но через час мы все-таки добрались до причала и, дрожа от холода, пришвартовали моторку. Конрад вскарабкался на пирс, я передал ему черный ящик, затем обрезал метров девять троса и тоже вылез наверх. Обвязав ящик тросом, я выдвинул две защелки и снял с ящика часть верхней и нижней крышки. Тускло засветились шкала и переключатели. Более яркого освещения мне и не понадобилось: прибор был достаточно прост в обращении. Вытащив телескопическую антенну до отказа, повернул две ручки. Вспыхнул тусклый зеленый огонек, послышалось слабое гудение.

– Всегда испытываю чувство удовлетворения, когда наблюдаю, как действуют эти игрушки, – сказал Конрад. – Но снег прибору не повредит?

– Эта игрушка стоит больше тысячи фунтов стерлингов. Можно погрузить ее в кислоту, опустить в кипяток, уронить с пятого этажа. И все равно она будет работать. Существует разновидность этой игрушки, которой можно выстрелить из орудия. Так что снег ей не повредит.

– Пожалуй, – заметил Конрад, наблюдая за моими действиями.

Я положил прибор на каменную кладку южной части причала, привязал к основанию кнехта и присыпал снегом. Конрад спросил:

– А каков у него радиус действия?

– Сорок миль. Но нынче вечером хватило бы и четвертой доли.

– Он сейчас работает?

– Работает.

К основной части пирса возвращались, заметая перчатками свои следы.

– Не думаю, чтобы кто-то слышал шум мотора, но лучше не рисковать. Покараульте немного.

Я спустился в субмарину, а через каких-то две минуты был снова на причале.

– Все в порядке? – спросил Конрад.

– Да. Два типа краски не вполне совпадают, но если не приглядываться, не заметишь.

Нельзя сказать, чтобы нас встретили как героев. Не то чтобы спутники наши разочаровались в нас, просто они успели отдать свои симпатии Хейсману, Юнгбеку и Гуэну, которые, как и следовало ожидать, заявили, будто к вечеру у них вышел из строя мотор. Хейсман, как и полагается, поблагодарил нас, правда несколько снисходительно. Это должно было бы вызвать к нему враждебное отношение, но я и без того был достаточно враждебно настроен к этому господину. Поэтому мы с Конрадом сделали вид, будто испытываем облегчение оттого, что с ними ничего не случилось. Особенно удачно сыграл свою роль Конрад, несомненно актер с большим будущим.

Можно было ожидать, что благополучное возвращение пятерых их товарищей обрадует наших спутников, но вышло иначе: присутствие покойницы стало еще более ощутимым. Хейсман начал было рассказывать о великолепных пейзажах, которые ему удалось отснять, но, заметив, что его не слушают, замолчал. Да и то сказать, трудно было представить, каким образом удалось ему установить съемочные камеры и звукозаписывающую аппаратуру в тесном туннеле… Отто попытался было наладить со мной отношения и заставил выпить виски. Он даже пошутил насчет того, что вредно пить только тому, кто намерен совершить прогулку по морозу, будучи уверенным, что я сегодня никуда больше не пойду. Разумеется, я не стал распространяться насчет того, что собираюсь совершить такую вылазку, правда лишь до причала, не дальше.

Я взглянул на часы. Минут через десять мы отправимся на прогулку: четыре члена совета директоров кинокомпании, Лонни и я. Вшестером. Четверо членов совета директоров налицо, Лонни нужно какое-то время, чтобы приспособиться к действительности. Намереваясь лишить старика общества Вакха, служившего единственным его утешением, я направился в комнату Гилберта.

В комнате стоял лютый холод: окно было открыто настежь. Подняв фонарь, валявшийся у кровати, я выглянул в окно. Хотя снег все еще шел, можно было разглядеть две пары следов: кто-то убедил Лонни в необходимости оставить свою комнату.

Не обращая внимания на любопытные взгляды, я вышел из барака и направился в продовольственный склад. Дверь блока была открыта, но Лонни я там не обнаружил. Единственным признаком недавнего его пребывания была полупустая бутылка с отвинченной крышкой.

Следов у склада было много, и разобраться в них оказалось нелегким делом. Я вернулся в барак и убедился: охотников пойти на поиски Лонни хоть отбавляй. Спустя минуту Граф нашел старика за блоком, где был установлен генератор. Уже запорошенный снегом, Лонни лежал, уткнувшись лицом вниз. На нем были рубашка, пуловер, брюки и стоптанные ковровые туфли. Снег у его головы был желтого цвета, видно, там пролилось содержимое бутылки, которую бедняга сжимал в руке.

Мы перевернули его на спину. Лицо Лонни было как полотно, глаза остекленели, грудь не вздымалась и не опускалась. На всякий случай, вспомнив, что судьба оберегает детей и пьяниц, я приложил ухо к груди старика. Мне послышался какой-то слабый звук.

Внеся Лонни в барак, мы положили его на кровать. Каждый как мог старался проявить заботу о старике. В ход пошли грелки с горячей водой, масляные радиаторы, теплые одеяла. Достав стетоскоп, я убедился, что сердце у Лонни бьется, хотя и едва слышно. От каких бы то ни было средств стимулирования сердечной деятельности я решил отказаться, сосредоточив усилия на том, чтобы отогреть замерзшее тело старика как можно скорее. В это время, чтобы хоть отчасти ускорить кровообращение, четверо растирали ему ледяные руки и ноги. Через четверть часа появились первые признаки дыхания. Лонни, похоже, достаточно согрелся. Я поблагодарил своих помощников и отпустил всех, кроме маленькой Мэри и Мэри Стюарт, попросив их поухаживать за больным. Сам я очень торопился: взглянув на часы, я убедился, что опаздываю на десять минут.

Веки у Лонни дрогнули. Спустя несколько мгновений он открыл глаза и мутным взглядом посмотрел на меня.

– Старый осел! – произнес я, хотя и понимал, что не следовало так разговаривать с человеком, еще стоящим одной ногой в могиле. – Зачем ты это сделал?

– Ага, – едва слышно прошептал он.

– Кто тебя выманил? Кто напоил тебя?

Я видел, как девушки переглянулись, но сейчас их мнение меня не интересовало.

Губы Лонни беззвучно шевельнулись. Глаза его лукаво блестели, послышался шепот:

– Один добрый человек. Очень добрый.

Если бы я не боялся вытрясти из Лонни душу, я бы как следует тряхнул его. Сдерживая гнев, я спросил:

– Какой человек, Лонни?

– Добрый, – пробормотал он, – добрый. – Подняв худую руку, жестом поманил меня. Я наклонился. – Знаешь что? – выдавил Гилберт.

– Скажи мне, Лонни…

– Главное… – вздохнул он.

– Да, Лонни?

– Главное… – сказал он с усилием и замолчал.

Я приложил ухо к его губам.

– Самое главное – это милосердие, – произнес он и опустил восковые веки.

Я выругался и продолжал браниться до тех пор, пока не заметил, что обе девушки с ужасом смотрят на меня, решив, что брань моя относится к Лонни.

– Ступайте к Конраду, то есть к Чарльзу, – обратился я к Мэри Стюарт. – Пусть он попросит Графа зайти в мою комнату. Сию же минуту. Конрад знает, как это сделать.

Ни слова не говоря, Мэри Стюарт вышла из комнаты. А маленькая Мэри спросила:

– Доктор Марлоу, Лонни будет жить?

– Не знаю, Мэри.

– Но ведь… ведь он совсем согрелся.

– Убьет его не холод.

Девушка испуганно вскинула на меня глаза.

– Вы хотите сказать, он может погибнуть от алкоголя?

– Вполне возможно.

– Вас это совершенно не волнует, доктор Марлоу? – вспыхнула девушка.

– Нет, не волнует. – (Она в ужасе смотрела на меня.) – Нет, Мэри, не волнует, потому что не волнует его. Лонни давно уже мертв.

Вернувшись к себе в комнату, я нашел в ней Графа.

– Вы поняли, что это было покушение на жизнь Лонни? – спросил я его без обиняков.

– Нет. Но событие это меня озадачило.

Обычного для Графа шутливого тона как не бывало.

– Известно ли вам, что и Джудит Хейнс была умерщвлена?

– Умерщвлена?

Граф не скрывал, что потрясен известием.

– Кто-то ввел ей смертельную дозу морфия. Причем и шприц, и морфий были похищены у меня.

Граф промолчал.

– Так что ваши поиски золотого руна из невинного приключения превратились в нечто совершенно иное.

– Действительно.

– Понимаете ли вы, что связались с убийцами?

– Теперь понимаю.

– Теперь понимаете. Вы понимаете, как к этому отнесется закон?

– Понимаю и это.

– У вас есть пистолет?

Он кивнул.

– Стрелять умеете?

– Я польский граф, сударь.

И снова появился на миг прежний Тадеуш.

– Любопытное зрелище будет представлять собой польский граф, когда его вызовут в качестве свидетеля, – заметил я. – Вы, разумеется, отдаете себе отчет в том, что единственный ваш шанс – выступить в качестве свидетеля обвинения?

– Вполне, – ответил он.

Глава 13

– Мистер Джерран, – проговорил я. – Буду весьма признателен, если вы, мистер Хейсман, мистер Гуэн и Тадеуш выйдете со мной на минуту.

– Выйти с вами? – Отто взглянул на часы, затем на троих своих коллег, снова на часы, а потом на меня. – В такую-то стужу и в столь поздний час? А зачем?

– Прошу вас. – Я посмотрел на актеров, собравшихся в кают-компании. – Буду также весьма признателен, если остальные останутся в помещении, пока я не вернусь. Надеюсь, задержу вас ненадолго. Вы не обязаны подчиняться моей просьбе, а я, разумеется, не вправе заставить вас сделать это. Хочу лишь отметить, что это в ваших же собственных интересах. Мне известно, кто из нас убийца. Но, думаю, будет справедливо, если прежде, чем назвать его имя, я побеседую с мистером Джерраном и остальными членами руководства кинокомпании.

Я ничуть не удивился тому, что краткое мое обращение было выслушано в полной тишине. Как и следовало ожидать, первым нарушил молчание Отто Джерран. Прокашлявшись, он изрек:

– Так вы утверждаете, будто вам известно, кто этот человек?

– Да.

– И можете это подтвердить?

– Хотите сказать, представить доказательства?

– Именно.

– Нет, не могу.

– Ага! – многозначительно сказал Отто. Оглядев присутствующих, он добавил: – А не много ли вы на себя берете?

– В каком смысле?

– В том смысле, что вы все больше и больше проявляете диктаторские замашки. Старина, если вы нашли преступника, сообщите, кто он, и дело с концом. Здесь не место для представлений. Не подобает простому смертному изображать из себя этакого Господа Бога. Доктор Марлоу, хочу напомнить вам, что вы всего лишь один из сотрудников нашей киностудии.

– Я не сотрудник вашей киностудии, я сотрудник британского казначейства, которому поручено расследовать некоторые аспекты деятельности компании «Олимпиус продакшнз лимитед». Расследование это закончено.

При этих словах у Джеррана отвисла челюсть. На гладком лице Гуэна появилось несвойственное ему настороженное выражение. Хейсман удивленно воскликнул:

– Правительственный агент! Сотрудник секретной службы!

– Вы перепутали две страны. Правительственные агенты работают в Министерстве финансов США, а не в британском казначействе. Я обыкновенный чиновник и за всю свою жизнь не только ни разу не выстрелил из пистолета, но даже никогда не носил его с собой. И прав у меня не больше, чем у почтальона или мелкого клерка с Уайтхолла. Вот почему я не требую, а прошу. – Взглянув на Отто, я сказал: – Именно поэтому я предлагаю вам нечто вроде предварительной консультации.

– Расследование? – спросил Отто, успевший прийти в себя. – Какое еще к черту расследование? И каким образом лицо, нанятое для выполнения обязанностей врача…

Отто выразительно замолчал, показывая, насколько поражен открытием.

– А вы не задумывались над тем, почему ни один из остальных кандидатов на должность врача экспедиции не явился к вам на собеседование? Особенно большого внимания хорошим манерам в медицинских колледжах не уделяют, но все же мы не настолько невоспитанны. Позволите продолжать?

– Я полагаю, Отто, – хладнокровно сказал Гуэн, – нам следует выслушать то, что он намерен нам сообщить.

– Мне тоже хотелось бы это услышать, – заметил Конрад, один из немногих находившихся в кают-компании, кто не смотрел на меня, словно на инопланетянина.

– Ни минуты в этом не сомневаюсь. Боюсь, вам придется остаться в бараке. Однако, если не возражаете, хотелось бы с вами переговорить с глазу на глаз, – сказал я, направляясь к себе в комнату.

Отто преградил мне путь.

– Все, что вы собираетесь сообщить Конраду, можно сказать и остальным.

– Откуда вам это известно? – возразил я, грубо отстранив его, и закрыл дверь за Конрадом, когда мы оба вошли ко мне в спальню.

– Я не хочу, чтобы вы покидали блок, по двум причинам, – сказал я Конраду. – Если прибудут наши друзья, то, не найдя меня у причала, они направятся прямо в жилой блок. Тогда вы им сообщите, где меня найти. Кроме того, вы должны следить за Юнгбеком. Если он попытается выйти из помещения, попробуйте уговорить его остаться. Если вам это не удастся, не дайте ему уйти дальше чем на метр. Если в руках у вас случайно окажется бутылка виски, ударьте его посильней. Только не по голове, а то убьете. Бейте по плечу поближе к шее. При этом вы, вероятно, сломаете ему ключицу, тем самым выведя его из строя.

Даже глазом не моргнув, Конрад произнес:

– Теперь мне понятно, почему вы предпочитаете обходиться без оружия.

– Бутылка виски, – согласился я, – уравнивает шансы.

Захватив с собой фонарь системы Кольмана, я повесил его на ступеньку железного трапа, по которому можно было спуститься в корпус модели субмарины. Его яркий свет лишь подчеркивал сходство секции с сырым и холодным железным склепом. Пока спутники мои, хранившие враждебное молчание, наблюдали за моими действиями, я отвинтил одну из досок палубного настила, вытащил чушку балласта и, положив ее на компрессор, поскреб ножом поверхность бруска.

– Вы сейчас убедитесь, – обратился я к Отто, – что я вовсе не намерен устраивать представлений. Не будем терять время и приступим к делу. – Закрыв нож, я посмотрел на свою работу. – Не все золото, что блестит. Но на сей раз поговорка эта неуместна.

Я оглядел всех четверых и убедился, что они разделяют мое мнение.

– Никакой реакции, ни малейшего удивления, – заключил я, убирая нож в карман, и улыбнулся при виде трех вытянувшихся лиц. – Ей-богу, мы, государственные служащие, никогда не носим с собой пистолет. И то сказать, чему тут удивляться. Вы все четверо давно поняли, что я не тот, за кого вы меня вначале принимали. И появлению тут золота нечего удивляться. Оно и являлось основной причиной экспедиции на остров Медвежий.

Никто не произнес ни слова. Как ни странно, на меня никто не смотрел, все смотрели на брусок золота в уверенности, что оно гораздо важнее всего, что я скажу.

– Боже мой! – продолжал я. – Почему же вы не уверяете, что вы тут ни при чем, не бьете себя в грудь, не кричите исступленно: «Что за чушь вы несете?» Согласитесь, любой беспристрастный наблюдатель сочтет это отсутствие реакции столь же убедительным доказательством вашей вины, как письменное признание.

Я выжидающе посмотрел на всех четверых, но один лишь Хейсман провел кончиком языка по губам.

Не дождавшись никакого ответа, я сказал:

– Даже ваш адвокат признает на суде, что план был гениален и продуман во всех деталях. Может быть, кто-то из вас снизойдет и расскажет, в чем заключается этот план?

– Полагаю, мистер Марлоу, – назидательно произнес Отто, – что психическая нагрузка, которую вы испытывали последнее время, пошатнула ваше душевное здоровье.

– Неплохая реакция, – сказал я с одобрением. – К сожалению, с ней вы запоздали на две минуты. Есть еще желающие выступить? Мы страдаем от излишней скромности или не хотим помочь властям? Не угодно ли вам, мистер Гуэн, сказать несколько слов? Ведь вы передо мной в долгу. Если бы не эта стычка, вы не дожили бы до конца недели.

– Я считаю, что мистер Джерран прав, – произнес рассудительно Гуэн. – Вы говорите, что надо мной нависла смертельная угроза? – Он покачал головой. – Нагрузка оказалась вам не по плечу. Как врач вы должны признать, что в подобных обстоятельствах больное воображение…

– Воображение? Неужели восемнадцатикилограммовый брусок золота всего лишь плод моего воображения? – Я показал на дно субмарины. – Неужели остальные пятнадцать брусков также существуют лишь в моем воображении? Неужели в моем воображении существуют сто, если не больше, брусков золота, сложенных штабелем в нише туннеля? Разве отсутствие всякой реакции при упоминании туннеля не свидетельствует о том, что вам известно, что это такое, где это находится и что это значит? Давайте не будем играть в эти детские игры, ведь ваша карта бита. Игра была интересна, пока она шла. Действительно, лучшего прикрытия для экспедиции за золотом, чем съемка фильма об Арктике, не придумаешь. Ведь киношников принято считать настолько эксцентричными, что самые немыслимые их поступки воспринимаются как нечто вполне естественное. Самое удобное время для изъятия сокровищ из тайника – когда световой день короток и основную часть операции можно осуществить в темное время суток, не так ли? А наилучший способ ввоза золота в Британию – под видом чугунного балласта под самым носом у таможенников, верно? – Бросив взгляд на балласт, я прибавил: – Как указано в превосходной брошюре, составленной мистером Хейсманом, вес балласта четыре тонны, но по-моему, все пять. Стоимостью около десяти миллионов долларов. Ради такого куша не то что на остров Медвежий, на край света отправишься. Разве я не прав?

Никто не ответил мне.

– Потом, – продолжал я, – под каким-нибудь предлогом вы отбуксировали бы модель субмарины к туннелю, чтобы проще было заменить балласт золотом. А оттуда – курс на старую веселую Англию, где можно беспрепятственно пожинать плоды своих трудов. Или я ошибаюсь?

– Нет, – спокойно ответил Гуэн. – Вы правы. Но представить это предприятие как преступное деяние вам будет сложно. В чем нас могут обвинить? В краже? Смехотворно. Мы обыкновенные искатели сокровищ.

– Искатели сокровищ? Каких-то нескольких тонн золота? До чего же ничтожны ваши аппетиты, не так ли, Хейсман?

Все трое посмотрели на Хейсмана, прятавшего глаза.

– Как вы думаете, почему я здесь, недалекие вы люди? – спросил я. – Почему вам не пришло в голову, что, несмотря на весь туман, который вы напустили, британское правительство знало не только то, что вы направляетесь на Медвежий, но и подлинную цель вашей экспедиции? Разве вам не известно, что по некоторым вопросам правительства европейских государств работают в тесном контакте друг с другом? Разве вы не знаете, что правительства многих этих стран внимательно следят за деятельностью мистера Хейсмана? А все потому, что им известно об этом господине гораздо больше, чем вам. Может быть, Хейсман, вы сами расскажете своим друзьям кое-что из своей биографии? К примеру, о том, что свыше тридцати лет вы работаете на русских?

Отто выпучил глаза на Хейсмана, раздувая щеки. Холеное лицо Гуэна напряглось и потеряло свое благородство. Граф лишь кивнул, словно поняв разгадку давно мучившей его проблемы. У Хейсмана был несчастный вид.

– Поскольку не похоже, – заметил я, – что Хейсман нам что-то сообщит, придется сделать это мне. Хейсман – специалист высшей пробы по весьма специфическим проблемам. Короче говоря, он подлинный искатель сокровищ, причем ни один из вас ему и в подметки не годится. Но нужны ему не те сокровища, которые, по его утверждению, он ищет. Боюсь, он вас тут обманывает, как обманывает вас и по другому поводу. Я имею в виду условие, по которому, чтобы получить свою долю добычи, вы должны были принять для работы на киностудии его племянницу Мэри Стюарт. По натуре своей люди подозрительные и подлые, вы тотчас решили, что она ему вовсе не племянница, и это правда; что она нужна ему для иных целей, и это тоже правда. Но вовсе не для тех, какие вы предполагаете. Мисс Стюарт нужна Хейсману для достижения совершенно иной цели, о которой он забыл вам сообщить. Нужно признать, господа, отец Мэри Стюарт был таким же беспринципным и беспардонным мошенником, как и любой из вас. Он занимал весьма ответственную должность в командовании немецким военно-морским флотом и важный пост в руководстве нацистской партии. Подобно другим бонзам, по примеру Германа Геринга, поняв, что война будет проиграна, он решил подостлать себе соломки там, где придется упасть. Он оказался умнее Геринга и избежал процесса над военными преступниками. Хотя доказать это будет невозможно, наверняка золото изъято из подвалов норвежских банков. Но причина, по которой здесь находится Стюарт, не одно лишь золото. Соломка показалась папочке недостаточно мягкой. Лебяжий пух – вот на что претендовал папочка. Лебяжий пух наверняка обрел форму ценных бумаг или облигаций, которые он заполучил – не думаю, что купил, – в конце тридцатых годов. Эти бумаги можно превратить в наличные даже сегодня. Недавно была осуществлена попытка продать при посредничестве западных бирж ценные бумаги на тридцать миллионов стерлингов, но западногерманский федеральный банк отказался участвовать в операции, поскольку не было надежных данных о происхождении бумаг. Но теперь никаких проблем с установлением их происхождения не будет, не так ли, Хейсман?

Тот не ответил ни да ни нет.

– Так где же они? – спросил я и сам же ответил: – В сейфе, замаскированном под чугунную болванку. – Поскольку Хейсман продолжал молчать, говорить пришлось мне. – Не беспокойтесь, мы их найдем. И вам не удастся получить подпись и отпечатки пальцев отца Мэри Стюарт на этих документах.

– Вы в этом уверены? – произнес Хейсман, успевший в достаточной мере обрести уверенность в себе.

– Хотите сказать, в мире, где все меняется, нельзя быть ни в чем уверенным? С такой оговоркой я согласен.

– Думаю, вы не учли одного обстоятельства.

– Какого же?

– Адмирал Ханнеман у нас в руках.

– Такова настоящая фамилия отца мисс Стюарт?

– Вы даже не знали этого?

– Нет, но это не важно. Однако я бы не сказал, что вовсе не учел это обстоятельство. Вскоре я займусь им. После того как закончу разбираться с вашими друзьями. Пожалуй, определение это неточно. Возможно, они вам больше не друзья. Хочу сказать, настроены они к вам не слишком дружелюбно, не так ли?

– Чудовищно! – воскликнул Отто. – Просто чудовищно. Какое дьявольское коварство! И это называется партнер!

Исполненный гнева, Джерран умолк.

– Подлец, – хладнокровно отозвался Гуэн. – Презренный негодяй.

– Неужели? – обратился я к Гуэну. – Скажите, этот благородный гнев вызван предельным вероломством Хейсмана или тем, что он не взял вас в долю? Не надо отвечать на этот сугубо риторический вопрос, поскольку вы такой же мошенник, как и Хейсман. Что я хочу сказать? А то, что большую часть времени и умственной энергии вы тратите на то, чтобы скрыть от остальных членов правления компании вашу собственную деятельность. Так что Хейсман не исключение. Возьмем теперь Графа. По сравнению со всеми остальными он сущий ангел во плоти, но и он не брезговал ловить рыбу в мутной воде. В течение тридцати лет он состоит в совете директоров кинокомпании, обеспечив до конца дней своих безбедное существование. И все лишь потому, что он оказался в Вене во время аншлюса, когда Отто сбежал в Штаты, а Хейсмана увезли в другую сторону. О последнем позаботился Отто, чтобы получить возможность вывезти капитал компании из страны. Когда нужно утопить друга, у таких, как Отто, рука не дрогнет. Отто не знал, а Граф намеренно не сообщил ему, что Хейсман уехал по собственной инициативе. Хейсман давно работал на немцев, и он понадобился фатерланду. Правда, в фатерланде не знали, что русские завербовали его еще раньше. Но Отто был уверен, что обменял друга на золото, и Граф об этом знал. К сожалению, выдвинуть против Графа какое-либо обвинение теперь будет сложно, тем более что человек он по натуре не алчный и ничего, кроме жалованья, взамен за свое молчание не требовал. Ко всему прочему, он согласился выступить в качестве свидетеля обвинения…

На сей раз Хейсман, как и Отто с Гуэном, одарил Графа таким же взглядом, какого недавно удостоился сам.

– Или возьмем Отто, – продолжал я. – В течение многих лет он присваивал крупные суммы денег, буквально обескровливая кинокомпанию.

Теперь Хейсман и Граф изумленно взглянули на Отто.

– Перейдем затем к Гуэну. Обнаружив, что Отто растратчик, он в течение двух или трех лет занимается шантажом и грабит самого Джеррана. Словом, подобралась на зависть дружная компания беспринципных и аморальных типов. Но я еще не рассказал о всей низости вашего поведения. Вернее, поведения одного из вас. Мы еще не говорили о том, кто повинен в совершенных убийствах. Разумеется, это один из вас. Разумеется, он душевнобольной и окончит свои дни в Бродмурском желтом доме, хотя, следует признать, логичность его мыслей и поступков не характерны для умалишенного. Жаль, что у нас отменена смертная казнь, но тюремная лечебница ему гарантирована. Правда, единственным утешением для вас, Отто, будет то, что, попав туда, вы долго не проживете.

Джерран ничего не ответил, лицо его оставалось непроницаемым, и я продолжал:

– Ваши наемные убийцы, каковыми, несомненно, являются Юнгбек и Хейтер, будут приговорены к пожизненному заключению в тюрьме с усиленным режимом.

В металлическом склепе стало еще холоднее, но, казалось, никто этого не замечал.

– Отто Джерран – злодей, – сказал я, – и чудовищность совершенных им преступлений не поддается анализу. Следует, однако, признать, что ему чрезвычайно «повезло» с его компаньонами, на которых отчасти лежит вина за ужасные события, свидетелями которых мы явились, поскольку своей беспримерной жадностью и себялюбием они загнали Отто в угол. И чтобы вырваться из западни, он прибегнул к самым отчаянным средствам. Мы уже установили, что трое из вас шантажировали Отто в течение многих лет. К вам присоединились еще двое ваших коллег – его собственная дочь и Страйкер. Однако их шантаж основывался на совершенно иных мотивах. Определить, каковы они, я пока не могу, но факты, думаю, со временем удастся установить. Факты эти относятся к автомобильной катастрофе, которая произошла в Калифорнии два десятка лет тому назад. Столкнулись два автомобиля. Один принадлежал Лонни Гилберту, в нем находились его жена и две дочери, по-видимому в состоянии сильного алкогольного опьянения. Второй автомобиль принадлежал чете Страйкеров, но самих их в машине не было. Находившиеся в автомобиле два человека, побывавшие на вечеринке в доме Страйкеров, были сильно пьяны. Ими были Отто и Нил Дивайн. Так ведь, Джерран?

– Все это бездоказательная болтовня.

– Пока бездоказательная. Вел машину Отто, но когда Дивайн пришел в сознание, его убедили, несомненно при активной помощи Отто, что за рулем находился он. И уже много лет Дивайн считает, что его не судили за непреднамеренное убийство лишь благодаря молчанию Отто. Как видно из платежных ведомостей…

– Как они к вам попали?

– Я взял их у вас в комнате. Там же я нашел и вашу превосходную банковскую книжку. Как видно из платежных ведомостей, в течение нескольких лет Дивайн получал сущие гроши. До чего же великолепен наш Отто. Он не только внушает человеку, что тот повинен в гибели людей, которых сам же Отто и убил, но и низводит его до состояния раба и нищего. Шантажируемый и сам не прочь пошантажировать. Любопытная получается картина, верно? Однако чете Страйкеров было известно, кто виновник аварии, поскольку, когда они выходили из дома, машиной управлял Отто. Они продали свое молчание, получив взамен должности в совете директоров кинокомпании и непомерно большие оклады. Отличная подобралась компания. Знаете ли вы, что это жирное чудовище нынче вечером попыталось убить Лонни? Почему? А потому, что незадолго до своей смерти Джудит Хейнс рассказала ему правду об аварии. Естественно, пока Лонни был жив, он представлял бы для Отто опасность. Не знаю, кто предложил организовать эту экспедицию под видом съемки фильма. Скорее всего, Хейсман, хотя это несущественно. Существенно то, что Отто усмотрел в этом рейсе уникальную возможность разом решить все свои проблемы. Решение было простым: убрать всех своих пятерых партнеров, в том числе собственную дочь, которую он ненавидел и которая платила ему той же монетой. Он находит себе двух наемных убийц, Хейтера и Юнгбека, – о том, что они наймиты, свидетельствует сумма в две тысячи фунтов стерлингов пятифунтовыми банкнотами, которые я обнаружил сегодня днем в чемодане у Юнгбека, – двух мнимых актеров, о которых никто, кроме Отто, не слышал. Словом, он бы сразу добился своей цели, убрав тех, кого ненавидел и кто ненавидел его. Тем самым он выиграл бы время, чтобы скрыть свои растраты. Получив значительные страховые суммы, он смог бы с помощью продажных бухгалтеров подделать документы и прибрать к рукам все это золото. Самое главное, он освободился бы от шантажистов, многие годы превращавших его жизнь в кошмар и приведших его к черте безумия. – Я взглянул на Гуэна: – Теперь вы понимаете, что я имел в виду, заявив, что, если бы не я, до конца недели вам бы не дожить?

– Да, пожалуй. Приходится верить вам, иного выбора у меня не остается. – В изумлении Гуэн взглянул на Джеррана. – Но если он намеревался убрать одних лишь членов правления…

– …почему погибли другие? Вследствие случайности, неудачного планирования. Возможно, кто-то встал у него на пути. Первой жертвой должен был стать Граф, но тут вмешался случай. Вместо Графа погиб Антонио. Порывшись в прошлом Джеррана, я обнаружил, что это многосторонне развитая личность. Кстати, он хорошо разбирается в вопросах химии и медицины и знает яды. Кроме того, подобно многим полным людям, он отличается необыкновенной ловкостью пальцев. В тот вечер, когда умер Антонио, еду подавали с маленького бокового столика, находящегося рядом с большим столом, за которым сидел Отто. В овощи на тарелке, предназначавшейся для Графа, Отто положил щепотку аконита. К несчастью для бедного Антонио, который был вегетарианцем, Граф отдал ему свою порцию овощей. Так умер Антонио. Одновременно Джерран попытался отравить и Хейсмана. Но Хейсман, почувствовав недомогание, поспешно вышел из-за стола, не притронувшись к еде. Вместо того чтобы выбросить еду в отходы, экономный Хэггерти положил ее в кастрюлю, из которой позднее ели Скотт и Моксен и откуда стащил несколько ложек Герцог. Трое заболели, двое умерли.

– Но вы забываете, что Отто сам был отравлен, – заметил Граф.

– Разумеется. Собственной рукой. Чтобы отвести от себя возможные подозрения. Но он прибегнул не к акониту, а к сравнительно безвредному рвотному средству и актерскому мастерству. Кстати, вот почему Отто заставил меня сделать обход кают на «Морнинг роуз» под видом озабоченности здоровьем членов съемочной группы, а на самом деле затем, чтобы выяснить, кого он мог случайно отравить. Узнав о смерти Антонио, он отреагировал неестественно бурно, чему я тогда не придал значения. В тот вечер в мое отсутствие ко мне в каюту заходили двое. Одним из них был Юнгбек или Хейтер, вторым – Холлидей. – Я взглянул на Хейсмана. – Это вы его послали?

Хейсман молча кивнул.

– Хейсман относился ко мне с подозрением. Желая убедиться в честности моих намерений, он проверил мой багаж, вернее, заставил это сделать Холлидея. Отто также заподозрил меня – кто-то из его наемников установил, что я читал статью об аконите. Одним убийством больше или меньше – для Отто это не имело значения. Поэтому он решил убрать меня, прибегнув к излюбленному средству – яду. Добавил его в бутылку виски. К несчастью для Холлидея, который зашел в кают-компанию, чтобы попытаться выкрасть у меня саквояж, порцию, предназначенную для меня, он выпил сам. Остальные убийства объяснить легко. Когда поисковая группа отправилась на выручку Смита, Юнгбек и Хейтер изувечили Аллена и убили Страйкера, неуклюже попытавшись свалить убийство на юношу. А ночью Отто организовал убийство собственной дочери. Он дежурил с Юнгбеком, именно тогда-то и произошло убийство.

Взглянув на Отто, я сказал:

– Следовало проверить окно в комнате вашей дочери. Я его закрепил шурупами, поэтому проникнуть в комнату снаружи невозможно. Я также установил, что у меня украден шприц и ампула морфия. Признаваться вам в этом не обязательно. Юнгбек и Хейтер расколются как пить дать.

– Я признаюсь во всем, – с полнейшим спокойствием произнес Отто. – Вы правы во всем до последней детали. Правда, никакого толку для вас от этого не будет. – Словно по мановению волшебного жезла, в руке у него появился небольшой пистолет довольно зловещего вида.

– Думаю, что и для вас от этого не будет проку, – ответил я. – Ведь вы же признались во всем, в чем я вас обвинял. – Я специально встал под люком в боевую рубку и видел то, чего не заметил Отто. – Как вы полагаете, где сейчас находится «Морнинг роуз»?

– О чем вы там еще толкуете? – спросил Отто, сжимая рукоятку пистолета.

– Дальше Тунхейма, где находятся люди, ждущие от меня известий, судно и не ходило. Правда, по рации связаться с ними не удалось, поскольку один из ваших помощников разбил ее вдребезги. Но прежде, чем «Морнинг роуз» отчалила, на ее борту я установил небольшой приемник, настроенный на волну наводящего устройства. Люди эти знают, что надо делать, как только сигнал наводящего устройства включит их собственный приемник. Устройство это работает вот уже полтора часа. На борту траулера находятся вооруженные британские и норвежские солдаты и полицейские. Вернее, находились. Теперь они на борту субмарины. Прошу поверить мне на слово, чтобы избежать напрасного кровопролития.

Однако Отто на слово мне не поверил. Он быстро шагнул вперед, вскинув пистолет. Раздался выстрел, ударивший по барабанным перепонкам, и почти мгновенно крик боли, за которым последовал глухой металлический стук пистолета, выпавшего из окровавленной руки Джеррана и ударившегося о брусок.

– Прошу прощения, – отозвался я. – Не успел предупредить, что у нас хорошие стрелки.

Внутрь уже спускались четыре человека – двое в штатском, двое в норвежской армейской форме. Один из штатских произнес:

– Доктор Марлоу? – Я кивнул, и он представился: – Инспектор Мэтьюсон. А это инспектор Нильсен. Похоже, мы подоспели вовремя?

– Да, благодарю вас. – Они не успели спасти Антонио и Холлидея, двух стюардов, Джудит Хейнс и ее мужа. Но это только моя вина. – Вы действительно быстро добрались.

– Мы здесь находимся уже некоторое время. Видели, как вы спускались. До берега мы добрались на надувной лодке со стороны острова Макель. Входить в залив в ночное время капитан Имри не рискнул. По-моему, у него со зрением не все в порядке.

– Зато у меня с ним в порядке, – послышался резкий голос из рубочного люка. – Брось пистолет! Брось, а то убью.

Голос Хейтера звучал вполне убедительно. По команде инспектора-норвежца солдат бросил пистолет на палубу. Хейтер спустился вниз, внимательно наблюдая за всеми и держа пистолет наготове.

– Молодчина, Хейтер, молодчина! – сквозь стон произнес Отто.

– Молодчина? – спросил я. – Хотите ответить еще за одно убийство? Хотите, чтобы и Хейтера постигла участь остальных?

– Мне разговаривать некогда, – отозвался Отто.

Лицо его посерело, из простреленной руки на золото капала кровь.

– Некогда? Глупец, я знал, что Хейтер в состоянии передвигаться. Вы забыли, что я врач, хотя и не ахти какой. Обутый в толстые кожаные башмаки, он сильно повредил щиколотку. Но перелома у него я не обнаружил. При растяжении лодыжки не происходит разрыва кожного покрова. Это означало, что рану себе нанес он сам. Как при убийстве Страйкера, так и при убийстве Смита он проявил полное отсутствие воображения. Вы убили его, не правда ли?

– Да. – Он направил пистолет на меня. – Я люблю убивать.

– Убери пистолет, не то ты покойник.

Хейтер злобно и презрительно выругался. Он все еще продолжал осыпать меня бранью, когда на лбу у него вспыхнула алая роза. Граф опустил свою «беретту», из которой еще поднималась струйка дыма, и виновато проговорил:

– Я действительно был польским графом. Но отсутствие практики дает себя знать.

– Я это заметил, – отозвался я. – Выстрел не очень-то точный, но он стоит королевской милости.

Когда мы поднялись на причал, полицейские инспекторы уже надели наручники на Гуэна, Хейсмана и даже раненого Отто. Я убедил их, что Граф не представляет никакой опасности, и даже уговорил разрешить мне побеседовать с Хейсманом, пока они идут к бараку. Оставшись наедине с Иоганном, я произнес:

– Температура воды в заливе ниже точки замерзания. В такой громоздкой одежде, в наручниках, надетых на соединенные сзади руки, через полминуты вы пойдете ко дну. Заявляю это вам как врач.

Взяв его под руку, я подвел его к краю причала.

– Вы преднамеренно убили Хейтера, да? – произнес он, не скрывая нервного волнения.

– Разумеется. Вы же знаете, в Англии смертная казнь отменена. Приходится действовать окольными путями. Прощайте, Хейсман.

– Клянусь! – заверещал Хейсман. – Я сделаю все, чтобы родители Мэри Стюарт были освобождены и смогли вoccoeдиниться. Я клянусь! Клянусь!

– Этим вы спасли себе жизнь, Хейсман.

– Я знаю, – нервно кивнул он.

Атмосфера, установившаяся в кают-компании, была удивительно мирной и спокойной. Причиной тому, думаю, было огромное облегчение, которое все испытывали, еще не веря до конца, что страшное позади. По-видимому, Мэтьюсон объяснил собравшимся, что произошло.

На полу, держась рукой за левое плечо и издавая мучительные стоны, лежал Юнгбек. Я посмотрел на Конрада, который показал на куски стекла, валявшиеся рядом.

– Я сделал, как вы велели, – сказал Чарльз. – Жаль, бутылка разбилась.

– Мне тоже жаль, – отозвался я. – Жаль ее содержимого.

Я взглянул на маленькую Мэри, которая горько рыдала. Мэри Стюарт пыталась ее утешить.

– Зачем же напрасно проливать слезы, милые девочки? – с укором проговорил я. – Ведь все позади.

– Лонни больше нет, – подняла на меня заплаканные глаза маленькая Мэри. – Пять минут назад умер.

– Жаль, – сказал я. – Но не нужно слез. Это его собственные слова. «Кем надо быть, чтоб вздергивать опять его на дыбу жизни для мучений?»

Девушка растерянно посмотрела на меня.

– Это тоже его слова?

– Нет. Одного господина, которого звали Кент.

– Он что-то сказал, – вмешалась Мэри Стюарт. – Велел передать доброму лекарю, он вас имел в виду, чтобы тот пожелал ему попасть в какой-то бар. Я не поняла в какой.

– Не о чистилище ли шла речь?

– Чистилище? Не знаю. Фраза показалась мне бессмысленной.

– Я понял, что он имел в виду, – ответил я. – Так и сделаю. Пожелаем ему попасть в тот самый бар.

Атабаска

Сабрине и Тони

Пролог

Эта книга главным образом не о нефти, но именно нефть и оборудование, используемое для ее добычи, послужили основой для сюжета. Поэтому предварительное описание этих феноменов кажется интересным и полезным.

Что такое нефть и как началось ее образование, похоже, никто не знает наверняка. На эту тему написано множество технических и научных трудов – я в глаза не видел ни одного, но меня убедили: в основном они согласуются во всем, пока не касаются того, что и представляет основной интерес, а именно как нефть становится нефтью. На этом этапе теории множатся аналогично тем, что относятся к происхождению жизни. Дилетант, встречаясь с трудностями, идет путем упрощений, что я и намерен сделать, так как не могу действовать иначе.

Для образования нефти нужны всего две составляющие: горная порода и абсолютно вымершие растительность и примитивные живые организмы, населявшие реки, озера и моря примерно за миллиард лет до нашего появления. Отсюда и термин – ископаемое топливо.

Библейские ссылки на горы как символы вечности ведут к неправильным представлениям о природе и неизменности гор. Материал, из которого состоит земная кора, – горная порода – не является вечным и неразрушимым. Он не является даже неизменным. Напротив, он постоянно претерпевает изменения, находится в движении и подвергается превращениям, поэтому полезно напоминать себе, что было время, когда не существовало ни одной горы. Даже в наши дни среди геологов, геофизиков и астрономов нет полного согласия относительно того, как образовалась земля. Общепринято считать, что началось с раскаленного газообразного состояния, перешедшего в расплавленное состояние, но ни одно из них не привело к формированию чего бы то ни было, включая и горы. Поэтому ошибочно полагать, что горы всегда были, есть и будут.

Мы в данном случае не будем вникать в теорию первичного возникновения гор, нас интересуют горы в том виде, какой они приняли в наши дни. Следует признать, что процесс изменений отслеживать затруднительно, так как даже незначительные изменения могут занять миллион лет, а значительные – сотни миллионов. Главным фактором в процессе разрушения гор является погода, а в процессе образования основная роль принадлежит гравитации.

На горы влияют пять основных погодных факторов. Мороз и обледенение разрушают горную породу, и она подвергается постепенному выветриванию. Морские волны в своем постоянном движении и во время приливов, а еще больше при сильных штормах, безжалостно размывают береговые линии. Но особенно грандиозной разрушительной силой обладают реки – достаточно вспомнить Гранд-Каньон, чтобы получить представление о той мощи, которая вложена в его создание. Те горы, которые не подвергаются воздействиям этих факторов, по крупицам смываются дождями.

Что бы ни являлось причиной эрозии, результат одинаков: гора распадается на мельчайшие составляющие, частицы породы, или просто пыль. Дожди или талые воды несут эту пыль в крошечные ручьи и могучие реки, которые, в свою очередь, доставляют ее в озера, внутренние моря и к береговой линии океанов. Пыль хоть и мелкая, порошковая, однако все же тяжелее воды, и когда вода становится достаточно спокойной, постепенно опускается в виде ила на дно не только в озерах и морях, но также в устьях рек, а при наводнениях – и на суше.

По прошествии невообразимо долгого времени целые горные массивы уносятся в моря, и вследствие эффекта гравитации на пути к морю рождаются новые горы, образуемые наслоениями пыли, которые вырастают на десятки, сотни и даже тысячи футов. Нижние слои этих новых образований уплотняются вследствие постоянно возрастающего давления сверху, пока частицы не сплавляются и не формируют снова горную породу.

На этом последнем этапе перед формированием горной породы и появляется нефть. Те озера и моря, что существовали миллионы лет назад, были практически забиты водной растительностью и самыми примитивными формами живущих в воде существ. Умирая, они опускались на дно озер и морей вместе с оседающей пылью и были погребены под новыми и новыми бесчисленными слоями пыли и останков водной растительности и простейших. Миллионы лет и непрерывно возрастающее давление верхних слоев превратили разложившиеся растения и простейших в нефть.

Описанный кратко, этот процесс кажется вполне достоверным, но тут-то и возникает почва для разногласий. Известны необходимые условия для образования нефти, но неизвестны причины метаморфозы. Кажется вероятным, что требуется некий химический катализатор, но таковой не удалось обнаружить. Первую синтетическую нефть, в отличие от вторичных синтетических масел, таких как те, что получены из угля, еще предстоит создать. Нам остается просто принять, что нефть – это нефть, она залегает в пластах горной породы, но всегда только в тех частях планеты, где в доисторические времена существовали моря или озера, на месте которых теперь где-то новые континенты, а где-то новые океанские глубины.

Оставайся сама нефть скрытой в глубине горной породы да будь земля стабильным образованием, нефть никогда не была бы открыта. Но наша планета – место крайне нестабильное. Не существует такого понятия, как стабильный континент, надежно пришвартованный к земной оси. Континенты покоятся на так называемых тектонических платформах, которые, в свою очередь, плавают по раскаленной магме без якоря и радара и вольны двигаться в любом направлении. Так это и происходит, никаких сомнений: они бьются и трутся друг о друга, наползают и подныривают совершенно непредсказуемым образом, демонстрируя, аналогично горам, свою совершенную нестабильность. Хотя это тесное взаимодействие длится уже десятки или сотни миллионов лет, для нас оно становится очевидным только при землетрясениях, которые происходят при «разборках» между двумя тектоническими плитами.

При столкновении двух таких плит возникает невероятно сильное давление, обуславливающее известные эффекты, среди которых два представляют интерес для нашего повествования. Во-первых, громадные сдавливающие силы приводят к отжиму нефти из тех слоев горной породы, в которых она залегает, и распространению ее по всем направлениям, куда позволяет давление, – вверх, вниз, в стороны. Во-вторых, при столкновении сами горные пласты сцепляются, складываются и выталкиваются вверх, образуя горные массивы, – так Гималаи рождены движением на север индийской тектонической плиты. Сцеплением нижних слоев создаются фактически подземные горы, массивные купола и арки.

Что касается возможности обнаружения нефти, то здесь важна структура самой горной породы. Горная порода может быть пористой и непористой; пористая порода, такая как гипс, позволяет жидкостям, подобным нефти, проходить сквозь себя, а непористая порода вроде гранита жидкостей не пропускает. В случае пористой породы нефть под воздействием сжимающих сил будет подниматься, пока не ослабнет распределительное давление, и заляжет на или вблизи поверхности земли. В случае непористой породы нефть окажется запертой под сводами и арками и, несмотря на огромное давление снизу, не сможет ни подняться, ни уйти в сторону.

В этом последнем случае для обнаружения нефти используется так называемый традиционный метод. Геологи, обнаружив купол, сверлят в нем дырку. Если им повезет, он будет заполнен нефтью, а не окажется сплошным, и тогда конец заботам – мощное подземное давление само доставит нефть на поверхность.

Добыча нефти, профильтровавшейся сквозь пористую горную породу, представляет совершенно иную и гораздо более сложную проблему, которая не имела решения вплоть до 1967 года. И даже тогда она была решена только частично. Беда в том, что эта профильтровавшаяся нефть не собирается в виде озер, а неразделимо смешана с инородными материалами, такими как песок и глина, из которых ее нужно извлечь и очистить.

Она является твердой и должна добываться как таковая, и хотя эта отвердевшая нефть может залегать на глубине до шести тысяч футов, современной науке и технике доступны только первые двести футов, и это только разработка открытым способом. Традиционные способы добычи – бурение вертикальных шахт и прокладка горизонтальных галерей – были бы безнадежно нерентабельными, поскольку они не смогут обеспечить сырьем коммерчески выгодный процесс. Новейшая экстракционная установка, запущенная летом 1976 года, требует десять тысяч тонн сырья в час.

Два превосходных примера двух различных способов добычи нефти можно наблюдать на дальнем северо-западе Северной Америки. Традиционный метод глубокого бурения нашел свое применение на нефтяных месторождениях арктического побережья Северной Аляски, в заливе Прадхо. Второй – метод открытой добычи – еще предстоит внедрить, и единственное место в мире, где он может быть применен, – это битумоносные пески Атабаски.

Глава 1

– Нет, это место не для нас, – сказал Джордж Демотт. Он расправил мощную спину и отстранился от обеденного стола, неодобрительно взирая на остатки огромных бараньих отбивных. – Джим Брэди хочет, чтобы его полевые игроки были стройными, здоровыми и сильными. Стройны ли мы, здоровы ли, сильны ли?

– Есть еще десерты? – спросил Дональд Маккензи. Подобно Демотту, он был крупным спокойным человеком с обветренным морщинистым лицом, пожалуй, немного более крупным и немного менее спокойным. Посторонние часто принимали их за пару ушедших на покой боксеров-тяжеловесов. – Я вижу кексы, печенье и большой выбор пирожков, – продолжил он. – Ты читал их памятку о питании? Там сказано, что среднему человеку, чтобы выжить в условиях Арктики, необходимо в день пять тысяч калорий. Но мы, Джордж, не вправе отнести себя к середнячкам. Шесть тысяч – это верняк. Я бы сказал, для надежности лучше даже поближе к семи. Как насчет шоколадного мусса с двойной порцией сливок?

– Он даже поместил эти свои требования на служебную доску объявлений, – устало проронил Демотт. – Почему-то в жирной черной рамке. За личной подписью.

– Старому оперативнику не пристало топтаться у доски объявлений, – фыркнул Маккензи.

Он перевел в вертикальное положение все свои 220 фунтов и целенаправленно двинулся к буфетной стойке. Не возникало сомнений, что «BP/Sohio»[12] очень заботится о своих служащих. Здесь, в Прадхо-Бей, на суровом берегу Северного Ледовитого океана в середине зимы, в просторной, светлой, хорошо проветренной столовой со стенами пастельных тонов, с помощью центральной системы кондиционирования поддерживалась комфортная температура 72 градуса по Фаренгейту. Разница с наружной температурой составляла 105 градусов. Выбор первоклассно приготовленных блюд поражал воображение.

– Они здесь точно не голодают, – сказал Маккензи, вернувшись с двумя порциями мусса и сливочником. – Интересно, как бы это воспринял старый абориген Аляски.

Сначала старатель или охотник прежних дней решил бы, что у него галлюцинации. Трудно предсказать, что именно вызвало бы наибольшее удивление. Восемьдесят процентов блюд, перечисленных в меню, ему были бы совершенно неизвестны. Но еще больше его изумил бы сорокафутовый плавательный бассейн и застекленный сад с соснами, березами, травой и цветами, в который можно было пройти через столовую.

– Бог его знает, что подумал бы старик, – произнес Демотт, – но можешь спросить вон у того. – Он кивнул на человека, направляющегося к ним. – Джек Лондон сразу бы его узнал.

– Я бы сказал, скорее типаж Роберта Сервиса[13].

Новоприбывший определенно не принадлежал к широко распространенному типу. На нем были толстые валенки, молескиновые штаны, сильно выгоревшее индейское шерстяное одеяло – макинау, которое дополнялось одинаково выгоревшими заплатами на рукавах. На шее висели рукавицы из меха нерпы, а в правой руке он держал шапку из енота. Длинные белые волосы были расчесаны на прямой пробор. Его слегка крючковатый нос и ясные голубые глаза прятались в глубоких морщинах, которые могли быть следствием обилия солнца или снега, а может быть, и сильно развитого чувства юмора. Остальные черты лица скрывала роскошная седая борода и усы, покрытые ледяными катышками. Он остановился около них, и по мгновенной вспышке белых зубов можно было догадаться, что он улыбнулся.

– Мистер Демотт? Мистер Маккензи? – Он протянул руку. – Финлэйсон. Джон Финлэйсон.

– Мистер Финлэйсон, – сказал Демотт. – Офис управляющего полевыми работами?

– Я и есть управляющий. – Он взял стул, сел, вздохнул, стряхнул частично лед с бороды. – Да. Да… Знаю. В это трудно поверить. – Он снова улыбнулся, указав на свою одежду. – Большинство людей думают, что я бродяга. Вы знаете, безработный, странствующий на товарняках. Бог знает почему. Ближайшая железная дорога бесконечно далеко от Прадхо-Бей. Почти так же, как Таити и зеленые лужайки. Знаете, постепенно становишься похожим на местных. Слишком давно в Заполярье. – Необычно отрывистая манера речи позволяла предположить, что контакты с цивилизацией у этого человека были в лучшем случае с перебоями. – Простите, что не смог. Я имею в виду – не смог вас встретить. Дедхорс…[14]

– Дедхорс? – удивился Маккензи.

– Взлетная полоса… Небольшие проблемы на одном из сборных пунктов. Случается постоянно. Мороз черт знает что вытворяет с молекулярной структурой стали. Надеюсь, о вас позаботились?

– Жалоб нет, – улыбнулся Демотт. – Нам много не надо. Буфет функционирует. Маккензи при деле. Верблюд и колодец. – Демотт поймал себя на том, что говорит как Финлэйсон. – Может, одна маленькая жалоба имеется: меню слишком разнообразно, а порции слишком велики. Талия моего компаньона…

– Талия твоего компаньона не твоя забота, – спокойно произнес Маккензи. – Но у меня действительно есть жалоба, мистер Финлэйсон.

– Догадываюсь. – Зубы блеснули снова, и Финлэйсон встал. – Давайте выслушаем ее в моем кабинете. Это рядом. – Он пересек столовую и остановился у входной двери, указав на другую дверь, слева. – Главный центр управления работами. Сердце залива Прадхо, по крайней мере его западной половины. Компьютерная система управления всеми полевыми работами.

– Предприимчивый парень со связкой гранат мог бы здесь неплохо поразвлечься, – сказал Демотт.

– Пяти секунд хватило бы, чтобы загубить все месторождение. Вы проделали весь путь от Хьюстона, чтобы подбодрить меня? Сюда, пожалуйста.

Они прошли через одну дверь, затем еще через одну, внутреннюю, и оказались в маленьком кабинете. Столы, стулья, шкафы – все металлическое, серое, цвета военно-морского флота. Финлэйсон предложил всем сесть и улыбнулся Маккензи:

– Французы говорят, что еда без вина, как день без солнца.

– Беда в этой техасской пыли, – заметил Маккензи. – Напрочь забивает горло, как никакая другая. Над водой просто смеется.

Финлэйсон поднял руки, как бы защищаясь:

– Там, за этими стенами, работают большие буровые установки. Чертовски дорогие и очень сложные в управлении. Там абсолютно темно, сорок градусов ниже нуля, и вы устали – здесь вы постоянно испытываете усталость. Не забывайте, что мы работаем по двенадцать часов в день, семь дней в неделю. Пара глотков виски поверх всего этого, и придется списывать на миллион долларов оборудования. Или вы повредите трубопровод. Или сами убьетесь. Или, что уж совсем плохо, убьете других. Во времена сухого закона было проще – массовая контрабанда из Канады, самогонный джин, там были тысячи подпольных перегонных кубов. Но теперь здесь, в Норт-Слоуп, совсем иначе: поймали с чайной ложкой контрабандного алкоголя – и до свидания. Никаких оправданий. Вон. Но здесь такого не случается. Кто будет рисковать восьмьюстами долларами в неделю ради порции бурбона ценой в десять центов?

– Когда ближайший рейс на Анкоридж? – спросил Маккензи.

Финлэйсон улыбнулся.

– Еще не все потеряно, мистер Маккензи. – Он отпер шкаф, достал бутылку виски и пару стаканов и плеснул в них щедрой рукой. – Добро пожаловать в Норт-Слоуп, джентльмены.

– Меня посетило видение, – сказал Маккензи. – Путешественники, захваченные непогодой в Альпах, и святой Бернард, бегущий к ним вприпрыжку… с чаем. Вы что же, совсем не пьете?

– Пью. Неделю из пяти, когда живу с семьей в Анкоридже. А это держу только для очень важных посетителей. Следует ли думать, что вы подпадете под эту квалификацию? – Он в задумчивости стряхивал лед с бороды. – Должен признаться, что впервые услышал о вашей организации пару дней назад.

– Думайте о нас как о розах пустыни, – предложил Маккензи. – Рождены, чтобы цвести и отцветать никем не увиденными. Ну не совсем так, но пустыня имеет место. Именно там мы большей частью и проводим наши дни. – Кивком головы он указал на окно. – Пустыне не обязательно быть песчаной. Полагаю, это вполне может быть квалифицировано как арктическая пустыня.

– Я и сам порой так думаю. Но что вы делаете в тех пустынях? Я имею в виду, какова ваша функция?

– Наша функция? – Демотт задумался. – Как это ни странно, я бы сказал, что наша функция состоит в том, чтобы довести нашего почтенного работодателя Джима Брэди до состояния банкротства.

– Джим Брэди? Мне казалось, его имя начинается с Э.

– Его мать была англичанкой. Назвала его Элджернон. Вас бы это устроило? Его все знают как Джима. Ну, это не суть важно, но в мире есть всего три человека, действительно способных ликвидировать пожары на нефтяных полях, особенно пожар на нефтяной скважине, и все трое из Техаса. Джим Брэди – один из них.

– Принято считать, что существует три возможных причины возгорания нефти: самопроизвольное возгорание, которого не должно быть, но случается; так называемый человеческий фактор, иначе говоря – простая неосторожность; и технические неполадки. Двадцатилетний опыт работы позволил Брэди распознать четвертый и наиболее зловещий фактор, который широко известен как промышленный саботаж.

– Кому здесь заниматься саботажем? Ради чего?

– Наиболее очевидная причина – конкуренция между большими нефтяными компаниями – может быть исключена. Мнение о беспощадной конкуренции бытует только в прессе, охочей до сенсаций, да среди наиболее невежественной части публики. Один раз послушать вашингтонских лоббистов нефтяных компаний на их закрытых совещаниях, и станет навсегда понятно выражение: две головы на одной шее, два сердца, бьющиеся в унисон. Помножьте на двадцать. Стоит «Эксону» поднять цену на газ сегодня на один цент, и «Галф», «Шелл», «Бритиш петролеум», «Элф», «Аджип» и все остальные сделают то же самое завтра. Классический пример кооперации – множество компаний работают рука об руку ради взаимной выгоды. Ради выгоды всех нефтяных компаний. Штат Аляска и простые обыватели, конечно, могут придерживаться иной, более предвзятой точки зрения.

– Если мы исключаем конкуренцию, тогда следующей в списке оказывается власть. Международная силовая политика. Скажем, страна Х может значительно ослабить враждебную страну Y, поспособствовав уменьшению ее доходов от нефти. Это один возможный сценарий. Возможна и внутренняя силовая политика. Допустим, существование недовольных элементов при диктаторском правлении в нефтедобывающей стране, выбравшие поджог как способ демонстрации недовольства режимом, при котором власть имущие, получая прибыль от неправедного бизнеса, в лучшем случае оказывают благодеяния своим родственникам и приближенным, в то время как простые крестьяне продолжают жить в средневековой нищете. Голод является великой движущей силой, и здесь появляется простор и для личной мести, и для сведения старых счетов, и для удовлетворения накопившейся ненависти.

– Нельзя забывать и о маньяках – поджигателях, для которых нефть смехотворно легкая цель и источник красивого огня. Короче, возможно все, и чем причудливее и невообразимее, тем вероятнее. Наш недавний случай, к примеру, – кивнул он на Маккензи. – Мы с Дональдом только что вернулись с Залива. Там местная охрана и полиция были сбиты с толку множеством малых пожаров. Это так говорится, малых, но общий ущерб от них составил два миллиона долларов. Никаких сомнений, что действовал поджигатель. Мы его выследили, задержали и наказали. Подарили ему лук со стрелами.

Финлэйсон подумал, что виски подействовало слишком быстро.

– Одиннадцатилетний сын британского консула. У него был мощный пневматический пистолет Уэбли. Уэбли традиционно делает для таких пистолетов специальные патроны – полые свинцовые шарики. Они не производят патронов из закаленной стали, дающих при попадании в железо великолепную вспышку. Но наш мальчуган располагал боезапасом своего приятеля – араба, имевшего такой же пистолет, но с нелегальными патронами для охоты на хищников в пустыне. Просто случайность, что отец того арабского мальчишки, кстати принц крови, оказался владельцем того самого нефтяного поля. Маленький англичанин теперь имеет стрелы с наконечниками из резины.

– Уверен, что должна последовать мораль.

– Разумеется. Урок. Непредсказуемое – всегда рядом. Нашему подразделению производственного саботажа, как называет его Джим Брэди, шесть лет. Нас в нем четырнадцать человек. Сначала это было просто бюро расследований. Мы приходили на место, когда дело было сделано и огонь вырвался на свободу – бывало, что сам Джим инициировал пожар, – и пытались выяснить, кто это сделал, как и почему. Честно говоря, успеха добивались редко: обычно оказывалось, что ворота настежь, а коней уже и след простыл, нам оставалось только закрыть ворота пустой конюшни.

– Мы изменили тактику. Теперь мы запираем ворота конюшни таким образом, чтобы их никто не смог отпереть. Иначе говоря, предупреждаем попытку, максимально ужесточая контроль и за производством, и за персоналом. Теперь мы нарасхват, мы стали наиболее доходным подразделением «Брэди энтерпрайзиз». Бесспорно. Каптаж скважин, вышедших из-под контроля, ликвидация пожаров; да всего и не перечислить, что мы делаем для обеспечения безопасности. Наши услуги пользуются таким спросом, что мы могли бы втрое увеличить наше подразделение и всем хватило бы дела.

– Что же вас останавливает? Я имею в виду расширение бизнеса.

– Недостаток квалифицированных кадров, – сказал Маккензи. – Их просто нет. Более точно, есть оперативники, но почти не имеющие опыта, и тотальная нехватка людей, годных к обучению. Немногие удовлетворяют всему спектру требований. Нужно обладать пытливым умом, который, в свою очередь, основывался бы на врожденном инстинкте сыщика, – иметь ген Шерлока Холмса, я бы сказал. Это или есть, или нет, внедрить невозможно. Нужно обладать глазами и носом, настроенными на опасность, – почти одержимостью, а это приходит только с опытом работы в поле; необходимо располагать довольно подробным знанием нефтяной индустрии по всему миру и плюс ко всему нужно быть нефтяником.

– И вы, джентльмены, – нефтяники. – Это было утверждением, не вопросом.

– Всю нашу сознательную жизнь, – кивнул Демотт, – мы оба руководили полевыми работами.

– Если ваши услуги пользуются таким спросом, каким образом нам повезло оказаться во главе очереди?

– Насколько нам известно, нефтяная компания впервые получает предупреждение о намерении организовать диверсию. Впервые есть шанс испытать наш механизм предотвращения. Несколько удивляет тот факт, мистер Финлэйсон, что вы узнали о нас только пару дней назад. Как же так случилось, что мы уже здесь? Нам-то стало о вас известно три дня назад, как только мы вернулись с Ближнего Востока. Мы позволили себе один день отдыха, еще один день ушел на изучение местонахождения и мер безопасности на аляскинском трубопроводе и…

– Как вы могли это изучить? Разве подобная информация не является закрытой?

– Мы могли бы запросить ее сразу, как только получили просьбу о помощи, – терпеливо объяснял Демотт, – но этого не требовалось. Эта информация, мистер Финлэйсон, не является закрытой. Она доступна публике. Большие компании, как правило, поразительно беспечны в этом отношении. Возможно, чтобы убедить публику или чтобы придать блеска облику компании, описывая ее систему безопасности, они не просто публикуют информацию о ее работе, но фактически бомбардируют ею обывателей. Информация эта, разумеется, ненадежна и отрывочна, но даже человек средних способностей может составить из кусков целое.

– Собственно, большим компаниям вроде «Аляски», которая построила ваш трубопровод, не в чем себя особенно упрекать. Им далеко до опрометчивости чемпиона всех времен – правительства Соединенных Штатов. Рассекречивание атомной бомбы является тому классическим примером. Когда русские тоже сделали бомбу, правительство решило, что теперь нет никакого резона хранить информацию о ней под грифом «секретно». Хотите знать, как сделать атомную бомбу? Пошлите запрос в АЕС[15] в Вашингтоне и с обратной почтой получите всю необходимую информацию. Мысль, что такая информация может быть использована американцами против американцев, никогда не посещала головы высоких интеллектуалов Капитолийского холма и Пентагона, которые, похоже, пребывают под впечатлением, что американские преступники массово удалились на покой в тот день, когда эту информацию рассекретили.

– Подождите. Достаточно. – Финлэйсон взмахнул рукой, защищаясь. – Верю, что вы не засылали в Прадхо-Бей армии шпионов. Ответ прост. Когда я получил это письмо – оно было послано мне, а не в главное управление компании в Анкоридже, – я позвонил генеральному директору. Мы оба решили, что почти наверняка это просто розыгрыш, шутка. Однако с сожалением должен признать, что многие жители Аляски не испытывают к нам добрых чувств. Поэтому мы решили, что если это не шутка, то положение может стать очень серьезным. Люди, подобные нам, хотя и поднялись на достаточно высокие позиции в своей области, не принимают окончательных решений, касающихся безопасности и будущего десятимиллиардного капитала. Поэтому мы решили поставить в известность великих «пенджэндрамов»[16]. Вы получили директивы из Лондона. Мне сообщили о принятом решении уже после этого.

– Дирекции везде одинаковы, – сказал Демотт. – У вас при себе эта записка с угрозами?

Финлэйсон достал из стола маленький листок и протянул его Демотту.

– «Дорогой мистер Финлэйсон», – прочитал Демотт. – Вежливый, однако. «Хочу вас проинформировать, что в ближайшем будущем вас ждет небольшая потеря нефти. Уверяю вас, совсем несущественная – только чтобы продемонстрировать вам, что мы можем перекрыть подачу нефти, когда и где захотим. Будьте любезны оповестить об этом представителей компании „ARCO“».

Демотт передал записку Маккензи.

– Естественно, не подписана. Никаких требований. Если это не шутка, то задумана смягченная демонстрация, чтобы подготовить к большой угрозе и большим требованиям, которые за ней последуют. Сапер-моралист, если позволите, решил напугать вас до колик в желудке.

– Мне кажется, он уже достиг этого, – сказал Финлэйсон, глядя в пространство перед собой.

– Вы оповестили «ARCO»?

– Конечно. Месторождение разделено почти поровну. Мы ведем буровые работы в западном секторе, а их компания – в восточном. Она, вообще-то, называется «Атлантик Ричфилд, Эксон».

– Какова была их реакция?

– Как у меня: надеяться на лучшее, ожидать наихудшего.

– Как воспринял угрозу глава службы безопасности?

– Более чем пессимистически. Это же его детище. Если бы я был на его месте, то воспринимал бы это так же. Он убежден, что угроза существует.

– Я тоже, – сказал Демотт. – Записка была в конверте? Спасибо. – он прочитал адрес: «Джону Финлэйсону, бакалавру естественных наук, члену-корреспонденту Института горных инженеров». – Не просто педантичность, свидетельство проделанной работы. «„BP/Sohio“, Прадхо-Бей, Аляска», почтовый штамп Эдмонтона, Альберта.

– Никаких ассоциаций. У меня там ни друзей, ни просто знакомых и определенно никаких деловых контактов.

– А у главы службы безопасности?

– Аналогично. Никаких контактов.

– Его имя?

– Броновски. Сэм Броновски.

– Не пора ли ему к нам присоединиться?

– Боюсь, придется подождать. Он в Фэрбенксе. Если погода не помешает, сегодня вечером будет здесь. Зависит от видимости.

– Сезон снежных бурь?

– Здесь их нет. В районе Норт-Слоуп выпадает мало осадков, не больше шести дюймов за всю зиму. Но ветер сильный, просто жуть. Он поднимает снег с поверхности в воздух, и слой в тридцать-сорок футов над землей становится совершенно непрозрачным. Несколько лет назад перед Рождеством «геркулес», считающийся самым надежным авиасредством, пытался совершить посадку в таких условиях и потерпел аварию. Двое из четырех членов экипажа погибли. С тех пор пилоты осторожничают; если такое могло случиться с «геркулесом», никто не застрахован. Эти мощные ветры и снежные вихри, ими созданные, достигают скорости семидесяти миль в час и отравляют нам жизнь. Из-за них центр управления построен на сваях высотой в семь футов, чтобы дать возможность снегу проноситься над землей. В противном случае в конце зимы мы бы оказались погребенными под огромным сугробом. Сваи, конечно, уменьшают отток тепла в вечную мерзлоту, но это не главное.

– Что делает Броновски в Фэрбенксе?

– Пытается укрепить там, где тонко. Нанимает дополнительную охрану для Фэрбенкса.

– Как он это делает?

– Полагаю, подход бывает разным. Это подразделение Броновски, мистер Демотт. В этих делах у него карт-бланш. Лучше вам спросить у него, когда он вернется.

– Да перестаньте. Вы же его босс. Он подчиненный. Боссы всегда подсматривают за подчиненными. Просто ориентировочно. Каким образом он набирает людей?

– Ну так и быть. Вероятно, у него есть список людей, с которыми он персонально знаком и к которым может обратиться в случае срочной необходимости. Но честно говоря, я совсем не уверен, что это так. Возможно, я его босс, но когда я передаю полномочия, я их действительно передаю. Мне известно, что он в контакте с начальником полиции и полагается на его рекомендации. Возможно, он помещает объявления в еженедельник «Вся Аляска», который издается в Фэрбенксе, но, может, он и не делает ничего подобного. – Финлэйсон задумался ненадолго. – Я бы не сказал, что он сознательно помалкивает об этом. Полагаю, если всю жизнь работаешь агентом службы безопасности, то уже и своей левой руке не позволишь знать, что делает правая.

– Что за народ он нанимает?

– В основном бывших полицейских или бывших десантников.

– Но не специально тренированных охранников?

– Как таковых нет, но я думал, что для десантников ощущение присутствия опасности становится частью натуры. – Финлэйсон улыбнулся. – Я думаю, для Сэма главным критерием является способность метко стрелять.

– Агент безопасности – это особая ментальность, а не физические качества. Вы сказали: «в основном».

– Он нанял двух первоклассных агентов безопасности. Один находится в Фэрбенксе, а другой – в Валдизе.

– Кто сказал, что они первоклассные?

– Сэм. Он их тщательно выбирал. – Финлэйсон потрогал свою подсыхающую бороду, что могло свидетельствовать о раздражении. – Знаете, мистер Демотт, возможно, вы даже добродушны, но у меня такое ощущение, словно меня допрашивают.

– Чепуха. Если бы это было так, вы бы знали наверняка, потому что я бы расспрашивал о вас. Но я не намерен этого делать ни сейчас, ни потом.

– Что так? Нет ли у вас на меня досье, а?

– Во вторник пятого сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года вы поступили в среднюю школу в Данди, Шотландия.

– Бог мой!

– Что такого особого в районе Фэрбенкса? Почему именно там потребовалось усиление системы безопасности?

– Никаких важных или неотложных причин, поверьте.

– Не имеет значения важность их и неотложность, но каковы причины?

Финлэйсон затаил дыхание, словно собираясь глубоко вздохнуть, но раздумал.

– Глупо, наверное, все это. Знаете, слухи могут накликать беду. Народ опасается за этот сектор. Трубопровод на всей своей протяженности в восемьсот миль до Валдиза пересекает три горных хребта. Всего на нем двенадцать насосных станций. Вблизи Фэрбенкса находится насосная станция номер восемь. Летом семьдесят седьмого на ней произошел взрыв. Станция была полностью разрушена.

– Авария?

– Да.

– Причины взрыва установлены?

– Конечно.

– Удовлетворительные доказательства?

– Компания, построившая трубопровод, «Аляска», была удовлетворена.

– Но не все были удовлетворены?

– Некоторые отнеслись скептически. Штат и федеральное агентство воздержались от комментариев.

– Какие объяснения дала «Аляска»?

– Техническая неисправность и сбой в электроснабжении.

– Вы сами этому верите?

– Меня там не было.

– Большинство было удовлетворено объяснениями?

– Очень многие им не поверили.

– Мог быть саботаж?

– Может быть. В тот момент я был здесь. Я никогда не видел восьмой станции. Она уже отстроена вновь, разумеется.

Демотт вздохнул:

– Здесь мне следовало бы продемонстрировать некоторые признаки раздражения. Не доверяете себе, мистер Финлэйсон, не так ли? А из вас мог бы получиться хороший агент службы безопасности. Не думаю, что вы рискнули бы высказать свое мнение относительно того, имело ли место укрывательство.

– Мое мнение не имеет значения. Имеет значение то, что пресса Аляски была абсолютно в этом уверена и широко и открыто об этом писала. Тот факт, что газеты, казалось, совершенно не опасались обвинения в клевете, можно бы рассматривать как существенный. Они были бы рады общественному запросу, а «Аляска» отмалчивалась.

– Что так возбудило прессу? Или это лишний вопрос?

– Прессу взбесило, что ее не допускали на место аварии в течение многих часов. Но еще больше взбесил тот факт, что не пускали их не мирные служивые штата, а частная охрана, которая, что невероятно, сама перекрыла государственные дороги. Даже их собственный представитель по связям с общественностью признал, что их действия являются незаконными.

– Кто-нибудь подал жалобу в суд?

– Суда не было.

– Почему? – Финлэйсон пожал плечами, и Демотт продолжил: – Могло это случиться, потому что «Аляска» – крупнейший работодатель штата и выживание многих компаний зависит от их контрактов с «Аляской»?

– Возможно.

– С этой минуты я буду стараться вас расколоть ради Джима Брэди. К каким выводам пришла пресса?

– Поскольку в течение целого дня их не допускали на место происшествия, они были уверены, что за это время работники компании лихорадочно работали над уничтожением следов основного пролива и сокрытия факта, что отказоустойчивость системы дала опасный сбой. Кроме того, пресса утверждала, что «Аляска» скрыла ущерб, нанесенный пожаром.

– Может быть, они скрыли улики, свидетельствующие о саботаже?

– Не хочу строить домыслов.

– Будь по-вашему. Известны ли вам или Броновски какие-нибудь подозрительные личности в Фэрбенксе?

– Зависит от того, кто, по-вашему, попадает под это определение. Если вы имеете в виду защитников окружающей среды, которые были против строительства трубопровода, то да. Сотни.

– Но они, я полагаю, всегда действуют открыто и дают свои имена и адреса, когда обращаются в газеты.

– Да.

– К тому же это люди чувствительные и неагрессивные, всегда остающиеся в рамках закона.

– Других подозрительных я не знаю. В Фэрбенксе пятнадцать тысяч жителей, наивно думать, что все они чисты, как свежевыпавший снег.

– Что об аварии думает Броновски?

– Его там не было.

– Я спрашиваю не об этом.

– Но он тогда был в Нью-Йорке. Он еще не работал у нас.

– Следовательно, он новичок в компании.

– Да. По вашим меркам он автоматически попадает под подозрение, я полагаю. Если вы собираетесь напрасно тратить время, копаясь в его прошлом, вы вольны делать это, но мы его проверяли и перепроверяли трижды. Полицейское управление Нью-Йорка подтвердило его непорочность. И он, и его компания имеют – имели – безупречную репутацию.

– Не сомневаюсь. Какова квалификация у него самого и у его компании?

– Одинаковая. Он руководил одним из крупнейших и, бесспорно, лучших агентств безопасности Нью-Йорка. До этого он был полицейским.

– На чем специализировалась его компания?

– На самом лучшем. Главным образом на охране. Дополнительная охрана для горстки крупнейших банков, когда их собственная служба безопасности страдает от дефицита кадров из-за отпусков или болезней. Патрулирование жилья богатейших людей Манхэттена и Лонг-Айленда во время больших светских раутов, чтобы предотвратить бесстыдное улепетывание с драгоценностями гостей. И третье – обеспечение сохранности на выставках драгоценных камней и живописи. Если бы вам удалось уговорить голландцев дать на пару месяцев для выставки «Ночной дозор» Рембрандта, Броновски был бы тем человеком, которого вы послали бы за картиной.

– Что могло побудить такого человека все бросить и перебраться сюда, на край света?

– Он не говорит. Да этого и не требуется. Ностальгия. Более точно, ностальгия его жены. Она живет в Анкоридже. Он летает туда на выходные.

– Я считал, что полагается четыре полных недели отработать, прежде чем получишь выходной.

– К Броновски это не относится, только к тем, кто работает постоянно здесь. Номинально его рабочее место здесь, но он отвечает за весь трубопровод. К примеру, если что-то случается в Валдизе, он оказывается гораздо ближе, если находится в квартире жены, чем если бы находился здесь. Он очень легок на подъем, наш Сэм. Владеет и сам управляет самолетом. Мы оплачиваем только топливо, это все.

– Нельзя сказать, что он без гроша за душой.

– Не могу не согласиться. Ему нет необходимости работать, но он не может без дела. Что до денег, так он владеет контрольным пакетом своей компании.

– Не было ли злоупотребления служебным положением?

– Как он мог злоупотребить там служебным положением, если он даже не выезжал из штата с тех пор, как приехал сюда год назад?

– Надежный парень, кажется. Такие наперечет. Дональд? – Демотт посмотрел на Маккензи.

– Да. – Маккензи взял в руки неподписанное письмо. – ФБР это видело?

– Нет, конечно. Какое отношение имеет к этому ФБР?

– Это может иметь к ним самое непосредственное отношение, и очень скоро. Я знаю, что аляскинцы считают, что они отдельная нация, что здесь частное феодальное владение и что вы относитесь к нам, несчастным, как к низшим сорока восьми, но вы являетесь тем не менее частью Соединенных Штатов. Когда нефть отсюда достигает Валдиза, она транспортируется оттуда в один из штатов западного побережья. Любые перебои в поставке нефти между Прадхо-Бей и Калифорнией рассматривались бы как противозаконное вмешательство в торговые отношения между двумя штатами, и ФБР было бы вовлечено автоматически.

– Но пока такого не произошло. Кроме того, что может сделать ФБР? Они и о себе-то не смогут позаботиться. Нам придется спасать их от замерзания до смерти уже в первые десять минут их пребывания здесь. Они смогут выжить только под крышей, и что они смогут сделать? Оккупировать наши компьютерные терминалы и основные линии связи и поднять тревогу на станциях в Прадхо-Бей, Фэрбенксе и Валдизе? У нас есть высококвалифицированные специалисты, способные отслеживать более трех тысяч источников тревожной информации. Приставить к этому делу фэбээровцев – все равно что заставить слепого читать текст на санскрите. И внутри, и снаружи они будут только мешаться под ногами у тех, кто занят делом.

– Патрульные Аляски могли бы выжить. Я полагаю, они выживают там, где вашим собственным людям не выжить. Вы обращались к ним? Вы поставили в известность администрацию штата в Джуно?

– Нет.

– Почему?

– Они нас не любят. Разумеется, если бы была физическая угроза, беспорядки, они бы незамедлительно вмешались, но до тех пор они предпочитают делать вид, что ничего не знают. Не могу сказать, что я их виню за это. Прежде чем вы спросите почему, я вам скажу. Худо ли, хорошо ли, но мы наследовали «Аляске». Они построили трубопровод и следят за ним, а мы его используем. Боюсь, здесь существует широкая серая зона неразличимости. В глазах большинства людей они были трубопроводом, а мы им стали.

Финлэйсон обдумал свои дальнейшие слова.

– Иногда «Аляску» хочется даже пожалеть. Они были жестоко ошельмованы. Нет сомнения, они несут ответственность за горы отходов и огромные издержки, но они завершили немыслимо трудную работу в немыслимо тяжелых условиях, и, более того, они уложились в срок. Лучшая строительная компания в Северной Америке в настоящее время. Блестящие инженерные решения и блестящие инженерные кадры, но среди тех, кто отвечает за связи с общественностью, толковых мало: может, они были бы на месте на Манхэттене, но не на Аляске. Их задачей было продать народу нефтепровод, а они преуспели в обращении огромной части населения в ярых противников строительства нефтепровода и самой строительной компании.

Он покачал головой:

– Нужно было обладать особым даром, чтобы так навредить своей компании. Стараясь защитить доброе имя «Аляски», они не нашли ничего лучшего, чем явное сокрытие улик и ложь, что было подтверждено. Так доброе имя превратилось в сомнительную репутацию.

Финлэйсон достал из ящика пару листков и передал их Демотту и Маккензи.

– Фотокопии классического примера того, как они общались с контрактниками. Можно подумать, что навыки работы были ими получены в каком-то полицейском государстве. Прочтите это. Весьма поучительно. Становится понятно, как молва привела к тому, что нас не любят.

Двое мужчин начали читать.

«Аляска»

Дополнение № 20

Эксплуатация трубопровода. Ревизия № 1

Трубопровод и дороги. 1 апреля 1974 г.

Спецификация. С. 2004

В. Ни при каких обстоятельствах ни Фирма-Контрактор, ни ее служащие не сообщают об утечке или разливе нефти каким-либо государственным службам. Сообщение о таких явлениях – полностью на ответственности «Аляски».

Контрактор должен обязать своих служащих исполнять это постановление.

Г. В дальнейшем ни при каких обстоятельствах ни Контрактор, ни ее персонал не должны обсуждать, сообщать или связываться любым способом со средствами массовой информации, будь то радио, телевидение, газеты или периодические издания.

Любые подобные контакты Контрактора будут рассматриваться как существенное нарушение КОНТРАКТА Контрактором. Все контакты с прессой, касающиеся выбросов и разливов нефти, осуществляются только и исключительно «Аляской». Если представители прессы вступают в контакт с Контрактором или его сотрудниками, им следует воздерживаться от каких-либо дискуссий, сообщений и взаимодействий, рекомендуя обратиться за разъяснениями в компанию «Аляска».

Все вышеизложенное Контрактор обязан довести до сведения управляющего звена и рядовых сотрудников.

Демотт опустил листок на колени.

– И это написано американцем?

– Американцем иностранного происхождения, – сказал Маккензи. – Очевидно, прошедшим выучку у Геббельса.

– Потрясающая инструкция, – сказал Демотт. – Помалкивай и скрывай – или потеряешь контракт. Не переступай черты, иначе вон с работы. Блестящий пример американской демократии в лучшем виде. Ну и ну! – Он взглянул на лист, затем на Финлэйсона. – Как вам удалось раздобыть это? Наверняка документ засекречен.

– Будете смеяться, но вы ошибаетесь. Так сказать, достояние общественности. Редакционная статья из еженедельника «Вся Аляска» от двадцать второго июля семьдесят седьмого года. Никаких сомнений, что инструкция была засекречена. Как газете удалось ее получить, не имею представления.

– Приятно узнать, что маленькая газета не побоялась выступить против гигантской компании и ей это сошло с рук.

Финлэйсон достал еще одну фотокопию.

– В этой же редакционной статье содержится упоминание «ужасного отрицательного воздействия трубопровода на всех нас». Это и теперь так же верно, как тогда. Мы унаследовали это ужасное отрицательное воздействие и до сих пор страдаем от него. Такие дела. Не могу сказать, что у нас совершенно нет сторонников или что власти не вмешаются немедленно, если будут замечены откровенные противозаконные действия. Но поскольку важны голоса избирателей, те, кто правит, делают это из прикрытия. Они пробуют, куда дует ветер, затем задействуют приемлемое законодательство и занимают соответствующую безопасную позицию. Что бы ни случилось, они не пойдут на конфликт с теми, кто наделяет их властью. Они не рискнут под пристальным наблюдением публики, как за ними, так и за нами, прийти и подать нам руку из-за какой-то анонимной угрозы какого-то анонимного сумасшедшего.

– Таким образом, это означает, что пока диверсия не произошла, вы не можете рассчитывать на помощь извне, – сказал Маккензи. – Во всем, что касается превентивных мер, вы целиком зависите от Броновски и его команды охранников. В результате вы сами по себе.

– Неприятно об этом думать, но это так.

Демотт поднялся и стал ходить взад-вперед по кабинету.

– Будем считать, что угроза реальна; кто за ней стоит и чего добивается? Уверен, что он не сумасшедший. Если бы это был одержимый защитник окружающей среды, он бы действовал без всяких предупреждений. Некто мог бы иметь в виду вымогательство или шантаж, которые не обязательно однозначны; вымогают деньги, а шантаж служит множеству различных целей. Маловероятно, что основной целью является прекращение перекачки нефти, это должно служить какой-то другой более важной цели. Деньги, политика – внутренняя и международная, – власть, ложный идеализм и истинный или просто безответственный, сумасшедший. Боюсь, придется ждать развития событий, прежде чем делать предположения. Тем временем я бы хотел как можно скорее встретиться с Броновски.

– Я же уже сказал, он должен закончить дело. Он будет здесь через несколько часов.

– Попросите его вылететь прямо сейчас, пожалуйста.

– Сожалею, но Броновски сам принимает решения. Номинально он под моим началом, но не в полевых операциях. Он просто уйдет, если я попытаюсь узурпировать его власть. Зачем заводить собаку, а лаять самому?

– Я не уверен, что вы правильно оцениваете положение. Нам с Маккензи не только было гарантировано полное сотрудничество, но мы наделены полномочиями принять срочные меры безопасности, если, по нашему мнению, такие срочные меры диктуются сложившимися условиями.

Юконская борода скрывала выражение лица Финлэйсона, но в голосе безошибочно распознавалось изумление:

– Вы имеете в виду отстранение Броновски?

– Если, опять же по нашему мнению, он достаточно хорош, мы просто удовольствуемся ролью советников, если нет, мы применим власть, которой наделены.

– Кем наделены? Это абсурд. Я не позволю. Я не могу этого позволить. Вы только появились здесь и напридумывали всякого; нет, я не получал подобных инструкций.

– В таком случае я бы посоветовал вам запросить такие указания или получить их подтверждение немедленно.

– От кого?

– От великих «пенджэндрамов», как вы их называете.

– В Лондоне? – (Демотт молчал.) – Это дело мистера Блэка.

Демотт продолжал молчать.

– Генерального директора здесь, на Аляске.

Демотт указал на три телефона на столе Финлэйсона:

– Он не дальше, чем один из этих аппаратов.

– Его нет на Аляске. Он посещает наши офисы в Сиэтле, Сан-Франциско и Лос-Анджелесе. Когда и в каком порядке, я не знаю. Но мне известно, что он возвращается в Анкоридж завтра в полдень.

– Хотите сказать, что раньше вы не сможете с ним связаться?

– Именно.

– Вы могли бы позвонить в те офисы.

– Я же сказал, что не знаю, в каком из них он сейчас. Он может быть в тысяче других мест и вообще в полете.

– Вы могли бы попытаться, разве нет? – Финлэйсон ничего не сказал, и Демотт продолжил: – Вы могли бы позвонить прямо в Лондон.

– Вы не очень осведомлены об иерархии в нефтяных компаниях, так?

– Так. Зато я знаю, – привычная мягкость Демотта исчезла без следа, – что вас, Финлэйсон, ждет разочарование. Вы и сейчас в беде, а ждет вас худшее. В подобных обстоятельствах менеджеру высшего звена не время думать об ущемленной гордости и соблюдении субординации. Вы ложно толкуете приоритеты, мой друг. В первую очередь следует думать о благополучии компании, а уже потом о своих чувствах и прикрытии своей задницы.

Глаза Финлэйсона не изменили выражения. Маккензи что-то сосредоточенно рассматривал на потолке. За годы совместной работы он убедился, что Демотт умеет загонять соперника в угол. Жертва или сдается, или ставит себя в такое положение, при котором Демотт безжалостно использует свои преимущества. Если ему не удается добиться сотрудничества, он добивается полного подчинения.

– Я сделал три предложения, – продолжил Демотт, – каждое из которых было, по моему мнению, вполне разумным, но вы отвергли все три. Вы настаиваете на своем отказе?

– Да. Именно так.

– Отлично. Дональд, как, по-твоему, у меня есть выбор?

– Абсолютно никакого, – голос Маккензи звучал печально, – кроме неизбежного.

– Да. – Демотт холодно посмотрел на Финлэйсона. – У вас есть микроволновая радиосвязь с Валдизом, для связи с континентальными биржами. – Он протянул Финлэйсону через стол карточку. – Или вы не дадите мне разрешения поговорить с моим офисом в Хьюстоне?

Финлэйсон ничего не сказал, но карточку взял, снял трубку и связался с коммутатором. После трех минут молчания, в течение которых только Финлэйсон, казалось, чувствовал себя некомфортно, раздался звонок. Финлэйсон послушал несколько мгновений и передал трубку Демотту.

– «Брэди энтерпрайзиз»? Мистера Брэди, пожалуйста. – Последовала пауза. – Добрый день, Джим.

– Добрый-добрый, Джордж! – Сильный, звучный голос Брэди был хорошо слышен в комнате. – Ты в Прадхо-Бей, да? Какое совпадение. Я как раз собирался тебе звонить.

– Я просто хочу отчитаться. Собственно, сообщить, что отчитываться мне не в чем.

– У меня тоже для тебя сообщение. Мое – важнее, так что начнем с него. Линия открытая?

– Минутку. – Демотт взглянул на Финлэйсона. – Оператор на коммутаторе имеет допуск?

– Нет у нее никакого допуска. Господи боже мой, она же просто телефонистка.

– Вы обращаетесь в нужную инстанцию. Действительно, Господи, спаси аляскинский нефтепровод. – Он вынул блокнот и карандаш и сказал в трубку: – Сожалею, Джим. Открытая. Диктуйте.

Четко и ясно в комнате зазвучал бессмысленный, казалось, набор из букв и цифр, которые Демотт очень мелко и аккуратно записывал в свой блокнот. Спустя пару минут Брэди произнес:

– Повторить?

– Спасибо, не нужно.

– Ты хочешь что-нибудь сказать?

– Только то, что управляющий работами неконтактен, неблагоразумен и создает препятствия. Не думаю, что нам выгодно здесь оставаться. Прошу разрешения отбыть.

После очень короткой паузы Брэди произнес:

– Разрешение даю.

Демотт положил трубку и встал.

Финлэйсон был уже на ногах.

– Мистер Демотт…

– Передавайте привет Лондону, если вам случится там бывать, мистер Финлэйсон, – процедил Демотт ледяным тоном.

Глава 2

В десять вечера сотрудники Джима Брэди в баре отеля «Питер Понд»[17] Форт-Макмюррея, что за тысячу триста миль на юго-запад от Прадхо-Бей, встретились с Джеем Шуром. Те, кому принадлежало право высказывать суждения по таким вопросам, с готовностью соглашались, что в Канаде, как управляющему инженерными сооружениями, Шуру нет равных. Его темное, мрачноватое, почти пиратское лицо являлось несправедливой насмешкой природы, так как по натуре своей он был веселым, дружелюбным, компанейским человеком, легко сходившимся с людьми и очень отзывчивым.

Справедливости ради нужно сказать, что в данный момент он не испытывал ни веселья, ни добродушия, как, впрочем, и сидевший рядом с ним Билл Рейнольдс, начальник производства компании «Санмобиль», румяный и постоянно улыбающийся человек, которого природа наградила действительно дьявольским умом, казалось присущим Шуру, но такового не имевшему.

Билл Рейнольдс посмотрел через стол на Демотта и Маккензи, с которыми они с Шуром познакомились всего минуту назад, и сказал:

– Вы опережаете время, джентльмены. Замечательное обслуживание, если можно так сказать.

– Стараемся, – сказал Демотт удовлетворенно. – Делаем все возможное.

– Виски? – спросил Маккензи.

– Спасибо, – кивнул Рейнольдс. – Похоже, двойная доза?

– Точно.

– Дороговато, пожалуй.

– Сделает вас сговорчивее, – улыбнулся Демотт.

– Управление – это Эдмонтон – дало нам знать, что вы не появитесь раньше чем через четыре дня. Мы уж никак не ждали вас всего через четыре часа. – Рейнольдс с любопытством посмотрел в глаза Демотту поверх стакана с новой порцией виски. – Боюсь, нам мало что о вас известно.

– Справедливо. Мы знаем о вас еще меньше.

– Не нефтяники, значит?

– Конечно нефтяники, но бурильщики. Мы не знакомы с шахтной добычей.

– Служба безопасности – ваша постоянная работа?

– Совершенно верно.

– Тогда бесполезно спрашивать, что вы делали в Норт-Слоуп?

– Опять в точку.

– Сколько вы там пробыли?

– Два часа.

– Два часа! Вы хотите сказать, что залатали прорехи в системе безопасности за два часа?

– Да ничего мы не латали. Мы уехали.

– Позволено будет спросить почему?

– Начальник производства был, скажем так, несговорчив.

– Вечно я со своим любопытством.

– А что такое?

– Я здесь являюсь начальником производства. Но намек понял.

– Да никаких намеков. Вы задали вопрос, я на него ответил, – сказал Демотт дружески.

– И вы решили просто уйти….

– У нас полно заказов по всему миру, мы не тратим время на тех, кто не хочет сам себе помочь. Не будем переворачивать все с ног на голову, джентльмены: ваша компания ожидает, что это мы с Маккензи будем задавать вопросы, а вы отвечать на них. Когда была получена угроза?

– Сегодня в десять утра, – сказал Шур.

– У вас она с собой?

– Не совсем так. Она пришла по телефону.

– Откуда?

– Анкоридж. Международный звонок.

– Кто принял сообщение?

– Я. Билл был со мной рядом и тоже слушал. Звонивший дважды повторил свое сообщение. Он слово в слово сказал следующее: «Я вынужден информировать вас, что „Санмобиль“ в ближайшем будущем ожидают небольшие перебои в добыче нефти. Хочу успокоить вас: совершенно незначительные, только чтобы убедить вас, что мы можем прекратить поток нефти, где и когда пожелаем». Это все.

– Никаких требований?

– Абсолютно никаких, что удивительно.

– Не сомневайтесь. Требования придут вместе с большой угрозой. Вы бы могли распознать этот голос, если бы услышали снова?

– Узнал бы я голоса миллиона других канадцев, которые говорят точно так же, как этот? Вы полагаете, что угроза является реальной?

– Да. Нам свойственно серьезно относиться к подобным вещам. Какова охрана завода?

– Ну, для нормальных условий она вполне достаточная.

– Условия обещают быть слегка ненормальными. Сколько бойцов?

– Двадцать четыре, под началом Терри Бринкмана. Он свое дело знает.

– Не имею ни малейших сомнений. Есть сторожевые собаки?

– Ни единой. Обыкновенные полицейские собаки: овчарки, доберманы, боксеры – не могут выжить в этих экстремальных условиях. Лайки, конечно, могут, но сторожа они никудышные, больше интересуются друг другом, чем нарушителями.

– Электрозащита ограждения?

Шур закатил глаза и стал выглядеть обреченно.

– Вы с ходу хотите дать козырную карту защитникам окружающей среды. Почему, если самый захудалый старый волк опалит свою шелудивую шкуру…

– Понятно. Полагаю, бессмысленно спрашивать об электронных пучках, сенсорных устройствах и тому подобном?

– Бессмысленно – верное слово.

– Как велика территория завода? – спросил Маккензи.

– Около восьми тысяч акров, – сказал Рейнольдс несчастным голосом.

– Восемь тысяч акров, – мрачно повторил Маккензи. – Какой периметр они дают?

– Четырнадцать миль.

– Да, таки мы имеем здесь проблему, – сказал Маккензи. – Я полагаю, ваша система охраны делится на две составляющие: охрана основных сооружений и охрана периметра, чтобы предотвращать вторжение посторонних.

– Охранники работают в три смены, в каждой смене по восемь человек.

– Восемь человек, без всяких вспомогательных средств, для охраны самого завода и патрулирования периметра в четырнадцать миль в темноте зимней ночи.

– Завод работает круглосуточно, и территория ярко освещена днем и ночью, – сделал попытку защититься Шур.

– Но не периметр. Туда хоть на автобусе, хоть на джипе можно въехать, да что без толку перечислять. Сказано, мы имеем проблему.

– И не только эту, – сказал Демотт. – Самая яркая иллюминация не поможет ни в малейшей степени. Не поможет, если в каждой смене сотни рабочих и таких смен три.

– Что вы имеете в виду?

– Подрывные элементы.

– Подрывные элементы! Среди рабочих неканадцев меньше двух процентов.

– Что, канадские преступники отменены королевским указом? Когда вы нанимаете людей, вы проверяете их прошлое?

– Ну конечно, допросов не проводим и на детекторе лжи не проверяем. Если это делать, никогда никого не нанять. Нас интересует квалификация, рекомендации, опыт работы и нет ли истории криминальной активности.

– Это маловажно. Действительно опытный преступник никогда не имеет криминального досье. – Демотт выглядел как человек, который собирался вздохнуть, взорваться, выругаться и все бросить, но передумал.

– Теперь уже поздно. Завтра мистер Маккензи и я хотели бы поговорить с вашим Терри Бринкманом и осмотреть завод.

– Если мы будем здесь с машиной около десяти…

– А что, если это будет часов в семь? Да, семь будет нормально.

Демотт и Маккензи проводили взглядом двух уходивших мужчин, потом посмотрели друг на друга, осушили стаканы и подозвали бармена, затем стали смотреть в окно отеля «Питер Понд», названного в честь первого белого, увидевшего битумоносные пески.

Понд спустился на каноэ по реке Атабаске почти двести лет назад. По-видимому, его самого не очень заинтересовали пески, но десятью годами позднее более известный исследователь, Александр Маккензи, был заинтригован клейким веществом, сочащимся в выходах породы высоко над рекой. Он писал: «Битум находится в жидком состоянии и, смешанный с резиной или смолой ели, служит для заклеивания индейских каноэ. При нагревании пахнет подобно морскому углю».

Словам «морской уголь» не придавалось значения больше ста лет; никто не понял, что исследователь восемнадцатого века наткнулся на один из крупнейших в мире резервуаров ископаемого топлива. Но не наткнись он, и не было бы здесь сегодня ни отеля «Питер Понд», ни города за его окнами.

Даже еще в середине шестидесятых Форт-Макмюррей был не чем иным, как маленьким примитивным пограничным постом с населением, насчитывающим тысячу триста человек, и улицами, покрытыми пылью, грязью или снежной кашей, в зависимости от погоды. Теперь, оставаясь по-прежнему пограничным городом, он стал совсем иным. Храня прошлое, но заглядывая в будущее, он стал некой миниатюрой города, испытывающего бум, и, в терминах увеличения населения, самым стремительно растущим в Канаде. Где четыре года назад было тринадцать сотен жителей, теперь было тринадцать тысяч. Построены школы, отели, банки, больницы, церкви, супермаркеты и, главное, сотни домов. И чудо из чудес: замощены улицы. То, что выглядит чудом, объясняется тем, и только тем, что Форт-Макмюррей находится в самом сердце битумоносных песков Атабаски, крупнейшего месторождения в мире.

Весь вечер шел сильный снег, и теперь он еще не совсем прекратился. Все вокруг: дома, деревья, машины – было под пушистым белым покровом. Сотни огней гостеприимно светили сквозь тихо падающие снежные хлопья. Картина наполнила бы радостью глаза и сердце художника, рисующего рождественские открытки. Примерно такие мысли блуждали в голове у Маккензи.

– Сегодня здесь должен бы появиться Санта-Клаус.

– Хотелось бы, – сказал Демотт сердито. – Особенно если бы он принес с собой немного покоя на землю и добрую волю всем людям. Что ты думаешь об этом звонке в «Санмобиль»?

– То же самое, что и ты. Текст практически идентичен записке, полученной Финлэйсоном в Прадхо-Бей. Очевидно, что это тот же самый человек или группа людей.

– А как ты расцениваешь тот факт, что аляскинские нефтяники получили угрозу из Альберты, а в Альберте угроза получена с Аляски?

– Никак, кроме того, что угрозы исходят из одного источника. Этот звонок из Анкориджа наверняка был сделан с общественного телефона. Отследить его невозможно.

– Возможно, но не наверняка. Я не знаю, можно ли из Анкориджа прямо позвонить сюда. Думаю, что нет, но мы это выясним. Если это невозможно, на телефонной станции есть запись. Так что есть шанс, что мы сможем локализовать телефон.

Маккензи посмотрел на Форт-Макмюррей сквозь донышко стакана и сказал:

– Это бы сильно помогло.

– Могло бы немного помочь. Есть две зацепки. Здесь было десять, когда позвонили. В Анкоридже в это время шесть утра. Кто, кроме сумасшедших или рабочих ночной смены, может оказаться на темных промерзших улицах Анкориджа в такое время? Я полагаю, это выглядит странным и не должно остаться незамеченным.

– Если есть кому замечать.

– Полицейские в патрульных машинах. Таксисты. Водители снегоуборочных машин. Почтальоны. Ты был бы поражен, сколько людей на совершенно законных основаниях оказываются на улице темной ночью.

– С чего бы мне поражаться? – сказал Маккензи в сердцах. – На нашей чертовой работе мы сами частенько оказываемся ночью на улице. Ты сказал, две зацепки. Какая вторая?

– Если удастся локализовать таксофон, нам сумеет помочь полиция, которая может потребовать, чтобы почтовики вытащили монеты из автомата, и передаст их специалистам по пальчикам. Есть неплохие шансы, что парень, звонивший в Форт-Макмюррей, пользовался более крупными монетами, чем остальные граждане, звонившие этим днем или ночью. Две-три крупных монеты с одинаковыми отпечатками пальцев – и мы имеем нашего парня.

– Возражаю. Монеты проходят сквозь такое множество рук, что ты получишь множество отпечатков, даже, думаю, слишком много.

– Возражение принимается. Установлено, что на металлической поверхности при наложении доминирует самый поздний отпечаток. Мы снимем отпечатки и с наборной панели: люди не набирают номер в меховых рукавицах. Затем сверимся с криминальными записями. Отпечатки могут оказаться в картотеке. Если нам повезет, он наш, берем его и задаем массу интересных вопросов.

– Ну ты голова, Джордж. Умен. Поймай только сначала своего человека.

– Если у нас будет описание или отпечатки с криминальным досье, это будет не очень трудно. Если он уйдет в подполье, тогда трудно, но ему нет причин думать об укрытии. Ему, может быть, даже и неудобно скрываться. Может, он является столпом общества Анкориджа.

– Могу поспорить, что другим столпам анкориджского общества понравилось бы твое замечание. Они бы подумали о нас то же, что Джон Финлэйсон. Кстати, что ты собираешься предпринять в отношении Финлэйсона? Восстановление отношений кажется не только желательным, а просто обязательным. При столь очевидной связи…

– Дадим ему немного повариться в собственном соку. Я, конечно, не имею в виду буквального значения этого выражения. Пусть немного понервничает в Прадхо-Бей, пока мы будем готовы здесь. Он хороший мужик, умный, честный. Он реагировал так, как реагировал бы ты, да и я сам, если бы пара варягов попыталась захватить власть. Чем дольше мы пробудем здесь, тем вероятнее, что мы добьемся его безусловного сотрудничества, когда вернемся. Джим Брэди принес дурную весть, но в очень подходящий момент. Мы получили прекрасный повод откланяться. Кстати, о Джиме…

– Что-то мне все не очень нравится. Какие-то дурные предчувствия. Видимо, сказывается моя шотландская кровь. Тебе известно, что месторождение в Прадхо-Бей и то, которое находится здесь, вместе хранят много больше половины запасов нефти Северной Америки. Это жуткое количество нефти. Не хотелось бы, чтобы что-то с ним случилось.

– Раньше ты не беспокоился о таких вещах. Следователю надлежит быть хладнокровным, циничным и беспристрастным.

– Это правильно, когда касается чужой нефти. Эта нефть – наша. Огромная ответственность. Нужны радикальные решения на самом высоком уровне.

– Мы говорили о Джиме Брэди.

– Я о нем и говорю.

– Думаешь, его нужно вызвать сюда?

– Я уверен.

– Я тоже. Поэтому и заговорил о нем. Пойдем ему позвоним.

Глава 3

Джим Брэди, ратующий за стройность, остроумие, энергичность и атлетичность своих оперативных сотрудников, в ботинках дотягивал до пяти футов и 240 фунтов. Никогда не путешествуя налегке, он прихватил с собой в полет из Хьюстона не только свою жену Джен, привлекательную блондинку, но и красавицу-дочь, Стеллу, тоже натуральную блондинку, которая во время подобных выездов в поле выполняла обязанности его секретаря. Он доставил жену в отель Форт-Макмюррея, но Стеллу оставил при себе в микроавтобусе, который «Санмобиль» послала за ним, чтобы доставить на завод.

Первое впечатление, произведенное им на настоящих мужчин Атабаски, оказалось весьма неблагоприятным. Он предстал в великолепно сшитом темно-сером деловом костюме – только безупречный покрой позволял ему выглядеть элегантно при такой округлой фигуре, – белой рубашке и консервативном галстуке. Поверх всего этого были надеты два шерстяных пальто и просторная бобровая шуба, окончательно сравнявшая его горизонтальные размеры с вертикальными. Он щеголял в мягкой фетровой шляпе в цвет костюма, но и она почти скрылась под серым шерстяным шарфом, обмотанным дважды вокруг темени и подбородка.

– Вот это да! Черт меня побери! – воскликнул Брэди. Голос заглушался шарфом, концы которого были завязаны на лице непосредственно под глазами – единственным, что не было скрыто одеждой, но и этого было достаточно, чтобы его компаньоны поняли, до какой степени он поражен.

– Это что-то! Вы, парни, должно быть, неплохо развлекаетесь, роясь здесь и возводя хорошенькие маленькие замки из нефтяного песка.

– Можно, конечно, и так на это посмотреть, мистер Брэди, – сказал Джей Шур сдержанно. – Возможно, не так уж много по техасским стандартам, но это разработка крупнейшего месторождения в истории человечества.

– Я не хотел никого обидеть. Не обижайтесь! Вам кажется, что техасец не может признать лучшим и большим то, что вне его штата? – Чувствовалось, что он старается подыскать наилучшую формулировку для такого признания. – Это превосходит все, что я видел до сих пор.

«Этим» был драглайн, но такой драглайн, какого Брэди никогда не видел. Драглайн, по существу, машинное отделение с кабиной, где находится пульт, с которого осуществляется управление стрелой-манипулятором. Стрела подвешена на петлях и шарнирно крепится к основанию машинного отделения и благодаря этому может подниматься, опускаться и поворачиваться из стороны в сторону: управление осуществляется с помощью тросов, протянутых от машинного отделения через массивную стальную надстройку к верхушке стрелы. Один из тросов, проходящий через наконечник стрелы, поддерживает ковш, который можно опускать для выборки материала, а затем поднимать и перемещать поднятый материал в сторону, в отвал.

– Самая большая штука, которая когда-либо двигалась по земле, – сказал Шур.

– Двигалась? – спросила Стелла.

– Да, он может двигаться. Ходит. Правильнее сказать – волочит ноги, обутые в те огромные башмаки, под основанием. Выставлять на дерби в Кентукки не стоит, конечно, поскольку милю проходит за семь часов. Но ему и не приходится перемещаться больше чем на несколько ярдов за один раз.

– И этот длиннющий нос….

– Стрела. Обычно ее длину сравнивают с размером футбольного поля, но это неправильно, она длиннее. Отсюда ковш не выглядит таким огромным, но это за счет угла зрения; он забирает за один раз почти восемьдесят кубических ярдов грунта, достаточно для заполнения большого гаража для двух машин. Драглайн весит шесть с половиной тысяч тонн, примерно как небольшой крейсер. Стоимость? Около тридцати миллионов долларов. Сборка занимает от пятнадцати до восемнадцати месяцев, и, естественно, она производится прямо на месте. Их здесь четыре. Вместе они могут переместить четверть миллиона тонн за день.

– Все, ваша взяла, – сказал Брэди. – Пошли внутрь, а то я замерз. – Остальные четверо: Демотт, Маккензи, Шур и Бринкман, начальник охраны, – посмотрели на него с легким удивлением. Казалось невозможным, что человек, так основательно укутанный и изолированный естественным образом, может чувствовать даже легкую прохладу, но если Брэди говорит, что он замерз, значит так оно и есть.

Они залезли в микроавтобус, который, может, и не отличался особым комфортом, но имел прекрасно работавшую печку. Прекрасно выглядела и девушка в парке с откинутым капюшоном и сияющей улыбкой на лице. Бринкман, который был много младше всех остальных в свои тридцать лет, поначалу не обратил особого внимания на Стеллу. Сейчас он прикоснулся к краю своей меховой шапки и залился румянцем. Его реакция была неудивительна, поскольку в белой меховой парке девушка выглядела не менее очаровательной, чем маленький белый медвежонок.

– Папа, хочешь продиктовать что-нибудь? – спросила она.

– Пока ничего, – ответил Брэди. Оказавшись изолированным от сурового холода, он развязал концы шарфа, обнажив лицо, которое, возможно, в далеком прошлом носило на себе черты характера, позволившего ему пробиться из уличной нищеты к своим нынешним миллионам, но долгие годы благополучия стерли малейшие их следы. Кости черепа спрятались под жировыми наслоениями, лишив его лицо складок, морщин и даже мельчайших морщинок около глаз. Это было жирное лицо избалованного херувима. Правда, в глазах не было ничего от херувима. Взгляд его голубых глаз был холодным, оценивающим и жестким.

– Значит, это конец линии, – сказал Брэди, посмотрев в окно на драглайн.

– Ее начало, – сказал Шур. – Битумный песок может залегать на глубине до пятидесяти футов. Грунт, который лежит поверх него, для нас большое бремя, так как совершенно для нас бесполезен. Это гравий, глина, сланец, песок с малым содержанием нефти. Сначала весь этот грунт должен быть удален. – Он указал на приближавшийся трак. – Часть этого мусора, выбранного другим драглайном на новом месте, сейчас вывозится. Чтобы еще больше поразить вас, мистер Брэди, скажу, что эти траки тоже самые большие в мире. Их вес сто двадцать пять тонн, грузоподъемность сто пятьдесят тонн, и все это всего на четырех шинах. Но видели бы вы эти шины!

Трак как раз проехал мимо, и они получили возможность увидеть его шины. Их размер по высоте Брэди оценил в десять футов, ширина была соответствующей. Сам трак был гигантских размеров: по высоте кузова футов двадцать и примерно такой же ширины, место водителя так высоко, что он сам едва виден с земли.

– Одна такая шина стоит как приличный автомобиль, – сказал Шур. – А если захотите купить сам трак по сегодняшним ценам, то от трех четвертей миллиона останется на сдачу только мелочь. – Он поговорил с водителем, и автобус медленно двинулся с места.

– Когда мусор вывезен, тот же драглайн выбирает битумный песок, что и делает тот драглайн, который мы видели, и складывает его в огромные груды, которые мы называем отвалами. – (Причудливая машина феноменальной длины с шумом набрасывалась на отвал). – Это роторный экскаватор, всегда работающий в паре с драглайном. Длина четыреста двадцать футов. Вы можете наблюдать, как вгрызаются в отвал ковши роторного экскаватора. Четырнадцать ковшей на колесе диаметром сорок футов выбирают приличный тоннаж в минуту. Затем битумный песок подается вдоль хребта роторного экскаватора, мы называем его мостом, к сепараторам. Оттуда…

– К сепараторам? – прервал Шура Брэди.

– Иногда песок слипается в большие комья, твердые как камень, которые могут повредить ленту конвейера. Сепараторы – это просто вибрирующие сита, задерживающие такие комья.

– А без сепараторов ленты конвейеров могут быть повреждены?

– Конечно.

– Выведены из строя?

– Возможно. Мы не знаем. До этого никогда не доходило.

– Что дальше?

– Битумный песок ссыпается в движущиеся воронки, которые вы видите вон там. Из них песок высыпается на ленту конвейера, доставляющего его на обрабатывающий завод. После этого…

– Минуточку, – прервал на этот раз Демотт. – У вас, наверное, и конвейерных линий не одна.

– Да, хватает.

– Сколько?

– В общей сложности шестнадцать миль. – Шур выглядел сконфуженно. Демотт уставился на него, и Шур поспешил продолжить: – В конце каждой конвейерной линии находится радиальный стакер, который сгружает песок в так называемые пульсирующие сваи – это вроде склада.

– Радиальный стакер – это что? – спросил Брэди.

– Подвески, являющиеся продолжением ленты конвейера. Они могут опрокидываться через специальную дугу и направлять битумный песок в подходящий буферный резервуар. Или они могут заполнять накопители, которые доставляют битумный песок под землю, чтобы начать процесс химического и физического отделения битума. Первый из названных процессов…

– О господи! – воскликнул Маккензи потрясенно.

– Давайте подведем итоги, – сказал Демотт. – Не хочу быть грубым, мистер Шур, но мне не хочется слушать о процессе извлечения битума. Я уже видел и слышал все, что хотел.

– Боже всемогущий! – воскликнул Маккензи, должно быть для разнообразия.

– В чем дело, джентльмены? – спросил Брэди.

– Когда вчера вечером мы говорили с мистером Шуром и мистером Рейнольдсом, который руководит здесь работами, – начал Демотт, тщательно подбирая слова, – мы думали, что у нас есть некоторые причины для беспокойства. Сейчас я понял, что мы зря тратим драгоценное время на пустяки. Бог мой, теперь я действительно беспокоюсь!

– Вчера вечером мы оказались перед фактом, что периметр предприятия смехотворно прост для преодоления; не представит труда для подрывников и проникновение на сам завод. Оценивая ретроспективно все увиденное, можно сказать, что это просто, как нечего делать. Сколько слабых звеньев ты насчитал, Дон?

– Шесть.

– У меня счет тот же.

– Прежде всего, это драглайны. Они выглядят нерушимыми, как утесы Гибралтара, но фактически они-то и есть наиболее уязвимое звено. Сотни тонн взрывчатки ничего не смогут сделать с утесами Гибралтара, но я могу вывести из строя драглайн двумя пятифунтовыми зарядами, поместив их в то место, где стрела крепится к основанию драглайна.

– Хорошо, если вам удастся подобраться к драглайну, но это вряд ли получится: территория ярко освещается прожекторами, – сказал Бринкман, нарушив молчание впервые за последние пятнадцать минут, и сразу пожалел о своем высказывании.

– О господи! – воскликнул Маккензи, не особенно разнообразя свой репертуар.

– Что вы имеете в виду, мистер Маккензи?

– Я имею в виду, что нет ничего проще, чем выяснить, где находится выключатель или источник питания для прожекторов, и разбить его или, используя новаторский подход, отключить. Я мог бы просто отключить подачу энергии. А еще проще пострелять по лампам из пулемета. Это займет не более пяти секунд. Конечно, если они не из пуленепробиваемого стекла.

– Пяти фунтов технического аматола будет достаточно, чтобы вывести из строя на неопределенный период роторный экскаватор. Потребуется не больше взрывчатки, чтобы позаботиться о мосте роторного экскаватора. Двух фунтов хватит для тарелки сепаратора. Таким образом, это четыре возможных способа. Радиальный стакер тоже представляет лакомый кусок. Если он не работает, «Санмобиль» не сможет отправлять на переработку даже уже складированный битумный песок. Но вероятно, наиболее привлекательны – шестнадцать миль неохраняемой конвейерной линии.

В автобусе повисло напряженное молчание, которое снова нарушил Демотт:

– Зачем рисковать, устраивая диверсию на обогатительном комбинате, если проще и эффективнее просто прервать поток сырья? Трудно продолжать обработку, если нечего обрабатывать. Элементарно. Детская игра. Четыре драглайна, четыре роторных экскаватора, четыре моста экскаваторов, четыре сепаратора, четыре радиальных стакера, шестнадцать миль конвейера, четырнадцать миль непатрулируемого периметра и всего восемь человек, чтобы все это охранять. Ситуация абсурдна. Боюсь, мистер Брэди, способа помешать нашему приятелю из Анкориджа осуществить задуманное не существует.

Брэди обратил холодный взгляд голубых глаз на несчастного Бринкмана и сказал:

– Что вы можете сказать обо всем этом?

– Что я могу сказать, кроме того, что должен выразить согласие? Будь у меня в десять раз больше бойцов, мы все равно не смогли бы ничего противопоставить такой угрозе. – Он пожал плечами. – Мне и в страшных снах не могло привидеться ничего подобного.

– Мы все в шоке. Не корите себя. Вы, служба безопасности, думали, что это добыча нефти, а не война. Каковы ваши обязанности здесь?

– Мы здесь, чтобы предотвращать три нежелательных явления: драки среди рабочих, мелкое воровство и пьянство на территории комбината. Но до сих пор мы очень редко сталкивались с чем-то подобным.

Было заметно, что слова Бринкмана натолкнули Брэди на какую-то мысль.

– Ах да! Беспорядки при стрессовых ситуациях и все такое. – Он обернулся. – Стелла!

– Да, папа. – Она открыла корзинку из ивовых прутьев и вынула из нее фляжку и стопку, наполнила ее и передала отцу.

– Дайкири[18], – сказал Брэди. – Есть еще виски, джин, ром…

– Прошу прощения, мистер Брэди, – встрял Шур, – но компания придерживается очень строгих правил…

Брэди высказался в крепких выражениях относительно строгих правил, которых придерживается компания, и снова обратился к Бринкману:

– Таким образом, до сих пор вас хватало с избытком, и если что случится в будущем, вы обойдетесь своими силами?

– Не совсем так. Тот факт, что нам редко приходится вмешиваться, еще не означает, что мы лишние. Важно наше присутствие. Вы не станете бросать булыжник в витрину ювелирного магазина, если в пяти футах от нее стоит заинтересованный полицейский. Что же касается будущего, я чувствую себя абсолютно беспомощным.

– Если бы вы собирались нанести удар, какое место вы бы сочли наиболее подходящим?

– Лента конвейера в любой точке, – ответил Бринкман, не задумываясь.

Брэди посмотрел на Демотта и Маккензи, те согласно кивнули.

– Мистер Шур?

– Согласен. – Шур неосознанно отхлебнул виски из стакана, оказавшегося каким-то образом у него в руке. – Она кажется очень прочной, но это видимость. Общая ширина шесть футов, но стальное полотно толщиной всего в полтора дюйма. Я бы и сам смог с ним совладать при помощи кузнечного молота и зубила. – Шур говорил и выглядел при этом очень подавленно. – Не многим известно, какие горы сырья мы должны перерабатывать, чтобы проект оставался рентабельным. Нам нужно около четверти миллиона тонн битумного песка в сутки. Как я уже говорил, крупнейшее добывающее предприятие, существовавшее когда-либо. Стоит перекрыть подачу сырья, и оно остановится через несколько часов. Это означает потерю ста тридцати тысяч баррелей нефти в день. Даже такая компания, как «Санмобиль», не сможет долго терпеть такие потери.

– Сколько стоило строительство производства здесь? – спросил Брэди.

– Два миллиарда, приблизительно.

– Два миллиарда долларов и потенциальные потери ста тридцати тысяч баррелей нефти в день. – Брэди покачал головой. – Трудно усомниться в блестящих способностях тех, кто создал проект и осуществил его, и тех инженеров, что здесь работают. Но несомненно и другое – во всяком случае, для меня, – что все эти интеллектуалы проявили некоторую слепоту. Почему не была предусмотрена вероятность возникновения подобной ситуации? Я понимаю, легко быть умным задним числом, но здесь не требовалось особого ума, чтобы подумать об опасности. Нефтяной бизнес отличается от любого другого. Неужели они не видели гигантского потенциала для ненависти и сумасшествия, для шантажа? Неужели они не предусмотрели этого при создании крупнейшего во все времена индустриального заложника фортуны?

Шур бессмысленно посмотрел на свой стакан, машинально выпил и ничего не сказал.

– Не совсем, – сказал Демотт.

– Что значит твое «не совсем»?

– Безусловно, это индустриальный заложник фортуны, но не крупнейший во все времена. Это сомнительное достоинство принадлежит, вне всяких сомнений, самому трансаляскинскому нефтепроводу. Их затраты составили не два, а восемь миллиардов. Они транспортируют не сто тридцать тысяч баррелей в день, а миллион двести тысяч баррелей. У них под охраной не шестнадцать миль конвейерной ленты, а восемьсот миль трубопровода.

Брэди протянул свой стакан за новой порцией, переварил неприятную новость, подкрепил себя спиртным и спросил:

– Неужели у них нет никаких средств обеспечения безопасности этой чертовой штуки?

– В пределах ограничения размеров потерь, безусловно, есть. У них великолепная система связи и электронного управления, со всеми мыслимыми резервными устройствами, обеспечивающими отказоустойчивость, вплоть до спутниковой станции управления чрезвычайной ситуацией. – Демотт достал из кармана листок бумаги. – У них двенадцать насосных станций с дистанционным или местным управлением. Трубопровод оборудован шестьюдесятью двумя дистанционными запорными клапанами, управляемыми по радио с ближайшей северной станции. С помощью этих клапанов можно остановить поток нефти на любом участке. Есть восемьдесят контрольных вентилей, которые предотвратят обратный поток нефти, и еще сотни разных вентилей, смысл работы которых доступен только инженерам. В общей сложности они имеют свыше тысячи показателей дистанционной системы контроля. Короче говоря, они могут изолировать любой отрезок трубопровода в любую минуту. Так как требуется шесть минут, чтобы заглушить большой насос, некоторое количество нефти успеет сбежать: примерно пятьдесят тысяч баррелей, это было подсчитано. Цифра может показаться огромной, но это капля в море по сравнению с тем, что может находиться в трубопроводе. Но нужно помнить, что нефть не может закачиваться бесконечно.

– Это очень интересно, – холодно сказал Брэди. – Могу поспорить, все эти ухищрения имели целью охрану окружающей среды. Могу поспорить также, что жуликам и шантажистам, приславшим угрозы, совершенно наплевать на окружающую среду. Они просто хотят прервать поток нефти. Можно защитить трубопровод?

– Если вернуться к недостаточной предусмотрительности, о которой вы говорили раньше…

– То, о чем вы умолчали, – это возможность повредить трубопровод в любом месте, в любой момент?

– Совершенно верно.

– Ты думал об этой проблеме? – спросил Брэди, глядя на Демотта.

– Конечно.

– А вы, Дональд?

– Я тоже.

– И что вы надумали?

– Ничего. Поэтому мы и послали за вами. Надеялись, может, вы придумаете что-нибудь стоящее.

Брэди посмотрел на него со злостью, подводя в уме итоги того, что стало ему известно. Прошло некоторое время, прежде чем он заговорил снова:

– Что произойдет, если возникнет повреждение и поток нефти в трубе будет остановлен? Она загустеет?

– В конце концов – да. Но на это нужно довольно много времени. Нефть, выходящая из-под земли, горячая; она все еще теплая, когда достигает Валдиза. У трубопровода очень хорошая теплоизоляция, да и нефть при движении создает трение, а следовательно, разогревается. Считается, что поток можно восстановить после неподвижности в течение двадцати одного дня. Это предел. После этого… – он развел руками.

– Нефть больше не потечет?

– Нет.

– Никогда?

– Я боюсь утверждать наверняка. Не знаю. Никто мне не рассказывал об этом. Не думаю, что кто-нибудь даже захочет говорить об этом.

Все молчали, пока снова не заговорил Брэди:

– Знаете, чего бы мне хотелось?

– Я знаю, – сказал Демотт. – Вам хотелось бы оказаться сейчас в Хьюстоне.

Послышался звонок радиотелефона. Водитель снял трубку, послушал и обернулся к Шуру:

– Это офис управляющего. Хочет, чтобы мы немедленно возвращались. Мистер Рейнольдс говорит, что это очень срочно. – Шофер нажал на газ.

Рейнольдс их ждал. Он указал Брэди на телефон на столе и сказал:

– Хьюстон. Вас.

– Слушаю, – сказал Брэди в трубку, затем сделал раздраженный жест и повернулся к Демотту. – Дерьмо. Чертов код. Примешь, ладно? – Было несколько странновато слышать это от Брэди, который сам изобрел этот код и настаивал на его употреблении почти для всего, кроме «здравствуйте» и «до свидания». Демотт вытащил блокнот и карандаш, взял телефон и начал писать. Запись сообщения заняла не больше минуты, еще пара минут ушла на расшифровку.

– Это все, что у вас есть? – спросил он в трубку. Пауза. – Когда вы получили это сообщение и когда это случилось? – Снова пауза. – Пятнадцать минут и два часа. Спасибо. – Он повернулся к Брэди. – Трубопровод был поврежден. Насосная станция номер четыре. Рядом с перевалом Атиган, хребет Брукса. Точных сведений еще нет. Кажется, повреждение не очень серьезное, но достаточное, чтобы пришлось перекрыть трубопровод.

– Есть шанс, что это случайность?

– Взрывчатка. Они взорвали два запорных клапана.

Нависла тишина. Брэди с интересом разглядывал Демотта.

– Не нужно так убиваться, Джордж. Мы ведь ожидали чего-нибудь подобного. Это еще не конец света.

– Для двоих, находившихся там, уже конец.

Глава 4

Было полтретьего пополудни, время – аляскинское, почти темно, но видимость хорошая, ветер десять узлов, и температура воздуха –4 °F – 36 градусов ниже нуля[19], – когда двухмоторный реактивный самолет снова опустился на посадочную полосу в Прадхо-Бей. Получив сообщение из Хьюстона, Брэди, Демотт и Маккензи не стали терять время. Они проделали обратный путь до Форт-Макмюррея, упаковали в дорогу предметы первой необходимости, что в случае Брэди оказалось тремя фляжками со спиртным, попрощались с Джен и Стеллой и отправились прямо в аэропорт. Брэди заснул сразу, как только они оказались в воздушном пространстве над Юконом, вскоре заснул и Маккензи. Демотт же продолжал бодрствовать, пытаясь решить головоломку: что могло заставить противника, осуществляя угрозу не более чем показательной акции, убивать?

Едва самолет застыл на посадочной полосе, к нему подкатил ярко освещенный микроавтобус, и сразу отъехала вбок передняя дверь. Брэди, третьим покинувший самолет, был первым в автобусе. Остальные последовали за ним. Человек, встретивший их у трапа, сел за руль. Ему можно было дать от сорока до пятидесяти лет, коренастый, с круглым лицом. Он казался человеком жестким, но было в нем что-то, что заставляло думать, что он умеет пошутить, хотя в данный момент поводов для шуток не было.

– Мистер Брэди, мистер Демотт, мистер Маккензи, – сказал он с акцентом, позволявшим безошибочно распознать уроженца Бостона. – Добро пожаловать. Мистер Финлэйсон попросил меня встретить вас. Как вы догадываетесь, он сейчас безвылазно сидит в центре управления работами. Меня зовут Сэм Броновски.

– Начальник службы безопасности, – сказал Демотт.

– За грехи мои, – улыбнулся Броновски. – Вы – мистер Демотт, тот, кому я должен сдать полномочия?

– Кто вам это сказал? – спросил Демотт, пристально глядя на Броновски.

– Мистер Финлэйсон. Во всяком случае, по смыслу сказанного.

– Боюсь, мистер Финлэйсон несколько преувеличил.

– Сейчас это неудивительно. Он недавно говорил с Лондоном, теперь, похоже, страдает от травмы левого уха. – Броновски снова улыбнулся.

– Мы здесь не для того, чтобы присваивать себе чьи бы то ни было полномочия, – сказал Брэди. – Мы работаем не так. Но если нам отказывают в сотрудничестве, я имею в виду полное сотрудничество, мы вполне можем остаться дома. Простой пример: мистер Демотт хотел немедленно поговорить с вами. Сам глава компании гарантировал мне полное сотрудничество, но мистер Финлэйсон наотрез отказался выполнить просьбу мистера Демотта и мистера Маккензи.

– Я бы немедленно явился, если бы знал, – торопливо сказал Броновски. – В отличие от Финлэйсона, я всю жизнь был агентом безопасности и знаю, кто вы и чем занимаетесь. В подобной ситуации я приму любую помощь профессионалов, которую вы сможете предоставить, но не будьте к нему слишком строги: это не просто трубопровод его страны, он относится к нему как к своей любимой дочери. Для него создавшаяся ситуация совершенно непривычна, он просто не знает, что нужно делать. Он не хотел мешать, просто тянул время, пока сможет получить совет на высшем уровне.

– Вы, похоже, готовы голову дать на отсечение за своего босса?

– Простая справедливость; надеюсь на вашу справедливость тоже. Представьте, каково ему сейчас. Говорит, что, если бы не разозлился так на вас двоих, двое парней с четвертой станции были бы сейчас живы.

– Это чушь, – сказал Маккензи. – Меня трогает его раскаяние, но, будь здесь пятьдесят демоттов и пятьдесят маккензи, это все равно случилось бы.

– Когда мы сможем быть на месте? – спросил Брэди.

– Мистер Финлэйсон спрашивал, не заглянете ли вы и ваши коллеги сначала к нему, поговорить с ним и мистером Блэком. После этого вы можете вылететь в любой момент. Вертолет ждет.

– Блэк?

– Генеральный директор аляскинского отделения.

– Вы бывали на этой станции?

– Я был тем человеком, который их нашел. Точнее, был первым на месте происшествия. Вместе с начальником подразделения Тимом Хьюстоном.

– Вы пользуетесь личным самолетом?

– Да, но не в этот раз. Эта часть хребта Брукса похожа на лунные горы. Мы прилетели на вертолете. После получения этой чертовой угрозы мы постоянно совершали облет станций и удаленных клапанов. Прошлую ночь мы провели на пятой станции. Мы как раз подлетали к четвертому клапану, это всего в миле от станции, когда увидели большой взрыв.

– Вы видели его?

– Вы понимаете, пламя и дым от горящей нефти. Вы спрашиваете, слышали ли мы что-нибудь? Но в вертолете невозможно ничего услышать. Да и так все понятно, если вы видите, как крыша взлетает на воздух. Мы сели и сразу выскочили из машины, я с винтовкой, Тим с двумя пистолетами. Зря потеряли время. Мерзавцев и след простыл. Как нефтяники, вы понимаете, нужна значительная группа людей и целый комплекс зданий, чтобы разместить и обслуживать пару турбин типа авиационных, мощностью тринадцать с половиной тысяч лошадиных сил, не говоря уж о мониторинге и связи, которые они должны постоянно поддерживать. Горела сама насосная, не так уж сильно, но для нас с Тимом слишком сильно, чтобы войти внутрь без огнетушителей. Мы начали осматриваться вокруг, когда услышали крики, доносившиеся со склада. Дверь была заперта, но ключ торчал в замке. В помещении склада оказался начальник станции со своими людьми. Они немедленно похватали со стен огнетушители и через три минуты сбили огонь. Но для двух инженеров, находившихся в насосной, уже было слишком поздно. Они прибыли на станцию из Прадхо-Бей накануне, чтобы выполнить рутинную профилактику одной из турбин.

– Они были мертвы.

– Дальше некуда. – На лице Броновски не отразилось никаких эмоций. – Они братья. Прекрасные парни. Наши с Тимом друзья.

– Могла это быть случайная смерть, от взрыва?

– Взрыв в вас не стреляет. Они были очень обезображены, но это не скрыло отверстия от пули между глаз.

– Вы обыскали окрестности?

– Разумеется. Условия не были идеальными: уже было темно, шел снег. Я думаю, что видел след вертолета на наметенном сугробе, остальные в этом не уверены. Однако на всякий случай я связался с Анкориджем и попросил следить за всеми общественными и частными посадочными полосами штата. Кроме того, обратиться по телевидению и радио к публике с просьбой сообщать об услышанном шуме вертолета в необычных местах. Не надеюсь, но один шанс из десяти тысяч, что кто-то откликнется. Большинство людей не имеют представления, как огромен этот штат. Он больше чем половина Западной Европы, а население всего триста тысяч, образно говоря, он просто необитаем. Вертолеты – привычная особенность жизни на Аляске, и народ обращает на них внимания не больше, чем обращают внимание на машины в Техасе. А в-третьих, у нас светло только три часа в день, так что идея поиска с воздуха просто смешна: нам потребовалось бы в пятьдесят раз больше самолетов, чем мы имеем, и даже тогда нужна большая удача, чтобы их найти. – Для вашего сведения: мы обнаружили нечто весьма неприятное. На случай аварии на насосной станции смонтирован аварийный трубопровод, на который можно переключиться, чтобы миновать станцию, но наши приятели о нем позаботились тоже, взорвав управляющий вентиль.

– Так следует ожидать большого пролива нефти?

– Ни в коем случае. На нефтепроводе установлены тысячи сенсоров на всем пути от Прадхо-Бей до Валдиза, и любая секция может быть перекрыта и немедленно изолирована. Даже ремонт не должен создавать проблем. Но ни человек, ни металл не могут работать достаточно хорошо при таких чрезвычайно низких температурах.

– Похоже, к саботажникам это не относится, – сказал Демотт. – Сколько их было?

– Паулсон говорит, что двое. Двое других – что трое. Остальные не знают.

– Не очень-то наблюдательный народ здесь, не так ли?

– Думаю, вы не правы, мистер Демотт. Паулсон очень хороший человек и очень наблюдательный.

– Он видел их лица?

– Нет, и это совершенно точно.

– Маски?

– Нет. У них были подняты меховые воротники, а шапки надвинуты низко на лоб, так что были видны только глаза. Вы не можете разглядеть цвет человеческих глаз в темноте. Кроме того, народ был поднят с постели.

– Но не два инженера, они работали, несмотря на ранний час. Почему бы это?

– Потому что они еще не ложились. Они работали всю ночь, потому что собирались домой к семьям в Фэрбенкс, на полагающуюся им неделю отпуска. Потому что мы договорились, что я заберу их в это время.

– Паулсон или кто-нибудь из его людей могли узнать голоса.

– Если бы, тогда обладатели голосов уже сидели бы за решеткой. Их лица были закрыты воротниками, которые заглушали и голоса. Вы задаете очень много вопросов, мистер Демотт.

– Мистер Демотт – опытный следователь, – сказал Брэди весело. – Фактически я сам его натаскивал. Что случилось потом?

– Их конвоировали на продовольственный склад и там заперли. Этот склад запирается из-за медведей. Медведи, если совсем не оголодают, не склонны лакомиться человечинкой, но обожают человеческую еду.

– Спасибо, мистер Броновски. Один последний вопрос. Паулсон или кто-нибудь из его людей слышали роковые выстрелы?

– Нет. Но и Паулсон, и двое его людей видели, что нападающие имели оружие с глушителями. Это благодаря множеству тех образовательных кинокартин, мистер Демотт.

Возникла пауза в расспросах, которую нарушил Брэди:

– Так как по природе я проницательный наблюдатель, могу утверждать, Джордж, что тебя что-то мучит. Что у тебя на уме?

– Только смутная догадка: а не являются ли убийцы служащими аляскинского трубопровода?

Наступила краткая, но многозначительная тишина. Затем Броновски сказал:

– Это все объясняет. Вы понимаете, я говорю сейчас как доктор Ватсон. Я знаю, что Шерлок Холмс мог бы найти виновного, не вылезая из кресла, но никогда не слышал о полицейском или агенте безопасности, который смог найти ответы на все вопросы, даже не побывав на месте преступления.

– А я и не утверждаю, что знаю ответы на все вопросы, – сказал Демотт. – Я говорю, что существует такая вероятность.

– Что тебя наводит на эту мысль? – спросил Брэди.

– В первую очередь то, что нефтепровод – не просто самый крупный работодатель, но практически единственный. Откуда еще, черт побери, могли появиться здесь убийцы? Кем еще они могут быть? Охотниками-одиночками, расставлявшими капканы, или старателями, в середине-то зимы на северном склоне Брукса? Они бы замерзли в первый же день. Они не могут быть старателями, тундра намертво замерзла, а под ней две тысячи футов вечной мерзлоты. А что до охотников, им было бы не только холодно и одиноко, но и очень голодно, потому что они не смогли бы найти ничего съедобного к северу от хребта Брукса до поздней весны.

– Сказанное тобой означает, что только трубопровод и поддерживает жизнь в этих местах, – пробурчал Брэди.

– Именно. Если бы убийство произошло на седьмой или восьмой насосной станции, обстоятельства могли бы быть совершенно иными – до тех станций раз плюнуть добраться из Фэрбенкса на машине. Но через Брукс зимой на машине не проедешь, с рюкзаком тоже не пойдешь, если не замыслил самоубийство. Остается все тот же вопрос: как они туда попали и как выбрались оттуда?

– Вертолетом, – сказал Броновски. – Помните, я говорил, мне показалось, что я видел следы полозьев. Тим, Тим Хьюстон, видел их тоже, но не так уверен в этом. Остальные отнеслись скептически, но признали возможность на уровне вероятности. Я летаю на вертолетах, сколько себя помню. – Броновски гневно тряхнул головой. – Ради бога, каким образом еще они могли там появиться и исчезнуть?

– Я подумал, – сказал Маккензи, – что на насосной станции, вероятнее всего, есть радарная установка с экраном.

– Конечно, – пожал плечами Броновски. – Но снег шутит шутки с радарами. Да они могли и не смотреть на экран, могли вообще отключить его, не ожидая гостей в такую плохую погоду.

– Но они наверняка с нетерпением ждали вас, – вставил Демотт.

– Не раньше, чем через час. Погода стала ухудшаться на пятой станции, поэтому мы вылетели раньше времени. И еще: даже услышав вертолет, они бы автоматически сочли, что это один из наших, никаких подозрений ни у кого не возникло бы.

– Как бы то ни было, – сказал Демотт, – а я убежден, что это дело рук кого-то из своих. Убийцы – служащие нефтепровода. Записка, извещающая об их намерении организовать небольшой разлив нефти, была вполне цивилизованной, не содержала даже намека на жестокость, но произошло убийство. Диверсанты были опознаны и оказались вынужденными пойти на убийство.

– Опознаны? – Маккензи не вписался в поворот.

– Да. Броновски сказал, что ключ торчал в замке двери склада. Не забывайте, что все запертые внутри были действительно инженерами. Они не могли не сообразить подсунуть под дверь картонку, дощечку или кусок линолеума, вытолкнуть ключ из замочной скважины и втащить его внутрь с помощью этого нехитрого приспособления. Если бы я запирал их, то выкинул бы ключ за милю от этого места. Но убийцы этого не сделали. Почему? Потому что они хотели привести тех двух инженеров, что находились около турбины, и запереть вместе с остальными. Но и этого они не сделали. Почему? Потому что саботажники сказали или сделали нечто выдавшее их. И были узнаны инженерами, так как те, очевидно, знали их довольно хорошо. И у саботажников не осталось выбора, кроме убийства свидетелей.

– Как вам эта гипотеза, Сэм? – спросил Брэди.

Броновски все еще медлил с ответом, когда автобус остановился около главного входа в административное здание. Брэди, как и ожидалось, первым выбрался из него и побежал – если вообще допустимо сказать «побежал» о человеческой особи, чья форма близка к сферической, – к гостеприимному укрытию. Остальные последовали за ним, правда без особой спешки.

Джон Финлэйсон поднялся из-за стола, когда они вошли в его кабинет. Он протянул руку Брэди и сказал:

– Рад познакомиться, сэр. – Он слегка кивнул Демотту, Маккензи и Броновски, затем повернулся к человеку, сидевшему за столом справа от него. – Мистер Хэмиш Блэк, генеральный директор отделения на Аляске.

Мистер Блэк даже отдаленно не походил на директора чего бы то ни было, и меньше всего на менеджера трудного и беспощадного нефтяного бизнеса. Зонтика и котелка не было, но и без них худое, тонко очерченное лицо с безукоризненно подстриженными усиками, черные волосы, разделенные посередине безупречным пробором, и пенсне свидетельствовали о его принадлежности к ведущим бухгалтерам лондонского Сити, кем он и был на самом деле.

Не такая уж редкость, что человек, не отличающий болта от гайки, возглавляет огромный индустриальный комплекс. Мальчишка-посыльный, старательно пробивавший себе путь наверх через чины и звания, достиг наконец зала заседаний директората, став весьма влиятельным человеком: это – Хэмиш Блэк, поднаторевший на вычислениях при помощи карманного калькулятора и теперь задающий тон всей индустрии. Ходили слухи, что его годовой доход описывается шестью цифрами, в фунтах стерлингов, не в долларах. И его наниматели были уверены, что он стоит каждого пенни.

Блэк терпеливо ждал, пока Финлэйсон закончит процедуру представления.

– Я не пойду так далеко, как мистер Финлэйсон, не скажу, что рад вас видеть, – произнес Блэк. Его улыбка была такой же тонкой, как его лицо. Спокойная, ровная, отчетливая речь родом из Сити, лондонской Уолл-стрит, как и внешний вид.

– При других обстоятельствах – безусловно, но сейчас, мистер Брэди, скажу одно: я рад тому, что вы и ваши коллеги здесь. Полагаю, мистер Броновски сообщил вам подробности. Как вы предлагаете нам действовать дальше?

– Не знаю. У вас есть стаканы?

Выражение лица Финлэйсона можно было интерпретировать как неодобрительное, но Блэк, казалось, не верил в использование выражения лица. Брэди разлил дайкири из фляжки тем, кто был с ним заодно, и спросил:

– ФБР уже поставлено в известность?

– Вынужденно, – ответил Блэк.

– Вынужденно?

– По закону полагается сообщать о любом нарушении торговых отношений между штатами. Честно говоря, не представляю, чем они могут помочь.

– Они уже на насосной станции?

– Нет, они еще и не появлялись: ждут нескольких армейских офицеров – артиллеристов для компании: специалистов по бомбам, взрывчатке и тому подобным вещам.

– Зря тратят время. Среди тех, кто построил и эксплуатирует трубопровод, довольно таких знатоков взрывчатки, каких не найти ни в одном армейском подразделении, – экспертов по взрывчатке. Убийцы не оставили даже следов взрывчатки на четвертой станции.

Если молчание можно назвать холодным, то молчание, наступившее после этих слов, было просто ледяным.

– Значит ли это то, о чем я думаю? – процедил Финлэйсон с каменным лицом.

– Можете себе представить, именно так. Объясни, Джордж, – сказал Брэди.

Демотт объяснил. Когда он закончил, Финлэйсон произнес:

– Абсурд. Зачем кому-то из наших служащих идти на такое преступление? Бессмысленно.

– Всегда неприятно, когда оказывается, что пригрел на груди змею, – сказал Брэди сочувственно. – Мистер Блэк?

– Мне кажется это возможным, но только потому, что нет других объяснений на данный момент. Что думаете вы сами, мистер Брэди?

– То же самое, о чем я спрашивал мнение Броновски до того, как мы устроились в этом кабинете.

– Да. Помню. – Броновски выглядел сконфуженно. – Мне не нравится эта версия о внутренних диверсантах. Слишком уж правдоподобно она выглядит. Но если принять ее, то сразу можно показать пальцем на нас с Тимом. – Броновски помолчал. – У нас с Тимом есть вертолет. Мы были в нужном месте почти в нужное время. Нам известны десятки способов повреждения трубопровода. Не секрет, что мы имеем большой опыт взрывных работ, поэтому для нас было бы нетрудно устроить взрыв на четвертой станции. – Он снова помолчал. – Но кто заподозрит начальника службы безопасности и его заместителя?

– Я, например, – сказал Брэди, глотнув спиртного и вздохнув. – И я бы уже засадил вас за решетку, если бы не ваш безупречный послужной список, отсутствие видимых мотивов и тот факт, что невероятно, чтобы вы действовали так неуклюже.

– Не неуклюже, мистер Брэди. Убийцы были или глупы до идиотизма, или очень напуганы. Их действия отличает совершенный непрофессионализм. Зачем они пристрелили двух инженеров? Почему оставили убитых, не скрыв следы преступления? Почему просто не стукнули так, чтобы те потеряли сознание? Существуют десятки способов этого добиться, не оставив видимых следов. Не взорвали, наконец, вместе со станцией? Божье провидение, и не было бы никаких следов убийства.

– Дилетантство всегда огорчительно, не правда ли? – Брэди повернулся к Финлэйсону. – Могли бы мы связаться с Анкориджем? Спасибо. Джордж, какой номер? Поговори сам, пожалуйста. – Демотт взял трубку, и в течение четырех минут доступная слуху присутствующих его половина диалога сводилась к немногим односложным словам.

– Будто вы этого не знали, – сказал Демотт, положив трубку.

– Неудача? – спросил Маккензи.

– Слишком большая удача. Полиция Анкориджа указывает не на одну, а на четыре телефонные будки. В тот неурочный час подозрительные личности или были внутри, или отирались поблизости. Из всех четырех автоматов извлечено необычно много монет высокого достоинства. Все монеты были изъяты и доставлены в полицейский участок. Но отпечатки пальцев еще не сняты, и потребуются часы, чтобы сравнить их с картотекой.

– Важность этого звонка мне непонятна. Какая здесь связь с четвертой насосной станцией? – сказал Блэк с саркастической сдержанностью.

– Возможно, есть связь, – сказал Брэди, – Но может, и нет. Нам известно наверняка, что «Санмобиль», компания, разрабатывающая месторождение битумного песка к северу от Форт-Макмюррея, в Альберте, получила угрозу, касающуюся их линии перегонки нефти. Текст угрожающего сообщения почти идентичен тому, что получили вы, разница лишь в том, что ваш получен по почте, а они получили его по телефону. Звонили с общественного телефона в Анкоридже. Мы пытаемся выяснить, из какой телефонной будки звонили, и надеемся на удачу с отпечатками пальцев, чтобы узнать, кто звонил.

Блэк ненадолго задумался и сказал:

– Забавно. Угроза нефтедобыче Аляски пришла из Альберты, а угроза Альберте пришла с Аляски. Должна быть связь с четвертой станцией: у совпадения не бывает таких длинных рук. И в то время, когда вы сидите здесь, мистер Брэди, злоумышленники, возможно, закладывают взрывные устройства в стратегических точках нефтяного промысла «Санмобиля».

– Меня тоже посещала эта мысль. Однако подозрения и предположения вряд ли нам помогут, пока не будут выяснены действительные обстоятельства. Мы надеемся, что нам удастся найти одно-два неоспоримых свидетельства даже на самой четвертой насосной станции. Собираетесь туда, мистер Блэк?

– О боже! Конечно нет. Я из тех граждан, что не расстаются с письменным столом. Но я буду ждать вашего возвращения с большим интересом.

– Возвращения? Я никуда не собираюсь. Те заледенелые просторы – не для меня. Мои превосходные помощники прекрасно знают, что нужно искать. Кроме того, кому-то все равно нужно оставаться на командном пункте. Далеко ли до четвертой насосной станции, мистер Броновски?

– Для вертолета? Сто сорок миль, ни больше ни меньше.

– Великолепно. У нас достаточно времени, чтобы восполнить пропущенный ланч. Ваша столовая еще открыта, мистер Финлэйсон, я полагаю, и винный погреб сносен?

– Очень сожалею, мистер Брэди. – Финлэйсон даже не пытался скрыть злорадство в голосе. – Правилами компании алкоголь строго запрещен.

– Нет нужды заниматься самоистязанием, – сказал Брэди вежливо. – У меня на борту лучшая винная коллекция к северу от полярного круга.

Глава 5

Три дуговые лампы, работающие от генератора, освещали полуразрушенную насосную станцию и разбитое вдребезги оборудование, создавая жесткий контраст между сияющей белизной и какой-то потусторонней чернотой без всяких полутонов. Снег медленно падал сквозь исчезнувшую крышу, а сильный ветер подхватывал тонкие белые облака и выдувал в зияющую дыру в северной стене. Совместным действием двух снегопадов уже смягчились и сгладились очертания механизмов, но недостаточно, чтобы скрыть, что моторы, генераторы, насосы, распределительные щиты или полностью разрушены, или серьезно повреждены. Снегом были милосердно занесены и два тела, лежавшие рядом с жалкими останками распределительного щита. Демотт внимательно осматривался вокруг. Его лицо было безрадостным, как та сцена, что предстала их взорам.

– Повреждения распределены равномерно, – сказал он. – Свидетельствует о том, что был не один центральный взрыв, а с полдюжины небольших зарядов. – Он обратился к Паулсону, начальнику станции, чернобородому человеку с мукой в глазах: – Сколько взрывов вы слышали?

– Только один, мне кажется. Но нельзя быть в этом уверенным. Мы бы и не могли услышать других взрывов после первого, барабанные перепонки были не в состоянии их регистрировать. Но один мы все слышали, это точно.

– Взрыватель электрический, или радио-, или, если они использовали гремучую ртуть, резонансная детонация. Знатоки своего дела, вне всяких сомнений. – Он взглянул на два бесформенных сугроба. – Но с другой стороны, совсем не профессионалы. Почему тела здесь до сих пор?

– Так было приказано.

– Кем приказано?

– Из управления. Не прикасаться до проведения посмертного освидетельствования.

– Чушь! Какое может быть освидетельствование замерзшего тела. – Демотт нагнулся и стал счищать снег с ближайшего тела и взглянул с удивлением, когда тяжелая рука легла ему на левое плечо.

– Послушайте, мистер, вы плохо слышите? – Паулсон говорил не враждебно, но раздраженно. – Здесь я распоряжаюсь.

– Распоряжались. Дональд?

– Да! – Маккензи снял руку Паулсона с плеча Демотта и сказал: – Давайте спросим генерального директора, Блэка, и послушаем, что он скажет о тех, кто чинит препятствия расследованию убийств.

– В этом нет необходимости, мистер Маккензи, – сказал Броновски. – Джон расстроен, разве это не понятно?

Паулсон постоял в нерешительности несколько секунд, повернулся и вышел. Демотт успел счистить с тела большую часть снега, когда снова почувствовал легкое прикосновение к своему плечу. Это возвратился Паулсон с одежной щеткой на длинной ручке, которую и протягивал Демотту. Демотт улыбнулся ему, поблагодарил и осторожно смел остатки снега.

Чрезвычайно обезображенный череп убитого было трудно распознать как человеческий, но причина образования круглого отверстия над пустой левой глазницей сомнений не вызывала. С помощью Маккензи Демотт приподнял замерзший труп и осмотрел затылок. Там даже кожа не была повреждена.

– Пуля застряла внутри, – сказал Демотт. – Нарезка на ней должна заинтересовать баллистическую лабораторию полиции.

– Только где та лаборатория? – сказал Броновски. – Аляска всего-то каких-нибудь полмиллиона квадратных миль. Я далек от оптимизма.

– Согласен. – Они опустили тело на пол, и Демотт попытался расстегнуть молнию на рваной зеленой парке, но и она тоже была замерзшей. От его усилий лед слегка треснул, и он попытался отделить куртку от рубашки под ней и заглянул в промежуток между двумя слоями одежды. Он увидел во внутреннем правом кармане парки какие-то документы и коричневый конверт и попытался, плоско просунув руку, вытащить их, ухватив указательным и средним пальцами, но, поскольку в захват попадал только уголок конверта, намертво примерзшего к остальным бумагам и к самому карману, оказалось, что их невозможно сдвинуть. Демотт распрямил спину, оставаясь на коленях перед убитым, посмотрел на него задумчиво, потом обратился к Броновски: – Могли бы мы перенести тела куда-нибудь, где бы они оттаяли немного? Я не могу обследовать их в таком состоянии, да и для вскрытия это необходимо.

– Джон? – Броновски посмотрел на Паулсона; тот кивнул, хотя и с неохотой.

– И еще одно, – сказал Демотт. – Каким образом быстрее всего убрать снег с пола и техники?

– Укрыть брезентом и включить пару горячих фенов. Мгновенно все будет готово. Хотите, чтобы я это организовал прямо сейчас? И тела тоже?

– Да, пожалуйста. Потом я хотел бы задать несколько вопросов. В жилом помещении, если возможно.

– Это прямо напротив. Я присоединюсь к вам через несколько минут.

– Взыграл твой охотничий инстинкт? Что ты нашел? – спросил Маккензи, когда они вышли наружу.

– У того убитого сломан указательный палец на правой руке.

– И это все? Я не удивлюсь, если у него половина костей сломана.

– Вполне возможно. Но этот палец сломан странным образом. Потом объясню.

Броновски и Паулсон присоединились к ним за удобным круглым столом на кухне жилого отсека.

– Порядок. Все сделано, – сказал Паулсон. – Снега не останется через пятнадцать минут. Что касается двух инженеров, я не знаю, что сказать.

– Значительно дольше, – сказал Демотт. – Спасибо. Теперь так: Броновски, Маккензи и я сам считаем, что убийцы – служащие аляскинского нефтепровода. Что вы думаете на этот счет?

Паулсон посмотрел вопросительно на Броновски, но не нашел ничего вдохновляющего там, отвел глаза, задумался.

– Вполне возможно, – сказал он наконец. – Только они и есть здесь живые души на десять тысяч квадратных миль вокруг. Сто тысяч душ, насколько мне известно, трудоустроены на нефтепроводе. Более того, взорвать насосную станцию мог любой сумасшедший, но только нефтяник мог локализовать и разрушить резервный вентиль.

– Мы также пришли к заключению, что инженеры… кстати, как их имена?

– Джонсон и Джонсон. Братья.

– Так вот, мы думаем, что бомбисты каким-то образом раскрылись, и Джонсоны их узнали, поэтому должны были умолкнуть навеки. Но ни вы, ни ваши люди их не узнали. Вы уверены, что это так?

– Абсолютно. – Паулсон невесело улыбнулся. – Если было, как вы говорите, значит нам повезло, что мы не узнали их. Но это и неудивительно. Не забывайте, что мы здесь, на четвертой станции, несильно отличаемся от отшельников, живущих в пустыне. Мы встречаемся с другими людьми только во время отпусков, неделя через месяц. Инженеры, обслуживающие весь нефтепровод, вроде Джонсонов или того же мистера Броновски, разъезжают с места на место и встречаются со множеством людей. Они знают в десятки раз больше людей, чем мы, и могут быть узнаны тоже очень многими.

– Вы и ваши люди абсолютно уверены, что ничего хотя бы отдаленно знакомого не было ни в их речи, ни в одежде, ни в манере говорить?

– Вы толчете воду в ступе, Демотт.

– Есть вероятность, что они прилетели вертолетом.

– Черт побери, а как еще они могли здесь оказаться? Мистер Броновски считает, что он видел следы полозьев. Я не уверен, что это были следы полозьев. Но это была неподходящая ночь, чтобы в чем-то быть уверенным. Темно, сильный ветер, несущийся снег. В таких условиях можно вообразить все, что угодно.

– Вы не слышали, как подлетел вертолет? Или вам кажется, что слышали?

– Да ничего мы не слышали. Не забывайте о том, что мы спали, и, кроме того…

– Я думал, радар ведет поиск постоянно.

– Как правило. Любой случайный звук включает сигнализацию. Но мы не сидим день и ночь у экрана. Благодаря хорошей изоляции звуки извне не проходят внутрь. Рядом работает генератор, что также не улучшает ситуацию. Наконец, постоянный ветер, как правило с севера, относит шум вертолета, подлетающего с противоположного направления. Я знаю, что вертолет – один из самых шумных видов транспорта, но даже в полностью проснувшемся состоянии мы не слышали, как с юга прилетел вертолет мистера Броновски. Я бы рад помочь, но больше ничего не знаю.

– Сколько времени займет ремонт насосной станции?

– Несколько дней, может быть неделю. Я не знаю. Нужны новые моторы, коммутатор, трубы, автокран, бульдозер. Все есть в Прадхо-Бей, кроме моторов, но я надеюсь, что «геркулес» доставит и их сегодня вечером. Потом одним или парой вертолетов все доставят сюда. Завтра утром ремонтники приступят к восстановительным работам.

– Таким образом, пройдет неделя, прежде чем нефть потечет снова?

– Нет-нет, если повезет, уже завтра. Восстановление затвора байпаса – не такая уж грандиозная работа, просто замена отдельных частей.

– Значит ли это, что вы можете воспринимать случившееся как небольшое нарушение процесса? – спросил Демотт.

– Технически – это так. Души братьев Джонсон могут относиться к этому иначе. Хотите посмотреть на насосное отделение? Основная масса снега уже наверняка растаяла.

Снега в насосной действительно не осталось. Было тепло и влажно. Без защитного белого покрывала картина выглядела еще более отвратительной, размеры разрушений стали более понятными и приводящими в уныние, смрад нефти и гари более острым и тошнотворным. Каждый с мощным фонарем в руке, чтобы разгонять тени, создаваемые дуговыми лампами, Демотт, Маккензи и Броновски обшаривали дюйм за дюймом пол и стены.

– Что вы ищете? – с любопытством спросил Паулсон спустя минут десять.

– Я вам скажу, когда найду, – сказал Демотт. – Пока даже представления не имею что.

– В таком случае могу и я присоединиться к поискам? – спросил Паулсон.

– Безусловно. Не прикасайтесь и не переворачивайте ничего. ФБР будет недовольно.

Еще десять минут спустя Демотт распрямил спину и выключил фонарь.

– Все, джентльмены. Если вы нашли не больше, чем я, тогда мы все четверо не нашли ничего. Похоже, взрыв и огонь начисто вылизали блюдо. Давайте взглянем на братьев Джонсон. Они должны быть уже в состоянии, пригодном для осмотра.

Они и были. Демотт в первую очередь направился к тому из братьев, которого пытался осмотреть еще в насосной. В этот раз молния на зеленой парке расстегнулась без труда. То воздействие взрыва, которым изрезало парку, не проникло внутрь, так как на клетчатой рубашке под ней не было никаких следов повреждения. Демотт достал бумаги из правого внутреннего кармана куртки, просмотрел их и положил обратно. Затем он поднял обе обгоревшие кисти рук, осмотрел их, потом подверг беглому осмотру руки целиком и опустил их. Демотт полностью повторил процедуру с другим убитым, затем встал. Паулсон посмотрел на него насмешливо.

– Детективы всегда так осматривают убитых?

– Полагаю, нет. Но я и не детектив. – Он повернулся к Броновски. – У вас все?

– Если у вас все. – Сэм Броновски повел Демотта и Маккензи к вертолету сквозь тонко сеявшийся снег, который снизил видимость до нескольких ярдов. Было пронизывающе холодно.

– Наверняка что-нибудь есть, – сказал Маккензи прямо в ухо Демотту, не по секрету, а просто чтобы быть услышанным. – Не мог ты не наткнуться на что-нибудь, человек не может не наследить.

– В насосной ничего нет, абсолютно точно. Место было вычищено до нашего прихода. Почти наверное, еще до того, как пошел снег.

– Что ты имеешь в виду?

– Старое доброе прочесывание, вот что я имею в виду.

– Паулсон и его люди?

– И/или. Больше некому.

– Может, нечего было находить?

– У убитого сломан указательный палец. Согнут под углом сорок пять градусов к большому. Никогда не видел ничего подобного.

– Случайность.

– Скорее странность. Есть еще странности. Когда я осматривал его в первый раз, во внутреннем кармане лежал конверт, который мне не удалось вытащить.

– Но ты смог это сделать сейчас, когда расстегнул молнию.

– Нет. Его там не оказалось.

– И/или поработали, ты думаешь?

– Похоже на то.

– Чрезвычайно странно.

Джим Брэди пришел к аналогичным выводам. Доложив о результатах своего расследования, Демотт и Маккензи отдыхали теперь вместе с Брэди в комнате, отведенной тому на ночь.

– Почему вы не рассказали об этом Блэку и Финлэйсону? Это ведь неоспоримые факты: странным образом сломанный палец и пропажа конверта? – спросил Брэди.

– Какие там неоспоримые факты? Ничего, кроме моих слов. Я не имею представления, что могло быть в том конверте, и хотя утверждаю, что сломанный палец результат насилия, но я не остеолог.

– Но не вредно было бы упомянуть об этом, правда?

– Броновски и Хьюстон там тоже были.

– Ты вообще никому не доверяешь, Джордж, да? – сказал Брэди восхищенно, а не осуждающе.

– Как вы никогда не забываете напомнить окружающим, сэр, вы сами меня натаскивали.

– Ну ладно, будет тебе, – сказал Брэди довольно. – Давайте их сюда. Я буду наблюдать с олимпийских высот, пока вы будете набрасываться на них с вопросами и крепкими напитками.

Демотт позвонил по телефону, и уже через минуту Броновски и Хьюстон постучали в дверь комнаты, вошли и заняли предложенные места.

– Спасибо, что сразу пришли, джентльмены. – Брэди излучал добродушие. – Очень длинный день, я знаю, вы, должно быть, чертовски устали. Но мы чувствуем себя здесь детьми, заблудившимися в лесу. Нам не просто не хватает необходимой информации, мы ее начисто лишены, вы же владеете оной в полном объеме и можете нас ею снабдить. Но я забылся, джентльмены. Предлагаю прединквизиционное подкрепление.

– Мистер Брэди имеет в виду выпивку, – сказал Маккензи.

– Именно. Как вы относитесь к виски, джентльмены?

– Только не на дежурстве. Вам же известны правила компании, сэр, и известно, как строго к ним относится мистер Финлэйсон.

– Строго? Да я сам несгибаем в интерпретации моих собственных правил. – Брэди взмахнул рукой с поистине олимпийской величавостью. – Вы не на дежурстве. Не на обычном дежурстве, во всяком случае. Джордж, будь добр, наполни стаканы. Мистер Демотт будет задавать вопросы, не сомневаюсь, наперегонки с мистером Маккензи. Вам, джентльмены, если вы будете так добры, предстоит заполнить пробелы в наших знаниях. – Он взял стакан из рук Демотта, попробовал, поставил на стол, удобно устроился в кресле и сцепил руки под подбородком. – Я буду слушать и оценивать. – (Ни у кого не осталось сомнений, кому принадлежит главная роль.) – Ваше здоровье, джентльмены.

Броновски поднял свой стакан, который принял без видимых колебаний.

– За смятение в рядах наших врагов.

– Прямо в точку. Пока что смятение в наших рядах, не у противника, – сказал Демотт. – Взрыв на четвертой станции – только разведка, впереди кровавая битва. Они, враги, знают, где нанесут следующий удар, а у нас нет ни малейшего представления об этом. Но у вас-то, в силу самой вашей работы, должно быть понимание, какие объекты между Прадхо-Бей и Валдизом являются наиболее уязвимыми для саботажа. Поставьте себя на место саботажников. Где бы вы ударили в следующий раз?

– Господи Исусе! – Броновски глотнул виски из стакана. – Вы спрашиваете о точке на дистанции в восемьсот миль, где каждая миля представляет собой неподвижную цель.

– Босс прав, – сказал Тим Хьюстон. – Если мы сидим здесь и пьем ваше виски, делая вид, что помогаем, на самом деле мы злоупотребляем вашим гостеприимством. Ничем ни мы, ни кто-либо другой не сможет помочь. Армейская дивизия Соединенных Штатов в полной боевой готовности была бы не более полезна, чем толпа девчонок-скаутов. Задача невыполнимая: трубопровод невозможно защитить.

– Видишь, Джордж, мы здесь действуем на более высоком уровне, чем у парней с нефтяных песков Атабаски. Там они говорили, что не хватило бы батальона для охраны их предприятия, а здесь и дивизии мало. – Маккензи обратился к Броновски: – Поставьте себя на место саботажников. Какие объекты вы бы исключили из рассмотрения для следующей атаки?

– Ну я бы не наносил ударов по насосным станциям, предполагая, что, пока не найдены виновные, станции будут под усиленной охраной. Возможно, я бы подумывал только о десятой станции, находящейся на перевале Изабель Аляскинского хребта, и о двенадцатой станции на перевале Томсона в горах Чугач. Все насосные станции жизненно необходимы, но десятая, двенадцатая и эта, четвертая, наиболее важные. – Он немного подумал. – Или, возможно, я бы решил, что вы будете чертовски уверены, что я не ударю в том же месте снова, и не станете особо о нем беспокоиться…

– Хватит, пожалуй, предположений, а то мы всю ночь просидим, – сказал Демотт, тронув Броновски за плечо. – Продолжим с теми опасностями, что имеют низкий приоритет.

– Я бы не трогал два главных центра управления в Прадхо-Бей. К ним просто подобраться, и это приостановило бы добычу нефти из скважин, но ненадолго. Не является секретом, что существует план обхода центров в случае аварии. Ремонт не потребует слишком много времени. В любом случае система безопасности будет теперь усилена настолько, что игра не стоит свеч. Поэтому можно быть уверенными, что попыток саботажа в местах перекачки нефти до ее входа в трубопровод не будет. Аналогично с теми этапами, которые следуют за Валдизом, где нефть покидает трубопровод. Максимальный эффект имело бы разрушение центра управления потоком нефти, где располагается регулятор нефтепровода, управляющий и контролирующий поток нефти на всем пути от Прадхо-Бей до Валдиза, а также и регулятор терминала, находящийся в том же помещении, контролирующий практически все, что движется на территории самого терминала. Они оба, в свою очередь, связаны с тем, что называется магистральной вычислительной системой надзора. Стоит полететь одной из этих трех систем, и вы в большой беде. Но они и сейчас под надежной охраной, а с этого дня стали вообще неуязвимы. Так что замахиваться на них тоже не резон.

– А как обстоит дело с хранилищами? – спросил Демотт.

– Скажем так, если одно или два из них будут атакованы и повреждены – невозможно напасть сразу на все, – герметичные резервуары поглотят разлив нефти. Пожар, естественно, большая неприятность, но об огне позаботится снежное покрывало: это здесь снег за зиму едва припорошит землю, а там его выпадает больше трехсот дюймов. Да и к тому же хранилища просто охранять – проще, чем любой другой объект на всем протяжении трубопровода. Разве что бомбить их с воздуха, но вряд ли случится нечто подобное.

– А терминалы для танкеров?

– Опять же, их просто охранять. Трудно поверить, что вы наймете взвод водолазов-взрывников. Даже если и так, существенных повреждений они не могут нанести, очень скоро все будет отремонтировано.

– Ну а сами танкеры?

– Утопите их хоть дюжину, на следующий день появится тринадцатый. Нельзя прекратить поток нефти, уничтожая танкеры.

– Теснины Валдиза?

– Блокировать? – Демотт утвердительно кивнул, но Броновски отрицательно покачал головой. – Те теснины не такие тесные, какими кажутся на карте. Минимальная ширина канала – три тысячи футов – между Мидл-Рок и восточным берегом. Нужно затопить чертовски много судов, чтобы заблокировать проход.

– Мы перечислили маловероятные цели. С чем мы остались?

– Восемьсот миль трубопровода – вот с чем, – сказал Броновски, сменив положение.

– Определяющим фактором является температура воздуха, – сказал Хьюстон. – Ни один серьезный саботажник не замахнется ни на что, кроме самого трубопровода. В это время года любое нападение должно происходить на открытом воздухе.

– Почему?

– Сейчас только начало февраля, фактически это середина зимы. Температура воздуха колеблется вокруг отметки минус тридцать. Здесь это является критической температурой. Если трубопровод будет поврежден при температуре, скажем, минус тридцать пять, он останется поврежденным. Восстановление практически невозможно. Человек в таких условиях может работать, хотя и гораздо хуже своей нормы, но, к сожалению, этого не скажешь ни о металле, которым пытаются залатать пробоину, ни об инструменте, которым это делают. При экстремальных температурах в металле происходят глубокие молекулярные изменения, и он становится непригоден для работы. При подходящих, вернее, неподходящих условиях гайка разрушает металлический болт, будто он стеклянный.

– Вы хотите сказать, все, что нужно, – это молоток и несколько легких ударов по трубопроводу?

– Не совсем. – Хьюстон был терпелив. – Благодаря тому, что нефть внутри горячая, а наружная изоляция нефтепровода очень хорошая, сталь трубопровода всегда теплая и остается вязкой. Ремонтный инструмент становится хрупким.

– Но конечно, можно соорудить укрытие из брезента или парусины и поднять внутри температуру до рабочих условий с помощью горячих воздуходувок, как это сделал Паулсон на четвертой станции.

– Правильно. Поэтому я бы не трогал сам трубопровод. Я бы направил удар на опорную конструкцию, поддерживающую трубопровод, которая уже совершенно промерзла на открытом воздухе, так что потребуются дни, и даже недели, чтобы довести ее температуру до рабочего состояния.

– Опорная конструкция?

– Ну конечно. Территория между Прадхо и Валдизом очень гористая, иссечена бесчисленными руслами рек – нужно или переходить их вброд, или строить там переправу. На пути трубопровода более шестисот рек и ручьев. Шестисотфутовый подвесной мост через реку Тазлина очень привлекателен в качестве цели. И даже еще более привлекательна аналогичная подвесная конструкция через реку Танана, длина которой тысяча двести футов. Но даже нет необходимости выбирать такие грандиозные конструкции. Лично я бы не стал. – Он взглянул на Броновски. – Ты согласен?

– Совершенно. Нет нужды устраивать такие крупномасштабные аварии. Можно добиться того же эффекта гораздо более простыми средствами. Я бы занялся ВОЗами.

– ВОЗами?

– Вертикальными опорными звеньями. Примерно половина длины трубопровода поднята над поверхностью земли и покоится на горизонтальных люльках или седлах, поддерживаемых вертикальными металлическими опорами; они являются превосходной целью, и таких целей семьдесят восемь тысяч. Выбить их – раз плюнуть. Обернуть ульевой пластиковой взрывчаткой, которая фиксируется по месту за минуту, двадцать таких опор и взорвать; трубопровод обрушится под действием собственного веса и веса нефти внутри его. Потребуются недели для ремонта.

– Они могут воспользоваться все теми же укрытиями из брезента и горячими воздуходувками.

– А что в них пользы, если нельзя доставить краны и гусеничные ремонтные машины, – сказал Броновски. – Есть места, где в это время года невозможно ничего сделать. Есть одно, совершенно особое место, которое является головной болью конструкторов, бессонницей строителей, кошмаром службы безопасности. Крутой и опасный пролет между пятой насосной станцией и перевалом Атиган на высоте от четырех до пяти тысяч футов.

– Четыре тысячи семьсот семьдесят пять футов, – сказал Хьюстон.

– Четыре тысячи семьсот семьдесят пять футов. На прогоне в сто миль после перевала трубопровод теряет высоту до тысячи двухсот футов. Это очень большой градиент.

– Давление при этом, соответственно, нарастает?

– Проблема не в этом. В случае разрыва на линии специальная компьютерная система связи между четвертой и пятой станциями автоматически заглушит насосы на четвертой станции и перекроет все дистанционные клапаны между станциями. Процедура обработки отказов очень сложна и очень надежна. В худшем случае потери нефти не превысят пятидесяти тысяч баррелей. Но загвоздка в том, что зимой ремонтные работы на этом участке невозможны.

Брэди слегка откашлялся и спустился со своих олимпийских высот:

– Таким образом, авария на этом конкретном участке в это время года в конце концов может погубить нефтепровод?

– Никаких сомнений.

– Забудьте об этом.

– Мистер Брэди?!

– Придется мне взять на себя эту ношу, – вздохнул Брэди. – Хотелось бы мне иметь рядом людей, которые способны думать. Начинаю понимать свое предназначение. Я нахожу экстраординарным тот факт, что строительная компания никогда не поставила опыт, чтобы узнать, что происходит с вязкостью нефти при низких температурах. Почему не закупорить пару сотен футов экспериментального трубопровода с нефтью внутри, чтобы выяснить, сколько времени пройдет, прежде чем нефть загустеет и утратит текучесть?

– Полагаю, никогда не возникало проблем, – сказал Броновски. – Будем надеяться, никогда и не возникнет.

– Уже возникли. Основываясь на теоретических вычислениях, период оценивается в три недели. Может быть такое?

– Я не знаю. Не мой профиль. Возможно, мистер Блэк или мистер Финлэйсон знают.

– Мистер Блэк вообще ничего не знает о нефти, и я очень сомневаюсь, имеет ли мистер Финлэйсон или кто-то другой из профессиональных нефтяников на линии что-нибудь, кроме смутных представлений. Возможно, десять дней, а возможно, и тридцать. Ты улавливаешь мою мысль, Джордж?

– Вполне. Шантаж, угрозы, взятки, множество реальных и абсолютно материальных преимуществ, которых можно добиться. Перебои – это одно, прекращение – совсем другое дело. Им необходимы рычаги, козыри. Если передача нефти по трубопроводу прекратится навсегда, нефтяные компании просто посмеются над их угрозами, потому что им будет нечего терять. Козырей не останется. Похитители не могут требовать выкуп за заложника, если известно, что тот уже мертв.

– Не уверен, что я сам смог бы сформулировать лучше, – сказал Брэди с великодушным самодовольством. – Мы, что совершенно очевидно, имеем дело не с клоунами. Наши друзья приняли бы во внимание подобные нюансы и поостереглись. Вы улавливаете мою мысль, мистер Броновски?

– Да, теперь понимаю. Но я просто говорил об опасностях, но не принимал их в расчет.

– Я знаю, что вы не принимали. Никто не принимал. Думаю, на этом можно закончить. Похоже, мы выяснили две вещи: маловероятно, что будут предприняты атаки на любое из основных сооружений, будь то в Прадхо, Валдизе или на любой из двенадцати станций; маловероятно также, что атака будет предпринята в малодоступном районе, где ремонтные работы будут невозможны в течение недель.

– Таким образом, наиболее вероятной является попытка саботажа, направленная на ВОЗы в доступных районах и небольшие мосты; вероятность разрушения мостов через Тазлину и Танану весьма мала, так как они потребовали бы нескольких недель для восстановления. Это немного, но, по меньшей мере, нам удалось прояснить обстановку и выбрать некую систему приоритетов.

Не без труда Брэди удалось подняться, что свидетельствовало об окончании интервью.

– Спасибо, джентльмены, как за ваше время, так и за информацию. Встретимся утром, разумеется в божеское время. – Как только за Броновски и Хьюстоном закрылась дверь, Брэди спросил: – Ну что вы извлекли из всего этого?

– Как вы и сказали: ограничение вероятности возможного, которое, к сожалению, остается практически бесконечно многообразным. Я бы хотел сделать следующее: во-первых, я бы хотел, чтобы ФБР или кто-то другой занялся скрупулезным расследованием действий Паулсона и его людей на четвертой станции.

– У тебя есть причины их подозревать?

– Явных причин нет, но я чувствую, что на четвертой станции что-то не так. Дон разделяет мои чувства, но нам не к чему прицепиться, кроме пухлого конверта, исчезнувшего из кармана убитого инженера. И даже эта зацепка является спорной; иногда мне думается, что этот конверт является игрой моего воображения, результатом резкого освещения, изменившего восприятие цвета предметов. Но тем не менее – и вы первый со мной согласитесь – каждый служащий трубопровода находится под подозрением, пока не будет доказана его невиновность.

– Еще бы! Ты говорил, что Паулсон и Броновски кажутся близкими друзьями?

– Броновски относится к тому типу людей, которые на короткой ноге со всеми. Если вы думаете о том, о чем я думаю, то должен вам напомнить: Финлэйсон говорил, что Броновски прошел тройную проверку.

– И без сомнения, все на ура. Что может знать Финлэйсон о проверке лояльности и оценке полученных результатов? Может ли он гарантировать, что ни один из тех троих, якобы беспристрастных, следователей не был в действительности задушевным другом Броновски? Теперь так. у меня есть в Нью-Йорке друг, очень хороший и очень порядочный человек. Как ты сам только что сказал, каждый служащий трубопровода виновен как сам дьявол, пока не будет доказано обратное.

– Я сказал не совсем так.

– Почти дословно. Второе?

– Я бы хотел получить медицинское заключение, желательно от врача, знакомого с остеопатологией, как мог быть сломан палец у мертвого инженера.

– Как это может помочь?

– Откуда мне знать? – сказал Демотт почти раздраженно. – Бог знает, Джим, вы сами не раз подчеркивали, что не следует проходить мимо того, что кажется странным.

– Правильно. Правильно, – сказал Брэди миролюбиво. – Что третье?

– Нужно выяснить, как продвигаются дела у дактилоскопистов с отпечатками, снятыми в телефонных будках в Анкоридже. Три крошечные зацепки, но больше не с чего начать.

– Четыре. Есть еще Броновски. Что дальше?

Зазвонил телефон. Брэди взял трубку, послушал немного, скривился и протянул трубку Демотту.

– Это тебя. – (Демотт удивленно поднял брови.) – Опять этот чертов код.

Демотт взглянул на него в изумлении, взял трубку, достал блокнот и начал записывать. Не прошло и минуты, как сообщение было принято. Он повесил трубку и сказал:

– Что дальше? Это был ваш последний вопрос, не так ли?

– Что? Да. Так что?

– Дальше снова в самолет – и марш в Канаду.

Демотт посмотрел на Брэди с вдохновляющей улыбкой:

– Все будет хорошо, сэр, на борту еще достаточно дайкири.

– Что, черт возьми, это значит?

– Только то, что я сказал, сэр. – Улыбка исчезла с лица Демотта. – Как вы помните, сэр, три блестящих ума, находясь в офисе «Санмобиля», пришли к единогласному мнению, что их производственная линия имеет шесть уязвимых мест, как то: драглайны, роторные экскаваторы, мосты роторных экскаваторов, сепараторные тарелки, радиальные стакеры и, прежде всего, лента конвейера. Какие-то шутники, очевидно, смотрят на вещи отлично от нас. Они взорвали сам перерабатывающий завод.

Глава 6

Четыре часа спустя команда Брэди стояла, дрожа от холода, посреди развалин главного перерабатывающего завода в Атабаске. Сам Брэди, упакованный в обычный кокон из нескольких пальто и шарфов, был не в лучшем настроении еще и потому, что перелет в Канаду лишил его обеда.

– Как это могло случиться? – повторял он. – Здесь же так просто охраняемая зона, ярко освещенная, как вы сами указывали, где работают только, простите, на девяносто восемь процентов лояльные канадские патриоты. – Он заглянул в огромную дыру, образованную взрывом в цилиндрическом хранилище. – Как это возможно?

– Мне кажется, это не совсем справедливо, мистер Брэди. – Кудрявый румяный Билл Рейнольдс, начальник производства, заступился за своего коллегу Терри Бринкмана, начальника охраны предприятия, которому и предназначались замечания Брэди. – У Терри вчера ночью было на дежурстве только восемь человек, а для него самого это была уже вторая смена за день. Иными словами, он был на дежурстве уже пятнадцать часов к тому моменту, как это произошло. Можете видеть, он себя не щадит. – Брэди никак не выразил своего понимания, и Рейнольдс продолжил: – Вы помните, мы все согласились относительно приоритетности узлов по вероятности атаки на них. Именно на них Терри и его люди и сосредоточили свое внимание, поэтому для патрулирования самого завода просто не осталось людей. Если вы помните, мистер Брэди, вы были полностью согласны с этим. Кроме того, вы сказали, что Терри не в чем себя упрекнуть. Если искать виноватых, то неплохо бы не забывать и о самих себе.

– Никто никого не винит, мистер Рейнольдс. Как велики повреждения?

– Достаточно. Мы с Терри считаем, что злоумышленники взорвали здесь три заряда: это гидроочиститель газойля, а в помещении рядом – гидроочиститель нафты. В действительности нам крупно повезло: газ мог взорваться, а горючее загореться. А мы не имеем этой хворобы. Рабочий поток будет восстановлен через сорок восемь часов.

– А пока процесс полностью остановлен?

– Продолжают работать драглайны. Все остальное стоит. Радиальные стакеры полны.

– Вы думаете, это кто-то из заводских?

– Уверен, что так, – сказал Бринкман. – Это огромный завод, но чтобы он работал, нужно совсем немного народа, и каждый в смене знает всех остальных. Незнакомца сразу бы заметили. Кроме того, мы просто знаем, что это дело рук своих: шесть тридцатиунциевых зарядов были взяты со склада взрывчатки прошлой ночью.

– Склад взрывчатки?

– Мы используем взрывчатку, чтобы дробить большие глыбы битумного песка, который порой слипается очень крепко. Но у нас используются только небольшие заряды.

– Выходит, достаточно большие. Этот склад взрывчатки обычно заперт?

– На два замка.

– Кто-то взломал дверь?

– Никто ничего не ломал. Поэтому Бринкман и сказал, что мы уверены, что это кто-то из своих. Просто воспользовались ключом.

– У кого, как правило, находятся ключи? – спросил Демотт.

– Есть три набора. Один у меня, и два у Бринкмана.

– Почему два?

– Один я постоянно держу при себе, – объяснил Бринкман. – Другой получает охранник склада в ночную смену, который передает их утром своему сменщику.

– Кто они, эти охранники?

– Мой второй заместитель, Йергенсен, – это его смена, и Нэпье. Я думаю, что никому из нас троих не нужно воровать взрывчатку, мистер Демотт.

– Нет, если случай не клинический. Кажется маловероятным, что кто-нибудь мог вытащить ключ и сделать копию. Не только потому, что исчезновение ключа могло быть замечено, но и опасность быть найденным через слесаря, изготовившего ключ.

– Может быть, есть кто-то, кто нелегально режет ключи.

– Сомневаюсь, что ключ брали. Более вероятно, что был сделан слепок, секундное дело. Именно здесь начинается нелегальщина: ни один легально работающий слесарь не будет делать ключи по слепку. Возможно ли, что был момент, когда слепок мог быть сделан?

– Я не знаю относительно Йергенсена и Нэпье, но свои я ношу на поясе.

– Каждый когда-то спит, – сказал Маккензи.

– И что с того?

– Тогда вы снимаете ремень, так?

– Конечно. – Бринкман пожал плечами. – Теперь вы спросите, крепко ли я сплю, и я отвечу, что да, крепко. Если вы собираетесь спросить, не мог ли кто-то войти в мою комнату, пока я там крепко спал, и позаимствовать мои ключи на пару минут и вернуть их, оставшись незамеченным, то да, это вполне возможно.

– Это не очень продвинуло нас, – сказал Брэди. – Среди тех, у кого все липнет к рукам, некоторые испытывают привязанность к ключам.

– Видели ли кого-нибудь из охранников на территории ночью?

– Йергенсен должен знать, – сказал Бринкман. – Позвать его?

– Разве он не патрулирует шестнадцать миль конвейера или что-нибудь еще?

– Он в столовой.

– Но он на дежурстве? И разумеется, отвечает за все?

– Отвечает за что, мистер Брэди? Четыре человека охраняют четыре драглайна, завод не работает. Вряд ли бомбисты снова нападут сегодня ночью.

– Вряд ли, но не невероятно.

– Приходите с ним в мой офис, – сказал Бринкману Рейнольдс, и Бринкман вышел. – Думаю, там вам будет теплее и комфортнее, мистер Брэди.

Они последовали за Рейнольдсом в административный блок через приемную, где хорошенькая молодая женщина с сияющими глазами, сидевшая за письменным столом, одарила их обворожительной улыбкой, и дальше в кабинет Рейнольдса, где Брэди начал освобождаться от верхних слоев одежды еще прежде, чем Рейнольдс успел закрыть дверь. Рейнольдс взял стул и сел за свой стол, а Брэди устало опустился в единственное кресло, имевшееся в комнате.

– Простите, что заставил вас тащиться через весь северо-запад так неожиданно, – сказал Рейнольдс. – Ни нормального сна, ни путной еды, нарушение всех биоритмов из-за разницы во времени, это должно выбивать из колеи. При этих обстоятельствах я чувствую себя вправе нарушить правила компании. Подумать только, я единственный человек в «Санмобиле», кто может себе это позволить. Как насчет выпивки?

– Ха! – выдохнул Брэди. – С утра пораньше, не только без обеда, но и без завтрака тоже. – Луч надежды засветился в его взгляде. – Дайкири?

– Но я думал, вы всегда…

– Нас потрепало над Юконом, – сказал Демотт. – Мы исчерпали весь запас.

Брэди бросил на него сердитый взгляд. Рейнольдс улыбнулся:

– Дайкири нет, но есть действительно неплохое виски двенадцатилетней выдержки.

Несколькими секундами позже Брэди опустил наполовину опустевший стакан и кивнул одобрительно.

– Почти так же хорошо. Теперь ваша очередь, – кивнул он в сторону Демотта и Маккензи. – До сих пор всю работу делал я сам.

– Да, сэр. – Даже намека на улыбку не промелькнуло на лице Маккензи. – Если позволите, у меня три вопроса. Кто предложил проверить склад взрывчатки?

– Никто. Терри Бринкман сделал это по своей инициативе. У нас очень простая и очень тщательная система проверки. Учет производится дважды в день. Мы считаем число зарядов разного типа, вычитаем это количество из того, что в предыдущей записи, и получаем то, что было использовано за день. Или украдено, как в данном случае.

– Очко в пользу вашего начальника охраны.

– Он вызывает подозрения?

– Боже мой! Абсолютно нет! Почему я должен его подозревать? Вопрос второй: куда вы вешаете ключи ночью?

– Я их никуда не вешаю. – Он кивнул в сторону массивного сейфа в углу. – Держу их там днем и ночью.

– Тогда я вынужден перефразировать то, что должно было стать моим третьим вопросом: вы единственный, кто имеет ключ к этому сейфу?

– Есть еще один ключ. Он у Коринн.

– А! У той хорошенькой девчушки в приемной?

– Та, как вы выразились, хорошенькая девчушка в приемной – мой секретарь.

– Ну и почему ключ у нее?

– По целому ряду причин. Как вы знаете, все большие компании пользуются кодами. Мы не исключение. Коды хранятся здесь, Коринн является моим кодировщиком. Кроме того, я не могу быть здесь постоянно. Мои заместители, бухгалтеры, юристы, начальник службы безопасности – все имеют право доступа к сейфу. Уверяю вас, здесь хранятся несравненно более важные вещи, чем ключ от склада взрывчатки. Никогда ничего не пропадало.

– Значит ли это, что люди входят, берут, что им нужно, и уходят?

– Не совсем так. – Рейнольдс поднял брови и посмотрел на Маккензи тяжелым взглядом. – Они должны записаться на входе, показать Коринн, что они выносят, и снова расписаться.

– Пара ключей в кармане брюк?

– Разумеется, она их не обыскивает. Должно же существовать хоть какое-то доверие на уровне управленческого звена.

– Да. Можно ее позвать сюда?

Рейнольдс вызвал Коринн, воспользовавшись устройством внутренней связи. В вельветовых «ливайсах» цвета хаки и клетчатой рубашке с намеком на беспорядок, вошедшая Коринн смотрелась очень хорошо, а улыбка делала ее просто очаровательной.

– Вы знаете, кто эти джентльмены, Коринн? – спросил Рейнольдс.

– Да, сэр. Думаю, каждый знает.

– Я думаю, мистер Маккензи хочет задать вам несколько вопросов.

– Слушаю, сэр.

– Сколько лет вы с мистером Рейнольдсом?

– Немногим более двух лет.

– А до этого?

– Я пришла сразу после школы секретарей.

– У вас здесь ответственная и секретная работа?

Она снова улыбнулась, но в улыбке на этот раз сквозила некоторая неуверенность от непонимания, что стоит за этим вопросом:

– Мистер Рейнольдс считает меня своим доверенным секретарем.

– Могу я узнать, сколько вам лет?

– Двадцать два.

– Вы, должно быть, самый юный доверенный секретарь из тех, кто служит в больших корпорациях, с которыми мне приходилось иметь дело.

На этот раз она закусила губу и взглянула на Рейнольдса, который сидел, откинувшись на спинку стула и сцепив руки на шее сзади, с видом человека на отдыхе. Он улыбнулся и сказал:

– Мистер Маккензи – следователь по делам о саботаже на производстве. Он должен выполнять свою работу, задавать вопросы – часть его работы. Я знаю, что он сейчас высказал утверждение, а не задал вопрос, но это одно из тех утверждений, которые нуждаются в комментариях.

Она повернулась к Маккензи, ее длинные каштановые волосы качнулись тяжелой волной.

– Наверное, мне очень повезло, – сказала она намеренно холодно, и Маккензи это почувствовал.

– Ни один из моих вопросов, Коринн, не направлен против вас, договорились? Вы должны хорошо знать всех управленцев, не правда ли?

– Как же иначе? Они все проходят мимо меня, чтобы попасть к мистеру Рейнольдсу.

– Включая и тех, кто пользуется этим сейфом?

– Конечно. Я знаю их всех очень хорошо.

– Все они ваши хорошие друзья, так?

– Как сказать. – Она все еще улыбалась, но это давалось ей с трудом. – Очень многие из них слишком стары, чтобы быть моими друзьями.

– Но вы со всеми в хороших отношениях, да?

– О да! – Она снова сияла улыбкой. – Не думаю, что у меня есть враги.

– Все преходяще! – Реплика принадлежала Демотту, который и продолжил допрос с этой веселой ноты. – Кто-нибудь из тех, кто имеет доступ к сейфу, доставлял вам неприятности? К примеру, пытался унести что-то, чего брать не должен был?

– Не часто, и только по рассеянности или потому, что не читал списка засекреченных материалов. Конечно, если кто-то не хочет, чтобы я видела, что он взял, он может спрятать это в карман, мистер Демотт.

– Это правда, мисс Делорм, – кивнул Демотт. Девушка рассматривала его глазами, в которых затаился смех, словно ее забавляла его непонятливость. Он уловил это и, в свою очередь, несколько мгновений смотрел на нее очень пристально. – А теперь, что вы думаете на этот счет? – спросил он. – Вы думаете, что любой мог взять что-то из сейфа и пронести мимо вас незаметно?

Она взглянула ему прямо в глаза и сказала:

– Мог-то мог, но я сомневаюсь в этом.

– Могу я получить список тех, кто пользовался сейфом в последние четыре-пять дней?

– Конечно. – Она вышла и сейчас же вернулась с листом бумаги, который Демотт быстро просмотрел.

– Бог мой! Сейф – просто Мекка для половины «Санмобиля». Двадцать пользователей только за последние четыре дня. – Он посмотрел на девушку. – Это ксерокопия, могу я оставить ее у себя?

– Конечно.

– Спасибо.

Коринн Делорм одарила сияющей улыбкой всех находившихся в кабинете, но прежде, чем она вышла, взгляд ее голубых глаз еще раз остановился на Демотте.

– Очаровашка, – сказал Брэди.

– С каскадом, – добавил Маккензи с сожалением. – Ей показалось, что мы с тобой принадлежим к разным поколениям, Джордж. – Он нахмурился. – Откуда ты взял, что она Делорм?

– У нее на столе дощечка с именем Коринн Делорм.

– Демотт Ястребиный Глаз. – Маккензи покачал головой.

Остальные мужчины рассмеялись. Напряженность, возникшая в комнате, пока продолжался допрос девушки, разрядилась.

– Могу быть еще чем-нибудь полезен? – спросил Рейнольдс.

– Да, пожалуйста, – сказал Демотт. – Могли бы мы получить список охранников?

Рейнольдс наклонился к переговорному устройству и сказал Коринн принести список. В этот момент в кабинет вошел Бринкман в сопровождении высокого рыжего мужчины, которого он представил как Карла Йергенсена.

– Вы были начальником караула этой ночью, как я понимаю? Вы заходили в ту часть, где произошла диверсия? – спросил Демотт.

– Да, несколько раз.

– Так часто? Я думал, что вы сконцентрируете все внимание на тех участках, которые мы ошибочно считали наиболее уязвимыми.

– Я объехал их на джипе только пару раз. У меня было какое-то странное предчувствие, что мы охраняем не те места. Не спрашивайте меня почему.

– Ваше странное предчувствие оказалось не таким уж ошибочным, в конце концов. Что-нибудь необычное? Что-то внушило подозрения?

– Ничего. Я знаю каждого в ночной смене и знаю, где рабочее место каждого. Никого из тех, кого не должно было быть, не было там, где не положено быть.

– У вас есть ключ от склада взрывчатки. Где вы его держите?

– Терри упоминал об этом. Он у меня только во время дежурства, потом я его сдаю. Я всегда ношу его в одном и том же застегнутом кармане рубашки.

– Мог кто-нибудь добраться до него?

– Разве что профессиональный карманник, но и то я бы знал об этом.

Оба были отпущены. Снова появилась Коринн со списком в руках.

– Быстро, однако, – сказал Рейнольдс.

– Вовсе нет. Он уже давно отпечатан.

– Вы должны познакомиться с моей дочерью, Стеллой. Уверен, что вы подружитесь. Вы ровесницы и очень похожи, – сказал Брэди.

– Спасибо, мистер Брэди. С удовольствием.

– Я скажу ей, чтобы она вам позвонила.

Когда Коринн вышла, Демотт спросил:

– Кого вы имели в виду, говоря, что они похожи с вашей дочерью? Со Стеллой они абсолютно не похожи.

– Чертики в глазах, мой мальчик, чертики в глазах. Нужно учиться смотреть в корень. – Брэди с трудом поднялся. – Годы берут свое. Завтрак, и в постель. Я целый день занят расследованием. Это труднее, чем тушить пожар.

Демотт сел за руль арендованной машины, Маккензи занял место рядом с ним, Брэди удобно раскинулся на заднем сиденье – их ждал отель.

– Боюсь, я был не вполне откровенен с Рейнольдсом, – сказал Брэди. – Завтрак – да, а с постелью мне – нам – придется повременить. У меня есть план. – Он замолчал.

– Мы слушаем, – сказал Демотт вежливо.

– Сначала слушать буду я. Зачем я вас нанял, как вы думаете?

– Справедливый вопрос, – сказал Маккензи. – Так зачем?

– Расследовать, раскрывать, интриговать, строить козни, планировать.

– Все сразу? – спросил Маккензи.

Брэди его игнорировал.

– Я не собираюсь предлагать план, чтобы потом, если что-то не получится, всю оставшуюся жизнь слушать ваши злобные попреки. Я хочу, чтобы вы вдвоем предложили идею, и тогда, если она окажется барахляной, мы разделим позор. Кстати, Дональд, вы, случайно, не прихватили с собой жучков?

– Электронное детекторное подслушивающее устройство?

– Я так и говорю.

– Да.

– Чудно! Теперь, Джордж, давай обрисуй ситуацию.

– Ситуация, по моим представлениям, такова, что, как бы мы ни тужились, нет надежды помешать дрянным мальчишкам делать то, что им хочется и где им хочется. Нет способа предотвратить атаки ни на «Санмобиль», ни на аляскинский нефтепровод. Они глядят сквозь прицел, а мы ждем выстрела, если мне будет позволено говорить метафорами. Они заказывают музыку, а мы под нее пляшем. Они активны, мы пассивны. Они нападают, мы защищаемся. Если мы и придерживались какой-то тактики, то настало время ее изменить.

– Продолжай, – поторопил его босс.

– Если это звучит вдохновляюще, то непонятно почему, – сказал Демотт. – Давайте мыслить позитивно. Вместо того чтобы позволять им выбивать нас из равновесия, почему самим не попытаться сбить их с толку? Не позволять им себя запугивать, запугать их самих.

– Продолжай, продолжай, – донеслось сзади.

– Давайте атакуем их и заставим защищаться. Заставим волноваться их самих. – Он помолчал. – Я словно смотрю через стекло в темноту, мне нужен свет в конце тоннеля. Нужно их спровоцировать, чтобы вызвать ответную реакцию. Спровоцировать их собственных демонов. При этом нужно понимать, что пока стадо не окажется в хлеву, будет прощупываться все наше прошлое, вся наша подноготная, и там не окажется ничего скрытого; но о скольких из сотни вы можете это сказать?

Демотт повернул голову, чтобы определить источник странных звуков у себя за спиной. Брэди потирал руки.

– А вы что скажете, Дональд?

– На самом деле все просто, – сказал Маккензи. – Нужно вызвать враждебность у шести-восьми десятков людей и отступить. Вести расследование возможно более открыто. Допускать невежливость.

– Где те шестьдесят-восемьдесят человек, подпадающие под расследование? – вклинился Брэди.

– Все охранники Aляски, здесь тоже все охранники и те, кто имел доступ к сейфу в последние несколько дней. Думаете, стоит включить и самого Рейнольдса?

– Бог мой, нет, конечно.

Маккензи сказал непоследовательно:

– Она славная девчушка.

Брэди посмотрел безучастно.

– Вы действительно надеетесь найти своего «пенджэндрама» среди этих людей? – спросил его Маккензи.

– Пенджэндрама?

– Ну да. Главного идеолога. Мистера Умника. Месье Умника.

– Не в настоящий момент. Но если в стаде завелась паршивая овца, она вполне может привести нас к нему.

– Правильно, – сказал Маккензи. – У нас есть имена, выясним их прошлое. Позже – лучше, конечно, раньше, чем позже, – получим множество тех, кто оставил свои отпечатки. Несомненно, они собираются настаивать на своих правах и кричать караул, но вам это – бальзам на душу: отказ от сотрудничества бросает тень подозрения на отказчика, если есть такое слово. Потом вы скормите полученную информацию своим сыщикам в Хьюстоне, Вашингтоне и Нью-Йорке, цена не имеет значения, главное срочность. Не имеет значения, удастся ли что-то откопать или нет, важно, чтобы подозреваемые узнали о таком запросе. Для провокации вполне достаточно.

– Какой реакции можно ожидать? – спросил Демотт.

– Неприятной, я надеюсь. Для негодяев, я имею в виду.

– Прежде всего я бы отослал вашу семью обратно в Хьюстон. Джен и Стелла могут действительно стать обузой. Вас может задеть рикошетом. Разве вы не чувствуете предостережения: отдохни, Брэди, иначе с твоей семьей случится что-нибудь нехорошее? Эти люди делают высокие ставки. Они совершили убийство и не будут колебаться, если нужно убить снова. Их нельзя повесить дважды.

– Мне тоже пришло это в голову, – сказал Маккензи, повернувшись к Брэди. – Нужно или отправить девочек домой, или нанять телохранителей.

– Дьявольщина! Они нужны мне. – Брэди придвинулся к передним сиденьям. – Во-первых, обо мне должен кто-то заботиться. Во-вторых, Стелла ведет все дела по «Экофиску».

– «Экофиск»? – Демотт почти полностью повернулся назад. – Это что?

– Большой пожар в Северном море, в норвежской его части. Начался, когда вы уже улетели на север. Команда наших отправляется туда сегодня.

– Ну хорошо. – Демотт вернулся в нормальное положение. – Вам действительно необходимо быть в курсе, но почему не задействовать местные кадры, например эту рыжуху Рейнольдса, Коринн? Она могла бы принимать ваши телефонограммы.

– А что будет, когда мы снова полетим на Аляску?

– Найдете там кого-нибудь. У Финлэйсона тоже есть секретарь, не может не быть.

– Ничто не заменит личного контакта, – сказал Брэди авторитетно и откинулся назад, словно все возражения не имели значения.

Его двое тяжеловесов переглянулись и стали смотреть на дорогу. По опыту предыдущих споров им было известно, что давить бесполезно. Во всяком случае, в данный момент. Где бы он ни находился, Брэди не оставляла мысль, что жена и дочь являются неотъемлемой частью системы его жизнеобеспечения, и он держал их при себе, не считаясь с расходами. И с опасностью тоже.

Глава 7

Ни Демотт, ни Маккензи ничего не имели против присутствия Джен и Стеллы. Мать и дочь были замечательно похожи: Джен, натуральная блондинка с умными серыми глазами, была поразительно красива в свои сорок с лишним лет, Стелла выглядела ее точной копией, только моложе и еще привлекательнее благодаря глазам, в которых, по утверждению обожающего ее отца, плясали чертики.

Мужчины нашли Джен в баре отеля «Питер Понд», где она ждала их возвращения. Высокая, элегантная, она вышла им навстречу со своим обычным выражением терпеливого добродушного изумления. Демотт знал, что этот взгляд выражает ее истинные чувства: уравновешенность была немалым преимуществом для той, кому приходится всю жизнь потакать Джиму Брэди.

– Здравствуй, дорогая! – Он потянулся слегка, чтобы чмокнуть ее в лоб. – Где Стелла?

– В твоей комнате. У нее для тебя несколько сообщений, она практически весь день провела у телефона.

– Прошу прощения, джентльмены. Кто-нибудь из вас может угостить мою жену.

Он пошел вразвалку по коридору, пока Демотт и Маккензи удобно устраивались в тепле бара. В полную противоположность своему мужу, Джен едва прикасалась к алкоголю, поэтому потихоньку тянула ананасовый сок, пока мужчины пили виски. Она не делала попытки поговорить о делах в отсутствие Брэди, но живо рассказывала о Форт-Макмюррее и тех немногих развлечениях, которые здесь доступны в середине зимы.

Вернулся Брэди вместе со Стеллой. Она шла рядом с ним своей обычной походкой, слегка покачивая бедрами. Демотт, обычно не склонный давать волю воображению, впервые обратил внимание на абсурдное несоответствие двух фигур. Господи, что за пара, думал он, бегемот и газель.

Едва устроившись в кресле с крупногабаритным бокалом дайкири в пухлой руке, Брэди сделал едва уловимый знак Демотту и Маккензи, и те, пробормотав что-то невнятное, поднялись и вышли.

Брэди, казалось, был в прекрасной форме и оживленно рассказывал, в несколько отредактированном варианте, о своих перемещениях по Крайнему Северу. Послушав его некоторое время, Джен сказала с сомнением:

– Мне кажется, вам не удалось существенно продвинуться, да?

– Девяносто процентов нашей работы, дорогая, – спокойно сказал Брэди, – является умственной. Когда мы приступаем к действиям, то результат их является механической и неизбежной кульминацией этой предшествующей незримой тяжкой работы. – Он постучал себя по лбу. – Умный генерал не вводит в бой свои войска без предварительной рекогносцировки.

– Только дайте нам знать, когда идентифицируете врага, – сказала Джен. Вдруг она стала очень серьезной. – Это страшное дело, да?

– Убийство всегда таково, дорогая.

– Мне это не нравится, Джим. Я не хочу, чтобы ты в нем участвовал. Здесь должны действовать представители закона. Тебе никогда прежде в своей работе не приходилось сталкиваться с убийством.

– Ты предлагаешь мне бежать?

Она взглянула на его массивную фигуру и рассмеялась.

– Это единственное, для чего ты не создан.

– Бежать? – сказала Стелла с насмешкой. – Папа не добежит отсюда до сортира!

– Да ладно вам! – широко улыбнулся Брэди. – Уверен, что в такой суете не возникнет необходимости.

– Куда пошел Дональд? – спросила Джен.

– Наверх. Я попросил его кое-что сделать.

А Маккензи в это самое время очень медленно обходил апартаменты Брэди, имея на голове наушники, в одной руке металлическую коробку со шкалой, а в другой антенну. Он двигался целенаправленно, как человек, знающий, что он делает. Вскоре он нашел то, что искал.

Войдя в бар, Маккензи тотчас направился к семейному кружку Брэди.

– Два, – отрапортовал он.

– Чего два, дядя Дональд? – спросила Стелла ласково.

– Когда вы собираетесь заняться воспитанием своей слишком любопытной дочери? – обратился Маккензи к своему боссу.

– Я прекратил попытки. Совершенно бесполезно. В любом случае это материнская забота. – Он дернул головой вверх. – Все удалось найти?

– Полагаю, все.

Появился Демотт, тоже с отчетом.

– А, Джордж, какие успехи? – приветствовал его Брэди.

– Рейнольдс, по всей видимости, готов к полному взаимодействию. Однако все личные дела хранятся в Эдмонтоне. Он говорит, что пока их найдут и доставят сюда, будет уже вечер, а может, и завтрашнее утро.

– Какие личные дела? – спросила Стелла.

– Государственная тайна, – сказал ей Брэди. – Ну, ничего не поделаешь. Еще что-нибудь?

– Естественно, у него нет ничего для снятия отпечатков пальцев.

– Займитесь этим после ланча.

– Он говорит, что сам разберется; по-видимому, начальник полиции – его приятель. Думает, что начальник полиции может нервничать из-за задержки с сообщением о преступлении. – Он ухмыльнулся, взглянув на Стеллу. – И не спрашивай, какое преступление.

– Нет, сэр, мистер Демотт, сэр. – Она очаровательно надула губки. – Я никогда не задаю вопросов. Мне разрешено только прислуживать, штопать и стирать.

– Рейнольдс всегда может сказать, что сначала он думал, что это просто несчастный случай, – сказал Брэди.

– Думаю, у начальника полиции превосходное зрение и ума не занимать.

– Рейнольдсу придется постараться. Что в Прадхо-Бей?

– Часовая задержка. Они сообщат.

– Неплохо. – Брэди повернулся к Стелле. – Сегодня утром мы познакомились с очаровательной девушкой, правда, Джордж? Сразу собьет тебе цену. Правда, джентльмены?

– Никаких сомнений, – подтвердил Маккензи.

– Они противные, да? – обратилась Стелла к Демотту.

– Оцениваю шансы как равные, – произнес Демотт. – Но она очень хорошая девочка.

– Секретарь директора, Коринн Делорм, – сказал Брэди. – Я подумал, что тебе захочется с ней познакомиться. Она сказала, что была бы рада встретиться с тобой. Она-то наверняка знает все ночные клубы, дискотеки и прочие злачные места Форт-Макмюррея.

– Это что-то новенькое, папа, – усмехнулась Стелла. – Ты, должно быть, имеешь в виду какой-то другой город. Я не знаю, каков этот город летом, но в середине зимы он просто вымирает. Тебе следовало нас предупредить, что это арктический город.

– Приятная фразеология. Удивительное знание географии. Полезно для пополнения образования, – буркнул Брэди, ни к кому не обращаясь. – Возможно, тебе следовало бы остаться в Хьюстоне.

Стелла посмотрела на мать и сказала, насмешливо тряхнув головой в сторону отца, отчего ее светлые волосы закрыли на мгновение лицо:

– Мама, ты слышала то, что мне пришлось выслушать?

Джен улыбнулась:

– Слышала. Рано или поздно тебе, дорогая, придется признать тот факт, что твой отец ужасный старый лицемер, ни больше ни меньше.

– Но он притащил нас сюда против воли, отбивающихся и визжащих, а теперь… – Ей не хватило слов, что было само по себе примечательно.

На лице Брэди возникло несчастное выражение, насколько это было возможно на такой румяной физиономии.

– Ну вот, теперь вы уверяете, что вам здесь не нравится, так, может, вам действительно вернуться в Хьюстон? – В его голосе появились тоскливые нотки. – Там сейчас градусов семьдесят.

Повисла тишина. Брэди смотрел на Демотта, Демотт смотрел на Брэди. Джен Брэди посмотрела на обоих.

– Что-нибудь происходит, чего я не понимаю? – спросила она.

Брэди опустил глаза.

Тогда она переключила свое внимание на Демотта:

– Джордж?

– Слушаю, мэ-эм.

– Джордж! – (Он посмотрел на нее.) – И не называй меня «мэ-эм».

– Хорошо, Джен. – Он вздохнул и начал говорить с волнением. – Босс «Брэди энтерпрайзиз» не только ужасный старый лицемер, но и ужасный старый трус. Он хочет, на самом деле, чтобы вы, как было принято говорить в вестернах, убрались из города.

– Почему? Что мы натворили?

Демотт взглянул на Маккензи в расчете на помощь, и тот сказал:

– Вы ничем не провинились. Это он сам натворил – вернее, собирается. – Маккензи покачал головой и посмотрел на Демотта. – Это нелегко объяснить.

– Мы решили по ходу действий играть в открытую, заставить их обнаружить себя. У нас с Доном есть предчувствие, что их реакция будет направлена против «Брэди энтерпрайзиз» в целом и против самого босса в частности. Реакция может быть самой жестокой – для этих людей не существует правил, кроме их собственных. Мы не думаем, что они направят удар непосредственно на Джима. Хорошо известно, что его невозможно запугать, но не менее хорошо известно, как он привязан к своей семье. Они могут думать, что, похитив тебя, или Стеллу, или вас обеих, смогут заставить его отступить, – объяснил Демотт.

Джен взяла Стеллу за руку.

– Это какая-то нелепость, – сказала она. – Драма. Такого больше не случается. Дон, я прошу тебя… – Она взглянула с волнением на дочь, слегка сжала ей руку и отпустила.

Маккензи был мрачен.

– Не проси меня, Джен. Когда они оттяпают тебе палец с обручальным кольцом, ты не будешь больше говорить, что такого теперь не случается. – (Она выглядела шокированной.) – Прости, если это звучит жестоко, но подобные вещи никогда не прекращались. Может, все и не обернется так плачевно, но мы должны предусмотреть самое худшее. Этого требует простое здравомыслие. Мы должны найти для тебя и для девочки надежное место. Как сможет Джим работать в полную силу, если будет все время беспокоиться о вас?

– Он прав, – пробормотал Брэди. – Пойдите упакуйте свои вещи.

Пока говорил Маккензи, Стелла сидела, положив руки на колени, подобно прилежной школьнице, и мрачно ему внимала. Теперь она сказала:

– Я не могу уехать, папа.

– Почему?

– Кто же будет готовить тебе дайкири?

– Есть нечто поважнее чертова дайкири, – резко бросила ее мать. – Если мы уедем, кто станет объектом номер один?

– Папа, – спокойно произнесла Стелла. – Вы это знаете, Джордж.

– Конечно. Но мы с Дональдом умеем очень хорошо присматривать за людьми.

– Все будет просто здорово, да? – Стелла снова села на стул, сверкая глазами. – Вас всех троих пристрелят, или взорвут, или еще что-нибудь.

– Не нужно расстраиваться. Этим делу не поможешь, – успокаивающе сказала Джен. – Нужна логика. – Она обратилась к Брэди: – Если мы уедем, ты же все равно будешь о нас беспокоиться, да и мы будем до смерти бояться за тебя. Что это нам даст? – Брэди ничего не ответил, и она продолжила: – Одно я знаю точно: я не собираюсь бежать от своего мужа. Чтоб мне провалиться на месте, но Джен Брэди не будет спасаться бегством, точка.

– Чтоб мне провалиться на месте, но Стелла Брэди тоже бежать не собирается. Кто будет обеспечивать связь, я хотела бы знать? Ты в курсе, сколько времени я просидела сегодня на телефоне? Звонила в Англию и всем остальным. Четыре часа. – Она решительно встала. – Налить еще, папа? – И нарочито оттопырила ухо. – Прости, я не расслышала.

– Чудовищная женская деспотия, вот что я сказал.

– Ага. – Стелла улыбнулась, собрала пустые бокалы и направилась к бару.

Брэди пристально посмотрел на Демотта и Маккензи.

– Ну хороши же вы оба. Почему вы меня не поддержали? – Он тяжело вздохнул и сменил тему. – Почему бы нам всем не поесть, наконец. Поедим – и потом я должен вздремнуть. Девочки, что вы собираетесь делать во второй половине дня?

Стелла возвратилась с полными бокалами.

– Мы собираемся покататься на санях. Правда, хорошо? – сказала она.

– Господи боже мой! Ты имеешь в виду – по улице? – Брэди хмуро посмотрел сквозь окно на редко падающие снежинки. – Хорошо для некоторых, но не для тех, кто в здравом уме. – Он с трудом встал. – В обеденном зале через две минуты. Джордж, можно тебя? – Брэди увлек за собой Демотта.

Поглотив огромный стейк из оленины, сдобренный значительным количеством прекрасного калифорнийского бургундского, и четверть черничного пирога, Брэди наблюдал теперь, как жена и дочь, одетые в меха, идут к выходу из отеля, и удовлетворенно вздыхал, преисполнившись блаженства.

– Теперь, джентльмены, я действительно верю, что смогу заснуть. Вы тоже?

– Со временем, – сказал Демотт. – Мы с Дональдом хотим додавить Прадхо-Бей и «Санмобиль» и получить эти имена и личные дела как можно раньше.

– Хорошо. Спасибо, джентльмены. Очень разумно. Меня будите, только если грянет Армагеддон. Ага, вот и наши дамы, как, впрочем, и ожидалось. – Он подождал, пока жена не подойдет к столу. – Что-то случилось?

– Что-то случается прямо сейчас, – недовольно сказала Джен. – На скамье водителя двое мужчин. Почему двое?

– Ах, моя дорогая, я не знаток местных обычаев. Ты опасаешься, что они гомосексуалисты?

– Они оба с ружьями, – пояснила она, понизив голос. – Ты не можешь их отсюда увидеть, но можешь взглянуть на них, если понимаешь, о чем я говорю.

– Представители Королевской канадской конной полиции обязаны постоянно иметь оружие при себе. Так сказано в их уставе, – сказал Брэди.

Джен пристально на него посмотрела, понимающе хмыкнула, повернулась и вышла. Джим Брэди весь лучился от удовольствия.

– Мне говорили, что у них есть пара самых настоящих красавцев среди полицейских, – беззаботно заметил Маккензи.

Если не считать разговора с Фергюсоном, пилотом Брэди, Демотт провел всю вторую половину дня один в гостиной, поглощая кофе чашку за чашкой. Вернулись в очень хорошем настроении розовощекие Джен и Стелла. Девушка узнала от своих молодых сопровождающих, где собирается по вечерам молодежь, и позвонила на работу Коринн Делорм, чтобы пригласить ее вместе провести вечер. Стелла не сказала, собираются ли они пригласить свой эскорт, и Демотт не стал спрашивать. В любом случае место будет должным образом проверено, перед тем как они там появятся. Некоторое время спустя после возвращения дам позвонили с Аляски. Это был Броновски из Прадхо-Бей с сообщением, что Джон Финлэйсон находится на четвертой насосной станции, но скоро должен вернуться, однако он, Броновски, немедленно соберет все, что хочет получить Демотт, и договорится с дактилоскопистами в Анкоридже.

В пять часов появился Рейнольдс и доложил, что дактилоскопическая оснастка у него в руках. Личные дела, затребованные Демоттом, уже доставлены в аэропорт Эдмонтона и будут привезены прямо в отель после прибытия в аэропорт Форт-Макмюррея.

В половине седьмого пришел Маккензи – он выглядел отдохнувшим и виноватым одновременно.

– Ты должен был мне позвонить. Я бы вполне мог спуститься уже пару часов назад.

– Я высплюсь сегодня ночью, – сказал Демотт. – Ты мне должен четыре часа.

– Три с половиной. Я звонил в Хьюстон, объяснил им, что у нас на уме, велел предупредить Вашингтон и Нью-Йорк, подчеркнул срочность.

– Уверен, что твой неофициальный слушатель теперь все знает.

– Иначе не может быть. Жучок находится прямо в основании телефона.

– Хорошо. Это должно разворошить осиное гнездо. Как Джим?

– Заглянул в замочную скважину по пути сюда. Похоже, спит как убитый.

В семь часов позвонили из «Санмобиля». Демотт указал Маккензи на наушники, подсоединенные к трубке.

– Мистер Рейнольдс? Надеюсь, больше нет плохих новостей?

– Для меня есть. Мне было велено остановить завод на неделю.

– Когда?

– Прямо сейчас. Ну, несколько минут назад. Со мной вступят в контакт через сорок восемь часов узнать о выполнении.

– Сообщение пришло из Анкориджа?

– Откуда же еще?

– По телефону?

– Нет. Телекс.

– Они послали угрозу открытым текстом?

– Нет, код. Собственный код нашей компании.

Демотт взглянул на Маккензи, и тот сказал:

– Абсолютно уверены в себе, да?

– Что это было? – спросил Рейнольдс.

– Дональд Маккензи. Он слушает наш разговор. Таким образом, им известно, что мы знаем, что это дело рук своих. У кого есть доступ к кодам?

– У всех, у кого есть доступ к моему сейфу.

– Сколько это?

– Человек двадцать.

– Что вы намерены делать?

– Посоветоваться с Эдмонтоном. С их разрешения я предполагал запустить производство в течение ближайших сорока восьми часов.

– Желаю удачи. – Демотт положил трубку и посмотрел на Маккензи. – Ну и что будем делать?

– Тебе не кажется, что Армагеддон уже достаточно близок, чтобы разбудить босса?

– Нет еще. Ни он, ни кто-либо другой ничего не смогут сделать. Давай свяжемся с Анкориджем. Могу поспорить, они получили аналогичное требование заглушить нефтепровод. – Он поднял трубку, назвал номер, послушал несколько мгновений и снова положил ее. – Сказали, ждите. Час, два, неизвестно.

Телефон зазвонил. Демотт поднял трубку.

– Анкоридж? Не может быть. Мне только что сказали… А-а-а, понимаю. – Он посмотрел на Маккензи. – Полиция. – Маккензи надел наушники. Они оба слушали молча. Демотт сказал: – Спасибо. Большое спасибо. – И положил трубку.

– Видишь, они говорят с уверенностью, – сказал Маккензи.

– С определенностью. Отчетливые отпечатки из телефонных кабин в Анкоридже, но они не совпадают ни с одним из имеющихся в их картотеке.

– Да, от этого мало толку, – сказал Маккензи мрачно.

– Не так уж плохо. Они могут совпасть с теми, что мы получим завтра. С Аляски, я имею в виду.

– Думаешь?

– Да. Нет ничего проще, чем проверить здесь тех, кто ненадолго останавливался в Анкоридже.

В гостиную вошла Стелла, в черном шелковом платье с блестками и в цветных колготках, с пальто в руках.

– Куда, по-твоему, ты идешь? – спросил Демотт.

– Мы идем вместе с Коринн. Сначала перекусим, а потом – яркие огни и сказочный свет, – сказала Стелла.

– Придется ограничить твою танцевальную активность строго стенами этого отеля. Ты никуда не пойдешь.

Закончив свою обличительную речь, включавшую эпитеты вроде напыщенного ничтожества и зануды, она добавила:

– Мистер Рейнольдс сказал, что все нормально.

– Когда он это сказал?

– Мы звонили около часа назад.

– Тебе разрешение дает не мистер Рейнольдс.

– Но он знает, что Коринн идет со мной. Она живет здесь рядом. Не думаете же вы, что он позволит своему секретарю подвергать себя опасности?

– Она и не будет подвергаться опасности. Она ни для кого не представляет интереса. А ты – да.

– Вы так говорите, словно уверены, что со мной что-то случится.

– Береженого бог бережет. Во всяком случае, давай спросим твоего отца.

– Но как он может знать, где опасно и где нет. Как он может проверить это?

– Он дойдет до самого верха, до начальника полиции, я уверен.

– А мы с ним уже говорили, – сказала Стелла с сияющей улыбкой, – по телефону. Он был вместе с мистером Рейнольдсом. Он сказал, что все нормально. – Она улыбнулась снова, не без ехидства. – К тому же у нас не будет недостатка в защитниках.

– Ваши друзья по дневной прогулке?

– Джон Кармоди и Билл Джонс.

– Хорошо. Это меняет дело. А вот и Коринн. – Демотт помахал Коринн, представил девушек друг другу и смотрел им вслед, пока те шли к выходу. – Наверное, мы зря так беспокоимся. – Он взглянул в сторону входной двери. – Когда я смотрю на этих молодцов, я думаю, что нам вообще не о чем беспокоиться.

«Эти молодцы» выглядели весьма внушительно: крупные парни лет по тридцать, способные позаботиться не только о себе, но и о тех, кто рядом с ними. Демотт и Маккензи встали и пошли через холл, чтобы познакомиться с ними.

– Может, я ошибаюсь, но вы, случайно, не переодетые полицейские? – спросил Демотт.

– Ну вот нас и разоблачили, – сказал мужчина с вьющимися волосами. – Не очень-то это хорошо для слежки, если так заметно. Я Джон Кармоди. Это Билл Джонс. А вы мистер Демотт и мистер Маккензи. Мисс Брэди рассказывала нам о вас.

– Вам приходится сегодня перерабатывать, джентльмены? – поинтересовался Маккензи.

– Сегодня вечером? Галантные добровольцы. Рабы любви. Не думаю, чтобы были какие-нибудь серьезные неприятности, – усмехнулся Кармоди.

– Присматривайте за ними. Стелла, как бы ни была она хороша собой, – коварная маленькая кокетка. И еще мы опасаемся, что некие дурные люди могут попытаться ее обидеть или увести. Это только подозрение, но будьте начеку.

– Думаю, мы сможем о ней позаботиться.

– Уверен в этом. Спасибо, джентльмены. Очень вам признательны. Я уверен, что мистер Брэди был бы рад сам вас поблагодарить, но пребывает сейчас в стране грез, так что я делаю это от его имени. Приятного вам вечера.

Демотт и Маккензи вернулись к своему столу, где некоторое время вели довольно бессвязный разговор. Затем снова зазвонил телефон. На этот раз звонили с Аляски, из Прадхо-Бей.

– Говорит Тим Хьюстон. Боюсь, у меня плохие новости. Сэм Броновски в больнице. Я нашел его без сознания на полу в кабинете Финлэйсона. Кажется, его стукнули по голове чем-то тяжелым. Попали по виску, где черепная кость совсем тонкая. Врач говорит, что, возможно, есть трещина, он сейчас заканчивает делать снимки. Но сотрясение мозга есть точно.

– Когда это произошло?

– Полчаса назад. Не больше. Но это не все. Пропал Джон Финлэйсон. Он исчез вскоре после возвращения с четвертой насосной станции. Обыскали везде. Никаких следов. Ни в одном из зданий. А если он на улице в такую ночь, тогда… – Последовала многозначительная пауза. – Его хватит ненадолго. У нас сильный ветер, метель и температура между тридцатью и сорока ниже нуля. Все заняты его поисками. Возможно, он был атакован тем же человеком, который напал на Броновски. Может, он вышел наружу чем-то одурманенный. Может, его увели насильно, но не понимаю, как это могли сделать в присутствии такого количества людей. Вы появитесь?

– ФБР и полиция штата уже на месте?

– Да. Но имеет место дальнейшее развитие событий.

– Сообщение из Эдмонтона?

– Да.

– Требуют закрыть трубопровод?

– Откуда вы знаете?

– Они выставляют одинаковые требования. Мы здесь тоже получили. Я поговорю с мистером Брэди. Если не перезвоню, значит мы на пути к вам. – Он положил трубку и сказал Маккензи: – Армагеддон? Достаточно, чтобы разбудить Джима?

– Более чем достаточно.

Глава 8

Фергюсон, пилот, был не в духе, и не без оснований. В течение всего полета он многократно связывался с центром управления в Прадхо-Бей и знал, что погода впереди очень опасная. Порывистый ветер достигал сорока миль в час, несущийся снег снижал видимость у поверхности земли до нескольких футов, а толщина несущегося снежного одеяла оценивалась в шестьдесят футов и даже больше, – условия для посадки в темноте скоростного реактивного самолета очень далекие от идеальных.

Фергюсон имел в своем распоряжении новейшие навигационные и посадочные средства и, хотя мог совершить приземление вслепую, предпочитал видеть твердую землю своими глазами прежде, чем коснуться ее колесами. Но, зная Фергюсона как законченного пессимиста, трое его пассажиров не особенно беспокоились, так как были совершенно уверены, что он не станет рисковать своей жизнью и жизнью тех, кто у него на борту, и просто повернет назад, если найдет условия для посадки неприемлемыми.

Брэди, чей глубокий сон был прерван, тоже пребывал в кислом настроении и едва ли обронил несколько слов на всем пути на север. Маккензи и Демотт, понимая, что полет может быть их последней возможностью поспать, воспользовались этой возможностью в полной мере.

Посадка была трудной, с многократными подпрыгиваниями, но тем не менее прошла благополучно. Видимость упала до двадцати футов, и Фергюсон с большой осторожностью выруливал по полосе, пока не увидел свет фар машины. Когда дверь открылась, в кабину ворвался снежный вихрь, и Брэди, не теряя времени на обычное свое слоноподобное укутывание, стремительно бросился в укрытие ожидавшего их микроавтобуса, за рулем которого был Тим Хьюстон, замещавший выбывшего из строя Броновски.

– Добрый вечер, мистер Брэди, – приветствовал Хьюстон, даже не утруждая себя улыбкой. – Отвратительная ночь. Даже не спрашиваю, как долетели, знаю, что полет был ужасным. Боюсь, вам ни разу не удалось выспаться с тех пор, как вы прилетели на северо-запад.

– Я совершенно измотан, – сказал Брэди, не упоминая шестичасовой сон перед вылетом из Форт-Макмюррея. – Есть новости о Финлэйсоне?

– Нет. Мы осмотрели каждый закуток насосной станции, каждый закоулок в пределах мили от центра управления.

– Какие у вас мысли?

– Он мертв. Иначе не может быть. – Хьюстон покачал головой. – Если он не в помещении, он не прожил бы и четверти того времени, которое отсутствует. Без вариантов, тем более что его меховик остался в комнате. Без меха – десять минут, не больше.

– ФБР или полиция что-нибудь нашли?

– Ноль. Очень трудные условия, мистер Брэди.

– Это заметно, – сказал Брэди, дрожа. – Полагаю, вам придется ждать рассвета, чтобы предпринять поиски?

– Завтра будет слишком поздно. Даже и теперь уже поздно. Даже если он где-то рядом, вполне вероятно, что мы его не найдем. Возможно, он не будет найден, пока не потеплеет и не сойдет снег.

– Вы имеете в виду заносы? – спросил Маккензи.

– Да. Он может быть в сточном колодце или в канаве рядом с дорогой – наши дороги на пятифутовой гравийной насыпи, – он может лежать на дне такой придорожной канавы, и даже сугроба не будет, указывающего на то, что он там. – Хьюстон поежился.

– Ну и смерть, – сказал Маккензи.

– Я примирился с мыслью, что он умер, – сказал Хьюстон. – Хотя звучит жестоко, но это не самый худший способ умереть. Возможно, простейший. Никаких страданий, вы просто засыпаете и никогда больше не просыпаетесь.

– В ваших устах это звучит даже привлекательно, – сказал Демотт. – Как Броновски?

– Трещины нет. Тяжелая контузия. Доктор Блэйк утверждает, что сотрясение мозга в легкой форме. Я забежал посмотреть на него перед выездом, он начал двигаться и, казалось, делает попытки выбраться на поверхность.

– Есть какой-нибудь прогресс в другом направлении?

– Ничего. Сомневаюсь, что удастся что-нибудь раскопать. Сэм был единственным, кто мог видеть нападавшего, но тысяча к одному, что его ударили сзади и он даже не успел взглянуть на напавшего, иначе его бы прикончили. Убив двоих, можно не бояться убить еще одного.

– Вы думаете, это те же люди?

– Для того чтобы это было не так, слишком много совпадений, мистер Брэди!

– Наверное. Этот телекс из Эдмонтона?

Хьюстон почесал голову.

– Говорят, чтобы мы заглушили трубопровод на неделю. Проверят через сорок восемь часов.

– И закодировано собственным кодом компании, вы говорили? – спросил Демотт.

– Они не скрывают даже, что служат в компании. Поразительная самоуверенность, и телекс был адресован мистеру Блэку. Только наши могли знать, что он здесь, он же почти постоянно находится в Анкоридже.

– Как Блэк отнесся к этому? – спросил Демотт.

– Трудно сказать. Рыбья кровь, своих чувств не показывает. Я знаю, что бы я чувствовал на его месте. Он ведь генеральный директор, на нем вся ответственность.

Хьюстон был к Блэку несправедлив. Когда они добрались до его кабинета в центре управления, Блэк выглядел совершенно несчастным и растерянным. Он сказал:

– Я вам искренне благодарен за то, что вы прилетели, мистер Брэди. Представляю, как ужасен был полет глубокой зимней ночью. – Он повернулся к высокому загорелому мужчине с волосами стального цвета. – Познакомьтесь, пожалуйста, мистер Моррисон, ФБР.

Они обменялись рукопожатиями.

– Наслышан о вас, мистер Брэди. Могу поспорить, вам не приходится иметь дело с подобными историями в странах Залива.

– Никогда. Не говоря уж об этой чертовой стуже. Мистер Хьюстон сказал, что вы оказались просто перед глухой стеной. Финлэйсон бесследно исчез.

– Мы надеялись, что, может, вам, на свежую голову, удастся что-нибудь придумать.

– Боюсь, вы обратили ваши надежды не на того. Я предпочитаю, чтобы криминальным расследованием занимались профессионалы. Я и мои коллеги занимаемся только случаями промышленного саботажа, хотя в данном случае, без сомнения, саботаж и разбойное нападение имеют общее начало. Вы, конечно, сняли отпечатки пальцев в кабинете Финлэйсона?

– Сверху донизу. Сотни отпечатков, и ни одного подозрительного. Ни одного, которого там не должно быть.

– Вы имеете в виду, что там нет отпечатков посторонних лиц, не имеющих права доступа в кабинет?

– Именно. – Моррисон кивнул.

– Так как мы уверены, что орудуют свои, значит любой, чьи отпечатки в кабинете есть, находится под подозрением, – хмуро сказал Брэди.

– Нашли то, чем ударили Броновски? – спросил Маккензи человека из ФБР.

– Нет. Доктор Блэйк предполагает, что удар был нанесен ружейным прикладом.

– Где врач? – спросил Демотт.

– В изоляторе, с Броновски, только что пришедшим в сознание. Тот еще не двигается и говорит бессвязно, но кажется, с ним все обойдется.

– Хотелось бы увидеть их обоих.

– Не знаю, – усомнился Блэк. – Доктора-то пожалуйста, но разрешит ли он вам говорить с Броновски?

– Не может он быть так уж плох, если пришел в сознание, – сказал Демотт. – Время не терпит. Он единственный, кто может знать, что случилось с Финлэйсоном.

Когда они вошли в палату, Броновски вполне внятно говорил что-то доктору Блэйку. Он был очень бледен, вся правая сторона головы выбрита, толстая повязка, наложенная на висок, захватывала и макушку, и ухо до мочки. Демотт посмотрел на врача, высокого темнокожего человека с мертвенно-бледным лицом и крючковатым носом.

– Как пациент?

– Пришел в себя. Рана не очень опасная. Он был сильно оглушен, у него легкое сотрясение мозга. Головная боль на пару дней.

– Пара коротких вопросов к Броновски.

– Только если коротких. – Доктор Блэйк кивнул компаньонам Демотта.

– Вы видели человека, который вас ударил? – спросил Демотт.

– Видел?! – воскликнул Броновски. – Да я даже не слышал его. Все, что я знаю, – что я вдруг оказался лежащим на этой кровати.

– Вы знали, что исчез Финлэйсон?

– Нет. Когда это произошло?

– Прошло уже несколько часов. Вероятно, еще до того, как вас стукнули. Вы его видели? Говорили с ним?

– Да. Я работал над тем отчетом, который вы запросили. Он расспрашивал меня о разговоре с вами, потом ушел. – Броновски подумал. – Да, это был последний раз, когда я его видел. – Он посмотрел на Блэка. – Те бумаги, над которыми я работал, все еще лежат на столе?

– Да, я их там видел.

– Не могли бы вы убрать их обратно в сейф, это конфиденциальная информация.

– Я уберу, – сказал Блэк.

– Можно вас на минуту, доктор? – спросил Демотт.

– Вот он я. – Врач вопросительно посмотрел на Демотта.

– Вы хотите, чтобы я рассказывал о своей подагре и обморожениях при посторонних? – Демотт невесело улыбнулся.

– Вы в прекрасной форме, на мой взгляд, – сказал доктор Блэйк, когда они вошли в его кабинет.

– Разве что становлюсь старше с каждым годом. Вы были на четвертой станции?

– Ах, так это все-таки по тому делу? Что вам помешало обсуждать это прямо там?

– Я по натуре скрытный, недоверчивый и подозрительный.

– Я был там вместе с Финлэйсоном. – Лицо Блэйка исказила гримаса. – Кошмарное было зрелище. А уж об убитых и говорить нечего. Ужас.

– Да, так оно и было, – согласился Демотт. – Вскрытие проводили вы?

– А у вас есть право задавать мне такие вопросы? – спросил доктор Блэйк после некоторой паузы. Демотт кивнул.

– Думаю, да, доктор. Мы все заинтересованы в правосудии. Я пытаюсь узнать, кто убил тех двоих, а может быть, и троих, если Финлэйсон не будет найден.

– Ну хорошо, – сказал Блэйк. – Да, вскрытие проводил я. Должен признать, поверхностное. Когда человеку всаживают пулю в лоб, бессмысленно выяснять, не от инфаркта ли он умер. Хотя должен вам заметить, что и самого взрыва хватило бы, чтобы их убить.

– Пули были еще в голове?

– Были и есть. Низкоскоростной пистолет. Я знаю, они должны быть удалены, но это дело полицейского хирурга, а не мое.

– Вы их обыскивали?

Блэйк в изумлении поднял брови:

– Дорогой друг, я врач, а не детектив. Зачем мне было их обыскивать? Я заметил, что во внутреннем кармане куртки у одного из них были какие-то бумаги, но я их не просматривал. Это все.

– Ни оружия, ни кобуры?

– Совершенно в этом уверен. Мне пришлось раздевать их. Ничего подобного.

– Последний вопрос, – сказал Демотт. – Вы обратили внимание на указательный палец правой руки того человека, у которого были в кармане бумаги?

– Сломан ниже костяшки? Странный перелом, но может объясняться десятком причин. Не забывайте, что взрывом их бросило на какие-то там железки.

– Благодарю вас за ваше терпение, доктор. – Демотт направился к двери, но, подойдя к ней, обернулся. – Убитые находятся еще на четвертой станции?

– Нет, мы доставили их сюда. Насколько я знаю, семьи хотят похоронить их в Анкоридже, и их собираются завтра туда отправить.

Демотт осмотрел кабинет Финлэйсона и спросил Блэка:

– Что-нибудь изменилось с тех пор, как нашли здесь Броновски?

– Это нужно спрашивать у Финлэйсона. Я здесь появился только минут через двадцать после того.

– Естественно, многие вещи трогали мои люди, проводившие дактилоскопию, – сказал фэбээровец.

– Это личные дела охранников? Те документы, над которыми работал Броновски, когда его стукнули? – Маккензи указал на пухлые папки на столе Финлэйсона.

Блэк посмотрел на Хьюстона, и охранник сказал:

– Да.

– И отпечатки пальцев тоже в них есть? – спросил Маккензи, подняв брови.

– Те – в сейфе, – сказал Хьюстон.

– Я хочу их видеть и все личные дела тоже, – потребовал Демотт. – На самом деле я хочу видеть все, что есть в сейфе.

– Но там конфиденциальная информация нашей компании, – вмешался Блэк.

– Именно поэтому я и хочу ее видеть.

– Вы требуете слишком многого, мистер Демотт, – сказал Блэк, поджав губы.

– Если у нас будут связаны руки, мы можем с тем же успехом проводить время в Хьюстоне. Или вам есть что скрывать?

– Я нахожу ваше замечание оскорбительным.

– А я так не считаю, – произнес Брэди из глубины единственного в комнате кресла. – Если вы что-то скрываете, мы хотим знать, что это. Если нет, откройте ваш сейф. Возможно, вы самый большой человек на Аляске, но решения принимают те люди, что сидят в Лондоне, и они гарантировали мне полное содействие с вашей стороны. Вы же демонстрируете явное нежелание содействовать. Это наводит меня на совершенно определенные мысли.

– Это уже можно расценивать как завуалированную угрозу, мистер Брэди, – сказал Блэк с побелевшими губами.

– Расценивайте это, как вам заблагорассудится. Я уже это здесь проходил раньше. И Джон Финлэйсон куда-то удалился, похоже в места малопривлекательные. Или вы полностью взаимодействуете с нами, или мы просто уходим и оставляем вам почетное право объяснять Лондону причины вашей скрытности.

– Да при чем здесь моя скрытность, это затрагивает интересы компании.

– В интересах вашей компании нефть должна бежать по трубопроводу, а убийцы найдены. Если вы не дадите нам проверить содержимое сейфа, мы будем вынуждены сделать вывод, что по каким-то причинам вы решили вредить интересам своей компании. – Как бы ставя точку в дискуссии, Брэди налил себе дайкири.

– Очень хорошо, – сдался Блэк. Его губы стали еще тоньше. – Заявляя свой протест, и даже, я бы сказал, под принуждением, я согласен выполнить ваше немыслимое требование. Ключ в столе Финлэйсона. Желаю вам доброй ночи.

– Минуточку. – Демотт говорил не более дружелюбно, чем Блэк. – У вас есть личные дела на всех служащих трубопровода?

Было видно, что Блэку хотелось вспылить, но он сдержался.

– Да. Но поверхностные сведения. В основном места работы.

– Где они? Тоже здесь?

– Нет. Здесь дела охранников, и то только потому, что Броновски рассматривает их как свой базовый материал. Остальные хранятся в Анкоридже.

– Мы бы хотели их видеть. Могли бы вы это организовать?

– Да, могу.

– Я узнал от доктора Блэйка, что завтра есть рейс в Анкоридж. Это большой самолет?

– Даже слишком большой. А-747. Завтра есть только он. А что?

– Возможно, кому-нибудь из нас будет нужно полететь, – ответил Демотт. – Мы могли бы прихватить там документы, если будут места в самолете.

– Хорошо. Надеюсь, больше вопросов нет?

– Только один. Сегодня вы получили из Эдмонтона телекс с угрозами, требующий остановить производство. Что вы собираетесь делать?

– Продолжать работать, разумеется. – Блэк сделал попытку саркастически улыбнуться, но момент был явно неподходящий. – Предполагая, конечно, что преступники будут арестованы.

– Где телекс?

– Он был у Броновски. Может быть, у него в кармане или в столе.

– Я его разыщу, – сказал Демотт.

– Не думаю, что Броновски понравится, если вы станете рыться у него в столе.

– Разве он здесь? Кроме того, он сам агент службы безопасности, он поймет. Чего от вас, похоже, дожидаться не приходится.

– Точно, – сказал Блэк. – Спокойной ночи. – Он повернулся на каблуках и вышел. Никто не пожелал ему спокойной ночи.

– Ну и ай-ай-ай! Не знаю, как ты этого добиваешься, Джордж. Были друзья на всю жизнь – трех минут хватило, чтобы с этим покончить. Жаль только, что он ведет себя так подозрительно, а то из него получился бы чудный подозреваемый.

– Потрепали ему немного перья, – сказал Моррисон. – Он и сам мастер по этой части. Первостатейный солдафон, но поразительно одаренный человек.

– Не думаю, что он пользуется всеобщим уважением. У него есть друзья? – спросил Демотт.

– Только профессиональные контакты, и все. Социально пассивен. Если у него и есть друзья, он их где-то прячет. – Он подавил зевок. – Мне уж давно пора быть в постели. Мы, ФБР, привыкли ложиться не позже десяти. Могу быть еще чем-нибудь полезен, пока я не ушел?

– Две вещи, – сказал Демотт. – Обслуживающий персонал четвертой насосной станции во главе с человеком по фамилии Паулсон. Могли бы вы хорошенько покопаться в их прошлом?

– У вас есть основания для такого запроса? – спросил фэбээровец с надеждой.

– Да, собственно, нет, но они там были, когда произошло нападение. Хватаюсь за соломинку. Нам практически не за что зацепиться, – сказал Демотт, устало улыбнувшись.

– Я полагаю, мы можем это сделать, – сказал Моррисон. – А что еще?

– Доктор Блэйк сказал, что двое убитых были доставлены сюда. Вы не в курсе, где находятся тела?

Моррисон знал и рассказал где, попрощался и ушел.

– Я думаю, что тоже пойду немного отдохнуть в своей комнате, – сказал Брэди. – Дайте мне знать, если рухнут небеса, но не раньше чем через полчаса. Насколько я понимаю, вы двое собираетесь удовлетворить свое любопытство, взглянув на бренные останки.

Демотт и Маккензи смотрели на тела двух убитых инженеров. Они были укрыты белыми простынями. Тела были в том же состоянии, в каком они их видели на четвертой станции. Они не были еще омыты. Возможно, это было и невозможно. Возможно, не нашлось никого с достаточно крепким желудком для этой работы.

– Надеюсь, они догадаются зашить их в мешок прежде, чем доставить в Анкоридж, – сказал Маккензи – А то родственники впадут в истерику. Если ты что-то хочешь увидеть, Джордж, поторопись, пожалуйста. Мне становится дурновато.

Демотт чувствовал себя не лучше. Не только зрелище было ужасающим, но и запах тошнотворным. Он поднял руку человека, которого раньше осматривал, и спросил:

– Каким образом это могло произойти?

– Звучит странно, но приходит мысль о плоскогубцах, – сказал Маккензи, наклонившись и зажав нос. – Проблема в том, что огонь стер все следы, оставленные инструментом на коже.

Демотт подошел к крану и намочил носовой платок, потом как можно тщательнее стер копоть с кожи. Сажа стерлась на удивление легко. Кожа не стала чистой, повреждение было слишком глубоким, но достаточно чистой для осмотра.

– Нет, не плоскогубцы, – сказал Маккензи. – Чтобы сломать кость, плоскогубцы должны были порвать плоть, тогда остались бы следы от зубцов. Но таких следов нет. Но я с тобой согласен, кость была сломана не случайно.

Демотт намел копоти, чтобы не было заметно, что место было очищено. Он отвернул полу куртки и не обнаружил там никаких бумаг.

– Бумаги и карты обрели крылья и улетели, – сказал Маккензи. – Не без чьей-то помощи, разумеется.

– Это точно. Мог быть Паулсон и его люди, мог быть Броновски, когда был здесь вчера, мог быть и сам врачеватель.

– Блэйк? Он выглядит родным братом Дракулы, – сказал Маккензи.

Демотт снова поднял платок и вытер участок вокруг круглого отверстия от пули во лбу убитого. Внимательно разглядывая рану, он сказал:

– Ты видишь то, что, мне кажется, я вижу?

Маккензи наклонился ниже и стал разглядывать рану, потом сказал:

– Того, что в юности было под силу моему орлиному взору, теперь я добиваюсь с помощью лупы. – Он выпрямился. – Мне кажется, то, что я вижу, – это коричневый пепел от сгоревшего пороха.

Как и раньше, Демотт натряс копоти на очищенный участок.

– Смешно, но мне пришло в голову то же самое. Этот парень был застрелен в упор.

Сценарий мог быть таким: убийца подошел совсем близко, наставил оружие и, вероятно, начал обыскивать его. Но он не знал, что у парня есть оружие и более того – тот его держит наготове. Однако дело обстояло именно так, и когда убийца увидел оружие, он выстрелил, чтобы убить, потому что у него просто не было времени подумать о последствиях. Руку инженера, вероятно, свело предсмертной судорогой, необратимое сокращение, что не является необычным в момент насильственной смерти. Чтобы взять оружие из рук убитого, убийца был вынужден дернуть с такой силой, что сломал ему палец, бывший на курке. Тебе не кажется, что этот сценарий объясняет странный вид перелома?

– Думаю, ты прав. Все встало на свои места. – Маккензи нахмурился. – Только одно не ложится в этот сценарий. Зачем убийце потребовалось брать оружие, у него же было свое?

– Конечно, но он больше не мог им пользоваться, – сказал Демотт. – Точнее, он не мог больше иметь при себе это оружие. Увидев, что пули не прошли навылет, он знал, что полиция проведет экспертизу всего оружия и найдет владельца стрелявшего пистолета, поэтому он от него избавился, заменив оружием инженера. Думаю, что теперь он избавился уже и от этого оружия и почти наверняка нашел другое. В этих Соединенных Штатах – не забывай, что Аляска тоже к ним относится, – приобрести оружие проще простого.

– Все сходится. Возможно, мы имеем дело с профессиональным убийцей, – сказал медленно Маккензи.

– С тем же успехом мы можем оказаться лицом к лицу с психопатом.

Маккензи поежился.

– Опять слышу голос моих шотландских предков: только что какой-то неотесанный мужлан прогулялся у моей могилы. Пойдем за советом к боссу. За советом и еще кое за чем. Если я не ошибаюсь насчет нашего работодателя, то он должен был бы уже половину спиртного с самолета переправить в свою комнату.

– Ты хочешь узнать, что он думает?

– Да нет, просто хочу выпить.

Оказалось, что Маккензи преувеличивал. Фергюсон перетащил к Брэди едва ли десятую долю имевшегося на борту спиртного, но и таковая представляла собой впечатляющее количество. Маккензи уже выпил одну порцию виски и теперь наслаждался второй, глядя на Брэди, сидевшего в постели в пижаме лилового цвета, которая делала его просто необъятным.

– Ну что вы скажете о теории Джорджа? – спросил он.

– Я верю в факты, но верю и в теорию, по той причине, что у нас нет ей альтернативы, – сказал Брэди, рассматривая свои ногти. – Я верю в то, что мы не имеем дела с обученным, жестоким и умным убийцей. Не сомневаюсь, что он вполне может оказаться сумасшедшим. В действительности сумасшедших может оказаться двое, то есть может быть и еще более нежелательный вариант. Проблема в том, Джордж, что я не вижу, как это нас продвинуло вперед. Мы не знаем, когда этот чокнутый ударит снова. Что можно сделать, чтобы это предотвратить?

– Можно его испугать, – сказал Демотт. – Я уверен, что он уже нервничает из-за того, что были сняты отпечатки пальцев по всей конторе, что мы затребовали все личные дела. Давайте заставим его нервничать еще больше. Я завтра полечу в Анкоридж, а вы с Маккензи останетесь здесь и поработаете. – Демотт глотнул виски. – Это внесет разнообразие в жизнь, по крайней мере, одного из вас.

– Ты ранишь меня, – сказал Брэди. – Но мне не привыкать к камням и стрелам со стороны неблагодарных подчиненных. Что именно ты задумал?

– Задумал значительно сократить число подозреваемых. Проще простого, на самом-то деле. Здесь, в Прадхо-Бей, все друг с другом тесно связаны, все в той или иной мере зависят друг от друга. Каждый на виду, любое действие не может остаться незамеченным хотя бы горсткой людей. Проверить каждого и выяснить, у кого была действительная возможность быть на горной четвертой станции, когда были убиты два инженера. Если двое или больше говорят, что некий Х точно был здесь в то самое время, мы можем вычеркнуть Х из списка подозреваемых. В конце дня мы будем знать, сколько у нас реально подозреваемых. Могу поспорить, что это будет даже не горстка, скорее всего – ни одного. Напомню, что четвертая станция находится в ста сорока милях отсюда, и добраться до нее можно только вертолетом. Нужно не только время и возможность, но и умение управлять вертолетом, а также и вертолет, который невозможно взять так, чтобы никто не заметил. Думаю, вы согласны, что это достаточно просто.

– Труднее выяснить следующее: кто был в Анкоридже в тот день, когда «Санмобиль» получил угрозу. Таких может оказаться довольно много. Нельзя забывать, что они отдыхают каждую третью или четвертую неделю и, как правило, проводят ее в Фэрбенксе или в Анкоридже. Установить алиби будет труднее, потому что немногие будут иметь свидетелей своих похождений в шесть утра зимней ночью на Аляске.

– В этом случае нас будут интересовать не те, у кого будут свидетели, а те, у кого их не будет. Я привезу снимки отпечатков пальцев из телефонных будок, мы, надеюсь, сможем получить без особого труда сомнительные пальчики здесь, и, если удача нам улыбнется, один из наборов совпадет с теми, что из будок. Не знаю, как вам, а мне кажется, что это просто.

– Что касается меня, думаю, мы с Доном без особого труда справимся со всей этой рутинной работой, – сказал Брэди. – Не забудьте только, что есть еще Валдиз, где тоже живет порядком народу.

– Поскольку вы мой босс, я воздержусь от уничтожающих взглядов, – сказал Демотт. – Ну кто из Валдиза отправится за тысячу триста миль зимней ночью, совершая посадки для дозаправки и раскрывая себя при этом? Кто оттуда совершит путешествие в тысячу шестьсот миль, чтобы стукнуть Броновски и, вероятнее всего, покончить с Финлэйсоном, если, едва ступив на землю, как незнакомец он немедленно будет замечен.

– Нужно признать, здесь есть разумное зерно, даже два зерна, – сказал Маккензи.

– И даже не говорите мне, что они могли появиться с других насосных станций, – продолжил Демотт. – У них там нет вертолетов.

– Я, по-моему, и не говорил ничего подобного, – сказал Брэди обиженно. – Хорошо, считаем, что это только Прадхо-Бей. Что, если результат будет нулевым?

– Тогда наступит ваша очередь выдавать блестящие идеи.

– Тяжелый день, – сказал Брэди. – Вы идете спать?

– Да. Я собирался сегодня просмотреть личные дела и отпечатки, но это для меня бесполезно до возвращения из Анкориджа. Отчет тоже может подождать. Я только хочу найти этот телекс из Эдмонтона, чтобы прихватить его с собой в Анкоридж; может, тамошняя полиция мне сможет помочь. – Он поднялся. – Кстати, вы, надеюсь, отдаете себе отчет, что вам самому угрожает опасность?

– Мне?! – Звучало это так, словно Демотт предположил возможность государственной измены. Затем на лице Брэди появились признаки осознания.

– Не исключено, что под угрозой не только ваша семья, – упорно продолжал Демотт. – Зачем хлопоты с похищением, если они могут покончить сразу со всем, влепив пулю вам в спину, которая, если не будет оскорблением утверждать подобное, представляет цель, по которой трудно промахнуться. Как можно быть уверенным, что маньяк-убийца не живет в соседнем номере?

– Какой ужас! – Брэди сделал большой глоток дайкири, затем сел поудобнее и улыбнулся. – Наконец-то мы начинаем действовать! Дональд, достаньте, пожалуйста, из моего чемодана «смит-вессон». – Он положил пистолет глубоко под подушку и спросил почти с надеждой: – А вам двоим не может ничего угрожать?

– Может, – сказал Маккензи. – Но не идет ни в какое сравнение с угрозой вам. Нет Джима Брэди – нет агентства Брэди. Вы же легенда. Без любого из нас вы можете продолжать работать очень эффективно. Этот маньяк-убийца не будет нападать на меня, одного из лейтенантов, если рядом капитан.

– Теперь – спокойной ночи, – сказал Демотт. – Не забудьте запереть за нами дверь.

– Не беспокойтесь. Вы вооружены, надеюсь?

– Конечно, но мы не думаем, что нам придется применять оружие.

Глава 9

Демотт проснулся с такой тяжелой головой, что мог бы поклясться, что совсем не спал. Фактически и прошло меньше часа с того момента, как он погасил свет, закрыл глаза и вырубился. Да и проснулся он не по своей воле, а потому, что зажегся свет в изголовье кровати и Моррисон, выглядевший обезумевшим, насколько возможно представить себе обезумевшим важного фэбээровца, тряс его за плечо. Демотт смотрел на него непонимающе.

– Простите меня, – начал Моррисон, – но думаю, вы захотите пойти со мной. В действительности я хочу, чтобы вы пошли.

Демотт взглянул на часы и сказал:

– Господи боже мой, да куда же это?

– Мы нашли его.

Сон и само желание спать исчезли мгновенно и без следа.

– Финлэйсона?

– Да.

– Мертвого?

– Да.

– Убит?

– Мы не знаем. Одевайтесь тепло.

– Разбудите Маккензи?

– Конечно.

Моррисон вышел. Демотт встал, оделся с учетом жестокого мороза на улице. Когда он надевал свой стеганый анорак, ему вспомнилась первая встреча с Финлэйсоном. Он вспомнил его белые волосы, тщательно расчесанные на прямой пробор, пушистую юконскую бороду, одежду аборигенов. Не слишком ли он надавил на мужика? Что толку теперь вздыхать. Он сунул в карман фонарик и вышел в коридор, где сразу столкнулся с Тимом Хьюстоном.

– Так вы тоже знаете? – спросил Демотт.

– Я его нашел.

– Как это случилось?

– Полагаю, меня вел инстинкт. – В голосе Хьюстона звучала горечь. – Один из тех, которые вступают в силу с опозданием на десять часов.

– Значит ли это, что Финлэйсон мог бы быть жив, если бы ваш инстинкт пробудился на десять часов раньше?

– Может быть, но почти наверняка нет. Джона убили.

– Застрелен? Зарезан? Что?

– Ничего подобного. Я его не осматривал, потому что был уверен, что и мистер Моррисон, и вы не хотите, чтобы я к нему прикасался. Да к нему и незачем прикасаться. Он на улице, где минус тридцать, и все, что на нем надето, – это полотняная рубашка и джинсы. Он даже без обуви, что неоспоримо свидетельствует об убийстве. – Демотт ничего не сказал, поэтому Хьюстон продолжил: – Начать с того, что он никогда не выходил за дверь без своего полярного обмундирования, да ему бы и не позволили. В приемной всегда полно народа, да еще постоянно на месте оператор на коммутаторе. По той же причине его не могли вынести.

– Вынос трупа всегда выглядят подозрительно. И что?

– Ему не нужно было быть трупом. Я думаю, его оглушили в его собственной спальне и выбросили из окна, а прикончил мороз. Вот и ваши друзья. Пойду прихвачу фонари.

Мороз оказался таким сильным, что перехватывало дыхание. Температура, по словам Хьюстона, была около тридцати, но порывистый ветер, достигавший скорости сорока миль в час, в комбинации с нею доводил фактор охлаждения до семидесяти градусов. Даже закутавшись в двойной покров, подобно полярному медведю, так, что ни пяди тела не остается непокрытой, вы стоите перед фактом, что нужно как-то дышать, а дыхание в таких условиях, пока не наступает окоченение, представляет собой некую форму утонченно-изысканнойагонии. Вначале даже невозможно отличить, глотаешь ли ледяной воздух или перегретый пар, доминирует над всеми другими ощущение ожога. Чтобы выжить в течение сколько-нибудь длительного времени, необходимо дышать чистым кислородом из теплоизолированного баллона, но в Арктике это не практикуется.

Хьюстон повел их направо, за угол главного корпуса. Пройдя ярдов десять, он остановился, наклонился и направил луч фонаря на промежуток между сваями. Остальные тоже посветили туда своими фонарями.

Тело лежало вниз лицом – небольшой холмик, наполовину занесенный несущимся снегом.

– У вас острое зрение, – прокричал Демотт Хьюстону. – Многие прошли бы мимо, не заметив его. Давайте заберем его внутрь.

– Не хотите осмотреть его на месте и проверить все вокруг?

– Нет, не хочу. Когда упадет ветер, мы вернемся сюда и сделаем это. Не хочется присоединяться к Финлэйсону.

– Я согласен, – сказал Моррисон, выбивая зубами слышимую дробь и трясясь от холода.

Четверо мужчин без труда сумели вытащить тело из-под здания. Даже если бы тело Финлэйсона весило вдвое больше, они справились бы с работой в считаные минуты, так велико было их желание скорее оказаться в укрытии и согреться. Финлэйсон же был худощав, и нести его тело было не труднее, чем бревно весом в сто пятьдесят фунтов. Когда они отошли на несколько шагов, Демотт взглянул на ярко освещенное окно наверху и прокричал, перекрывая ветер:

– Чья это комната?

– Его.

– Совпадает с вашими предположениями.

– Да.

Когда они внесли тело Финлэйсона в приемную, там сидели люди. На минуту воцарилась тишина. Затем один из присутствующих сделал шаг по направлению к ним и сказал:

– Позвать доктора Блэйка?

– Уверен, что он прекрасный врач, но вся медицина бессильна воскресить человека из мертвых, – сказал Маккензи. – Но все равно спасибо.

– Здесь найдется свободная комната, куда мы могли бы его положить? – спросил Демотт. Хьюстон посмотрел на него, и Демотт покачал головой, удивляясь себе. – Хорошо. У меня уже мозги набекрень от холода, или недосыпания, или от того и другого. Конечно, положим в его собственной комнате. Где можно взять клеенку?

Они отнесли Финлэйсона в его комнату и положили на кровать, застелив ее клеенкой.

– Здесь есть индивидуальный обогреватель? – спросил Демотт.

– Конечно, – ответил Хьюстон. – Стоит на семидесяти двух.

– Увеличьте температуру.

– Зачем?

– Доктор Блэйк должен засвидетельствовать причину смерти. Невозможно освидетельствовать человека, замерзшего как камень. Мы уже поднаторели в подобных вещах. Слишком поднаторели. – Демотт повернулся к Маккензи. – Хьюстон считает, что Финлэйсона заставили умолкнуть в этой комнате. Был убит или потерял сознание, мы не знаем. Он считает, что наши друзья избавились от него простейшим способом: открыв окно и выбросив его в снег.

Маккензи пересек комнату и подошел к окну, открыл его, поежившись от ледяного воздуха, ворвавшегося в комнату, перегнулся через подоконник и посмотрел вниз. Секундой позже он крепко закрыл окно снова.

– Иначе не может быть. Мы находимся непосредственно над тем местом, где он был найден. – Он взглянул на Хьюстона. – Здесь большое движение по ночам?

– Никакого. Да и днем тоже. Даже не думайте об этом. Это путь в никуда.

– Следовательно, убийца или вышел через дверь, или выпрыгнул в то же окно. Они поступили по-простому: затащили его под здание, надеясь, что к утру его занесет снегом. – Маккензи вздохнул. – Не мог ли он вдруг почувствовать дурноту, открыть окно, чтобы глотнуть свежего воздуха, выпасть и заползти под здание?

– Неужели ты думаешь, такое возможно? – сказал Демотт.

– Нет. Джон Финлэйсон не вдыхал бы свежий воздух таким образом. Он был так убит. Убит.

– Ладно. Думаю, пора сказать боссу.

– Вот он обрадуется, да?

Брэди пришел в бешенство. Его гневный вид совершенно не сочетался с шелковой лиловой пижамой.

– Прорыв на всех фронтах, – сказал он. – Что вы намерены предпринять?

– Мы здесь именно потому, что надеялись получить от вас ценные указания, – сказал успокаивающе Маккензи.

– Указания? Какие, к черту, указания я могу вам дать, если я спал? – сказал Брэди и тут же спохватился. – Несколько минут. Как жаль Финлэйсона. Прекрасный был человек, во всех отношениях. К каким выводам ты пришел, Джордж?

– Ясно пока одно: сходство происшедшего здесь сегодня и случившегося на четвертой насосной станции слишком велико, чтобы быть случайным. Причина убийства двух инженеров и Финлэйсона одна и та же. Они все слишком много увидели или услышали, чтобы остаться в живых. Они узнали человека или группу знакомых людей, которые были заняты неподобающими действиями, чему нельзя было найти разумных объяснений ни при каких обстоятельствах, поэтому им пришлось замолчать навеки.

– Есть какие-нибудь указания на непосредственную связь между нападением на Броновски и убийством Финлэйсона? – спросил, подумав, Брэди.

– Я бы не стал на этом настаивать, – сказал Демотт. – Связь выглядит уж слишком нарочитой. Можно, конечно, предположить, что Броновски избежал участи Финлэйсона, потому что он, в отличие от Финлэйсона, не застал преступников за их черным делом, но слишком это просто, слишком правдоподобно.

– Что думает Хьюстон?

– Непохоже, что у него есть какие-то другие идеи.

– Непохоже, – повторил Брэди резко. – Значит ли это, что он знает больше, чем говорит?

– В данный момент он ничего не говорит, не рассказывает.

– Но ты ему не доверяешь?

– Нет. И уж если мы этого коснулись, Броновски я тоже не доверяю.

– Ну ты даешь! Человека едва не пристукнули.

– Стукнули, но не пристукнули. Я и доктору Блэйку не доверяю.

– Потому что он не проявляет готовности помочь и сотрудничать?

– Разве этого недостаточно?

– Ладно, – решил стать тактичным Брэди. – Нужно щадить человеческие чувства. Не слишком ли жестоко вы обходитесь с людьми?

– К черту сантименты! Мы здесь имеем дело с тремя убийствами. Придется вам это принять, я не доверяю и Блэку тоже.

– Ты не доверяешь Блэку? Генеральному директору?

– Да мне плевать, кто он, хоть король сиамский, – сказал Демотт резко. – Некоторых известных истории наиболее удачливых бизнесменов их собратья числят величайшими жуликами. Я не утверждаю, что он жулик. Все, что я говорю: он хитрый, скрытный, холодный и бездействующий. Короче, я не доверяю никому.

– Спокойнее, друзья мои. Мы смотрим на все под неправильным углом, – сказал Брэди. – Мы смотрим вовне изнутри. Может, попытаться заглянуть внутрь снаружи? Подумайте об этом. Кто хочет повредить нефтепровод здесь и на нефтяных песках Атабаски? Существенным ли является то, что инструкция закрыть производство здесь пришла из Эдмонтона, а в Альберте она была получена из Анкориджа?

– Нет, – сказал Демотт с уверенностью. – Совпадение или, в крайнем случае, попытка нас запутать. Разумеется, они не настолько наивны, чтобы пытаться создать впечатление, что Канада стремится подорвать нефтедобычу Америки, и наоборот. Идея абсурдна. При нынешней нехватке топлива две дружественные страны не получат никакого выигрыша, перерезая друг другу горло.

– Но кто выиграет?

– ОПЕК, – тихо сказал Маккензи.

Маккензи был не менее уверен, чем Демотт.

– Если они смогут взять за горло северных поставщиков двух стран, они получат огромную выгоду, и не только материальную – они получат власть. Оба наших правительства недвусмысленно дали понять, что готовы пройти долгий путь, чтобы освободиться от убийственной зависимости от нефтяных поставок ОПЕК. Это совершенно не устраивает наших зарубежных друзей. Они имеют нас за баррель, за бочонок нефти, и хотят, чтобы так оно и оставалось впредь.

– Почему именно сейчас? – спросил Брэди. – Хотя я знаю это не хуже вас.

– Сейчас они владеют мощным рычагом, и меньше всего им хотелось бы изменения этой позиции почти диктаторской власти. Решения в обеих странах были приняты именно сейчас. Стоит Северной Америке приблизиться к самодостаточности в отношении нефти, наши друзья, занимающиеся шантажом, утратят почву под ногами. Придется им тогда расстаться со своими претензиями на определяющую роль в мировой политике, а хуже того, их доходы снизятся настолько, что придется отказаться от грандиозных замыслов индустриального и технологического развития, которое перетащило бы их страны в конец двадцатого века без междоусобных войн, лизинга и всего того, что свойственно развивающимся странам. В смертельной схватке за выживание нации отчаянные люди готовы пойти на отчаянные поступки.

Брэди мерил комнату шагами в течение некоторого времени, потом сказал:

– Неужели вы действительно думаете, что страны ОПЕК предпримут против нас согласованные действия?

– Да нет, конечно. Половина из них едва разговаривает со второй половиной, и невозможно представить, чтобы такая относительно терпимая страна, как Саудовская Аравия, участвовала бы в подобных совместных действиях. Но вы знаете не хуже меня, что среди правителей стран ОПЕК есть сертифицированные сумасшедшие, которые готовы на все для достижения своей цели. Нельзя забывать, что некоторые из этих стран являются прибежищем для наиболее безжалостных террористов из всех, принадлежащих к цеху.

– Что ты на это скажешь, Джордж? – спросил Брэди.

– Это теория, и вполне здравая теория. Но с другой стороны, с тех пор как я здесь, мне не встретился ни один человек, хотя бы отдаленно похожий на арабского или ближневосточного террориста.

– Так что же, по-твоему, происходит?

– По моему слабому разумению, я бы заподозрил, что в наших бедах повинно старое доброе капиталистическое предпринимательство. И если это так, то потенциальных источников для наших бед не счесть. Боюсь, нам ничего не удастся сделать, заглядывая извне, придется выглядывать изнутри наружу.

– А мотивы?

– Шантаж. Что же еще?

– Деньги?

– Ну а что еще, кроме денег и заложников, может идти в счет? Заложников никто не захватывал. Что остается? Они пока добиваются нашей податливости, доказывая, что способны выполнить свои угрозы, где и когда пожелают.

– Но они не требовали ни цента.

– Я бы этого не сказал. Начать с того, что трубопровод и «Санмобиль» представляют собой вложение в десять миллиардов долларов. За каждый день задержки доставки нефти они теряют еще миллионы. Но важнее всего то, что нашим странам эта нефть жизненно необходима. Кто бы ни были эти люди, они имеют нас не за бочонок, а в бочонке, голенькими. Выкуп потребуют огромный, и этот выкуп будет заплачен.

– Кто заплатит?

– Нефтяные компании. Правительства. Они все привязаны к этому столбу.

– Но если шантажисту заплатят, что помешает ему повторить аферу?

– Абсолютно ничего, насколько я могу судить.

– Ну ты и мастер утешать.

– Позволю себе утешить вас еще больше, если не возражаете. Возможна связь между теорией Дона и моей. Если это шантаж и если убийцам будет заплачено, что помешает странам ОПЕК войти с ними в контакт и предложить удвоить или утроить их ставки, если они разрушат подводящие трубопроводы и просто уйдут? На ваших плечах, мистер Брэди, лежит огромная ответственность.

– Ты, Джордж, оплот силы и сострадания в периоды тревог и душевных стрессов, – сказал Брэди жалобным голосом. – Если нет никаких конструктивных предложений, я предлагаю нам всем отдохнуть. Нужно подумать. Мне необходимо все самому осмыслить. В ночи вроде этой нет лучшей компании, чем ты сам.

Демотт все еще чувствовал себя безмерно усталым, когда был вырван из глубокого беспокойного забытья звоном будильника. Было восемь утра. Он нехотя поднялся, принял душ, побрился и направился к комнате Финлэйсона. Он хотел постучать, но дверь открылась, и из нее появился доктор Блэйк. В этот утренний час хищный нос доктора, впалые щеки, запавшие глаза придавали ему еще большее сходство с трупом, чем обычно, – не то лицо, которое может внушать надежду и уверенность.

– А, мистер Демотт, входите, пожалуйста. Я закончил с Финлэйсоном. Мы как раз собрались послать за гробом для него. Он и двое инженеров с четвертой насосной станции будут отправлены рейсом в девять тридцать. Насколько я понял, вы летите с ними?

– Да. У вас есть гробы?

– Вы находите это жутковатым? Мы держим несколько штук на всякий непредвиденный случай. Кроме естественных болезней, нельзя сбрасывать со счетов и то, что это профессия повышенного риска и мы должны быть подготовлены. Не всегда возможно высвистать гробовщиков из Фэрбенкса или Анкориджа немедленно.

– Наверное. Повезло установить причину смерти?

– Обычно требуется полное вскрытие, чтобы определить, пострадала жертва от инсульта или от инфаркта. К счастью или к несчастью, в данном случае в этом не было необходимости. – Доктор Блэйк говорил мрачно. – То, что было вначале предположением, теперь стало определенностью. То, что было бы естественной причиной где угодно, здесь совершенно неестественно. Джон Финлэйсон был убит.

– Как? Иначе, чем просто вышвырнут на улицу?

– Ни одним из ваших обычных способов. Его лишили сознания и оставили умирать от холода. Судя по тому, что на нем было надето при такой ненормально низкой температуре, я бы сказал, что его сердце остановилось меньше чем через минуту.

– Почему он оказался без сознания?

– Ударили мешком с песком. Классический удар у основания черепа. Знаток. Вы можете заметить небольшой синяк и шероховатость вот здесь. Синяк может означать только то, что после удара продолжалась циркуляция крови, то есть он был жив. Его убил холод.

– Где в этой насквозь промерзшей дыре можно найти песок?

Блэйк улыбнулся. Демотт предпочел бы, чтобы он этого не делал: длинные узкие зубы подчеркнули сходство с черепом.

– Если вы не склонны к тошноте, можете понюхать то, что они использовали.

Демотт наклонился над телом и сразу же выпрямился.

– Соль.

Блэйк кивнул.

– Возможно, немного намокшая. Более эффективно, чем песок.

– Этому учат на медицинском факультете?

– Я был судебным экспертом когда-то. Если я подготовлю и подпишу свидетельство о смерти, вы не откажетесь прихватить его с собой в Анкоридж?

– Конечно.

Большой, толстый, румяный и поразительно добродушный Джон Фолкис походил больше на богатого фермера, чем на жесткого, опытного полицейского высокого ранга. Он достал бутылку виски, два стакана и улыбнулся Демотту.

– Учитывая этот их нелепый сухой закон в Прадхо-Бей, можно здесь немного расслабиться.

– Мой босс одобрил бы ваш подход. Мы, надо признать, не слишком там страдаем. Мистер Брэди утверждает, что у него лучший портативный бар за полярным кругом. Так или нет, но нам хватает.

– Тогда просто чтобы стереть память о полете. Не думаю, что он был очень приятным.

– Воздушные ямы, отсутствие хорошеньких стюардесс и сознание, что в багажном отделении лежат три трупа, не способствуют ощущению комфорта.

Улыбка исчезла с лица Фолкиса.

– Да, трое убитых. Не только трагедия, но и очень неприятное дело. Я получил рапорт от моих собственных людей и от ФБР, не могли бы вы что-то добавить со своей стороны?

– Сомневаюсь. Мистер Моррисон произвел на меня впечатление очень опытного офицера.

– Это совершенная правда. К тому же мы друзья, но тем не менее попробуйте. – Отчет Демотта был кратким, но полным. Выслушав его, Фолкис сказал: – Совпадает почти полностью с тем, что у меня есть. Никаких явных улик?

– Подозрения есть, твердых улик нет.

– Таким образом, отпечатки, снятые в телефонных кабинах, – единственная ниточка? – Демотт кивнул, и Фолкис достал из стола пухлую папку. – Они все здесь. Некоторые смазаны, но есть и очень четкие. Вы в этом разбираетесь?

– Могу с помощью лупы и удачи разобрать, но специалистом себя назвать не могу.

– У меня здесь есть молодой парнишка, первоклассный знаток. Хотите арендовать его на один-два дня?

– Вы очень добры, но я не хочу наступать на пятки мистеру Моррисону: у него есть свой человек, – сказал, колеблясь, Демотт.

– Его человек не идет ни в какое сравнение с нашим Дэвидом Хендри. Мистер Моррисон не будет возражать. – Он нажал клавишу на устройстве внутренней связи и отдал распоряжение.

Дэвид Хендри оказался кудряв, улыбчив и юн настолько, что казалось невероятным, что он уже офицер полиции. После представления Фолкис сказал:

– Ну, счастливчик, хочешь отдохнуть в стране зимних чудес?

– В какой стране чудес, сэр? – Хендри посмотрел настороженно.

– В Прадхо-Бей.

– Бог мой!

– Рад, что ты рад. Значит, договорились. Упакуй свои причиндалы и, конечно, одежду. Три парки – это то, что надо. Надеваются одна на другую. Когда ваш рейс, мистер Демотт?

– Через два часа.

– Дэвид, ты должен здесь быть через час. – Дэвид открыл дверь, чтобы выйти, и посторонился, пропуская в кабинет человека, худого и белобородого, как проповедник Ветхого Завета.

– Прости, Джон, прости. Ты не мог выбрать худшего времени в этот худший из дней, чтобы меня вызвать. Два слушания в суде, два самоубийства – люди с каждым днем становятся безумнее.

– Сочувствую тебе, Чарльз, и могу только надеяться, что ты ответишь мне тем же. Доктор Паркер – мистер Демотт.

– Ха! – Паркер взглянул на Демотта, не скрывая всякое отсутствие энтузиазма. – Вы тот, кто явился, чтобы увеличить груз моих забот?

– Не по моему собственному желанию, доктор. А забот станет больше на три, если быть точным.

– Боюсь, что сегодня у меня не будет на них времени, мистер Демотт. Завал, полный завал. Очень может быть, что и завтра я не смогу ими заняться. Как непрофессионально!

– Что именно?

– Два моих ассистента завалились с гриппом в самое трудное время. Это молодое поколение…

– Полагаю, это от них не зависит.

– Хлюпики. Ладно, что с тремя вашими?

– Двоих вы наверняка знаете. Они оказались вблизи взрыва, а потом еще и нефть загорелась. Страшное зрелище. Было бы достаточно только дыма, чтобы их прикончить.

– Но с ними уже было покончено. Так. Взрыв, огонь, удушье. Ничего не остается для моей ножовки, так?

– Каждый из них имеет по пуле где-то вблизи основания черепа, – сказал Демотт.

– Ха! Так вы хотите их получить, так?

– Не я, доктор Паркер, полиция штата и ФБР. Я не полицейский, я только расследую случаи саботажа на производстве.

Паркер состроил кислую мину:

– Надеюсь, мои труды не пропадут всуе, как это обычно случается.

Фолкис улыбнулся.

– Каковы шансы, мистер Демотт?

– Миллион к одному, что труды будут напрасны. Этот пистолет почти наверняка был выброшен из вертолета где-нибудь над хребтом Брукса.

– Я тем не менее вынужден попросить тебя, Чарльз, – сказал Фолкис.

Доктор Паркер не поддался.

– А что случилось с третьим?

– Это Джон Финлэйсон, «BP/Sohio», начальник производства, Прадхо-Бей.

– Бог мой! Прекрасно его знаю. Вернее, знал.

– Да. – Демотт кивнул на стол Фолкиса. – Вон свидетельство о его смерти.

Паркер взял бумагу, надел пенсне и прочитал отчет.

– Необычно, – сказал он. – Это четкое медицинское заключение. Нет никакой необходимости производить вскрытие. – Он посмотрел на Демотта. – Судя по выражению вашего лица, вы со мной не согласны?

– Я ни не согласен, ни согласен, а просто смутно недоволен.

– Вы практикуете медицину, мистер Демотт?

– Нет.

– И тем не менее вы предполагаете оспорить мнение моего коллеги.

– Так вы его знаете?

– Никогда о нем не слышал. – Паркер глубоко вздохнул. – Но он ведь врач.

– Как доктор Криппен[20].

– Как прикажете понимать ваши намеки?

– Понимайте как хотите, – сказал Демотт спокойно. – Я ни на что не намекаю. Все, что я говорю: его обследование было поверхностным и торопливым и он мог что-нибудь упустить. Вы не будете ратовать за божественное право непогрешимости для врачей?

– Не буду. – В его голосе еще слышалось глухое раздражение. – Что вы хотите от меня?

– Второе мнение.

– Необычная просьба, черт побери.

– Убийство тоже необычное, черт побери.

Фолкис посмотрел насмешливо на Демотта и сказал:

– Я загляну завтра в Прадхо-Бей. Ничто не сравнится с добавкой хаоса к существующему состоянию замешательства.

Глава 10

Свинцовые сумерки приближавшегося вечера уже опустились на Прадхо-Бей, когда Демотт и Дэвид Хендри покидали самолет, на котором прилетели из Анкориджа; погода к этому времени значительно улучшилась: ветер упал до десяти узлов, а верхняя граница снежных вихрей не поднималась выше пяти футов над поверхностью, видимость на подлете к земле была почти в норме, а температура по меньшей мере на двадцать градусов выше, чем была утром. Первым знакомым, которого Демотт увидел в холле административного здания, был Моррисон из ФБР, сидевший рядом с рыжеволосым молодым человеком, неуместно одетым в серую фланель и пиджак. Моррисон поднял глаза и улыбнулся.

– Узнаю Джона Фолкиса, – сказал он. – Никакого доверия к ФБР. – Он указал на рыжеволосого молодого человека. – Ник Тернер. Не обращайте внимания на его прикид, он прямиком из Оксфорда. Мой дактилоскопист. А это – ваш, Дэвид Хендри.

– Джон Фолкис решил, что две пары глаз лучше, чем одна, – мягко заметил Демотт. – Нашли что-нибудь?

– Ничего, а вы?

– В основном пустая трата времени, но на обратном пути пришло в голову, что, может, стоит поискать в комнате Финлэйсона.

– Да мы уже это проделали. Ничего.

– Так чисто, что скрипит?

– Почти. Множество пятен, оставленных самим Финлэйсоном, парочка принадлежит водопроводчику, который был там, когда совершал свой регулярный обход, и только один, представляете, всего один, принадлежит «мальчику про все», который, должно быть, просто волшебник с тряпкой и полиролем.

– «Мальчик про все»?

– Вроде прислуги. Убраться, застелить постель.

– Могло быть, что какая-то добрая душа, кроме прислуги, дала себе труд протереть мебель?

Моррисон достал из кармана два ключа и сказал:

– Этот от комнаты Финлэйсона, а это главный ключ. Держу их у себя с тех пор, как Финлэйсона унесли оттуда сегодня утром.

– Учиться никогда не поздно. – Демотт положил на низкий столик перед Моррисоном толстую папку. – Отпечатки из телефонных кабинок в Анкоридже. Теперь мне нужно доложиться боссу.

– Молодым джентльменам будет интересно сравнить их с теми, что сняты с сейфа в кабинете, – сказал Моррисон.

– Оптимизма не испытываете?

Агент ФБР улыбнулся:

– По природе я всегда был оптимистом, но было это до того, как я пересек сорок девятую параллель.

Демотт нашел Брэди и Маккензи в комнате Брэди, праздно сидящими на тех двух стульях, что только и были в комнате, и ему это совсем не понравилось.

– Приятно и очень обнадеживающе, когда видишь, как удобно и спокойно вы себя чувствуете.

– Тяжелый день, устал, да? – сказал Брэди и указал рукой на батарею бутылок. – Это возродит твою моральную стойкость.

Демотт налил себе и спросил:

– Что нового в Атабаске? Как семья?

– Прекрасно. – Брэди хмыкнул. – Стелла переслала кучу информации о норвежских делах. Частично им там удалось сбить огонь. Так что нет нужды быть с ними постоянно на связи.

– Хорошо. Что делают девочки?

– Прямо сейчас, я думаю, они на экскурсии по заводу благодаря любезности Билла Рейнольдса. Эти канадцы очень гостеприимны.

– Кто их охраняет?

– Собственный агент безопасности Рейнольдса, Бринкман, начальник охраны, помните? И его заместитель Йергенсен.

– Лучше бы это были те двое молодых полицейских, – сказал Демотт недовольно.

– Почему? – отрывисто спросил Брэди.

– По трем причинам. Во-первых, они намного сильнее и опытнее, чем люди Рейнольдса. Во-вторых, Бринкман, Йергенсен и Нэпье являются главными подозреваемыми.

– Почему же главными?

– Потому, что у них есть ключи, которыми открыли склад взрывчатки «Санмобиля», потому, что они дали их тем, кто открыл, а в-третьих, они охранники.

Брэди ласково улыбнулся:

– Ты устал, Джордж. Агенты безопасности великого северо-запада стали твоей навязчивой идеей.

– Надеюсь, у вас не будет причины сожалеть об этом замечании. – Брэди поморщился, но ничего не сказал, поэтому Демотт сменил тему: – Как прошел день?

– Никакого прогресса. Вместе с Моррисоном мы разговаривали с каждым человеком на базе. Каждый имеет железное алиби на момент взрыва на четвертой станции. Так что здесь все чисты.

– Кроме… – настаивал Демотт.

– Кого ты имеешь в виду?

– Броновски и Хьюстона.

Брэди посмотрел на Демотта и покачал головой:

– Джордж, это просто абсурд. Мы же знаем, что они там оба были. Броновски подвергся нападению, Хьюстону совершенно не нужно было бы находить Финлэйсона. Ему было бы лучше, чтобы снегом занесло последние следы Финлэйсона. Что ты на это скажешь?

– А скажу я вот что: факт, что они были на станции, увеличивает подозрения в отношении их, а не уменьшает.

– Внутренний голос, – проворчал Брэди. – Ненавижу внутренний голос.

– Не сомневаюсь. Но мы все согласились, что бомбисты могут быть только из обслуги трубопровода. Всех других мы исключили, значит больше некому быть, кроме них, разве это не так? – Брэди ничего не ответил, и Демотт продолжил: – Должна быть причина, хотя и не явная, почему Броновски пришлось стукнуть, а Финлэйсона найти именно Хьюстону. Взглянем с другого бока. Какие у нас доказательства, что на Броновски было совершено нападение? Только то, что он лежал в палате с толстой повязкой на голове. Я думаю, что с Броновски ничего не случилось. Думаю, что никто на него не нападал. Полагаю, что если снять повязку, у него на виске не будет ничего, кроме искусственного синяка.

Брэди имел вид человека, который молит Всевышнего дать ему внутренние силы.

– Следовательно, ты не доверяешь не только охранникам, но и докторам?

– Некоторым доверяю, а некоторым не доверяю. Я уже говорил, что Блэйк подозрителен.

– Приведи хотя бы один факт, подтверждающий твои подозрения.

– Фактов нет.

– Оставим это. – Брэди не стал углубляться в спор.

– Мы выяснили в Прадхо-Бей, кто из них был в Анкоридже в ночь, когда звонили, – сказал Маккензи. – Таких четырнадцать человек. На мой взгляд, они все совершенно безопасны. Но Моррисон из ФБР позвонил служителям закона в Анкоридж и дал им все имена для проверки, не всплывет ли что-нибудь.

– Вы сняли у этих четырнадцати отпечатки пальцев?

– Да. Ассистент Моррисона сделал это. Этакий мальчуган из Лиги плюща[21].

– Кто-нибудь заявил протест?

– Никто. Казалось, они все горели желанием помочь.

– Ничего не доказывает. Я привез с собой отпечатки из телефонных будок. Их сейчас сравнивают с отпечатками тех четырнадцати.

– На это не нужно много времени, – сказал Маккензи. – Можем уже позвонить. – Он позвонил, выслушал короткий ответ, положил трубку и сказал Демотту: – Кассандра[22].

– Так. – Брэди выглядел действительно огорченным, хотя отсутствие морщин почти лишало его лицо эмоциональности. – Цвет Хьюстона в тупике.

– Давайте не будем себя корить, – сказал Демотт. Он выглядел менее подавленным, чем двое других. – Наше дело – расследовать саботаж, а не убийство, последним должны заниматься ФБР и полиции штата Аляска. Они, на мой взгляд, также в тупике. Кроме того, у нас есть еще зацепка: вскрытие Джона Финлэйсона.

– Охо-хо-хо! – Брэди пренебрежительно помахал руками. – Ничего это не дает.

– Первое не дало, но второе может дать.

– Что? Повторное вскрытие? – воскликнул Маккензи.

– Первое было поверхностным и небрежным.

– Невероятно. – Брэди покачал головой. – Кто отдал распоряжение?

– Никто не давал. Я просто попросил, но вежливо.

Брэди выругался то ли из-за слов Демотта, то ли из-за того, что пролил дайкири на безупречно обрюченное колено. Он снова наполнил стакан, глубоко вздохнул и сказал:

– Вы не очень торопились поставить нас в известность, вам не кажется?

– Все в свое время, Джим, не следует забывать о системе приоритетов. Пройдет еще пара дней, прежде чем появятся результаты вскрытия. Я даже не понимаю, что вы так кипятитесь.

– Могу вам объяснить. Кто вам дал право на такой запрос без согласования со мной?

– Никто.

– У вас было время обсудить это со мной утром до вашего отлета.

– Время-то у меня было, но тогда мне еще не приходила в голову эта идея. Это уже на полпути в Анкоридж мне пришло в голову, что может быть что-то не так. Как я мог говорить с вами, находящимися в Прадхо-Бей, по открытой линии?

– Тебя послушать, так покажется, что мы в эпицентре международного шпионажа, – саркастически сказал Брэди.

– А нужно всего одно заинтересованное ухо, и мы можем просто упаковать наши чемоданы и вернуться в Хьюстон. Нам уже прекрасно известно, что эти люди большие мастера заметать следы.

– Джордж, – сказал Маккензи, – ты нас убедил, но что навело тебя на подозрения?

– Доктор Блэйк. Ты знаешь, что с самого убийства инженеров на четвертой насосной станции и предполагаемого нападения на Броновски у меня закрались подозрения относительно Блэйка. Я начал задумываться, не связан ли Блэйк каким-то образом со смертью Финлэйсона. Я единственный, кто видел тело после окончания вскрытия и перед тем, как была завинчена крышка гроба. – Демотт остановился, чтобы глотнуть из стакана. – За это время мистер Блэйк показал мне сзади на шее у Финлэйсона следы, как он утверждал, от удара мешком с песком, который и привел его в бессознательное состояние. Уже в самолете мне пришло в голову, что я никогда не видел таких ссадин и синяков. Там не было следов ни обесцвечивания, ни опухания. Мне кажется, что кожа была повреждена после смерти. Потом Блэйк сказал мне, что Финлэйсона ударили мешком с волглой солью. Его шея действительно пахла солью, но она могла быть натерта ею ночью, когда тело было принесено в комнату. Но если его ударили мешком, позвонки должны быть сжаты или сломаны.

– Естественный вопрос: а они были? – спросил Маккензи.

– А я не знаю. На первый взгляд кажется, что они в порядке. Но доктор Паркер узнает это наверняка.

– Доктор Паркер?

– Врач судебной медицины при полиции Анкориджа. Показался мне очень умным мужиком. Вначале, конечно, был не в восторге. Вроде вас, сначала заявил, что считает концепцию повторного вскрытия не имеющей прецедента и неконституционной или что-то в этом роде. Он прочитал свидетельство о смерти, написанное Блэйком, и нашел его вполне обоснованным.

– Но тебе удалось убедить его в обратном?

– Не совсем так. Он ничего не обещал. Но кажется, заинтересовался настолько, чтобы что-то сделать.

– Ты мастер добиваться своего, Джордж, – сказал Брэди.

– Возможно, это ничего не значит, еще один холостой выстрел, но доктор Паркер никогда не слышал о докторе Блэйке.

Брэди принял свою любимую позу снисходительного первосвященника, сведя руки таким образом, что кончики пальцев касались друг друга, образуя домик, и промолвил:

– Тебе известно, что штат Аляска по площади больше, чем половина Западной Европы?

– Мне даже известно, что в Европе живут сотни миллионов жителей. На Аляске же всего несколько сот тысяч. Меня бы очень удивило, если, исключив больницы, удалось бы насчитать больше шестидесяти-семидесяти врачей, и такой ветеран, как Паркер, должен знать их всех лично или, по крайней мере, слышать о них.

– Для тебя есть надежда, – снизошел Брэди. – Немедленное расследование прошлого доктора Блэйка выглядит вполне обоснованным.

– Немедленное, – согласился Маккензи. – Этим должен заняться Моррисон. Было бы интересно выяснить, кто принял его на работу и по чьей рекомендации.

– Очень интересно, – сказал Демотт. – К тому же это определенно сократит поле поиска. Странно. Помните, когда мы прибыли сюда и стали задавать вопросы относительно предмета, которым могли стукнуть Броновски, Моррисон тогда сказал, повторяю его слова дословно: «Доктор Блэйк говорит, что он не специалист по криминальным актам насилия»? – (Брэди кивнул.) – Так вот, сегодня утром, когда я был в комнате Финлэйсона и мы обсуждали причины его смерти, Блэйк сказал между прочим, что выступал в качестве судебного медицинского эксперта. Очевидно, он это упомянул, чтобы придать вес своему заключению. Но важно здесь то, что он лгал или в том, или в другом случае. – Демотт посмотрел на Брэди и спросил: – Ваши агенты в Нью-Йорке, которые занимаются бывшим агентством безопасности Броновски, они, если позволено так выразиться, не горят на работе. Нельзя ли их подтолкнуть?

– Ответ отрицательный. Вы сами говорили об открытой линии.

– Кто говорит об открытой линии? Свяжитесь с ними через Хьюстон, используя ваш код.

– Ха! Чертов код. Закодируйте любое сообщение, какое вам нужно, и подпишитесь моим именем.

Маккензи подмигнул Демотту, но тот, игнорируя намеки, стал немедленно диктовать оператору сообщение, кодируя его непосредственно в момент передачи, не прибегнув к предварительной записи кодированного сообщения на бумаге, что свидетельствовало о том, насколько мастерски он овладел кодом, который сам его изобретатель считал неоправданно замысловатым.

Едва он закончил, как стук в дверь оповестил о прибытии Хэмиша Блэка. Нитевидные усики генерального директора были, как обычно, безупречно подстрижены, волосы на голове разделены посередине, словно по линейке, очки сидели так надежно, что, казалось, и торнадо не удалось бы их сорвать. Он по-прежнему был одет как бухгалтер высокого ранга в Сити. Но теперь появилось некое изменение в самом его поведении, и он выглядел бухгалтером высокого ранга, который только что обнаружил в книгах своего любимого клиента неоспоримое доказательство огромной растраты. Но ему удавалось сохранять спокойствие – вернее, холодность.

– Добрый вечер, джентльмены. – Он был большим мастером холодных улыбок. – Надеюсь, я не помешал, мистер Брэди?

– Входите, входите. – Брэди был сама любезность, что являлось верным признаком, что посетитель ему не нравится. – Чувствуйте себя как дома. – Он оглядел вокруг тесное пространство своей комнаты, где не осталось свободных сидячих мест. – Пожалуйста…

– Спасибо, я постою. Я не собираюсь надолго отвлекать ваше внимание.

– Выпьете что-нибудь? Один из моих несравненных ромовых коктейлей? Сигару?

– Спасибо. Я не пью и не курю. – Легкое подергивание левого уголка верхней губы ясно указывало на его отношение к тем, кто позволяет себе подобное. – Я пришел, потому что, являясь генеральным директором «BP/Sohio», Аляска, обязан знать, как продвигается ваше расследование.

– Хотите знать, что нам удалось найти? Вот…

– Прошу вас, сэр, помолчите, пожалуйста. Я обращаюсь…

– Джордж! – Брэди сделал примиряющий жест рукой в сторону Демотта, который уже привстал со стула и смерил Блэка холодным взглядом. – Мы не ваши служащие, мистер Блэк. Даже нанимали нас не вы, а непосредственно ваше начальство в Лондоне. Если вы хотите покинуть эту комнату в том виде, как в нее вошли, следите за своей речью.

Блэк поджал губы так, что их совершенно не стало видно.

– Сэр, я не привык…

– Ладно-ладно. Нам это известно. Вы определенно не в духе. Что касается продвижения в расследовании, оно очень незначительно. Еще что-нибудь?

Блэк явно пошел на попятную. Старому фрегату трудно атаковать, если ветер не наполняет паруса.

– Так вы признаете…

– Никаких признаний. Мы просто сообщаем. Что-нибудь еще?

– Конечно. Вы могли бы объяснить мне законность вашего пребывания здесь. Фирма едва ли может себе позволить выплатить тот гонорар, который вы, похоже, потребуете, если не будет никаких успехов. Вы ничего не нашли и, вероятнее всего, уже ничего не найдете. Вы расследуете промышленный саботаж, конкретно – нарушение потока нефти. Я полагаю, есть разница между разливом нефти и разливом крови. Ничего не остается, как предположить, что вы здесь не на месте, что события вышли из-под вашего контроля. Далее приходится предположить, что расследование должно быть передано в руки тех, кому надлежит расследовать криминальные преступления: ФБР и полиции штата Аляска.

– Было бы интересно узнать, что им удалось найти? Или вы не чувствуете себя вправе нам рассказать?

Блэк еще сильнее поджал губы. Маккензи сказал:

– Могу я высказаться, мистер Брэди?

– Прошу вас, Дональд.

– Мистер Блэк, ваше поведение сейчас совпадает один к одному с тем, что вы демонстрировали при нашей первой встрече. Вы располагаете властью заставить нас уехать?

– Да.

– Навсегда?

– Нет.

– Почему же нет?

– Вы прекрасно знаете почему. Лондонское управление пришлет вас снова.

– И вероятно, с требованием, чтобы генеральный директор освободил эту позицию.

– Совершенно не обязательно.

– Уверяю вас. Или вы не знаете, что мистер Брэди является близким другом главы вашей компании?

По тому, как Блэк прикоснулся к воротнику рубашки, стало ясно, что это было для него новостью. По тому, как Джим Брэди едва смог проглотить дайкири, уже бывшее у него во рту, и для него сообщение тоже являлось неожиданностью.

– Возвращаясь к вашему поведению тогда, – гнул свое Маккензи. – Мистер Демотт отметил: ваше поведение наводит на мысль, что вы пытаетесь что-то скрыть. Мистер Брэди предположил, что вы излишне скрытны и у вас есть – что это было? – некоторые тайные и, возможно, компрометирующие причины действовать вразрез с интересами вашей компании. Вы называете абсурдными совершенно обоснованные требования. Наконец, если я правильно помню, мистер Демотт сказал, что вы, являясь генеральным директором, настолько высокомерны, что чувствуете себя выше подобных волнений, или вы скрываете от нас нечто.

Возможно, Блэк стал еще на пару тонов бледнее, но это вполне могло объясняться гневом. Он взялся за ручку двери.

– Это невыносимо. Я отказываюсь выслушивать вашу злобную клевету.

Когда он потянул ручку двери, Маккензи сказал:

– Я думал, это невежливо – перебивать того, кто говорит.

Взгляд Блэка вполне соответствовал ледяной стуже вне стен помещения.

– Это еще к чему?

– К тому, что я хотел бы закончить свою речь.

Блэк взглянул на часы:

– Постарайтесь покороче.

– Я знаю, что у вас очень много дел, мистер Блэк. – Два маленьких розовых пятнышка появились на щеках, поскольку тон Маккензи свидетельствовал о его уверенности в том, что Блэку делать нечего. – Поэтому я закругляюсь. Нас заинтересовала ваша непримиримость. Вы дали нам понять, что хотите от нас избавиться. При этом вы признаете, что мы снова будем здесь очень скоро, вероятно через несколько дней. Таким образом, вы хотите, чтобы мы исчезли хотя бы на короткое время. Хотелось бы знать, что вы намерены делать или сделать в течение этого краткого периода?

– Так. Я не вижу другого выхода, как сообщить совету директоров в Лондоне о вашей некомпетентности и наглости.

Когда дверь за Блэком закрылась, Демотт сказал:

– Неплохая реплика под занавес, но он, конечно, этого не сделает; у него будет время задуматься, стоит ли бросать тень на близкого друга главы директората. Я не знал…

– Я тоже. – Брэди был определенно доволен. Он ударил кулаком по пухлой ладони другой руки. – Скажите, Дональд, что из сказанного вами действительно верно?

– Да я не знаю. Просто меня раздражает его спесь.

– Едва ли это может служить базой для беспристрастного суждения, – сказал Демотт, – но совершенно превосходная работа по сбиванию спеси, Дональд. Бывают моменты, когда человек превосходит сам себя. – Он сделал паузу и посмотрел на Брэди. – Помните, когда мы последний раз сталкивались с нашим приятелем, вы сказали, что, если бы он не вел себя так подозрительно, из него получился бы великолепный подозреваемый? Может, мы переумничали? Он вполне может быть подозреваемым. Может, к тому же он нас обдурил. Вам это не приходило в голову?

Лицо Брэди померкло.

– Опять, по зрелом размышлении. Как часто я должен тебе повторять, Джордж, что я ненавижу чертово зрелое размышление. Генеральный директор. Господи Исусе, Джордж, кто-то по определению должен быть вне подозрений.

В комнате Демотта Маккензи сказал:

– Тебе потребовалось немало времени, чтобы подтвердить предыдущие инструкции шефа в кодовом сообщении. Что еще ты у них попросил?

– Попросил выяснить, не уходил ли кто-нибудь из агентства Броновски после или до него в течение полугода.

– Может, Брэди прав. Ты зациклился на службе безопасности. Даже если Броновски втянул кого-то из своих старых дружков, они могли сменить имена.

– Не имеет значения. Описания будет достаточно. А что до тараканов у меня в голове, придет время, и вы с Джимом тоже ими обзаведетесь. Попытайся-ка объяснить тот факт, что ублюдки из Альберты знают секретный код компании на Аляске, а негодяи с Аляски знают код Альберты, частный код «Санмобиля»? С тех пор как были получены первые идентичные угрозы в Прадхо-Бей и в «Санмобиле», нам известно, что наши друзья с Аляски в сговоре с нашими приятелями с Атабаски, что позволяет им прекрасно координировать свои действия, чтобы обеспечить наше пребывание в А, когда нам нужно быть в Б, и наоборот. У меня нет ни малейших сомнений, что в обе бригады агентов безопасности внедрены лазутчики. Нашими подозреваемыми являются агенты службы безопасности и здесь, и там.

– Ты считаешь, что главным координатором является кто-то из агентов?

– Необязательно. Но в чем я абсолютно уверен, так это в том, что очень скоро мы услышим о новой беде, которая случится в Атабаске. Кукловоду должно уже казаться, что куклам время поплясать снова.

– Координация, – сказал Маккензи мрачно.

– О чем ты?

– Ты слышал, что я сказал Блэку. Что он хочет избавиться от нас хотя бы на несколько дней с какой-то определенной целью. Если он не сможет избавиться от нас, попросив уехать, он добьется этого, организовав новую беду на Атабаске.

Демотт вздохнул. Подвел черту под списком имен, только что им напечатанным, и протянул его Маккензи.

– Имена, подлежащие расследованию, будем надеяться, нашим другом Моррисоном из ФБР. Что ты об этом думаешь?

Маккензи взял лист и стал просматривать. Брови у него поползли вверх.

– Заставит Моррисона подскочить, уж это наверняка, – сказал он.

– Да по мне, пускай подскакивает хоть до луны, важно, что он сделает, когда опустится на землю, – веско произнес Демотт. – Нам нужно с чего-то начать.

Он хотел продолжить, но зазвонил телефон. Демотт взял трубку, послушал, и лицо его постепенно обрело меловую белизну. Казалось, он не заметил, как треснул у него в левой руке раздавленный стакан и на ладони появились капельки крови.

Глава 11

– Вот это место! – воскликнула Стелла, входя в офис Коринн. – Не могла даже представить, что он такой огромный. Мы проехали, наверное, миль пятьдесят.

– Да, действительно, очень большой. – Коринн усмехнулась, довольная, что гостям было интересно. – Надеюсь, вам тоже было интересно, миссис Брэди?

– Потрясающе! – Джен откинула капюшон парки и встряхнула волосами. – Эти драглайны – никогда не видела ничего подобного. Они похожи на доисторических монстров, которые вгрызаются в чрево земли.

– Действительно, похожи. – Воображение разыгралось и у Стеллы. – Бронтозавры. Абсолютно. Конечно, такой тур мог состояться только благодаря любезности мистера Рейнольдса, а он пригласил нас еще и на ужин.

– Не стоит благодарности. – Коринн попыталась сменить свою постоянную улыбку на некую разновидность, выражающую протест. – Мы все любим гостей. Они вносят разнообразие в нашу жизнь. Вам приятно будет познакомиться с Мэри Рейнольдс. Давайте узнаем, готов ли босс выйти.

Она включила устройство внутренней связи и сказала, что леди вернулись с прогулки. Они услышали из динамиков:

– Прекрасно. Буду готов через минуту.

– Сейчас придет, – сказала Коринн. – Все в порядке?

Она прибралась на столе, заперла ящики, положила ключи в свою сумочку и надела пухлый комбинезон из светло-голубого стеганого нейлона и голубые сапожки, отделанные мехом. В этот момент из смежной комнаты появился Рейнольдс, тоже экипированный в комбинезон, только темно-синий с белым.

– Добрый вечер, леди, – сказал он приятным голосом. – Надеюсь, вам понравилась экскурсия. Было не очень скучно?

– Ну что вы! – Джен не испытывала трудностей с выражением энтузиазма. – Это было замечательно. Потрясающе.

– Вот и славно. – Он повернулся к Коринн. – Где наши настоящие мужчины в таком случае?

– Ждут в холле.

– Чудесно. Лучше не забывать их нигде, а то ваш отец будет гневаться. – Он повел Стеллу к выходу.

Терри Бринкман, начальник охраны «Санмобиля», и его заместитель Йергенсен слонялись по вестибюлю. Когда компания появилась в помещении, они открыли входную дверь, и холодный вихрь арктического вечера ворвался внутрь. На бетонированной площадке перед входом их ждал с работающим двигателем желто-черный полосатый микроавтобус, принадлежащий компании. Рейнольдс открыл переднюю пассажирскую дверцу и помог Джен и Стелле разместиться, обогнул кабину и, сев на водительское место, захлопнул дверцу, ругая кинжальный ветер. Коринн села на заднее сиденье между двумя охранниками.

На пути к главной проходной Рейнольдс связался по радио с охраной и назвал себя, номер и тип машины, чтобы людям не нужно было выходить из помещения на мороз. Поэтому уже при их приближении ворота из стальной сетки начали автоматически открываться. Немногочисленные снежные хлопья быстро проносились, попадая в свет дуговых ламп, освещающих периметр ограды. Рейнольдс бибикнул пару раз, благодаря охрану, и уже минутой позже они оказались в темноте, разрываемой только светом фар их автобуса.

В машине было тепло и удобно. Поездка должна была продлиться всего двадцать минут. Однако Коринн чувствовала какое-то смутное беспокойство. Ее босс был весь день на взводе, и хотя ей удавалось внешне сохранять солнечное настроение, она не надеялась на приятный вечер: может оказаться очень тоскливо. Может, организовать какую-нибудь самодеятельность, попеть например. Она наклонилась вперед и спросила Стеллу, умеет ли она играть на гитаре.

– А что? Могу, если никто не слышит.

– Не нужно стесняться. Я подумала, что мы сможем немного попеть.

– Она хорошо играет, – сказала строго Джен, – подхватит любую мелодию, которую вы напоете.

– Очень хорошо. – Коринн откинулась назад, снова устраиваясь между двух крупных мужчин.

Автобус оставил позади обитаемые окраины завода и двигался по серпантину дороги, проложенной по невысоким холмам, отделявшим битумные пески от Форт-Макмюррея. Рейнольдс вел машину очень ровно, без ускорений и торможений, поскольку поверхность дороги скрывал постоянно движущийся слой снега, который блестел в свете фар.

Только они успели пройти крутой вираж, который, по словам Бринкмана, назывался Вираж Хэнгмена, как Рейнольдс был вынужден нажать на тормоз. Он выругался, когда автобус занесло влево, но смог удержать его на дороге. Впереди дорогу перегораживал черный трак, занимавший и обе обочины.

– Смотрите! – крикнула Коринн. – Кто-то лежит на дороге.

Автобус остановился в нескольких ярдах от человека, лежащего вниз лицом. В появившемся разрыве летящего снежного покрывала обнаружился второй человек – он тоже лежал на животе, но шевелился.

– Боже мой! – воскликнула Джен. – Здесь произошла авария.

– Вы, леди, остаетесь в машине, – сказал Рейнольдс резко. – Терри, идите и посмотрите, что там случилось.

Бринкман открыл дверцу и вышел из машины. Коринн почувствовала, как волна холода ударила ее справа. Потом она увидела еще одну фигуру – бегущего к ним от машины человека, скорее даже не бегущего, а вихляющего из стороны в сторону. Человек поднял руку, защищая глаза от света фар автобуса. Он хромал и качался, и Коринн подумала, что он, видимо, серьезно ранен.

Коринн успела заметить, что Бринкман, перед тем как выйти наружу, выхватил из-под заднего сиденья аптечку. Следующее, что она увидела, был сам Бринкман, лежащий на боку, – должно быть, поскользнулся и потерял равновесие. Затем он поднялся и осторожно, широко расставляя ноги, пошел вперед – очевидно, чтобы оказать помощь раненому.

Дальнейшее произошло так быстро, что Коринн сотни раз задавалась вопросом: действительно ли она запомнила все правильно? Все слилось воедино. Вот Бринкман приблизился к хромающему человеку, а в следующий момент раненый будто избавляется от своих увечий, распрямляется и наносит Бринкману такой мастерский удар, что тот падает, как подрубленное дерево. В момент удара рука опустилась, и Коринн заметила, что человек был в чулочной маске.

– Разворачивайтесь скорее! – крикнула Стелла.

Коринн тоже что-то кричала. Но прежде чем они успели что-нибудь предпринять, нападающий был рядом с дверцей Рейнольдса. В считаные секунды он открыл ее и швырнул внутрь что-то шипящее.

Инстинктивно Коринн бросилась на пол, легла на живот. Она слышала хриплые крики и ужасные всхлипывания людей, пытавшихся вдохнуть. Затем газ добрался и до нее, и она сама стала сражаться за жизнь.

Несмотря на испытываемую боль, Коринн понимала, что тех, кто сидел впереди, вытащили из автобуса на снег. Она свернулась на полу, пытаясь справиться с кашлем и резью в глазах. Затем она услышала, как кто-то сказал:

– Где еще одна курица? Здесь только две.

И в следующую секунду почувствовала, как ее за капюшон вытаскивают на снег.

Она сама не знала зачем, но притворилась потерявшей сознание. Так казалось безопаснее. Она ощущала, что ее волокут по ледяной поверхности, как мешок картошки. Оказавшись перед автобусом в свете фар, Коринн заметила, что исчез тот человек, который лежал на дороге. Двигатель автобуса продолжил работать, но и мотор грузовика, перегораживавшего дорогу, тоже теперь работал. Вдруг ее подняли и бросили в открытый кузов трака.

В первый раз она почувствовала страх – не страх быть похищенной, но страх замерзнуть насмерть. Несмотря на толстый костюм, она уже начала дрожать, и если им предстоит долгий путь, то в открытом кузове холод прикончит их всех очень скоро.

Но ее страхи оказались беспочвенными. Прошло всего несколько секунд с начала движения, и трак остановился. Шум его двигателя был заглушен гораздо более мощным тяжелым ревом, который заполнил все пространство вокруг. Коринн в ужасе открыла глаза и увидела, что они находятся рядом с серовато-белым вертолетом. Когда она взглянула вверх, то увидела лопасть винта, проплывшую над головой.

Ей хотелось кричать и бежать, но что ей это даст? Даже секундное колебание оказалось слишком долгим. Она почувствовала, что ее подняли и закинули в вертолет опять как бесчувственный груз.

Шум стал оглушающим, но и сквозь этот неимоверный рев она услышала женский плач и мужской крик. Она увидела тюк, переброшенный через металлический край, и признала в нем Стеллу, продолжавшую отбиваться от одного из мужчин в маске. Другой мужчина задвинул дверцу со стороны фюзеляжа, но оставил щель и, высунув в нее голову, наблюдал за кем-то оставшимся на земле.

Шум двигателя нарастал и затихал, нарастал и затихал, будто бы имелись какие-то механические неполадки. Затем он снова стал сильным и оставался таким в течение нескольких секунд, но снова упали обороты. Коринн никогда не летала вертолетами и не знала, чего ждать. Она не знала, то ли пилот выполняет обычную предполетную проверку, то ли борется с неполадками. Она увидела, что человек, наблюдавший за оставшимися на земле, задвинул дверь, но неплотно. Остался зазор в несколько дюймов. Ей пришла в голову отчаянная идея: в момент взлета, когда и если это произойдет, подползти к двери, открыть ее и выброситься наружу.

Прежде чем она успела оценить риск, пол под ней наклонился, и стало ясно, что они уже оторвались от земли. Затем она почувствовала удар и решила, что они снова на земле. Снова поднялись. Сейчас или никогда.

Коринн подкатилась к двери, мгновенно вскочила и толкнула дверь в сторону. Смертельно холодный ветер ворвался внутрь. Она слишком поздно поняла, что они уже высоко над землей. Ее подхватило воздушным потоком, закружило и вытянуло из вертолета. Она вцепилась в дверную раму, но перчатки соскальзывали с голой металлической обшивки. Уже теряя сознание, она услышала мужской крик: «Сумасшедшая, ты разобьешься!» Потом она падала сквозь снежный ветер, ее перевернуло в воздухе, и в поле ее зрения попали дрожащие огни двух фар далеко внизу. Это было последнее, что Коринн видела. Следующая пара секунд обеспечила ее ночными кошмарами на всю оставшуюся жизнь. Время остановилось. Она падала бесконечно долго сквозь замораживающие небеса, ожидая, что в любой момент вдребезги разобьется при ударе о землю. Она попыталась кричать, но не смогла. Она пыталась вздохнуть и не смогла. Она попыталась перевернуться, но тело ее не слушалось. Она беспомощно падала, испытывая всепоглощающий ужас.

Соприкосновение с землей оказалось на удивление мягким. Вместо смертельного удара о вечную мерзлоту тундры она приземлилась на что-то мягкое и податливое. Первое касание пришлось на спину, а затем она опустилась еще на несколько футов, поддерживаемая некой пружинящей подушкой. При первом соприкосновении с поверхностью у нее перехватило дыхание, и теперь, лежа на спине, она пыталась обрести его вновь, хватая воздух ртом и кашляя. Когда ей это наконец удалось, Коринн начало трясти. Она плакала и смеялась одновременно. Она приземлилась на вершину огромного сугроба.

Джей Шур как раз собирался уходить, когда в его кабинете на заводе «Санмобиль» раздался телефонный звонок. Он поднял трубку и сказал:

– Слушаю.

– Говорят с коммутатора, – произнес голос, звенящий от напряжения. – Случилась беда. Водитель Питер Джонсон связался по радио. Хочет немедленно поговорить с вами.

– Я поговорю с ним. Соединяйте. – Шур ждал.

– Але! Але! – Голос Джонсона был еще более взволнованным, чем у оператора. – Мистер Шур, сэр?

– Слушаю. Успокойтесь. Что случилось?

– Я ехал в Форт-Макмюррей, сэр. Веду автобус МБ-три. Только прошел поворот и увидел брошенный автобус МБ-пять посреди дороги.

– Брошенный?

– Да. Двери настежь, фары горят, мотор работает. Дело в том, что мистер Рейнольдс взял этот автобус, чтобы ехать домой.

– Господи! Где вы находитесь?

– Примерно в миле после Виража Хэнгмена и в миле от Форт-Макмюррея.

– Ладно. Сейчас я пришлю кого-нибудь к вам.

– Мистер Шур?

– Что?

– Я только что видел взлетевший вертолет, и кто-то из него выпал. И два наших охранника, мистер Бринкман и мистер Йергенсен, лежат на дороге так, будто сильно ранены.

– Черт!

– Да. А в том месте, откуда поднялся вертолет, виден трак, который пытается выбраться на дорогу в направлении Форт-Макмюррея.

– Держитесь подальше от всего этого. Подайте назад. Не выходите из машины. Не приближайтесь к траку. Я пришлю людей, – приказал Шур.

Шур положил трубку и поднял другую. Набрал номер и стал ждать. Он знал, что Кармоди и Джонс, полицейские, приставленные к семье Брэди в качестве охраны, тоже должны быть на ужине у Рейнольдса, поэтому он позвонил прямо туда. Ответила сама Мэри Рейнольдс.

– Мэри? Это Джей Шур. Послушайте, боюсь, у нас произошла некоторая заминка. Билл и дамы задерживаются. Что вы говорите? Надеюсь, нет. Не стоит беспокоиться. Два констебля уже пришли? Замечательно. Да, пожалуйста. Любой сгодится.

Трубку взял Джон Кармоди.

– Катастрофа, – сказал Шур тихо. – Думаю, ваши гости были похищены. Да, я тоже. – Он рассказал все, что знал, в нескольких словах. – Я хочу, чтобы вы поехали к Виражу Хэнгмена. Если вам кто-нибудь встретится на пути туда, остановите его, это может быть серый трак, который нам нужен. Хорошо?

– Да. Мы выезжаем.

– Прекрасно. Поторопитесь.

Кармоди сел за руль. Джонс держал наготове оружие, свой револьвер 38-го калибра.

«Чероки», полноприводной джип-универсал, держал дорогу лучше обычной машины, но все же приходилось соблюдать осторожность.

Кармоди, за рулем, постоянно ругал себя:

– Вот бес попутал! Первый раз мы их оставили, и это случилось. Что себе думали эти охранники из «Санмобиля», ради всех святых, скажи ты мне?

Они продолжали путь, снег несся в свете фар. Вдруг они увидели свет фар машины, идущей им навстречу.

– Перекрой дорогу. Включи габаритные, – сказал Джонс.

– Лучше оставить лобовой, чтобы его слепило. Ему все равно не проехать.

Кармоди остановил машину посередине дороги и включил аварийные огни. Водитель встречной машины увидел их, только уже вывернув из-за поворота, нажал на тормоз, машину резко развернуло и понесло по дороге, пока скольжение не прекратилось. Джон вышел и направился к машине. Не прошел он и нескольких ярдов, как в окне водителя появилась вспышка, следом раздался звук выстрела. Джонс упал набок, схватившись за левое плечо. Тогда водитель включил передачу и отпустил сцепление. С секунду шины вращались на одном месте по снегу. Затем машина рванулась вперед на джип и столкнула его в сторону настолько, чтобы можно было проехать, и, наращивая скорость, скрылась в направлении Форт-Макмюррея.

Кармоди попытался открыть дверь, но она оказалась заблокированной, на нее пришлась основная нагрузка от толчка. Кармоди выбрался через другую дверь и побежал на помощь к своему раненому напарнику. Джонс был в сознании, но потерял много крови из-за раны в верхней части грудной клетки; на снегу под ним расплывалось большое темное пятно.

Кармоди быстро соображал. Слишком холодно, чтобы перевязывать рану здесь. Стоит снять одежду, и Джонс умрет от шока, вызванного мгновенным охлаждением. Необходимо скорее доставить его в тепло, а потом в больницу. Нужно вызвать «скорую».

– Потерпи, Билл, – сказал он мягко. – Тебе необходимо встать.

– Хорошо, – прошептал Джонс. – Я в порядке.

– Тогда давай вставать. – Кармоди обнял его за талию, стараясь не касаться груди и плеча, чтобы не ухудшить его положения, и поставил Джонса прямо. Затем Кармоди стал осторожно подталкивать его к джипу, открыл заднюю дверцу.

– Забирайся внутрь, – сказал он. – Переднюю дверь заклинило.

Кармоди устроил Джонса внутри и захлопнул дверцу, перелез на место водителя и включил отопление на полную мощность. Затем включил радиопередатчик, но ничего не мог от него добиться. Радио работало, но сигнал не проходил. Что-то сломалось в результате удара, нанесенного траком.

Кармоди на секунду задумался, не следует ли ему погнаться за ним в сторону Форт-Макмюррея, но вряд ли даже на джипе ему удастся догнать грузовик на такой короткой дистанции, и он находится ближе к заводу «Санмобиля». Лучше двигаться дальше и встретиться с водителем автобуса, поднявшим тревогу.

Кармоди рванул с места, как мог. Джонса совсем не было слышно. Он не отвечал на вопросы о своем состоянии. Кармоди сжал зубы и понесся сквозь летящий снег.

Уже через пять минут он заметил микроавтобус и сразу узнал полосатый желто-черный МБ-5, который ему приходилось видеть раньше неоднократно. За ним выстроилась целая вереница машин, которые задерживал Джонсон, объяснявший, что полиция прибудет с минуты на минуту и что никто не должен прикасаться к автобусу, пока он не будет осмотрен полицией. Избитых охранников запихнули к нему в автобус, и, похоже, они были в коматозном состоянии.

Кармоди мгновенно оценил ситуацию.

– Уберите с дороги автобус и дайте всем проехать, – приказал он.

Объединенными усилиями автобус Рейнольдса столкнули на обочину, и скопившийся транспорт продолжил свое движение. Третьим в очереди был заводской трак с двумя складскими рабочими – единственными, кого Шуру удалось найти в этот поздний час. Воспользовавшись радио Джонсона, Кармоди вызвал вспомогательное подразделение полиции и оповестил медпункт завода, что скоро к ним привезут раненого. Он отрядил одного из заводских отвезти Джонса на своем джипе в медпункт. Бринкман и Йергенсен, все еще нетвердо державшиеся на ногах, тоже забрались внутрь.

– Отправляйтесь в тепло, – сказал им Кармоди. – Я поговорю с вами позднее. – Когда машина отъехала, он повернулся к Джонсону и спросил: – Итак, что же произошло?

– Я наткнулся на автобус посреди дороги, так же как и вы. Двое охранников лежали на дороге перед ним, пытаясь подняться. Я вышел посмотреть, в чем дело, и услышал шум вертолета, совсем рядом.

– Где это было?

– Да совсем близко. Я покажу.

Он включил большой фонарь и повел Кармоди по тундре.

– Было такое впечатление, что у него проблемы с мотором. Он не мог завестись несколько раз. Потом все-таки завелся, взлетел и повернул на север. Видите, еще заметны следы полозьев?

Луч фонаря высветил оттиски длинных тяжелых полозьев, хотя частично они уже были занесены снегом, приведенным в движение вращением винта.

– Какие-нибудь опознавательные знаки на вертолете? – спросил Кармоди.

– Никаких. Просто большая темная тень на фоне неба. Даже о цвете не могу с уверенностью судить. Выглядел белым. Пара маленьких стабилизаторов около хвоста.

– И что случилось потом? Где выпал человек?

– Женщина. Это была женщина. Она кричала. Где-то здесь. Совсем недалеко.

– С какой высоты она падала?

– Футов сто. Возможно, больше.

– Должна была разбиться. Но все равно нужно искать. Бог мой, одна из женщин Брэди убита.

Они стали подниматься по склону навстречу колючему ветру. Вершина склона представляла собой мягкий круглый сугроб. Они посветили вокруг, но ничего не увидели.

– Должна быть где-то здесь, – сказал Джонсон с сомнением. – Не могла она упасть далеко отсюда, я бы тогда вообще не увидел падения. Посмотрим немного в стороне.

Они сделали несколько шагов влево. Вдруг Кармоди, твердо ступавший по тундре, провалился в снег по грудь. Пока он, ругаясь, пытался выбраться из снежного плена, Джонсон воскликнул:

– Тише! Мне кажется, я что-то слышал.

Они притихли, однако слышны были только завывания ветра. Потом Джонсон снова различил звук – плач, очень тихий, но где-то совсем рядом.

– Здесь! – крикнул он. – Кто-то зовет, совершенно точно. Сюда!

Они попытались продвинуться в восточном направлении, но теперь уже оба провалились в глубокий снег и поняли, что трещина в земле идет в этом направлении. Они нащупали твердую границу миниатюрной долины, прошли вдоль нее шагов двадцать и снова услышали крик, на этот раз прямо под собой. Они ответили на зов и получили отклик. Еще несколько шагов – и они оказались на краю ямы диаметром около ярда, пробитой вертикально в снежном заносе. Посветив фонарем, они увидели тюк светло-голубого цвета.

– Эй! Это вы, миссис Брэди? Стелла? – позвал Кармоди. – Вы ранены?

– Нет, – донесся глухой голос. – Я не миссис Брэди и не Стелла, и я не ранена, просто не могу выбраться.

– Но кто же вы?

– Коринн Делорм.

– Коринн! Боже мой! Это Джон Кармоди. Потерпите, мы вас сейчас вытащим.

Он послал Джонсона к траку за лопатой и веревкой. Потребовалось пять минут, чтобы откопать девушку и вытащить наверх. Учитывая, что ей пришлось провести на морозе более получаса, она чувствовала себя на удивление хорошо – главным образом потому, что снег сыграл роль изолирующего материала и защитил ее от ветра. Но как только она оказалась в тепле, в кабине трака, ее начало знобить и трясти совершенно неконтролируемо.

Первым побуждением Кармоди было отправить ее в больницу, но, поразмыслив, он решил, что этого делать не следует. Парни из вертолета, вероятно, уверены, что она погибла; что им на плечи легло еще одно убийство. Ей выпал один шанс из миллиона упасть на занесенную расщелину, а не на каменно-твердую землю: пять ярдов в сторону, и каждая кость в ее теле была бы сломана. Лучше, если преступники не будут знать, что она выжила; поэтому он решил поместить ее в надежное место, пока не вернется Брэди со своей командой.

– Я хочу, чтобы ты сделал кое-что, – сказал Кармоди Джонсону. – Отвези мисс Делорм в заводской изолятор. Изолятор, ты понимаешь? Когда вы окажетесь у главных ворот, пускай она пригнется, чтобы ее никто не видел. Если будут какие-то осложнения, скажи, что ты выполняешь прямые указания мистера Шура. Понял?

Джонсон кивнул.

– Вы слышали это, Коринн? – Кармоди приподнял ее лицо за подбородок. – Он отвезет вас в хорошее место в Атабаске. Хорошее, теплое и удобное. И изолированное. Я приеду к вам туда, как только смогу.

Но шок и его последствия, похоже, лишили девушку способности говорить.

– Давай двигай, – сказал Кармоди Джонсону. – Ни пуха.

Глава 12

Когда команда Брэди прибыла в Форт-Макмюррей, уже миновала полночь, сильный снегопад все не прекращался, но в вестибюле отеля «Питер Понд» было полно народа и кипела бурная деятельность, словно это был полдень. Брэди измученно опустился в кресло. Полет из Прадхо-Бей был мрачным. Брэди, Демотт и Маккензи почти не разговаривали между собой.

Подошел высокий, худой, очень загорелый мужчина с темными усами.

– Мистер Брэди? Я Уиллоби. Рад познакомиться, сэр. Сожалею, что при таких обстоятельствах.

– А, начальник полиции… – Брэди невесело улыбнулся. – Большая неприятность для вас, мистер Уиллоби, что такое произошло на вашей территории. Я сожалею, что был убит один из ваших людей.

– Рад сообщить, что сведения оказались ошибочными. Мы, когда вам звонили, еще не вполне ориентировались в случившемся. Человеку прострелили левое легкое, и, естественно, он был очень плох, но теперь врачи говорят, что у него есть шансы выкарабкаться.

– Хоть что-то, – сказал Брэди с вынужденной улыбкой.

Уиллоби повернулся к двум мужчинам, сопровождавшим его.

– Вы знакомы с…

– С этими двумя джентльменами я знаком, – сказал Брэди. – Мистер Бринкман, начальник службы безопасности «Санмобиля», и его заместитель, мистер Йергенсен. Странно, для раненых вы выглядите на удивление здоровыми.

– Нельзя сказать, что мы себя чувствуем таковыми. Как уже говорил мистер Уиллоби, имели место некоторые преувеличения под влиянием момента. Ни сломанных костей, ни ножевых или пулевых ранений, но нас вывели из игры.

– Пит Джонсон – парень, поднявший тревогу, – может это подтвердить, – сказал Уиллоби. – Когда он там оказался, Йергенсен лежал на дороге, замерзая, а Бринкман находился в прострации. Он не помнил ни какой тогда был день, ни какой месяц.

Брэди повернулся к только что подошедшему человеку.

– Добрый вечер, мистер Шур, вернее, доброе утро. Похоже, семья Брэди лишила сна множество людей.

– Да провались оно все, – сказал Шур, явно выбитый из колеи. – Я вчера помогал показывать завод миссис Брэди и вашей дочери. То, что произошло, плохо и для завода, особенно потому, что вы и ваша семья – наши гости и вы пытались нам помочь. Черный день и темное пятно для репутации «Санмобиля».

– Возможно, все не так уж плохо, – сказал Демотт. – Видит бог, быть похищенными – это большая травма, но я уверен, что ни одному из них не угрожает непосредственная опасность. Мы имеем дело не с политическими фанатиками, как в Европе или на Ближнем Востоке. Мы имеем дело с расчетливыми бизнесменами, не испытывающими персональной неприязни к своим жертвам: почти наверняка они считают их удачным приобретением. – Он сцепил и расцепил свои большие руки. – Они собираются предъявить требования, вероятно немалые, за возвращение женщин, и если эти требования будут удовлетворены, они отпустят заложников. Профессиональные похитители всегда так поступают. В соответствии с их собственными этическими нормами это называется деловой практикой и требованиями здравого смысла.

Брэди повернулся к Уиллоби:

– Мы, собственно, не знаем, что произошло. Насколько я понимаю, у вас еще не было времени провести расследование.

– Боюсь, что именно так.

– Они просто растаяли в воздухе?

– Именно в воздухе. Как вам уже известно, на вертолете. Они могут быть за сотни миль отсюда, в любом направлении.

– Есть надежда, что радары аэропортов могли зафиксировать их путь?

– Нет, сэр. Миллион к одному, что они летели ниже уровня радаров. Кроме того, в северной части Альберты больше пальм, чем радаров. На юге дело обстоит иначе. Мы оповестили их, но пока оттуда никаких сигналов не поступало.

– Так. – Брэди сложил ладони домиком, снова откинувшись в кресле. – Возможно, было бы полезно восстановить хронологию событий.

– Это не займет много времени. Джей?

– Да, я был последним, кто их видел, исключая их двоих. – Он указал на Бринкмана и Йергенсена. – Они выехали на микроавтобусе с Рейнольдсом за рулем.

– Были какие-нибудь телефонные звонки перед их отъездом? – перебил его Маккензи.

– Я не знаю. А что?

– Позвольте мне задать еще вопрос. – Маккензи посмотрел на Бринкмана. – Каким образом похитители остановили ваш автобус?

– Они поставили трак поперек дороги, совершенно ее перекрыв.

– Он не мог там находиться долго; на этой дороге оживленное движение транспорта, и водители не позволили бы застопорить его. Был там еще какой-нибудь транспорт в это время?

– Не думаю. Нет.

– К чему вы клоните, мистер Маккензи?

– Ясно как божий день. Похитителей предупредили. Они точно знали, когда автобус Рейнольдса выехал с завода и когда он будет в условленном месте. Телефон, или коротковолновое радио, или даже компьютерная связь. Две вещи абсолютно верны: они получили предупреждение и оно пришло из «Санмобиля».

– Это невозможно! – возмущенно воскликнул Шур.

– Иначе не может быть, – сказал Брэди. – Маккензи прав.

– Боже всемогущий! – снова вскричал Шур. – Вас послушать, так «Санмобиль» какое-то воровское логово.

– Не воскресная школа – это точно, – тяжело произнес Брэди.

Демотт повернулся к Бринкману и спросил:

– Так, Рейнольдс затормозил, когда увидел трак, что было дальше?

– Дальше все произошло очень быстро. На дороге лежали два человека. Один лежал лицом вниз и совсем не шевелился, словно был сильно ранен. Другой двигался: он сцепил руки на пояснице и катался из стороны в сторону. Казалось, что он в агонии. Еще двое бежали к нам, ну, бежали – это сильно сказано, ковыляли. Один очень сильно хромал и держал руку за пазухой, словно поддерживая ее. Оба прикрывали лицо поднятой рукой, защищая глаза.

– Вам не показалось это странным? – спросил Демотт.

– Абсолютно нет. Было очень темно, а у нас были включены фары. Казалось совершенно естественным, что они прикрывают глаза от яркого света. – Наступила пауза. Бринкман продолжил: – Этот парень с поврежденной рукой – как я тогда думал – подходил к автобусу с моей стороны. Я схватил аптечку и выскочил из автобуса, но поскользнулся, и, пока старался снова обрести равновесие, человек опустил руку, и я увидел, что у него на лице маска. Затем я увидел, что он вынимает из-за пазухи левую руку. Все произошло мгновенно, но я успел заметить что-то вроде дубинки. У меня не было времени среагировать. – Он осторожно прикоснулся ко лбу. – Полагаю, это все.

Демотт подошел к нему и осмотрел ушиб на лбу сбоку.

– Нехорошо. Хотя могло быть хуже. Чуть дальше к затылку – и мог быть пробит висок. Похоже, ваш приятель воспользовался свинцовой дубинкой.

Бринкман уставился на него в изумлении.

– Вы думаете – свинчатка?

– Так я считаю. – Демотт повернулся к Йергенсену. – Полагаю, вам повезло не больше?

– По крайней мере, меня не похитили. Я думал, что у меня сломана челюсть. Второй парень, похоже, чемпион-тяжеловес, или у него было в руке что-то тяжелое. Я не мог видеть. Он открыл дверь мистера Рейнольдса, забросил в салон дымовую бомбу и снова закрыл дверь.

– Слезоточивый газ, – сказал Уиллоби. – Вы видите, у них еще воспалены глаза.

– Я выбрался из автобуса, – продолжил Йергенсен. – Размахивал своим пистолетом, но от него было не больше толку, чем от водяного пистолета, я был слеп. Следующее, что я помню, – Пит Джонсон, пытающийся привести нас в чувство.

– Значит, вы не знаете, как выбирались из автобуса Рейнольдс и его пассажиры. – Брэди огляделся вокруг. Он приходил в себя. – Где Кармоди?

– В полиции. С ним и Пит Джонсон. Они пишут рапорт, – сказал Шур. – Скоро будут здесь.

– Хорошо. – Брэди повернулся к Бринкману. – Человек, атаковавший вас, был в перчатках?

– Я не знаю, – Бринкман задумался, потом сказал: – Как только он вышел из пучка света фар, он оказался в глубокой тени, и, как я уже сказал, все произошло молниеносно, но я думаю, что нет.

– А ваш человек, мистер Йергенсен?

– Я видел его руку совершенно ясно, когда он бросил гранату. Нет, перчаток не было.

– Спасибо, джентльмены. Мистер Уиллоби, могу я задать вам несколько вопросов?

– Разумеется. – Уиллоби прочистил горло.

– Вы сказали, что трак, которым воспользовались похитители, был ворованный?

– Совершенно верно.

– Он был опознан?

– Принадлежит владельцу местного гаража. Все знали, что он уехал на охоту, на пару дней.

– В это время года?

– Энтузиасты этого дела охотятся круглый год. Так или иначе, трак видели на улицах вчера во второй половине дня, и мы думали, что владелец использует его для своей поездки.

– Это свидетельствует о всеобщей осведомленности о частной жизни друг друга.

– Конечно, но нам это мало помогает. – Уиллоби пригладил усы. – Форт-Макмюррей больше не деревня.

– Были сняты отпечатки пальцев внутри и снаружи трака?

– Да, только недавно закончили. Это была большая работа: отпечатков – сотни.

– Можно на них взглянуть?

– Конечно, у меня есть фотокопии. Но при всем уважении, мистер Брэди, чего вы надеетесь достичь такого, что не под силу полиции?

– Никогда не знаешь, – сказал Брэди загадочно. – Мистер Демотт, присутствующий здесь, является специалистом международного класса в области дактилоскопии.

– Вот не знал! – Уиллоби улыбнулся Демотту.

Тот ответил улыбкой на улыбку. Он тоже не знал.

– Есть хотя бы малейшая вероятность опознания вертолета по размерам следов полозьев, которые замерил Кармоди? – сменил тему Брэди.

– Идея замерить следы полозьев была неплохой, но шансов найти вертолет по этим данным очень мало, – сказал Уиллоби, покачав головой. – Их десятки вокруг, все одного типа. Это страна вертолетов, мистер Брэди, как Аляска. Здесь, на севере Альберты, связь все еще довольно примитивная. В этом уголке мира нет скоростных магистралей с односторонним движением. Фактически на север от Эдмонтона ведут всего две асфальтированные дороги. Между ними – ничего. Кроме нашего, да еще в Пис-Ривер и в Форт-Чипьяне, больше нет ни одного коммерческого аэропорта на территории в двести тысяч квадратных миль.

– Поэтому вы пользуетесь вертолетами, – кивнул Брэди.

– В любое время года это преимущественно используемый транспорт, а зимой – единственный.

– Можно с уверенностью сказать, что даже интенсивный поиск с воздуха дает мало надежды локализовать стоянку вертолета?

– Никакой. Я интересовался проблемой похищений и могу ответить вам, приведя сравнение. Местом, где похищения совершаются наиболее часто, является Сардиния. Там это некое национальное развлечение. Как только захватят миллионера, все силы правопорядка и итальянской армии вводятся в игру. Морской флот блокирует гавани и практически все рыбацкие поселки на берегу. Армия блокирует дороги, а специально обученные подразделения прочесывают холмы. Военно-воздушные силы осуществляют полную рекогносцировку с самолетов и вертолетов. За все годы не было обнаружено ни одного укрытия похитителей. Альберта в двадцать семь раз больше Сардинии. Наши ресурсы не идут ни в какое сравнение с их ресурсами. Я ответил на ваш вопрос?

– Начинаешь ощущать признаки отчаяния. Но скажите, мистер Уиллоби, если бы у вас на руках были заложники, где бы вы их прятали?

– В Эдмонтоне или в Калгари.

– Но это города. Естественно…

– Да, города. Население в каждом из них около полумиллиона. Там можно не спрятаться, а затеряться.

– Ладно. – Брэди выпрямился в кресле. Он выглядел измотанным. – Хорошо. Я полагаю, нам нужно подождать вестей от похитителей, прежде чем что-то предпринимать. Вы, джентльмены, – он обратился к Бринкману и Йергенсену, – можете быть свободны. Спасибо за помощь.

Два охранника пожелали всем спокойной ночи и ушли.

Брэди выбрался из кресла.

– Кармоди еще не появился? Пойдем устроимся в более удобном месте, пока мы его ждем. Нас известят сразу, как он появится. Сюда, джентльмены.

Оказавшись в уюте своей комнаты, с новой порцией спиртного в руке, Брэди, казалось, мгновенно сбросил всю свою усталость.

– Так, Джордж, – сказал он живо. – Ты что-то от нас скрываешь. Почему?

– Что вы имеете в виду?

– Не юли. Ты сказал, что тебя больше тревожат те требования, которые предъявят бандиты, чем моя семья. Ты любишь мою семью. Так что ты имел в виду?

– Первое требование: чтобы вы и мы с Доном убрались в Хьюстон. Они, должно быть, уверены, что мы на пороге их разоблачения. Вторым требованием будет выкуп. Чтобы не выходить за рамки разумного, они не могут потребовать больше двух миллионов долларов. Но эта сумма – ничто по сравнению с теми ставками, которые сделали наши друзья. Третье, главное требование. Естественно, они будут настаивать на огромной сумме за прекращение саботажа на нефтяных промыслах Прадхо-Бей и «Санмобиля», за сохранение годности оборудования. Здесь у них на руках все козыри. Как мы убедились, оба предприятия совершенно беззащитны перед нападением. Пока личности преступников не будут раскрыты, они могут продолжать свою разрушительную деятельность на обоих предприятиях. Они запросят высокую цену. Полагаю, они будут основываться на капиталовложениях в строительство двух предприятий – это десять миллиардов для начала плюс дневная выручка, которая равна стоимости более чем двух миллионов баррелей в день. Пять процентов от общей суммы? Десять? Зависит от состояния рынка. Ясно одно: если они потребуют слишком много, оценят себя выше рыночной стоимости, нефтяные компании примут меры для сокращения своих потерь и отступят под защиту страховых компаний, поручив им нянчить этого младенца, который будет самым дорогостоящим младенцем за всю их историю.

– Почему ты не сказал все это внизу? – скандальным тоном произнес Брэди.

– Я испытываю предубеждение против многословных заявлений в переполненных вестибюлях отелей. – Демотт склонился к Шуру. – Ваш офис в Эдмонтоне уже прислал те отпечатки, о которых мы просили?

– Они у меня дома, в сейфе.

– Хорошо.

Демотт кивнул удовлетворенно, но Уиллоби полюбопытствовал:

– Какие отпечатки?

Шур замялся, но, получив незаметный кивок от Демотта, сказал:

– Мистер Брэди и его люди, кажется, вполне уверены, что мы в «Санмобиле» имеем одного или нескольких вредителей, активно помогающих и поощряющих попытки саботажа. Мистер Демотт, в частности, подозревает нашу службу безопасности и всех тех, кто имеет доступ к сейфу компании.

Уиллоби бросил на Демотта холодный, вопросительный взгляд. Было ясно, что он считает, что это дело для канадской полиции, а не для иностранных дилетантов.

– Не могли бы вы объяснить почему? – спросил он холодно.

– Только эти люди под подозрением. Особенно начальники караулов. Они не только имеют доступ к ключам от хранилища, откуда была украдена взрывчатка, но они носят их с собой, находясь на дежурстве. Более того, у меня есть веские причины подозревать охранников аляскинского трубопровода. Далее, вполне возможно, что обе службы безопасности работают рука об руку на одного и того же босса или боссов. Как еще можно объяснить, что негодяи здесь знают код «BP/Sohio», а негодяи оттуда знают код «Санмобиля»?

– Это только гипотеза, – сказал Уиллоби.

– Разумеется. Но эта гипотеза очень близка к вероятности. Разве это не основа полицейской философии: выработка теории и всесторонняя ее проверка прежде, чем отказ от нее? Ну так вот, мы выдвинули нашу теорию, проанализировали ее со всех сторон и не считаем, что можем от нее отказаться.

Уиллоби нахмурился и сказал:

– Вы не доверяете людям из службы безопасности?

– Позволю себе уточнить. Большинство из них, без сомнения, лояльны, но пока я не буду знать это наверняка, они все под подозрением.

– Включая Бринкмана и Йергенсена?

– Включая – это не то слово, особенно они.

– Господи Исусе! Вы сошли с ума, Демотт. После всего, что с ними случилось?

– Расскажите мне, а что с ними случилось?

– Они вам это сами рассказали. – Уиллоби был возмущен.

Демотт остался невозмутим.

– Ничего, кроме их собственных слов. Я уверен, что их слова ничего не стоят.

– Кармоди подтвердил их рассказ, вернее, Джонсон. Может быть, ему вы тоже не доверяете?

– Это я решу, когда поговорю с ним лично. Но факт в том, что Джонсон не подтвердил их рассказ. Все, что он сказал, – поправьте меня, если я ошибаюсь, – что, прибыв на место происшествия, он нашел Бринкмана без сознания и Йергенсена, нетвердо стоящего на ногах. И это все, что он сказал. Он знает не более нас с вами о том, что было до этого.

– Как же вы тогда оцениваете их ранения?

– Ранения? – Демотт улыбнулся саркастически. – Йергенсен не имеет ни единой царапины. Бринкман имеет, но обратили вы внимание, как он вздрогнул, когда я сказал, что его ударили свинцовой дубинкой. Что-то здесь не так. Что-то не заладилось в их сценарии.

– Я думаю, оба они были в полном здравии, пока не увидели огни автобуса Джонсона, тогда Йергенсен, действуя по инструкции, ударил Бринкмана по голове так, чтобы он ненадолго лишился сознания.

– Что вы имеете в виду, говоря «по инструкции»? По чьей инструкции?

– Это и предстоит выяснить. Но вам будет интересно узнать, что это не единственный случай странного ранения, с которым мы столкнулись. Доктор в Прадхо-Бей нашел, что мы слишком подозрительны. Дональду и мне пришлось осматривать убитого инженера, у которого указательный палец был сломан самым странным образом. Чудный доктор объяснил это к своему явному удовлетворению, но не к нашему. Он, вероятно, и отдал приказ, что если любая другая такая – ах! – незначительная случайность приключится, любой охранник, находящийся поблизости, обязан представить доказательства, что ранение получено при исполнении своих обязанностей – таких, как в данном случае, при попытке защитить тех, кого им надлежало охранять.

– Не иначе как вы фантазируете, – пробурчал Уиллоби, пристально глядя на Демотта.

– Посмотрим, – ответил Демотт.

Он не успел продолжить, так как появились Кармоди и Джонсон. Оба были бледными и усталыми, то есть пребывали в том состоянии, которое, по мнению Брэди, требовало лечения большой порцией виски.

После соответствующей паузы для выражения признательности за проделанную ночную работу Кармоди шаг за шагом описал все, чему был свидетелем и участником, вплоть до замера следов полозьев вертолета. Здесь последовала некоторая заминка, после которой Кармоди сказал:

– Мистер Брэди, сэр, могу я поговорить с вами наедине?

– Хорошо! – сказал Брэди удивленно. – Конечно, но почему? Эти джентльмены пользуются моим полным доверием. Вы можете говорить все в их присутствии.

– Тогда ладно. Это о девушке, Коринн.

Далее последовал рассказ о спасении. Внимание всех было немедленно и прочно привлечено к рассказчику. Они окружили его плотным кольцом.

– Может, я не прав, – закончил Кармоди свой рассказ, – но я просто подумал, что если весть о ее спасении не выйдет наружу, это может оказаться картой у нас в рукаве.

– Вы правильно сделали, – одобрил Брэди.

– Где она сейчас? – резко спросил Демотт.

– Прямо сейчас она находится в изоляторе на заводе. У нее была небольшая истерика как реакция на все, но она будет в порядке.

– Какое счастье! – издав протяжный вздох, сказал Демотт.

– Очень оригинальное наблюдение, Джордж, – заметил Брэди шутливо. – Прав ли я, полагая, что вам доставляет некоторое удовольствие, что юная леди жива, здорова и в надежных руках?

– Да, вы правы, – сказал Демотт. Затем добавил быстро, словно его чувства были чрезмерными: – А почему нет?

– Дело в том, что я снял с нее показания, – продолжил Кармоди. – Хотите послушать?

– Конечно, – кивнул Брэди. – Слушаем.

Показания пока существовали только в блокноте Кармоди, поэтому потребовалось некоторое время на чтение их вслух. Начало совершенно совпадало с тем, что уже было подтверждено, но дальше последовали разногласия. После остановки, по словам девушки, по дороге к автобусу направился один хромающий мужчина.

– Один? – воскликнул Демотт, привстав с кресла. – Она сказала «один мужчина»?

– Да, она сказала именно так. – Кармоди просмотрел свои записи еще раз, чтобы убедиться в правильности и зачитал: – «Я увидела двоих мужчин, лежащих на дороге, они выглядели как серьезно раненные. Один был совершенно неподвижен, другой шевелился. Затем еще один мужчина, хромая, пошел в нашу сторону. Он загораживал ладонью глаза. Мистер Бринкман сидел справа от меня. Он выпрыгнул из автобуса, схватив аптечку из-под сиденья. Я думаю, что он поскользнулся и упал. Затем он поднялся снова. Потом я увидела, что другой мужчина выпрямился и ударил его. Он упал, мистер Бринкман, я имею в виду. Другой мужчина оказался в чулочной маске, теперь я уже могла это видеть. Потом он открыл дверь, где сидел мистер Рейнольдс, и бросил что-то в салон автобуса».

– Вот оно! – воскликнул Демотт, ударив кулаком по журнальному столику. – Они у нас в руках!

Брэди сердито посмотрел на него и сказал:

– Не осчастливите ли вы нас, тугодумов, объяснениями?

– Все встало на свои места. Они навешали нам лапши на уши. Они сказали, что подошли двое, чтобы оправдать тот факт, что они не оказали сопротивления. Теперь ясно, что они и не пытались сопротивляться. Они были участниками. Йергенсен был там, чтобы проследить, чтобы его партнера стукнули.

– Почему слезоточивый газ не сильно подействовал на него? – спросил Брэди.

– Он был подготовлен к этому, – мгновенно отозвался Демотт. – Если вы сильно зажмуритесь и задержите дыхание, слезоточивый газ не окажет сильного действия. Йергенсену пришлось подождать всего пару секунд, прежде чем открыть свою дверь и выбраться из автобуса. Вспомните, что говорит девушка: на дороге не осталось лежащих тел, когда ее волокли от автобуса. Каждый проклятый бандит был как огурчик, на своих ногах, и помогал грузить заложников в вертолет. Только заметив свет фар приближавшейся машины, они приняли свои артистические позы посреди дороги.

Уиллоби невнятно выругался.

– Я полагаю, что вы правы, – сказал он раздельно. – Я действительно верю. И при этом у нас нет даже тончайшей улики против них.

– Какова вероятность, что вы придумаете обвинение и задержите их в качестве превентивной меры? – спросил Демотт с надеждой в голосе.

– Никакой.

– Жаль, – сказал Демотт. – Я бы проспал остаток ночи счастливым. Но коль так, спать мне не придется совсем. У меня есть опасение быть убитым в постели.

Брэди едва не подавился спиртным.

– Черт возьми, что это значит, мистер?

– Я думаю, будет предпринята попытка убить меня. И Дональда. И вас. – Казалось, Брэди готов вспылить, но промолчал. Демотт обратился к нему с горечью в голосе: – Когда вы говорили сегодня там, внизу в фойе, вы вколачивали гвозди в крышку своего гроба. – Он повернулся к Уиллоби. – Могли бы вы выставить охрану у дома мистера Шура сегодня ночью?

– Конечно, но зачем?

– Очень просто. Мистер Брэди, к сожалению, ясно выразил желание иметь копии отпечатков пальцев, снятых с угнанного трака. Бринкман и Йергенсен знают, что мы запрашивали у вас отпечатки, имеющиеся в управлении в Эдмонтоне. Им станет известно, если еще не известно, что копии их собственных отпечатков, которые мы взяли раньше, находятся в сейфе, дома у мистера Шура.

– Что им дадут эти копии, если оригиналы остались в управлении в Эдмонтоне? – спросил Брэди, готовый взорваться.

– Как вы думаете, насколько глубоко все здесь прогнило? – спросил Демотт. – Много ли пользы будет в тех оригиналах, если их пустят под резак?

– Какие проблемы? Мы снова снимем с них отпечатки, – сказал Уиллоби.

– На каком основании? По подозрению? Довольно одного компетентного адвоката, и город будет присматривать нового начальника полиции. Они просто категорически откажутся. Что вы тогда будете делать?

– Укажем им на то, что это условие трудоустройства на «Санмобиль» после случившегося.

– Последует массовое увольнение. Что дальше?

Уиллоби не ответил, тогда Маккензи спросил:

– Ты сказал, что я тоже выкопал себе могилу?

– Ты сказал, что похитителей предупредили из «Санмобиля», когда ждать автобус Рейнольдса. Ты прав, конечно. Но Бринкман и Йергенсен должны были подумать, что ты имел в виду, что это они предупредили. Они даже могут подумать, что мы можем проследить этот звонок, хотя исходящие звонки с завода обычно не прослушиваются.

– Мне очень жаль, – сказал Маккензи огорченно.

– Все плохо. Сделанного уже не исправишь. Что было толку упрекать тебя или мистера Брэди при посторонних.

Зазвонил телефон. Демотт, сидевший ближе всех, снял трубку, послушал немного, сказал:

– Одну минуту. Я думаю, что вам нужен мистер Шур. Он здесь, с нами.

Он передал трубку Шуру и слушал напряженно ту половину разговора, которая состояла почти полностью из приглушенных ругательств. Положив трубку трясущейся рукой, с лицом белым как мел, Шур проговорил:

– Они стреляли в Григсона.

– Кто такой Григсон? – спросил Брэди.

– Президент «Санмобиля». Всего лишь.

Глава 13

Молодой полицейский врач по фамилии Сондерс выпрямился и посмотрел на человека, лежавшего на груде одеял, пребывавшего в бессознательном состоянии.

– С ним будет все в порядке в конце концов, но пока это все, что я могу для него сделать. Ему необходима помощь хирурга-ортопеда.

– Когда можно будет задать ему несколько вопросов? – спросил Брэди.

– С тем болеутоляющим, что я ему дал, пройдет несколько часов, прежде чем он придет в себя.

– Что, нельзя было немного подождать с этим чертовым снотворным?

Доктор Сондерс осуждающе взглянул на Брэди:

– Надеюсь, что вам никогда не придется испытать боль от раздробленного плеча и предплечья, когда не осталось ни одной целой кости. Мистер Григсон был в агонии. И хотя он был в сознании, я бы не позволил вам снимать с него показания.

Брэди пробормотал что-то невнятное о диктате докторов, потом посмотрел на Шура и раздраженно спросил:

– Какого черта Григсон здесь делал?

– Черт возьми, Брэди, да у него больше прав быть здесь, чем у вас, у меня и всех остальных, вместе взятых. – Шур был шокирован и говорил возмущенно. – «Санмобиль» – мечта, ставшая явью благодаря одному человеку, только одному, и этот человек лежит перед вами. Превращение мечты в реальность стоило ему девяти лет жизни, ему пришлось бороться со всеми. Он президент. Вы понимаете это – президент?

– Когда он приехал? – спросил Маккензи миролюбиво.

– Вчера, во второй половине дня. Прилетел из Европы.

Маккензи кивнул и осмотрелся. Кабинет Рейнольдса не казался маленьким, но в помещении было тесно от людей. Кроме него самого, Брэди, Шура, доктора Сондерса и пребывающего в бессознательном состоянии Григсона, здесь были Уиллоби и два молодых человека, которые в недавнем прошлом явно участвовали в потасовке. У одного была повязка на лбу, а у другого забинтована рука от кисти до локтя. К этому последнему, Стиву Доусону, и обратился Маккензи:

– Вы начальник ночной смены?

– Обычно. Сегодня не было ночной смены. Завод остановлен.

– Я знаю. Сколько человек, кроме вас, было здесь сегодня ночью?

– Только шесть человек. – Он посмотрел на раненого. – Мистер Григсон спал в своей комнате, там, дальше по коридору. Потом был еще Хэзлит, начальник ночного караула, и четыре охранника, размещенные в разных местах на территории завода.

– Расскажите нам, что произошло.

– Я совершал обход, просто чтобы помочь охране, поскольку больше было нечем заняться, и увидел, что в кабинете мистера Рейнольдса зажегся свет. Я сначала подумал, что это мистер Григсон, он очень активный человек, беспокойный, известный полуночник. Затем я стал думать о том, что он может здесь делать, потому что вчера они уже провели с мистером Рейнольдсом вместе не меньше двух часов. Поэтому, как можно тише, я подошел по коридору к комнате Григсона.

Дверь была закрыта, но не заперта. Я вошел, он спал. Я разбудил его и сказал, что на завод кто-то проник, и попросил его дать мне оружие. Я знал, что у него есть оружие, потому что он обычно практиковался на маленьком частном полигоне, который сам же здесь устроил. К моему удивлению, он достал не что иное, как автомат, но мне его не дал. Он сказал, что этот автомат у него много лет и он знает, как им пользоваться. Я не мог с ним спорить, мне ведь только двадцать семь, а ему уже к семидесяти. Когда мы вошли сюда, то увидели человека у сейфа с открытой дверцей. Стол Коринн, где обычно лежал ключ, был взломан при помощи пожарного топора. Человек в чулочной маске внимательно рассматривал связку ключей у себя в руках. Мистер Григсон велел ему повернуться, очень медленно, и не пытаться делать глупости, иначе он его убьет. В этот момент раздались два пистолетных выстрела, друг за другом, сзади, и мистер Григсон, наклонившись вперед, упал на пол. Он был в белой рубашке, и кровь била сквозь рубашку. Я понял, что он очень тяжело ранен.

Я встал на колени, чтобы ему помочь. Человек, который стрелял в него, решил, наверное, что я хочу взять автомат, и выстрелил в меня тоже.

Доусон часто дышал, он явно испытывал сильную боль. Брэди налил виски и подал ему стакан.

– Выпейте.

Доусон слабо улыбнулся:

– Я никогда в жизни не пил ни грамма спиртного, сэр.

– Может быть, вам никогда больше и не нужно будет, – сказал Брэди ласково. – Но сейчас – необходимо, а нам необходим ваш рассказ.

Доусон сделал глоток, задохнулся, откашлялся. Он закатил глаза и выпил еще немного. Ему явно не нравился вкус, но его организм отнесся иначе, почти немедленно щеки обрели более живой цвет. Он потрогал забинтованную руку.

– Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Пуля только задела, прочертила весь путь до локтя, но только поверхностно. Дерет в основном. Один из людей в маске заставил меня помогать тащить мистера Григсона в оружейную. По дороге я прихватил два комплекта первой помощи, они не возражали. Нас втолкнули на склад, заперли дверь и ушли.

Тогда я снял с мистера Григсона рубашку и стянул рану, как смог. На это ушло очень много бинтов, я боялся, что он до смерти истечет кровью.

– Вполне мог бы, – сказал доктор Сондерс. – Нет никаких сомнений, что ваши решительные действия спасли ему жизнь.

– Рад, что от меня была хоть какая-то польза. – Доусон поежился, посмотрел на врача и продолжил: – Потом я перевязал себе руку и пошел к двери, но не было никакой надежды, что мне удастся ее открыть. Я посмотрел вокруг и нашел коробку с детонаторами, каждый с присоединенным фитилем. Я поджег один и бросил его сквозь одну из вентиляционных решеток. Шум получился что надо. Но мне пришлось запустить шесть или семь, прежде чем примчался Хэзлит, стал барабанить в дверь и спрашивать, в чем дело. Я рассказал, он сбегал за дубликатами ключей. – Доусон глотнул еще виски, задохнулся, но уже не так сильно, как в первый раз, и поставил стакан. – Пожалуй, это все.

– Более чем достаточно, – сказал Брэди с несвойственной ему теплотой. – Замечательная работа, сынок. – Он посмотрел вокруг и резко спросил: – Где Джордж?

До этого момента никто не замечал, что Демотт пропал. Тогда Маккензи сказал:

– Они с Кармоди ушли некоторое время назад. Вы хотите, чтобы я его разыскал?

– Оставим его в покое, – сказал Брэди. – Уверен, что наша верная ищейка идет по ей одной доступному следу.

В действительности ищейка следовала больше зову природы, чем курсу поиска. Демотт подошел к Кармоди и сказал, что срочно хочет задать несколько вопросов девушке, Коринн. Где она?

– В изоляторе, как я уже сказал, – ответил Кармоди, – но сомневаюсь, что вам самому удастся найти, где это. Довольно далеко, рядом с первым драглайном. Хотите, я вас провожу?

– Конечно. Вы очень добры. – Демотт подавил разочарование. Ему хотелось пойти одному. Его инстинкты, всегда бывшие настороже, рождали чувство неловкости: ничего подобного с ним не случалось уже многие годы. Но лучше оставаться реалистом и принять предложение проводить.

Тем временем ветер усилился, как часто бывает поздней ночью, и завывал над плоской, открытой, намертво замороженной равниной. Шум был так силен, что разговаривать не представлялось возможным, да никто, будучи в здравом уме, и не остался бы на открытом воздухе дольше, чем это действительно необходимо.

Кармоди был при своем побитом джипе. Прокричав извинения, он первым забрался внутрь со стороны пассажира и перелез на место водителя. Демотт влез следом за ним и захлопнул дверцу.

Кармоди вел машину очень ровно, казалось по абсолютно лишенной всяких опознавательных знаков равнине. Полоса движущегося снега скрывала дорогу, и плоская земля всюду выглядела одинаково.

– Как вы ориентируетесь здесь? – спросил Демотт.

– Вон вешка. – Кармоди указал на маленький толстый черно-белый столбик с номером 323, нанесенным по трафарету жирными цифрами. – Мы на шоссе три, через минуту свернем на шоссе девять.

Всего они были в пути минут десять, когда впереди показались огни. Демотта снова поразили размеры предприятия: они находились теперь в пяти или шести милях от административного здания.

Свет превратился в сияние нескольких окон. Они остановились у одиночного длинного строения. Едва они открыли дверь, волна жары ударила, подобно молоту; не менее тяжелым казался и запах дезинфекции. Демотт стал немедленно снимать верхнюю одежду; ему казалось, что еще минута, и он задохнется, если не сбросит все лишнее.

Когда они пришли, Коринн сидела в постели, откинувшись на гору подушек, в пижаме горохового цвета, еще бледная, но – на взгляд Демотта – очень хорошенькая. В противоположность предсказаниям Кармоди, она не спала. Она сказала, что давно выспалась и даже думала, что уже утро.

– Кстати, который сейчас час?

– Почти четыре, – ответил Демотт. – Как вы себя чувствуете?

– Фантастика. Ни одной царапины, судя по ощущениям.

– Замечательно. Но бог мой, как же вам повезло. – Демотт стал задавать вопросы, на которые в действительности ему не нужны были ее ответы. Ему хотелось, чтобы Кармоди ушел куда-нибудь и оставил его наедине с девушкой. Демотт не имел представления, что он ей скажет в этом случае, просто ему хотелось всей душой остаться с ней наедине.

– Вы нам очень помогли, вы знаете, дали ключ к разгадке, – сказал он оживленно. – Не могу сказать, как сложится, но может оказаться тем прорывом, который нам необходим. Мистер Брэди очень доволен…

Его голос был заглушен тяжелым раскатом, заставившим затрястись стены.

– Господи! – Он посмотрел наверх. – Что это?

Кармоди уже выбежал из комнаты, пробежал по короткому коридору. Демотт нагнал его у наружной двери.

– Вертолет, – крикнул Кармоди. – Пролетел низко над домом. Вон он, сейчас увидите огни. – Далеко в темноте появился красный и зеленый свет, потом они сошлись в одну точку, потом снова разделились, когда машина развернулась обратно. Пока они стояли и наблюдали за маневрами вертолета, на расстоянии ярдов в сто появился свет двух фар. Машина продвинулась немного вперед, повернула и остановилась с включенными фарами, освещающими площадку ровного снежного покрова.

– Это маркер! – крикнул Кармоди. – Они хотят сесть. Скорее, нужно убрать девушку отсюда. Они прилетели за ней.

– Как они узнали, где она? – сказал Демотт.

– Это не главное. Нужно ее увезти. – Двигаясь со спринтерской скоростью, Кармоди проскользнул обратно в дом, завернул Коринн в кокон из одеял и понес к джипу, где бросил на заднее сиденье. Демотт, неуклюже бежавший за ним следом, завидуя его скорости, загрузился на переднее сиденье.

Не включая фар, Кармоди завел мотор и отъехал от дома в чернильно-черную ночь позади машины-маркера. Отъехав ярдов на двести, он развернул машину к свету, чтобы они могли наблюдать за происходящим через лобовое стекло.

Они сидели внутри, с обогревателем, работавшим на полную мощность.

– Достаточно тепло? – спросил Кармоди через плечо.

– Очень. Спасибо. – Коринн говорила таким голосом, словно получала удовольствие от всего происходящего. – У меня столько одеял, что хватило бы, чтобы согреть слона.

Демотт подумал с горечью, не на его ли счет эта шутка, но его предположения были прерваны прибытием вертолета. Неожиданно он оказался рядом, большой, серовато-белый, снижающийся в снежном вихре над освещенной площадкой.

– Это он! – Голос Кармоди звенел от волнения. – Прогулочный вертолет. Описание совершенно совпадает с описанием Джонсона: серовато-белый, никакой маркировки, маленькие стабилизаторы на хвосте. Это наша детка. Проклятье!

Как только вертолет приземлился, фары машины-маркера были выключены. Наблюдатели были ослеплены мгновенной тьмой. Потом они стали различать лучи фонариков в темноте, но больше ничего.

– Ну, золотко, вот они взбесятся-то, когда обнаружат, что вас нет, – сказал Кармоди счастливым голосом.

– Думаете, они могут все еще быть в вертолете? – спросила Коринн. – Остальные, я имею в виду.

– Вполне может быть. Зависит от того, где находился вертолет последние несколько часов. Должен был ждать где-то на земле.

– Ладно, – отрывисто произнес Демотт. – Поехали отсюда.

– Минутку, – легко сказал Кармоди. – Я хочу посмотреть, что они будут делать. Они уже должны были подойти к дому. Ага, теперь я их вижу.

Две фигуры, двигавшиеся очень быстро, прошли на фоне окон. Потом возникло и исчезло еще одно световое пятно, когда открылась и закрылась дверь.

– Могли бы мы протаранить, что ли, этот вертолет? – предложила Коринн. – Чтобы он не смог взлететь.

– Слишком большой, – немедленно отозвался Кармоди. – Посмотрите на шасси и полозья, они выше нашей крыши. Все, что мы можем сделать, – это затруднить им посадку, но не взлет. Кроме того, если я их оцениваю правильно, около этой штуки должна быть парочка сторожей как минимум. Эй, это что такое?

– Что? – спросил Демотт, глядя на него.

– Я слышал что-то. Какой-то механический шум. Совершенно точно. – Кармоди смотрел мимо Демотта в темноту. – Откройте-ка на секунду ваше окно.

Демотт повиновался, и немедленно шум стал гораздо сильнее: ужасный вой и скрежет, словно работал гигантский механизм.

– Боже мой! Это же драглайн! Прямо рядом с нами, справа.

Демотт открыл дверь и вышел. Его глаза адаптировались к темноте, и он различил гигантский силуэт, громоздящийся над ними. Вдруг шум стал еще громче.

– Господи боже! – крикнул Демотт ветру. – Он живой! Он движется!

Инстинктивно он побежал к громадине, скорее вокруг нее, потому что он уже был рядом с ней. Он слышал рядом с собой вой электромоторов, скрежет металла и хруст мерзлого грунта, когда огромный башмак двинулся вперед. Ледяной ветер обжег ему легкие и выбил влагу из глаз, которая мгновенно заледенела. Но, несмотря на этот дискомфорт, его подогревали возбуждение и ярость от сознания, что в его присутствии совершается последний, возмутительный акт саботажа. Вспышка интуиции открыла перед ним замысел саботажников: заставить монстра перешагнуть через край карьера, который он сам разрабатывает.

Факты и цифры толпились в голове Демотта. Шесть с половиной тысяч тонн, которые могут двигаться со скоростью 250 ярдов в час. Глубина карьера – 150 футов. Хотя он не был инженером, ему было ясно: если монстр переступит через край, он уже никогда не будет поднят обратно.

Демотт обошел машину и оказался прямо перед ней, чтобы испытать новый шок. Граница карьера, казавшегося необозримой черной дырой, оказалась не дальше тридцати ярдов. Возможно, всего двадцати пяти. Это означало, что у него осталась десятая часть часа, шесть минут, на то, чтобы остановить чертову штуковину. Он безнадежно посмотрел наверх; стрела крана терялась в ночи, подобно вершине Эйфелевой башни. Ему нужно как-то забраться в кабину и нажать нужные выключатели. Он подбежал к чудовищу между башмаками. Где-нибудь должна быть лестница. Наконец он увидел ее. Но когда Демотт посмотрел наверх, на кабину высоко над собой, он увидел, что там кто-то есть. Он заколебался, уже поставив одну ногу на металлическую ступеньку, сожалея, что у него нет оружия и подумывая, не пойти ли за Кармоди. Это была последняя мысль, пришедшая ему в голову, потом ему нанесли жестокий удар по шее сзади, и сверкающий фейерверк, казалось, взорвался у него в голове, когда он рухнул на землю.

Демотт пришел в себя, дрожа от холода в какой-то неуклюжей позе. Руки были закинуты за спину, чем-то прижаты. Ему было необходимо развести руки, выпрямить их, вернуть им возможность действовать. Он попытался выпрямиться и с ужасом осознал, что кисти рук у него связаны и привязаны к чему-то.

Он застонал и сделал попытку подняться, немедленно из темноты за его спиной пришел голос.

– Ах, мистер Демотт, – произнес отдаленно знакомый голос. – Нет смысла даже пытаться. Вы пристегнуты к металлическому кольцу, вмонтированному в бетон. Это кольцо прямо на пути драглайна номер один, который вы можете видеть и слышать, он всего в нескольких футах от вас. Рычаги управления зафиксированы в такой позиции, что середина правого башмака придется как раз на то место, где вы находитесь. Прощайте, мистер Демотт. Вам осталось жить меньше двух минут.

В голове Демотта прояснилось от страха.

– Сволочи! – крикнул он. – Садисты! Вернитесь немедленно! – Но, даже произнося это, он понимал всю бесполезность. В свисте ветра и невыносимом скрежете драглайна его голос был неразличим. Он обернулся и понял, что находится почти на самом краю карьера, граница черной бездны была не дальше одного ярда. Прямо перед ним был башмак драглайна, их разделяло не более пятнадцати футов. Спереди башмак был подобен надвигавшемуся танку. Над ним была стрела крана, перечеркнувшая небо сердитой чертой.

Демотт прекратил кричать и стал сражаться с наручниками. Он почувствовал какую-то возможность движения: почувствовал, что цепь пропущена через кольцо в земле. Он стал дергать ее взад-вперед в надежде, что мерзлый металл не выдержит и лопнет, но единственно, чего добился, это натер себе запястья, и к тому же теперь они были открыты морозу. Он чувствовал, как ледяная сталь вгрызается в обнаженную кожу. Обморожение, подумал он, но какое значение имеет обморожение, если он сейчас будет раздавлен как букашка.

– Кармоди! – крикнул Демотт. – Помогите! – «Куда делся Кармоди? Почему не ищет меня»? – подумал он.

Он снова попытался перетереть цепь, но задохнулся. Башмак, подбираясь дюйм за дюймом, уже был всего в двенадцати футах. Вой электромоторов заполнил ночное пространство, словно сам ад готов был разверзнуться перед Демоттом. Он попытался сдвинуться максимально влево, потом вправо, в надежде убрать тело с траектории движения башмака, но все было напрасно.

Башмак имел в ширину десять футов, а Демотта приковали как раз на осевой. Монстрова траектория была точно выверена.

Демотт застыл в неподвижности, испытывая боль и обреченность. Вдруг в его сознании стали вспыхивать образы, разбуженные, как по волшебству, крайней степенью испытываемой им безысходности. Он снова пережил ужасные секунды столкновения машин, в котором убило его жену; момент, когда взрывом его сбросило с бурильной платформы в воды Мексиканского залива, кишащего акулами….

Наткнувшийся на него луч фонарика вывел Демотта из оцепенения. Потом он услышал крик, изданный высоким женским голосом.

– Коринн!

– Бог мой! – крикнула она. – Что случилось? О боже! – Она бросилась бежать прочь. – Ждите! – бросила она, оглянувшись.

Демотт видел, как она упала, вскочила и понеслась дальше, повернула за угол башмака, только свет фонарика неистово метался во тьме. Он что-то кричал ей, но Коринн уже исчезла. Она сказала: «Ждите!» Ждать! Как можно так говорить? Как он может ждать? Чего? Башмак не дальше десяти футов. Минута, ну несколькими секундами больше или меньше.

Он почувствовал, что глаза наполнились слезами то ли от страха, то ли от облегчения или признательности, он не мог сказать. Демотт плакал как ребенок.

Секунды вдруг понеслись, он начал считать, досчитал до десяти и больше был не в силах. Его посетило новое видение: ужасного процесса постепенного уничтожения его тела башмаком. Сначала он скормит монстру ноги. Сможет ли он? Сможет ли он слышать и видеть, как стопы, щиколотки, голени и колени будут вдавливаться в мерзлую тундру? Нет, лучше быстрый конец: он подставит первой голову. Но как это произойдет? Помоги мне, Господи! Слышать, как треснет череп, ощущать эту неимоверную тяжесть! Нет! Невозможно! Никогда!

Он снова заорал:

– Кармоди!

И, словно чудо, пришел отклик. Свет фар прорезал тьму и скользнул по нему, когда машина повернула. Демотт смотрел недоверчиво, как ускорилось движение света, направляясь прямо на него и на башмак. Вот машина замедлила ход, но не остановилась. Водитель неохотно подводил ее к передней панели башмака в отчаянной попытке остановить монстра. Раздался треск, звон стекла, в тот же момент дверь джипа распахнулась и Коринн выпрыгнула из него.

Джип был рядом с ним, и казалось чудом, что Демотт не попал под его колеса. Левое колесо почти касалось его. В следующий момент Демотт увидел, что колеса стали разъезжаться в стороны под грузом надвигающегося башмака.

Коринн оставила открытой багажную дверцу джипа. Теперь она выхватила оттуда ящик с инструментами и поставила его за спиной Демотта.

– Не двигайтесь! – крикнула она, перекрывая адский шум. – Нет, подвиньтесь немного назад. Так. Не двигайтесь теперь. Я нашла клещи.

Демотт подвинулся назад, как она велела, и ждал безмолвно, испытывая ужасное напряжение. Он видел колеса джипа, снова приближающиеся к нему. Заднее колесо уже касалось его ноги. Джип, подобно детской игрушке, толкало вперед. Теперь он стал как бы продолжением башмака и представлял новую опасность: Демотту предстояло попасть сначала под него, а уж потом под сам башмак.

Он чувствовал, что Коринн возится у него за спиной. Вдруг раздался ее отчаянный вскрик:

– Господи, мне не сделать этого! У меня не хватает сил!

Демотт сразу обрел голос.

– Что случилось? – прокричал он.

– Резак! – всхлипнула Коринн. – Клещи ухватили цепь, но я не могу их сжать достаточно сильно. Нужны силы!

– Положите один конец на землю, – спокойно скомандовал Демотт. – Одну ручку на землю, а на другую действуйте всем своим весом.

Он чувствовал, что Коринн попыталась сделать, как он сказал, но поскользнулась и упала.

– Попытайтесь снова! – крикнул Демотт.

Шум драглайна был оглушающим, вой и скрежет наполняли ночное пространство. Вдруг появился новый звук: резкий треск говорил о том, что громадная стальная подошва башмака примяла какую-то часть тела джипа. Его больше не толкало вперед, а подминало под башмак. Демотт видел, как джип сминался, подобно яичной скорлупе. Погасли фары, треском и скрежетом сопровождалось крушение крыши и передних колес.

У Демотта за спиной раздался отчаянный плач Коринн:

– У меня не получается! Я дошла до половины, и больше не выходит!

– Попробуйте ножовкой! В инструментах должна быть ножовка.

– Есть! – Коринн снова лихорадочно принялась за работу.

Демотту казалось, что время остановилось. Он видел, что двигатель джипа наконец оказал некоторое сопротивление, очень незначительное, но все же сопротивление. Неуклюжий, как динозавр, драглайн поднял одну ногу медленно в воздух и поставил ее на маленькую человеческую игрушку. Демотт завороженно смотрел, как рассыпалось ветровое стекло, провалилась крыша, сплющился салон. Прямо перед ним было сплющено колесо и вдавлено в землю. Если бы у него руки были свободны, он мог бы дотронуться до передней стенки башмака – так близко она уже находилась.

Но его руки не были свободны.

– Я не могу! – крикнула Коринн, рыдая.

В голове у Демотта вдруг стало совершенно ясно, и он крикнул:

– Там есть топор?

– Что?

– Топор.

– Есть. Вот.

– Ударьте по цепи топором. Постарайтесь попасть по тому звену, которое уже ослаблено.

– Я могу промахнуться и попасть по вам.

– Черт с ним. Давайте.

Он почувствовал рывок, когда Коринн ударила. Цепь впилась ему в запястья и едва не вырвала кисти рук. Вдруг он почувствовал запах бензина: бензобак был раздавлен.

Удар! Коринн опустила топор, потом еще раз. Когда Демотт повернулся посмотреть, что она делает, гусеница башмака коснулась его плеча. Монстр прикоснулся к нему, и это прикосновение навело Демотта на ужасную мысль.

– Отрубите мне руки, – сказал он спокойно и твердо.

– Я не могу!

– Можете. Они или я.

– Нет!! – Коринн взвизгнула, размахнулась и ударила топором, вложив в этот удар весь свой вес до последней унции. В следующую секунду она была на коленях, всхлипывая: – О боже, я разбила ее, разбила!

Демотт изо всех сил старался сдерживаться, чтобы не мешать Коринн высвобождать цепь. Гусеница подталкивала и царапала его теперь. Через несколько мгновений он будет подмят, как была подмята машина.

– Ради бога, поторопитесь! – крикнул он.

И чудесным образом его руки стали свободны в тот же миг. Он перевел их в нормальную позицию и откатился в сторону.

– Осторожнее, не свалитесь в яму! – крикнул Демотт.

Сам он оказался на краю. Едва он откатился подальше от драглайна, раздался взрыв, и темно-красные языки пламени выплеснулись из-под башмака. Случайная искра подожгла бензин из бензобака джипа, и только благодаря счастливой случайности Демотт откатился в надветренную сторону, так что огонь, распространяясь в противоположном направлении, ему не угрожал. Коринн тоже была рядом и невредима.

Взрыв никак не повлиял на продвижение монстра. Пламя ревело несколько секунд, затем иссякло, и драглайн продолжал двигаться прежним путем к краю.

Демотт чувствовал себя совершенно измученным, но его усталость не шла ни в какое сравнение с тем истощением жизненных сил, которое испытывала девушка. Только что стоявшая рядом, пока он искал слова для выражения своей признательности, она вдруг рухнула на землю. Демотт поднял ее так бережно, как только умел, положил на плечо, как это делают пожарники, и понес к изолятору, по-прежнему светившемуся всеми своими окнами. Ему казалось, что глаза застилает от напряжения, но может, это был просто лед. Он потер их свободной рукой и стал видеть лучше. В некотором отдалении в белом пятне света был виден вертолет, готовый к отлету: на нем вспыхивали огни, винт вращался, мотор работал. За то время, пока Демотт смотрел на него, вертолет отделился от земли и улетел.

Вслед за этим и машина, освещавшая своими фарами площадку для взлета, завелась и, набрав скорость, растворилась в ночи. И Демотт осознал, что негодяи снова скрылись. Он знал, что должен чувствовать разочарование, но пока мог думать только о том, как бы скорее оказаться в тепле и лечь.

Со своей драгоценной ношей на плече он шел очень медленно, но почти дошел до дома, когда увидел силуэт, промелькнувший на фоне окна прямо перед собой. Его охватил ужас. Может, это кто-то из тех. Неужели ему предстоит быть застреленным после той недавней великой победы в борьбе за жизнь. Прежде чем он успел хотя бы освободиться от своей ноши или отступить во тьму от освещенных окон, появился луч фонаря, порыскал вокруг и осветил ему лицо.

– Боже мой! Демотт!

– Кармоди! Где вы были, черт побери?!

– Пытался организовать вертолету вынужденную посадку. А вы?

– Были… были кое-какие неприятности, – вдруг Демотт понял, что едва может говорить, что сейчас рухнет. – Вы не могли бы ее взять? – пробормотал он. – Я выдохся.

С восклицанием полицейский освободил Демотта от совершенно инертной ноши.

– Скорее, – сказал Кармоди. – Входите в дом.

Они положили Коринн на кровать, Демотт, все еще в наручниках с обрывками цепи на запястьях, свалился на другую кровать.

– Позвоните Шуру, – прошептал он. – Скажите ему, ради Христа, пусть вырубит питание первого драглайна. Попросите его и Брэди гнать сюда так, как никогда раньше в своей жизни.

Они включили прожектора, чтобы осветить 150-футовую глубину карьера. Кроме того, они вбили крючья на расстоянии десяти ярдов от кромки и закрепили на них веревки, чтобы страдающие головокружениями и те, кто не совсем уверен в своей устойчивости, могли ухватиться за них, заглядывая вниз.

Первый драглайн остановился, уткнувшись носом и откинувшись назад к почти вертикальной лицевой поверхности, под углом градусов в тридцать. Массивный корпус выглядел невредимым, как и треугольная арматура, по которой был проложен кабель. Даже стрела крана, перечеркнувшая своей непомерной длиной неровное дно котлована, выглядела неповрежденной, по крайней мере сверху.

Брэди предусмотрительно трижды обернул веревкой свою объемистую талию.

– Удивительно, как незначительны повреждения, – сказал он. – Или так кажется отсюда. Полагаю, некоторые электромоторы сорвались со своих креплений.

– Это самое последнее, что нас будет волновать. – Джей Шур выглядел больным, в свете прожекторов его лицо казалось пепельным. Вид покалеченного монстра оказывал на него более сильное воздействие, чем на всех остальных. – Главное, достать эту чертову штуку оттуда.

– Разве не проще заменить ее другой? – спросил Брэди.

– Бог мой! Да вы знаете, сколько будет стоить эта замена по нынешним ценам? Сорок миллионов долларов. Может, и больше. И вы не можете ее просто заказать, чтобы ее доставили к вашему порогу. Если бы нечто подобное было возможно, «Санмобиль» уже завтра подал бы заявку. Но это невозможно. Невозможно транспортировать эту штуковину как единое целое. Электромоторы отдельно, вся махина транспортируется разобранная на тысячи деталей, и требуется бригада опытных инженеров, чтобы собрать ее на месте. Что займет несколько месяцев.

– А краны? – предложил Брэди. Казалось, его увлек масштаб проблемы, а может, он старался отвлечься от мыслей о пропавших жене и дочери.

Шур безнадежно махнул рукой:

– Самые большие краны в мире, целая батарея таких кранов, не смогут приподнять драглайн даже на дюйм от поверхности. Нам придется разобрать его на детали и поднимать их наверх, а затем собирать его уже наверху или построить дорогу со дна карьера и использовать тягачи или его собственную тягу. Дорога должна иметь очень малый градиент, то есть длину не меньше мили, а также металлическое покрытие на массивном фундаменте. Что бы мы ни делали, это будет стоить миллионы. – Он выругался длинно и смачно. – И это – цена семи минут.

– Почему же, черт возьми, вы не остановили его, когда мы вам позвонили? – спросил Кармоди.

– Подонки знали, что делают, – сказал Шур горько. – Они проникли в генераторную и убрали из цепи выключатель первого драглайна, заперли дверь, оставили ключ в замке и сломали его так, что потребовалась ацетиленовая горелка, чтобы открыть дверь. Мы просто не могли попасть внутрь, чтобы отключить питание.

– Да, они действительно знали, как нанести максимальный ущерб минимальными усилиями, – сказал Брэди. – Я полагаю, мистер Шур, что больше нет смысла в нашем пребывании здесь: все, что вы делаете, – проворачиваете нож в ране. Давайте пойдем внутрь и спросим Джорджа, что случилось.

– Ладно. Пошли. – Шуру, руководившему работами по сборке драглайна и работавшему вместе с контрактниками, не хотелось уходить от упавшего гиганта. Ему казалось, что он бросает старого друга.

Брэди вполне сочувственно относился к Шуру, но не мог оставить без внимания то, что сам начал замерзать.

Шур бросил последний взгляд на драглайн и направился к микроавтобусу, внутри которого царило благодатное тепло.

– Ладно, – повторил он машинально. – Пойдем послушаем историю Демотта.

Они очень быстро доехали до изолятора, где и нашли Демотта, еще в постели, но уже опрошенного Уиллоби. Коринн, выглядевшая несравненно лучше спасенного ею человека, сидела на стуле в углу маленькой комнаты.

– Как он? – спросил Брэди шепотом медсестру в коридоре.

– Запястья в плохом состоянии: стерты наручниками и обморожены. В течение нескольких дней неизбежны сильные боли, но они заживут.

– Как насчет общего состояния? Переохлаждение?

– Да о чем вы говорите? Он же здоров как бык.

Когда Брэди, Маккензи и Кармоди вошли в комнату, там стало негде повернуться. Брэди был явно расстроен беспомощным видом своего ведущего оперативника с забинтованными руками.

– Так вот, Джордж, – начал он, прочистив горло. – Меня проинформировали, что ты намерен выжить.

– Будьте уверены, – с усмешкой сказал Демотт. – Но если быть откровенным, не хотел бы я снова попасть в подобную переделку.

– Я записал всю историю, – вклинился Уиллоби сухо и по-деловому. Он сжато пересказал, что случилось, включая прибытие и отлет вертолета.

– Сожалею, но вынужден сказать, мистер Шур, что на заводе процветает коррупция. Первое: кто-то совершил диверсию в генераторной, и в результате вы не могли отключить подачу энергии. Второе: кто-то выставил рычаги управления драглайна таким образом, чтобы он перешагнул границу карьера. Третье: кто-то еще ударил Демотта и приковал его наручниками к металлическому кольцу. Четыре: кто-то информировал похитителей, что девушка пережила падение из вертолета и находится в изоляторе. Что-то слишком много негодяев для одного завода.

– Совершенно верно, слишком много, – сказал горько Шур. – А вы не думаете, что вертолет вернулся, чтобы запустить драглайн, и кто-нибудь из вертолета выставил контрольные рычаги на драглайне?

– Невозможно. Драглайн был приведен в движение еще до посадки вертолета. Так ведь, мистер Демотт?

– Так. Правда, не совсем. Но мы видели человека из вертолета, который шел прямо сюда, в этот дом, а потом услышали шум двигавшегося драглайна рядом с нами. У парней с вертолета не было времени, чтобы дойти до драглайна и запустить его.

– Что мне хотелось бы знать, так это была ли ваша семья все еще на борту вертолета в это время, – сказал Уиллоби.

– Да, они там были, – поразил их всех Кармоди своим неожиданным сообщением. – И мистер Рейнольдс тоже с ними.

– Откуда вы знаете? – спросил Брэди. Демотт резко сел.

– Я их видел. Это то, чем я был занят все то время, пока вы воевали с драглайном. Я сделал большой круг пешком и подошел к вертолету сзади. Около трапа дежурил один вооруженный мужик, но я влез по полозьям с другой стороны и заглянул в окна. Они там были все: миссис Брэди, Стелла, мистер Рейнольдс.

– Как… – Брэди споткнулся. – Как они выглядят?

– Нормально. Совершенно нормально. Очень спокойны. Все трое. Но они не так пассивны, как кажется.

– Что вы хотите сказать? – спросил Демотт быстро.

– Кто-то из них умудрился выбросить через дверь или из окна вот это. – Кармоди достал из нагрудного кармана бумажник коричневой кожи для чековой книжки и подал его Брэди. – Наверное, это ваш: здесь так красиво золотым тиснением нанесены ваши инициалы: «Д. А. Б.».

– Бог мой! – Брэди взял бумажник. – Он принадлежит Джен. У нее есть второе имя – Аннализа. Это был подарок на день рождения. Там есть что-нибудь?

– Да, конечно. Посмотрите.

Когда Брэди открывал бумажник, его пальцы слегка дрожали, он откинул верхнюю половину, отстегнул клапан и достал маленький клочок бумаги.

– Метеостанция на озере Кроуфут, – прочитал Брэди громко. – Вот это да! Чтоб мне провалиться!

– Я так и знал! Я так и знал! – повторял Демотт с воодушевлением. – Я знал, что негодяи перемудрят. Разве я не говорил, что они сделают ошибку из-за избытка самоуверенности или безрассудства? Вот они ее и сделали. Кому-то не терпелось поболтать. Джен услышала название и записала его. Умница Джен!

– Удача в чистом виде, – сказал Кармоди. – Когда вертолет взлетал, он поднял чертовски сильный снежный вихрь, которым бумажник был почти полностью засыпан. Я просто по наитию посмотрел вокруг и увидел уголок, торчавший из сугроба.

– Так или иначе, но он у нас есть, – сказал Демотт. – Чего мы ждем?

– Не так быстро, – возразил Брэди. – Начать с того, что мы не знаем, где это озеро Кроуфут.

– Ну это-то мы как раз знаем, – сказал Уиллоби. – Оно прямо у подножия Березовых гор, семьдесят-восемьдесят миль к северу. Я хорошо знаю те места.

– Как туда добраться? – спросил Демотт.

Уиллоби посмотрел на него оценивающе:

– Вертолетом. Другого способа нет.

– Сейчас четыре утра, джентльмены, – сказал Брэди веско. – Было бы ошибкой делать это сегодня хотя бы потому, что мы все измотаны.

– Еще и потому, что у нас нет вертолета, – добавил Демотт.

– Точно подмечено, Джордж, рад, что полученные увечья совсем не повлияли на твои умственные способности.

– Спасибо. – Демотт со счастливым видом откинулся на подушки. – Может быть, Уиллоби поможет нам завтра утром, точнее, сегодня утром, но позднее.

– Конечно. Конечно. – Уиллоби поднялся. – Но будьте осторожны. Мы имеем дело с профессионалами. До этого момента они действовали без сбоев. Ничто не порадует их больше, чем захват одного из вас, джентльмены, особенно вас, мистер Брэди, или вас. – он повернулся и посмотрел в угол, где сидела Коринн, но она крепко спала, сидя на стуле очень прямо. – Ладно, – сказал он Маккензи, – присмотрите за ней. Но что бы вы ни делали, держитесь вместе.

– Как сейчас, – сказал Брэди. – Залезем все вместе в автобус и поедем обратно в город. Мистер Кармоди, судя по рассказам, ваша машина пока не на ходу. Вас подвезти?

– Абсолютно сплющена, совсем как блин, – сказал Кармоди с кривой улыбкой. – Никогда не видел ничего подобного. Спасибо.

Они все загрузились в автобус, Шур сел за руль, но еще прежде, чем они доехали до административного здания, пришло сообщение по радио.

– Срочно. Мистеру Шуру. Говорит Стив Доусон, начальник ночной смены. У нас чрезвычайное происшествие.

– Ах нет! – воскликнул Шур. – Ждите на месте, я уже рядом.

Доусон встретил их и повел по главному коридору прямо в комнату, в которой находились шесть кроватей, явно служившую общежитием. На одной из кроватей лежал молодой человек с вьющимися волосами, уставившийся в потолок невидящим взглядом.

– О господи! – воскликнул Шур.

– Кто это? – отрывисто спросил Демотт.

– Дэвид Кроуфорд. Охранник, о котором мы говорили.

– Один из подозреваемых?

– Да, он. Что произошло?

– Заколот в сердце, сзади, – сказал доктор Сондерс, стоявший около кровати. – Он мертв уже несколько часов, но мы нашли его только что.

– Почему так случилось? Разве это не спальня охранников? – спросил Демотт требовательно.

– Одна из двух. Другая – больше, – сказал Сондерс. – Обычно заняты обе, теми, кто сменился с дежурства. Но поскольку завод остановлен, народ разъехался по домам. Ни у кого не было причины приходить сюда сегодня ночью.

– Безжалостные негодяи, – сказал Брэди севшим голосом. – Уже четверо убитых и двое серьезно раненых. Итак, мистер Уиллоби, у вас на руках расследование убийства.

Глава 14

В половине двенадцатого утра того же дня Брэди и его команда были единственными, кто находился в обеденном зале отеля. За стенами отеля ветер стих, снегопад сменился редкими снежными зарядами, и солнце делало безуспешные попытки пробиться сквозь серые несущиеся облака. Внутри царило подавляемое возбуждение и нетерпеливое ожидание.

– Одно точно, – сказал Брэди твердо. – Ты не будешь участвовать в предстоящем маленьком развлечении.

– Ну нет, конечно буду, – возразил Демотт. – Вам не удастся от меня отделаться.

– Да? А что ты, собственно, можешь делать? – Брэди говорил насмешливо и доброжелательно одновременно. – Стрелять не можешь, ударить тоже не можешь, даже связать кого-нибудь тебе не под силу.

– Все равно я должен быть с вами. – Демотт был бледен от недосыпания и боли в руках. Он мог двигать руками, но пальцы были распухшими и не сгибались, и, чтобы облегчить боль, он положил локти на стол и поднял руки. – Все, что мне нужно, – это подвесить обе руки.

– И почему тебе не остаться здесь присматривать за своей отважной спасительницей? – предложил лукаво Маккензи.

Демотт заметно покраснел и пробормотал:

– Она в порядке. Я так думаю.

– Конечно, она под охраной, – согласился Маккензи. – Но возможно, она была бы целее, если бы пошла с нами. Учитывая, насколько глубоко здесь все прогнило… – Он замолчал, увидев Уиллоби, начальника полиции, направлявшегося к ним, и продолжил есть.

– Доброе утро, шеф, – приветствовал его с энтузиазмом Брэди. – Удалось вздремнуть?

– Всего час. – Уиллоби попытался улыбнуться, но попытка сорвалась. – Служба. Жаловаться не пристало.

– Новости, – резко сказал Брэди. – Садитесь. – Он протянул через стол письмо. – Весточка от наших друзей. Отправлено вчера, с местной почты.

Уиллоби прочитал первый абзац, оставаясь невозмутимым, оглядел присутствующих и сообщил как нечто ординарное:

– Один миллиард долларов. – Вдруг спокойствие покинуло его. – Миллиард долларов! Господи! Долларов! – Он повторил слово «долларов» несколько раз. – Подонки просто спятили. Кто будет обращать внимание на такую бессмыслицу?

– Вы считаете это бессмыслицей? – сказал Демотт. – Я так не считаю. Возможно, несколько более оптимистическая оценка реального состояния рынка, но не слишком, я бы сказал.

– Не могу в это поверить! – Уиллоби бросил письмо на стол. – Миллиард долларов! Даже если они действительно надеются их получить, как такие деньги могут быть переправлены, чтобы получатель не засветился?

– Ничего нет проще, – сказал Маккензи, накалывая на вилку блинчик. – В лабиринте евродолларов[23] и офшорных счетов можно потерять Форт-Нокс.

Уиллоби уставился на него через стол.

– Неужели вы заплатите этим кошмарным шантажистам?

– Не я, – ответил Маккензи. – Я не могу. Но кто-нибудь уж точно захочет это сделать.

– Кто этот сумасшедший?

– Сумасшедших в этой игре нет, – терпеливо объяснил Демотт. – Деловой расчет. Люди, которым есть что терять. Два наших правительства, а главное, нефтяные компании, которые инвестировали в Аляску и в Альберту. Я не знаю, как в Канаде, а в Штатах возникнут проблемы, потому что правительственные операции в тандеме с нефтяными компаниями требуют утверждения конгрессом – каждому школьнику известно, что конгресс с готовностью принесет в жертву нефтяные компании. Похоже, спектакль будет из очень увлекательных.

Уиллоби выглядел сбитым с толку.

– Читайте дальше, – подсказал Брэди. – Следующий абзац вызывает некоторую встряску нервной системы.

Полицейский поднял письмо и стал читать дальше.

– Они требуют, чтобы вы убрались и с Аляски, и из Альберты, и вообще подальше на юг, ниже сорок девятой параллели.

– Этого следовало ожидать, – сказал Брэди.

– Но не упоминают ни о каком выкупе?

– Опять никаких неожиданностей для нас, – самодовольно изрек Брэди.

– Вы ведь не собираетесь уезжать?

– Как это не собираемся? Я планирую связаться со своим пилотом прямо сейчас, чтобы он составил график полета в Лос-Анджелес.

Уиллоби вперил в него взгляд:

– Я думал, вы хотите лететь на озеро Кроуфут.

– Хотим, но не собираемся оповещать о этом каждого злоумышленника, который, возможно, подслушивает. Поэтому мы заявим о подготовке к полету в Лос-Анджелес.

– Замечательно. Я понял, – усмехнулся Уиллоби. – Что требуется от меня?

– Ну… – Брэди с хитрецой прищурился. – Сначала нам нужны ваши гарантии.

– Вы не можете заключать сделки с полицией, – сказал Уиллоби неожиданно резко.

– Чушь, – произнес Брэди успокаивающе. – Это делается постоянно. Преступники заключают сделки с судьями в суде.

– Ну положим. Так что вы от меня хотите?

– Мы не хотим оказаться в компании с десантниками. Нет сомнений, они смогут повязать всю шайку и приволочь сюда со связанными за спиной руками, но могут прихватить несколько лишних людей. Действовать нужно очень осторожно. Ловко. Тайно. Скрытно. Так, как мы считаем нужным, или никак.

– Звучит как ультиматум – или нет?

– Расскажите нам об озере Кроуфут, – попросил Брэди.

– Лучшее место для подобной затеи трудно найти. У самого подножия холмов. Большой крытый ангар для вертолетов рядом со станцией. Вертолет никогда не будет замечен с воздуха. Я был там год назад, расследовал сообщение об убийстве, которое оказалось смертью от несчастного случая. Пара молодых городских парней, вновь прибывших на метеостанцию. Случается каждый год в начале охотничьего сезона, ни один не миновал без этого; Баффало Биллы[24]и Дэниелы Буны[25] валятся, как мухи, по всей округе.

– А озеро большое? – спросил Демотт. – На него может сесть самолет?

– Сесть-то он может… – Уиллоби замешкался. – Может, но не думаю, что из этого может получиться что-нибудь хорошее. Озеро длиной всего две мили, поэтому, как только вы начнете снижаться, людям на метеостанции будет трудно вас не услышать. У меня есть идея получше.

– Хорошая идея – это то, что нам нужно.

– Теперь, мистер Брэди… у меня тоже есть условие. Я оказываюсь в весьма деликатной позиции. Я ведь здесь – закон, мне положено знать, что происходит в округе. Я тоже прибегну к шантажу. Я помогу вам добраться до метеостанции незаметно, а взамен требую некоторого участия в вашей экспедиции. Вы не можете действовать без согласия властей, а я и есть власть. Пусть ваши карты останутся при вас, но я хочу официальную сводку наблюдателя – его присутствия.

– Я знаю, чье присутствие было бы кстати, – вмешался Маккензи. До этого момента в течение всего разговора он постоянно жевал, но сейчас осторожно промокнул салфеткой рот и большие щеки, что свидетельствовало об окончании трапезы. – Мне нравится Кармоди.

– Неплохая идея. Я разыщу его прямо сейчас, – предложил Уиллоби. Он пошел к телефону, скоро вернулся и сказал: – Будет через пару минут.

– Прекрасно. – Брэди повернулся к Маккензи. – Дон, скажите Фергюсону отправиться в аэропорт и заполнить полетный лист для Лос-Анджелеса. Скажите ему, чтобы ждал людей с провизией через час. Попросите кухню приготовить нам провизию на два-три дня.

– Только еду, мистер Брэди?

Брэди надменно игнорировал инсинуации.

– Фергюсон отвечает за систему снабжения и прекрасно осведомлен о нехватке чего бы то ни было. Джордж, нам нужны компасы и, полагаю, патроны. На патронах не экономьте.

– Компасы у нас есть лишние, а какие нужны патроны?

– Для кольта тридцать восьмого.

– Нет проблем.

– Хорошо. Спасибо, – поблагодарил Демотт. – Скажите, мистер Уиллоби, у вас есть заместитель?

– Разумеется. И очень хороший.

– Достаточно хороший, чтобы оставить его здесь одного со всеми полномочиями?

– Конечно. А что?

– Почему бы вам не присоединиться к нам? Иметь ваши указания хорошо, но иметь вас самого на месте – совсем другое дело.

– Не делайте этого, мистер Демотт. Вы подвергаете меня жестокому искушению. – По огоньку, вспыхнувшему у него в глазах, было ясно, что он говорит искренне. – Служба превыше удовольствий. У меня на руках расследование убийства.

– Вы только что жаловались на нулевой прогресс в расследовании. Существуют кратчайшие пути, мистер Уиллоби. Не хотите же вы, чтобы мы, иностранные дилетанты, выполняли вашу работу, или уже хотите?

– Боюсь, я не в лучшей форме сейчас.

– Вы ее обретете, когда мы представим вам убийцу Кроуфорда. Где еще он может быть, кроме озера Кроуфут?

– Мистер Демотт, забудьте мое последнее замечание. Я снова в форме. А, вот и он.

Кармоди выглядел большим и грозным, как всегда.

Демотт сказал:

– С согласия мистера Уиллоби, от имени мистера Брэди, мистера Маккензи и от себя лично, я обращаюсь к вам с просьбой. Мы, как иностранные подданные, можем только просить. Те похитители, как вам известно, являются многократными убийцами, безжалостными людьми. Они стреляют, не раздумывая, и стреляют, чтобы убить. – Кармоди посмотрел вокруг несколько озадаченно, но вежливо промолчал. Демотт продолжил: – Миссис Брэди, ее дочь и мистер Рейнольдс – мы знаем, где их держат.

Кармоди, подобно молящемуся человеку, сложил руки и произнес шепотом, как в церкви:

– Ох, боже мой, давайте уже пойдем за ними наконец.

Брэди кивнул:

– Спасибо. Мы вам очень признательны. Мы отправляемся через час. Хорошо?

– Я только заскочу в офис и звякну в Эдмонтон, – сказал Уиллоби.

– Ага! Я думал, что паролем является секретность.

– Так и есть.

– Тогда могу спросить: зачем?

– Не можете. Сюрприз. Узнаете, когда будем на озере Кроуфут. Или в его окрестностях. Вы не лишите меня возможности сделать сюрприз?

Как только самолет взлетел, Брэди посмотрел через проход на Кармоди, который достал из кожаного футляра, обитого внутри замшей, странное устройство из металла. Оно состояло из маленького телескопа, снабженного изогнутой полукруглой рукояткой, которая, в свою очередь, была привинчена к прямоугольному металлическому ящичку.

– Что это у вас такое, мистер Кармоди? – спросил Брэди.

– Пожалуйста, мистер Брэди, зовите меня Джон. Такое обращение позволит мне чувствовать себя менее скованно. Мы, полицейские, привыкли, что нас называют по-всякому, но только не «мистер». Это? Инфракрасный телескопический прибор. А это крепления. Подходят для винтовки.

– Вы можете с его помощью видеть в темноте?

– Лучше, если есть какое-то освещение. Но ведь абсолютная тьма – это редкость.

– Вы можете видеть неприятеля, а он вас видеть не может?

– Идея, стоящая за этим, именно такова. Неспортивно и неблагородно. Но не позволяет негодяям расслабляться, особенно, мистер Брэди, если они держат под прицелом наших жен и дочерей.

Брэди повернулся к Уиллоби, занявшему место рядом с ним, у окна.

– А при вас какое смертоносное вооружение?

– Кроме табельного револьвера? Только вот эта малютка. – Он наклонился и достал кожаный футляр на молнии, размером дюймов восемнадцать на десять.

– Для оружия выглядит несерьезно.

– Здесь две части, которые свинчиваются вместе.

– Уж не автомат ли тогда получится?

– Он самый.

Наступило короткое молчание, потом Брэди сказал:

– Но ручных гранат на вас нет, полагаю?

– Всего несколько штук. – Кармоди пожал плечами.

– Приборы ночного видения, автомат, ручные гранаты… Разве это все не запрещено?

– Возможно, – произнес уклончиво Кармоди. – Не уверен, что это распространяется на озеро Кроуфут. Спросите лучше у мистера Уиллоби.

Самолет набрал высоту и выровнялся. Брэди поблагодарил Маккензи, который принес ему дайкири.

– Неужели уже вышли на расчетную высоту, Дональд? Этого не может быть.

– Может быть, выше и не нужно. Вам лучше поинтересоваться у начальника полиции. – Он кивнул на Уиллоби, теперь занимавшего кресло второго пилота и склонившегося над картой вместе с Фергюсоном. – Он выступает в роли навигатора, как я понимаю.

Спустя пять минут Уиллоби возвратился на свое место рядом с Брэди.

– Еще долго, мистер Уиллоби?

– Семьдесят минут.

– Семьдесят минут! Но я думал, что до озера Кроуфут всего семьдесят миль.

– Мы зарегистрировали полет в Лос-Анджелес, припоминаете? На первом этапе мы должны пройти через радарный контроль в Калгари. Поэтому мы летим на юг. Летим мы низко, чтобы уйти от радарного контроля Форт-Макмюррея. Когда мы выполним эту программу, мы повернем на запад, а потом на север, а через десять минут на северо-восток. Мы будем держаться на небольшой высоте. Здесь нет опасности впилиться во что-нибудь, мы все время летим над равниной. – Он развернул карту. – Даже то, что называется горами Берч, таковыми не является. Самая высокая вершина не достигает и двадцати семи сотен футов. На самом деле это просто водораздел: ручьи западного склона текут на запад и северо-запад в реки Пис и Берч, а ручьи восточного склона текут на восток и юго-восток в реку Атабаска.

– Где озеро Кроуфут?

– Вот. На западе от водораздела.

– Здесь нет названия.

– Слишком маленькое. Так же, как Дирхорн на востоке от водораздела. Сюда мы и направляемся. Тоже озеро, но это обычно не упоминается, просто Дирхорн.

– Какое расстояние между озерами Дирхорн и Кроуфут?

– Шесть миль. Не больше семи. Надеюсь, достаточно далеко. Мы подлетим к Дирхорну на малой высоте и на возможно более низкой скорости, почти на скорости сваливания. Шансы быть услышанными на таком расстоянии невелики. Мы пошумим только при самой посадке, потому что придется включать реверсивную тягу, чтобы остановить такой самолет при посадке на ледяную полосу. Это будет порядочный грохот. Однако я уверен, что водораздел между озерами сработает как буфер. Меня больше тревожит вертолет.

– Вертолет? – спросил Брэди настороженно.

– Да. Вылетел из Эдмонтона примерно полчаса назад. Должен приземлиться примерно через час после нас.

– Вы же мне обещали…

– И держу свои обещания. Ни солдат, ни полицейских, ни парашютистов даже. Только некое арктическое снаряжение. Они должны появиться сразу после наступления темноты.

– Как же они сядут без радаров, без посадочных огней, как они найдут это место?

– По сигналу от нас, по радиомаяку. Им только нужно лететь прямо на него. Меня немного беспокоит тот шум, который неизбежен при посадке вертолета. Вам, я думаю, еще не приходилось видеть такой громадины, ну и шум соответствующий.

– У наших приятелей на озере Кроуфут тоже есть вертолет, не захочется ли им поинтересоваться тем, что происходит?

– Надеюсь, что нет. Мне нужно, чтобы они предстали перед судом, – сурово сказал Уиллоби. – А мертвыми они не смогут этого сделать. Если они появятся, у меня не будет другого выбора, как их сбить.

– Справедливо. – Казалось, такая перспектива Брэди не смутила. – А вы сможете это сделать?

– Мы выполняем определенную задачу и экипированы для успешного ее решения.

– А-а-а! Я спрашивал Кармоди о его экипировке, и он упомянул прибор ночного видения. Но я думал, что это чтобы по людям стрелять.

– И это тоже. Но он забыл упомянуть, что одним прикосновением к переключателю его винтовка с одиночного переводится в автоматический режим. В комбинации с прибором ночного видения и зрением охотника на белок – это фатальное оружие. Вы знаете, что у меня есть автомат? Слышали? Говорил ли я уже, что к нему прилагается большой емкости магазин барабанного типа и каждый шестой патрон является трассирующим, так что я могу видеть, куда стрелять?

– Нет.

Уиллоби улыбнулся:

– И конечно, мы не упоминали мой личный вклад – марионеток. На тот случай, когда темновато, чтобы видеть, что происходит, можно их запустить. Вроде фейерверка, но не рассыпается разными цветами, просто ослепительное пламя горящего магния, которое медленно опускается на парашюте. Длится всего девяносто секунд, но если вы за девяносто секунд не можете оценить происходящее, вам нужно сидеть дома и не ввязываться.

– Истинный христианин уже оплакивал бы наших соперников.

– Не нужно.

– Кто сказал, что я истинный христианин? – Брэди кивнул на Кармоди. – Он действительно будет убивать людей?

– Он будет людей пугать.

– С автоматом и скорострельным ружьем?

– Мы воспользуемся ими, только если нас вынудят.

Брэди сухо сказал:

– Вы меня удивляете. Все это оружие наверняка запрещено использовать полицейским. Правильно?

– Это постоянная проблема удаленных северных городков: вы просто не в состоянии быть в курсе всех постановлений и правил, которые издаются в Эдмонтоне каждый день.

– Ну разумеется.

Несколько позже Брэди вздрогнул, когда была включена реверсивная тяга. Даже несмотря на предупреждение, что при этом уровень децибелов значительно превышает обычный, его склонность испытывать тревогу заставляла его воспринимать этот грохот как бесконечно длящийся раскат грома. Когда они приземлились, он сказал Уиллоби:

– Этот грохот, должно быть, слышали в Форт-Макмюррее.

– Все было не так уж страшно. – Уиллоби выглядел совершенно спокойным. – Нужно размять ноги, вдохнуть немного свежего воздуха. Пойдете?

– Наружу? В этот кошмар?

– Какой кошмар? Даже снег не идет. До озера Кроуфут семь миль. Небольшая разминка для акклиматизации. Помните, вы мне сказали в «Санмобиле», что внутри у человека нет места и для холода, и для дайкири одновременно. Необходимо это проверить, не так ли?

– Попались в собственный капкан, – сказал Демотт.

Брэди бросил на него сердитый взгляд, выбрался из кресла и пошел за Уиллоби в носовую часть салона. Он взглянул на Фергюсона и остановился.

– Вы выглядите встревоженным, юноша. Посадка была превосходной.

– Спасибо. Но я, как вы заметили, немного встревожен. Управление элеронами было несколько жестковатым, когда я начал торможение. Ничего особенного, рад отметить. Скоро найду причину. Впервые пришлось садиться на лед, и, возможно, я был слишком придирчив.

Брэди вышел из самолета следом за Уиллоби и огляделся вокруг. Дирхорн выглядел гнетущим и непривлекательным местом. Присыпанный снегом лед под ногами, плоская голая земля, лишенная всякой растительности, простиралась в три стороны невыразительно и безымянно. На северо-востоке лежала гряда невысоких холмов, покрытых редко стоящими карликовыми деревцами под снеговыми шапками.

– Это и есть горы Берч?[26]

– Я же вам говорил. Тот, кто давал им название, вероятно, о горах знал не много.

– Но деревья-то хотя бы березы?

– Он не был большим знатоком ботаники тоже. Это ольха, – сказал Уиллоби.

– И семь миль по этим холмам…

– Осторожно! Дорогу! – Оба обернулись на крик и увидели Фергюсона, стремительно сбегавшего по трапу с цилиндрическим предметом длиной десять и диаметром три дюйма, зажатым в руке.

– Дорогу! Дорогу! – Он пронесся мимо них, пробежал еще пятнадцать ярдов, на бегу пригибаясь, подобно игроку в крикет, и лихорадочным движением метнул цилиндр. Тот пролетел не более трех ярдов и взорвался.

Взрыв был достаточно силен, чтобы сбить с ног Брэди и Уиллоби, находившихся на расстоянии двадцати ярдов. Несколько секунд они продолжали лежать там, где были сбиты с ног ударной волной, потом поднялись и, нетвердо держась на ногах, направились к распростертой фигуре Фергюсона. Они доплелись до него в тот момент, когда Демотт, Маккензи и Кармоди, остававшиеся в самолете, тоже подошли к нему.

Фергюсон упал на лед лицом вниз. Они осторожно перевернули его. На лице и на теле не было видно никаких повреждений. Было трудно судить, дышит он или нет.

– Нужно перенести его в самолет, – сказал Брэди. – Теплые одеяла и грелки из набора Красного Креста. Возможно, у него сердце остановилось. Кто-нибудь умеет делать массаж сердца?

– Мы умеем. – Кармоди подхватил Фергюсона и направился к самолету. – Первая помощь. Есть сертификат.

Прошло три минуты, и Кармоди, еще стоя на коленях в проходе, разогнул спину и улыбнулся.

– Механизм тикает как часы, – сказал он. – Часы, которые, надо заметить, слишком спешат, но ходят.

– Вы хорошо поработали, – произнес Брэди. – Оставим его здесь?

– Да, – кивнул Демотт. – Даже когда он придет в сознание – нет причин, чтобы этого не произошло, потому что на голове нет никаких повреждений, – он будет в состоянии шока. Грелок у нас сколько угодно. Это все, что мы можем ему дать, и, возможно, все, что ему нужно. Может кто-нибудь сказать, что случилось, черт возьми? Он вдруг понесся по проходу с криком: «Стойте где стоите!», сжимая в руках эту дьявольскую штуку. Он проскочил через дверь, как борзая, взявшая след.

– Я знаю, что произошло, – сказал Брэди. – Он пожаловался, что при посадке управление элеронами было жестковатым. Это случилось потому, что тот, кто поместил сюда эту бомбу, сделал свою работу небрежно. Предмет оставался на месте, пока самолет набирал высоту и был в горизонтальном полете, но, когда он стал садиться, оный предмет соскользнул вперед и навалился на элероны. Когда мы выходили из самолета, Фергюсон мне сказал, что хочет выяснить причину жесткости управления. – Брэди сжал губы. – Он вовремя выяснил ее.

– Ему повезло, – вздохнул Демотт. – Если бы это была бомба в металлической коробке, коробка при взрыве обернулась бы шрапнелью и хлестнула бы по нему. А на нем ни царапины. Это пластиковая бомба. Для пластиковых бомб – пластиковые же и запалы. Химические в действительности. Две кислоты, разделенные перегородкой из синтетического пластика. Одна из кислот разъедает перегородку, и, когда кислоты соединяются, происходит детонация. Когда кислота просачивается через пластиковую перегородку, выделяется много тепла. Я уверен, что Фергюсон не только чувствовал этот нагрев, но и знал, что это значит.

Брэди мрачно посмотрел на остальных:

– Если бы мы не старались замести следы, мы бы поднялись на высоту в тридцать тысяч футов. Был бы наш последний полет, джентльмены.

– Правильно, – сказал Демотт. – Даже и на такой малой высоте, на которой мы летели, нам просто дьявольски повезло. Возвращаясь опять к химической детонации: почти невозможно точно рассчитать время. Точность в пределах десяти-пятнадцати процентов. Время могло выйти на десять минут раньше – и нам конец. Наши друзья хотят, чтобы мы убрались не только из этой страны, но из этого мира. Разве можно найти лучший способ для этого: аккуратнее, чище, эффективнее, чем потерянный хвост на высоте в шесть миль?

«Небесный кран Сикорского» приземлился уже в темноте, сразу после трех тридцати дня. Как и обещал Уиллоби, это был самый большой вертолет, какой им когда-либо приходилось видеть. Двигатели были заглушены, громадные винты застыли в неподвижности, только где-то внутри массивного корпуса слышался ровный гул генератора. Из открытой двери спустился раздвижной трап, по которому проворно спустились двое и направились к группе ожидавших их прилета.

– Браун, – сказал шедший немного впереди. – Лейтенант Браун, военно-воздушные силы, якобы командир этого корабля. Это лейтенант Фос, второй пилот, тоже якобы. Кто из вас, джентльмены, мистер Уиллоби и мистер Брэди?

Они обменялись рукопожатиями, и Браун представил им третьего человека, подошедшего к ним.

– Доктор Кенмор.

– Как долго вы можете здесь пробыть? – спросил Уиллоби.

– Сколько потребуется.

– Вы очень добры. У вас есть для меня груз?

– Да, есть. Все в порядке. Сгружать прямо сейчас?

– Да, пожалуйста.

Браун распорядился.

Брэди сказал:

– У меня есть две просьбы, лейтенант.

– В вашем полном распоряжении.

– Хотелось бы, чтобы военно-воздушные силы Соединенных Штатов могли похвастаться такой отзывчивостью, – произнес Брэди и обратился к доктору Кенмору: – Мой пилот был ранен. Не могли бы вы ему помочь?

– Конечно.

– Дональд, покажешь? – Двое мужчин направились к самолету. – У нас прекрасный передатчик на борту, лейтенант, но, к сожалению, пилот, который умеет им пользоваться, выбыл из строя…

– У нас превосходный передатчик и первоклассный радиооператор, который готов к работе. Джеймс!

На верхней площадке трапа появился молодой человек.

– Отведите этого джентльмена к Берни, пожалуйста.

Берни оказался юношей в очках, который сидел перед огромной приемо-передающей станцией RCA. Демотт представился и сказал:

– Могли бы вы связаться для меня с несколькими абонентами?

– Местными? Я имею в виду в Альберте?

– Боюсь, что нет. В Анкоридже и Нью-Йорке.

– Нет проблем. Мы можем выйти на связь через наш штаб в Эдмонтоне. – Профессиональная уверенность Берни была предельно обнадеживающей. – Номера и имена, сэр?

– Они у меня записаны здесь. – Демотт подал Берни свою записную книжку. – Я действительно смогу поговорить с этими людьми?

– Если они будут на месте, разумеется.

– Вероятно, меня несколько часов здесь не будет. Если вам удастся связаться с ними в мое отсутствие, не могли бы вы попросить их подождать моего звонка или сообщить, где я смогу их найти?

– Конечно.

Демотт присоединился к остальной группе, находившейся на улице. На лед уже были выгружены два приземистых средства передвижения. Третье находилось в стадии выгрузки из вертолета.

– Что это такое? – спросил Демотт.

– Мой сюрприз мистеру Брэди. Снегомобили, – объяснил Уиллоби.

– Это не снегомобили, – сказал стройный черноволосый юноша.

– Прошу прощения. – Уиллоби повернулся к Демотту. – Джон Лори, специалист по этим машинам. Его прислали из Эдмонтона, чтобы показать нам, как ими управлять.

– Это повсюду – мобили, – сказал Лори. – Снег, асфальт, пересеченная местность, болото, песок, да что угодно. Сравнительно с ними американские и канадские мотосани – это прошлый век. Их делает фирма V. P. L. O. – только начальные буквы названия, полностью абсолютно непроизносимого. В Оулу, Финляндия. И называют их, естественно, «финкэты». Делаются из стекловолокна. В отличие от обычных мотосаней, не имеют передней лыжи. Вы видите, тяговый ремень с механическим приводом проходит под всей длиной корпуса.

– Откуда они взялись?

– Мы получили три штуки для испытаний. Как в старину: испытание на прочность. Это те самые три и есть.

– Хорошо иметь друзей, – сказал Демотт Уиллоби.

– Не совсем стандартная модель, – продолжил Лори. – Передняя часть обычно используется как багажник, но мы поставили там откидные сиденья.

– Вы считаете, что я смогу воспользоваться одним из них? – спросил Брэди.

– Вот уж действительно будет испытание на прочность, – сказал Демотт Уиллоби.

– Я думаю, да, сэр, – ответил Лори.

– Замечательно. Просто замечательно. – Брэди говорил благоговейно, умиротворенно. Перспектива утомительного четырнадцатимильного кругового похода по снегам Альберты совершенно его не привлекала.

– Управление очень простое, – сказал Лори. – Изменение наклона тягового ремня изменяет направление движения, достигается это с помощью рукояток. Есть прямая передача и реверсивная и очень сложный сенсор, гидравлические дисковые тормоза. Развивает скорость до сорока миль в час.

– Сорок? – спросил Демотт. – По виду можно подумать, что и пять миль в час вряд ли достижимы.

– Сорок. Конечно, не в условиях пересеченной местности, – улыбнулся Лори. – Неудивительно, что они недешевы: четыре тысячи долларов, но уникальность всегда стоит дорого. Я понимаю, что вы, джентльмены, спешите. Прошу первых трех водителей.

Пока Уиллоби и двое его людей учились управлять «финкэтами», вернулись доктор Кенмор и Маккензи. Доктор Кенмор сказал:

– Контузия. Ничего особенно серьезного, не результат взрыва, он ударился головой при падении на лед: над правым ухом великолепный синяк. Мы перенесем его к нам, в тепло, – у нас постоянно работает генератор на освещение и обогрев, когда двигатели выключены.

– Спасибо, доктор. Мы вам очень благодарны, – сказал Брэди.

– Не стоит. Можно спросить, куда вы собрались на этих игрушках?

– Хорошо, что Лори вас не слышал, – сказал Демотт. – Его бы хватил удар.

– Поверьте, нам не хочется быть неучтивыми, но мы расскажем, когда вернемся, – сказал Брэди. – Вы имеете опыт обращения с пулевыми ранениями и с костями, раздробленными скоростными пулями?

– Боюсь, не очень большой. – Не изменяя выражения лица, Кенмор продолжил: – Вы планируете получить их еще до рассвета?

– Надеюсь, нет. – Лицо Брэди вдруг стало серьезным. – Но вполне может такое случиться.

Шестеро мужчин отбыли в четыре тридцать, ровно через час после приземления «Сикорского». Весь экипаж вертолета провожал их. Лейтенант Браун сказал:

– Служащие ВВС не так глупы, какими кажутся. Мы, конечно, знаем, на что вы идете. Удачи вам. – Он посмотрел на арсенал боевого оружия, бывшего при них, у кого на плече, у кого в кобуре. – Может быть, доктора Кенмора ожидает бессонная ночь.

«Финкэты» оказались точно такими, как обещал Лори: быстрыми, маневренными и на удивление устойчивыми. На двух были установлены маленькие, но очень эффективные фары, которые освещали промежутки между беспорядочно разбросанными ольховыми деревьями. Нужно отдать должное маленьким двухцилиндровым моторам, которые героически страдающий Брэди был вынужден разгрузить только дважды. «Финкэт» в этих случаях отказывался продвинуться хоть на дюйм. И Брэди пришлось пройти в общей сложности двести ярдов на пути к полого закругляющейся выпуклости, которая венчала водораздел гор Берч. Когда воинство приблизилось к этой точке, фары пришлось выключить.

Спуск был простым, но медленным, как и подъем, потому что при отсутствии света едва видимые деревья нужно было объезжать с осторожностью. Моторы на холостом ходу были едва слышны. Уиллоби дал знак, и три «финкэта» остановились.

– Все, достаточно. До берега не больше трехсот ярдов.

– Хорошо. Сколько служащих на метеостанции? – спросил Демотт.

– Всего двое. Не думаю, что с ними что-то сделали. Они должны регулярно посылать сведения по радио: любой сбой в информации, и здесь немедленно появится вертолет с официальными лицами. Поэтому рапорты наверняка посылаются регулярно, из заточения, – сказал Уиллоби.

Они дошли до кромки озера, переговариваясь очень тихо, так как звук надо льдом распространяется так же далеко, как над водой. На замерзшем берегу рос высокий тростник. Кармоди раздвинул заросли, достал прибор ночного видения, прижался глазом к резине окуляра и включил.

Метеостанция озера Кроуфут состояла только из двух деревянных домов, один из которых был втрое больше другого. Маленький украшали мачты разного размера и назначения, стояли какие-то ящики, а на крыше то, что издали представлялось укрытыми приборами наблюдения. Этот маленький домик был абсолютно темным; тот, что большего размера, бывший жилым помещением, светился ярким светом двух окон. Рядом с этим домом стоял большой, выкрашенный в белый цвет вертолет.

Джон передал прибор Брэди, который недолго изучал станцию и передал прибор дальше. Последним в цепочке был Демотт, который, отведя прибор от глаза, сказал:

– Что касается ночных мишеней, мне случалось видеть хуже. Идем прямо сейчас?

– Идем сейчас, – сказал Брэди. – И забудьте о том, что это люди. Никаких предупреждений. Никаких игр в справедливость. Никакого спорта. Сначала стреляем, потом задаем вопросы. Людям, которые подкладывают бомбы в самолет или похищают моих Джен и Стеллу, чужды высокие чувства и правила цивилизованного общества.

– Справедливо, – сказал Уиллоби. – Но стреляйте, чтобы только вывести из строя, а не убить. Я хочу, чтобы эти люди предстали перед судом.

– Конечно, – сказал Брэди. – Но суд будет скорее и проще довести до конца, если у нас будет их признание заранее.

– Каким образом вы надеетесь получить таковое? – спросил Демотт.

– Очень просто, Джордж. Это полностью зависит от вашего бесстрашия сегодня вечером.

Глава 15

Свирепый ветер свистел в просветах между деревьями небольшой ольховой рощицы ярдах в двадцати позади метеостанции. Деревья служили плохим укрытием, но лучше и ближе к станции ничего не было. К счастью, ночь была безлунной, здания выглядели черными буграми на снежном ландшафте.

Громоздкие, как медведи, в своем арктическом снаряжении, участники рейда молча наблюдали за еще одной фигурой, распластавшейся на снегу и приближавшейся к ним дюйм за дюймом на локтях и пальцах ног. Оказавшись под укрытием деревьев, Джон Кармоди поднялся, но остался стоять на коленях.

– Они там, – прошептал он. – Рейнольдс и леди. Леди скованы наручниками вместе, но выглядят вполне нормально. Незаметно, чтобы над ними издевались. В комнате еще пятеро мужчин, пьют и курят, но в меру. Из большой комнаты дверь ведет в маленькую комнату. Возможно, там кто-то спит, но мне кажется, что нет. Дверь туда распахнута, и внутри горит свет. Любой, кто хотел бы поспать, выключил бы свет.

– Вы молодец, – сказал Брэди.

– Еще три вещи, сэр. Трое из них вооружены, хотя никто не держит оружие в руках. Вся группа сидит за столом и слушает радио. Они слушают очень внимательно, словно стараются что-то не пропустить. Это и заставляет меня предположить, что в соседней комнате никого нет, он бы тоже был рядом с ними, слушал.

– Там могут быть двое сотрудников метеостанции, – проговорил Демотт. – Связанные, я полагаю.

– Мне это тоже приходило в голову, – кивнул Кармоди.

– Я знаю, что` они жаждут услышать, – прошептал Брэди. – Сообщение о падении реактивного лайнера в Альберте сегодня вечером. Что третье?

– Все пятеро в чулочных масках.

– Они бы не стали терпеть подобное неудобство, если бы собирались разделаться с заложниками. – Он понизил голос до еле слышного шепота. – Опуститесь ниже. Полная тишина.

На черной стене дома возник прямоугольник света. В нем появилась фигура, которая направилась к маленькому дому. Спустя минуту там зажегся свет.

– Это один из них, – сказал Брэди. – Вряд ли они позволили бы оператору пойти одному и послать сигнал S. O. S. Прекрасно. Пошли, Джордж. Здесь ты заработаешь Почетную медаль конгресса или еще что-нибудь.

Брэди вышел из укрытия, двигаясь быстро и бесшумно, ничем не напоминая теперь вальяжного толстяка, любящего комфорт. Подойдя к двери жилого дома, он оглянулся на маленький домик. Свет в нем продолжал гореть, и дверь была закрыта. Брэди повернулся снова к двери дома, нажал на ручку, открыл дверь и вошел внутрь, держа в руке револьвер; Демотт и Маккензи справа и слева от него, тоже с оружием в руках. Брэди шагнул к четверым в масках, сидящим за столом. Некоторые привстали.

– Руки на стол, – сказал он. – Если хотите жить. Нам нужен только повод, чтобы прострелить вам головы. Выключите радио – событие, о котором вы хотите услышать, только что произошло.

– Джим! Джим! – Джен Брэди вскочила. – Ты пришел!

– Разумеется. – В голосе Брэди слышалось странное сочетание раздражения и чопорного самодовольства. – Ты думала, что я могу не прийти? «Брэди энтерпрайзиз» не терпит неудач. – Когда жена хотела подойти, он поднял левую руку, останавливая ее. – Минуточку! Не подходи слишком близко. От этих людей всего можно ожидать. Мистер Рейнольдс, Стелла, сожалею, что это продолжалось так долго, но…

– Папа! – Стелла вскочила, в глазах и голосе – тревога. – Папа, человек…

– Бросьте оружие. – Донесся сзади от двери низкий голос. – Не поворачивайтесь, или убью.

– Делайте, что он говорит, – сказал Брэди, показывая пример.

Остальное оружие тоже было брошено на пол.

– Стойте на месте, – приказал тот же голос. – Билли!

Билли не нуждался в разъяснениях. Он обыскал всех троих профессионально и быстро, затем отошел и сказал:

– Чисто.

– Чудно. – Дверь захлопнулась, и перед ними появился дородный мужчина. Как и остальные, он был в маске. – Сядьте на скамейку вон там. – Он подождал, пока они выполнили приказание, сел к столу и сказал: – Следите за ними.

Трое за столом достали оружие и взяли под прицел тех, что сидели на скамье. Тогда вошедший спрятал свое оружие.

– Я вижу, леди разочарованы, а зря. Не следовало бы.

Брэди посмотрел на жену и дочь.

– Он хочет сказать, что могло быть хуже. Если бы его план сработал, мы трое были бы покойниками. А сейчас Фергюсон в критическом состоянии и двое других серьезно ранены. – Он посмотрел на главаря. – Это вы подложили бомбу в самолет?

– Ну, не я сам. Один из моих людей. – Он зажег сигарету и закурил через дыру, вырезанную в маске с этой целью. – Теперь у меня сам мистер Брэди и двое его бесценных помощников. Полный набор, можно сказать.

– Планировали оторвать нам хвост на высоте в тридцать тысяч футов? – спросил Брэди.

– А что же еще? Интересно узнать, как вы остались живы.

– Мы – живы. Но один человек, вероятно, умирает, а двое – серьезно ранены. Господи, мистер, вы что – сумасшедший серийный убийца?

– Не сумасшедший. Просто бизнесмен. Как вам-то удалось выжить?

– Потому что мы приземлились прежде, чем взорвалась бомба. – Брэди говорил очень усталым голосом. – Мы получили сообщение от лесника, что в этих местах видели белый вертолет. Никто не обратил на это внимания, кроме нас: мы знали, что у вас есть белый вертолет.

– Откуда это?

– Полно людей, видевших его вблизи завода в Атабаске.

– Ну и пусть. – Он махнул рукой. – Никакого вреда в том нет. Все козыри у нас на руках.

– Кто бы ни закладывал бомбу в мой самолет, он плохо ее закрепил, – сказал саркастически Брэди.

– У него есть оправдание: ему помешали.

– Пакет сдвинулся вперед и заклинил элероны. Пилот был вынужден совершить посадку. На пути вниз мы заметили ваш вертолет. Совершили вынужденную посадку на другом озере. Пилот велел нам выйти из самолета. Он пытался вытащить бомбу, и двое других остались с ним. Думаю, они считали это своим долгом, потому что являются полицейскими.

– Это нам тоже известно.

– Вы их просто вывели в расход. Вас не мучили бы угрызения совести из-за их убийства?

– «Угрызения совести» – слова не из моего лексикона. Сюда-то вы зачем явились?

– За вашим вертолетом, разумеется. Нам нужно доставить раненых в больницу.

– Чего ж вы нас не уложили?

– Не прикидывайтесь недоумком: мы же не умеем управлять вертолетом.

Главарь повернулся к одному из своих людей:

– Извини, Лаки. Удовольствие откладывается.

– Конечно, это ваши люди убили Кроуфорда?

– Кроуфорда? – Он повернулся к другому своему компаньону. – Фред, это тот парень, которым ты занимался?

– Да, он.

– И это вы опасно ранили президента «Санмобиля» и полицейского?

– Похоже, вам очень многое не было известно.

– И это вы взорвали завод и вывели из строя драглайн. Жаль, что в процессе вам пришлось стольких убить и ранить.

– Послушайте, приятель, мы не в детские игры играем. Беда тому, кто встает у нас на дороге. Это взрослый мир, и ставка – жизнь.

Брэди наклонил голову, словно в знак согласия, поднял руки и свел их сзади на шее так, что они касались пальцами.

То, что было звоном разбитого стекла, полностью заглушили три выстрела, прозвучавшие одновременно. Люди в масках, державшие оружие, закричали от боли и схватились за раздробленные плечи. Дверь распахнулась от сильного удара, и в комнату влетел Кармоди с автоматом в огромных руках. Он сделал пару шагов вперед, за ним вбежал Уиллоби с револьвером в руке.

– Все как у взрослых, как вы любите, и ставка – жизнь, – сказал Демотт.

Кармоди подошел к главарю и сунул дуло ему в зубы.

– Оружие. За ствол. Вы знаете, чего мне сейчас больше всего хочется?

Похоже, тот знал. Кармоди положил в карман его пистолет и повернулся к оставшемуся и непострадавшему участнику квинтета, который поспешил положить на стол свой пистолет, прежде чем Кармоди успел ему слово сказать.

– Вы удовлетворены, мистер Уиллоби? Сценарий готов, вам и карты в руки.

– «Оскар» обеспечен, мистер Брэди. Они будут петь волшебно. – Он подошел к столу. – Думаю, вам всем известно, кто я?

Никто не проронил ни слова.

– Вы. – Он указал на человека, поторопившегося положить на стол свой пистолет. – Полотенца, вату, бинты. Никто не будет особенно опечален, если трое ваших друзей истекут кровью до смерти, но я предпочитаю, чтобы они умерли законно. После суда, разумеется. Ну-ка посмотрим на ваши лица.

Он обошел вокруг стола, срывая маски. Лица первых трех ему явно ни о чем не говорили, но четвертый, тот, кого он назначил санитаром, определенно был ему знаком.

– Лаки Лориган, – сказал Уиллоби. – Бывший пилот вертолета, позже убийца, в бегах из Калгари. При побеге серьезно ранил двух охранников. Так, Лаки? Вот они будут рады снова тебя увидеть!

Он сорвал маску с лица главаря.

– Ну и ну, Фредерик Нэпье собственной персоной. Кто бы мог подумать! Заместитель начальника службы безопасности «Санмобиля». Не далековато ли от дома тебя занесло, Фредди? Вы, все пятеро, подлежите аресту по обвинению в убийстве, попытке убийства, похищении, промышленном саботаже. Мне не нужно напоминать вам о ваших законных правах, молчании и доступе к адвокатам. Все это вы слышали раньше. Да и не поможет вам все это. Во всяком случае, после того, как Нэпье запоет.

– Вы хотите сказать, он премьер этой труппы, мистер Уиллоби? – усомнился Брэди.

– Спорный вопрос, мистер Брэди. – Уиллоби поскреб подбородок. Он не имел представления, о чем говорит Брэди, но научился слушать, когда тот что-нибудь предлагал.

– Вы просто поразительно наивны, Нэпье, – сказал Брэди. – Я же вам сказал, что Уиллоби и его офицер были тяжело ранены после того, как наш самолет совершил вынужденную посадку, а вы почти не удивились, увидев их здесь. Возможно, вы просто глупы. Возможно, события развиваются слишком быстро для вашего скромного интеллекта. Наш самолет не совершал вынужденной посадки. И ни один лесник не видел вашего вертолета. И мы не видели вашего вертолета при посадке.

– Дирхорн – озеро на другой стороне водораздела – было нашей целью с момента вылета из Форт-Макмюррея, потому что мы точно знали, где вы находитесь. Вы запоете как жаворонок, Нэпье, но Бринкман и Йергенсен поют как ангелы. Они собираются стать свидетелями обвинения. Могут отделаться пятью годами.

– Бринкман и Йергенсен! – Нэпье вскочил на ноги, но мгновенно рухнул на стул, со всхлипом выпустив воздух, когда Кармоди пихнул его дулом в солнечное сплетение. Он сидел теперь, пытаясь восстановить дыхание. – Бринкман и Йергенсен, – произнес он хрипло и только начал подводить итоги их жизни, как Кармоди слегка ткнул дулом ему в висок.

– Здесь дамы, – сказал Кармоди приятным голосом.

– Свидетели обвинения! Пять лет! – просипел Нэпье. – Бог мой, люди, да Бринкман – мой босс. Йергенсен его помощник. Я только третий на тотемном столбе[27]. Бринкман все решает, все устраивает, отдает все приказы. Я просто делал то, что мне велели. Свидетель обвинения! Пять лет! Бринкман!

– Вы повторите это под присягой в суде? – спросил Уиллоби.

– Еще бы! Повторю. Сволочи! – Нэпье уставился в пространство, сжав губы так сильно, что рот превратился в тонкую белую линию.

– И перед всеми этими свидетелями тоже, – сказал Уиллоби.

Взгляд Нэпье вернулся из ниоткуда к Уиллоби. На его лице отразилось полнейшее непонимание.

– Мистер Брэди прав, Нэпье. Вы простак, но сейчас ваше пение было сродни ангельскому. До этого момента у нас не было ни одного бесспорного свидетельства против любого из них. Благодаря вашему признанию они составят вам компанию за решеткой. Встреча должна быть очень трогательной.

Большой белый вертолет приземлился на льду Дирхорна в пять сорок пять вечера. Лаки Лориган, ощущая прикосновение дула пистолета Кармоди к своему уху, выполнил семиминутный полет в безупречном стиле. Двое метеорологов были освобождены и, узнав причину, с готовностью дали клятву сохранить в секрете все случившееся в течение двадцати четырех часов.

Брэди первым покинул вертолет, за ним следовал Демотт, потом раненые. Лейтенант Браун во главе откровенно любопытных членов команды «Сикорского» вышел их приветствовать.

– Вы быстро справились. Примите поздравления. Были проблемы? – спросил Браун.

– Рутинная работа. – Брэди умел быть кратким. – Для доктора Кенмора тем не менее работы порядочно. Трое глупцов подставились под пули.

– Я подштопаю их, мистер Брэди, – сказал доктор Кенмор.

– Спасибо. Но на мой взгляд, вы слишком молоды для хирурга-ортопеда.

– Что, даже так?

– Сделайте, что в ваших силах. Никто не лишит вас лицензии, если они ночью отбросят копыта.

– Понимаю. – Глаза юного доктора полезли на лоб, когда он увидел женщин, спускающихся по трапу. – Ну и ну!

– «Брэди энтерпрайзиз» имеет дело только с лучшими и красивейшими, – сказал Брэди с самодовольством в голосе. – Мистер Лори, придется подумать, как доставить обратно ваши машины. Да, лейтенант, если вы позволите, дело срочное, не терпящее отлагательства.

Он уже сделал несколько шагов по направлению к своему самолету, когда лейтенант догнал его.

– В вашем самолете очень холодно, мистер Брэди, поэтому я взял на себя смелость переместить самое необходимое в уют «Сикорского».

Брэди развернулся на девяносто градусов и решительно направился к вертолету. Он похлопал лейтенанта Брауна по плечу:

– Вас ждет блестящее будущее.

Демотт обратился к Берни, радиооператору «Сикорского»:

– Вам удалось связаться?

– Говорил со всеми тремя, сэр. Ваш абонент в Нью-Йорке и один из абонентов в Анкоридже, мистер Моррисон, сказали, что у них пока нет для вас информации и, вероятно, не появится в ближайшие двадцать четыре часа. Ваш второй абонент в Анкоридже, доктор Паркер, просил вас позвонить ему сразу, как вы вернетесь.

– Могли бы вы связать меня с ним сейчас?

– Пожалуйста. – Берни улыбнулся. – Вы хотите остаться один?

Брэди дошел до того, что сидел просто на упаковочной коробке, правда довольно внушительных размеров, в носовой части похожего на огромную пещеру нутра «Сикорского». Было непохоже, что он при этом сильно страдал. Он разговаривал с пришедшим в сознание Фергюсоном:

– Ты сделал это, сынок. Тебе чертовски повезло, но даже приблизительно не так повезло, как нам благодаря тебе. Мы обсудим это потом, наедине. Жаль, что глаза все еще тебя беспокоят.

– Просто легкое неудобство, мистер Брэди. Я мог бы управлять самолетом.

– Вы нигде и ничем не будете управлять, – сказал доктор Кенмор. – Пройдет еще два-три дня, пока зрение стабилизируется окончательно. Я знаю хорошего специалиста в Эдмонтоне.

– Спасибо. Кстати, как там наши раненые?

– Они будут жить.

– Ну ладно. Нельзя иметь все.

Спустя два с половиной часа Брэди снова председательствовал в радостно оживленной компании, но на этот раз с несравненно большими удобствами, восседая в лучшем кресле отеля «Питер Понд». Вдохновленный, вне всяких сомнений, мыслью о громадности гонорара, который он вытребует, Брэди демонстрировал гостеприимство истинного мецената. К Рейнольдсу присоединилась его жена. Атмосфера была праздничной; но Демотт и Маккензи не выглядели очень довольными. Демотт подошел к сияющему от радости Брэди, который улыбался не кому-то конкретно, а просто так. Он сидел рядом с женой – в левой руке ее рука, а в правой бокал с дайкири.

– Мы с Дональдом хотели бы исчезнуть ненадолго, сэр. Вы не возражаете? – спросил Демотт.

– Нет, конечно. Я вам нужен?

– Второстепенные дела.

– Действуйте, Джордж. – Улыбка, слегка было померкшая, воссияла снова. Теперь Брэди мог единолично царить на подмостках и, возможно, слегка подкорректировать свою версию последних событий относительно той, которую он мог бы предложить собранию в присутствии своих ближайших помощников. Он взглянул на часы. – Восемь тридцать. Полчаса или больше?

– Примерно.

Выходя, они остановились около Уиллоби. Демотт улыбнулся, взглянув в затуманенные влагой глаза миссис Рейнольдс, и спросил Уиллоби:

– Бринкман и Йергенсен?

– Гости канадского правительства, – ответил Уиллоби со счастливой улыбкой. – Слышал пятнадцать минут назад. Послушайте, джентльмены, я просто не знаю, как…

– Подождите, – улыбнулся Маккензи. – Мы еще не закончили.

– Еще какие-то заботы?

– Не в Альберте. Но нам снова придется забросить сеть. Могли бы мы увидеться с вами утром?

– Во сколько?

– Не рано. Можно позвонить?

Демотт и Маккензи провели не полчаса, а целых полтора в комнате Демотта, разговаривая, составляя планы и названивая по телефону. Когда они вернулись в гостиную, Брэди бурно их приветствовал, абсолютно не представляя, сколько времени они отсутствовали. Компания стала более многочисленной. Демотт и Маккензи были представлены паре, которые оказались мэром и его женой. С завода возвратился Джей Шур, и они были представлены его жене тоже. Их представили очаровательной женщине, которая оказалась миссис Уиллоби. После этого они были представлены еще двум парам, чьи имена они не расслышали. Брэди расправлял крылья.

К ним подошел Уиллоби и сказал тихо:

– Еще одно свидетельство, хотя это просто еще один гвоздь в крышку гроба. Мы снова извлекли отпечатки, которые хранились дома у Шура, и сравнили их с теми, что взяты с трака похитителей. Были найдены два идентичных набора: Нэпье и Лоригана.

В одиннадцать часов Демотт и Маккензи снова подошли к Брэди. Он все еще пребывал в радостном возбуждении: его выносливость по отношению к рому перешагнула смертельную норму. Демотт сказал:

– Мистер Брэди… Мы устали. Хотели бы откланяться.

– Уходите? Спать? Черт побери! – Он взглянул на часы. – Ночь еще только начинается. – Он сделал величественный жест рукой. – Посмотрите на них! Разве они помышляют о сне! – (Джен грустно улыбнулась Демотту, давая понять, что она-то мечтает именно об этом.) – Они счастливы. Они получают удовольствие. Взгляните!

«Они» выглядели усталыми, но спору нет, Брэди имел на это право, и им действительно было хорошо, как и молодому Кармоди, намеренно отделившемуся от основной компании и сидевшему в углу со Стеллой.

– Желаем вам приятно провести время. Не хотите же вы, чтобы мы рухнули здесь, прямо на виду у ваших гостей?

– Беда с нынешней молодежью. Нет чтобы встали и пошли. – При случае Брэди частенько забывал, что его помощники принадлежат к его поколению. – Ни выносливости. Ни энтузиазма. – Казалось, он совершенно не понимает, как нелепо звучит все, что он говорит, но они знали, что он знает.

– Мы хотели бы поговорить с вами утром.

– Хотели бы? – Он подозрительно посмотрел на каждого из них. – Когда?

– Когда вы будете полны энтузиазма, бесконечной выносливости и желания петь жаворонком.

– Да ладно вам. Когда?

– В полдень.

– Тогда почему бы вам не побыть здесь еще? – облегченно вздохнул Брэди.

Демотт подошел к Джен и поцеловал ее, пожелав доброй ночи. Маккензи проделал то же самое. Они прощались с гостями, обходя комнату по кругу, и скоро ушли.

Однако в постель они отправились только в час ночи. В течение двух часов до этого говорили по телефону.

Демотт проснулся в семь тридцать. В восемь он уже принял душ, побрился, позавтракал в номере и снова сел на телефон. В девять к нему присоединился Маккензи. В десять они оба заперлись с Уиллоби. В полдень они присоединились к Брэди за завтраком в ресторане и объяснили ему, что у них на уме. Брэди дожевал свой омлет с ветчиной, размером с суповую тарелку, затем решительно покачал головой:

– Совершенно невозможно. Дело закончено. Да, есть несколько зацепок на Аляске, но кто я, чтобы тратить свое время на вылавливание блох?

– Тогда все в порядке, если мы с Дональдом уволимся?

К счастью для Брэди, он не жевал и не пил в этот момент и ему было нечем подавиться.

– Уволитесь? Что вы имеете в виду?

– Вы понимаете, это все Дональд. Знаете же, он наполовину шотландец. Ненавидит, когда бросаются хорошими деньгами.

– Кто бросается деньгами? – мгновенно пришел в смятение Брэди, но тут же взял себя в руки. – Что за чушь?

– Сколько вы собираетесь взять с «Санмобиля» за нашу работу?

– Вы знаете, я не тот, кто наживается на несчастье других. Полмиллиона, полагаю. Плюс расходы, естественно.

– В таком случае мы с Дональдом можем потребовать четверть миллиона за разработку зацепок и вылавливание блох. – (Брэди молчал, устремив взор на что-то вне досягаемости.) – А с вашим именем, – настаивал Демотт, – нет причин, по которым нефтяные компании Прадхо-Бей не заплатят те же полмиллиона. Плюс расходы, естественно.

Взор Брэди вернулся из горних пределов к столу в ресторане:

– Не подумайте, что я не в форме сегодня утром, просто голова забита множеством дел. Так когда, вы сказали, мы встречаемся с ними сегодня?

Глава 16

Встреча происходила вечером в столовой «Санмобиля», плоховато освещенной и уныло декорированной в кремовых и гороховых тонах. Тем не менее комната вполне удовлетворяла нуждам собрания; немаловажным являлся тот факт, что она была вместительным и теплым местом, откуда при необходимости можно быстро удалить народ.

Столы и стулья переставили таким образом, чтобы ведущие разбирательство сидели в ряд на сцене, повернувшись лицом к длинной комнате. Остальные места были разделены на два блока с проходом посередине.

Во главе первого стола восседал Уиллоби в роли пастыря своего прихода. Справа от него Хэмиш Блэк, генеральный директор «BP/Sohio», Аляска, прилетевший на встречу из Прадхо-Бей. Место слева от Уиллоби занимал Брэди, громоздившийся на рахитичном деревянном стуле, а сбоку от него находились два его верных соратника.

Внизу команду местных представляли Билл Рейнольдс, Джей Шур и горстка других. Со стороны Аляски было восемь человек, и среди них: доктор Блэйк, как всегда тощий и мертвенно-бледный; Фолкис, начальник полиции Анкориджа; Паркер, полицейский патологоанатом. Тем же рейсом прибыл Моррисон, чин из ФБР, и с ним четверо его агентов. В комнате было еще около тридцати человек из «Санмобиля», приглашенных послушать полный отчет о событиях последних дней. Наконец, здесь были Джон Кармоди и двое его товарищей-полицейских, скромно примостившихся на простой скамье у дальней стены и опиравшихся на нее спиной, а между ними – Коринн Делорм, казавшаяся маленькой, усталой и довольно испуганной.

Уиллоби встал, чтобы открыть заседание.

– Добрый вечер, леди и джентльмены. Как высший представитель закона здесь, в Альберте, и ваш номинальный хозяин, я хочу поблагодарить всех тех, кто откликнулся на нашу просьбу прибыть сюда из таких отдаленных мест, как Прадхо-Бей, Анкоридж и даже Нью-Йорк. – (В помещении возник невнятный говор.) – Да, это так, – подтвердил Уиллоби. – По меньшей мере два джентльмена проделали весь путь из Нью-Йорка. Цель нашей встречи – объяснить ведущим сотрудникам «Санмобиля» и «BP/Sohio», что произошло за последние несколько дней и по возможности прояснить несколько вопросов, оставшихся пока без ответа. Я предоставляю слово мистеру Хэмишу Блэку, генеральному директору «BP/Sohio», Аляска, чтобы он ввел вас в курс дела.

Блэк встал с видом несогласия и недовольства. Однако, когда начал говорить, казалось, обрел значимость и властность, что несказанно удивило Брэди и его сотрудников.

– Мне нет нужды говорить вам, – начал он, – что аляскинский нефтепровод, как и комплекс по обработке битумного песка здесь, в Атабаске, стал объектом интенсивного злостного промышленного саботажа. этими действиями был практически прерван поток нефти с обоих месторождений, а в процессе саботажа были убиты по меньшей мере четверо невинных людей и несколько других серьезно ранены. Мы надеемся, что жестокие атаки прекратились. Это определенно так в Альберте, что является заслугой следовательской бригады «Брэди энтерпрайзиз» во главе с мистером Джимом Брэди и двумя его помощниками, мистером Демоттом и мистером Маккензи. – Призрак улыбки смягчил полоску усов, когда он указал на Брэди и его бригаду.

К своему ужасу, Брэди почувствовал, что в первый раз за многие годы краснеет. Сжав зубы, он, не поворачивая головы, скосил глаза на Демотта. Человек, о которого они, говоря фигурально, вытерли ноги, их восхваляет!

– К сожалению, – продолжил Блэк, – на Аляске мы еще не достигли такого счастливого завершения. Там у нас нет гарантий, что акты саботажа не повторятся, по той простой причине, что преступники, повинные в нем, еще не попали в руки правосудия. «Брэди энтерпрайзиз» была активно вовлечена в расследование как здесь, так и на Аляске, и, поскольку только им в полной мере известно существующее положение вещей, я бы хотел предоставить слово для доклада мистеру Брэди.

Брэди встал и прочистил горло.

– Благодарю вас, мистер Блэк. Леди и джентльмены, обещаю быть кратким, насколько возможно, дабы не тратить попусту ваше драгоценное время. Прежде всего я хочу обратиться к мистеру Джону Янгу, директору «Сити сервис», федерального агентства расследований в Нью-Йорке, одной из функций которого является надзор и регулирование действий частных детективных и охранных агентств штата Нью-Йорк. Мистер Янг?

В первом ряду сидящих представителей компании «Санмобиль» встал худой лысый мужчина в очках с толстыми линзами. Он заглянул в бумаги, которые держал в руках, улыбнулся Брэди и, повернувшись так, чтобы быть лицом к залу, начал:

– К «Сити сервис» обратилась «Брэди энтерпрайзиз» c просьбой расследовать (на что было согласие правительства) деятельность частного агентства безопасности, некогда принадлежавшего и управляемого Броновски, который впоследствии стал начальником службы безопасности аляскинского нефтепровода. За исключением того факта, что необычно большой процент ценностей, доверенных хранилищам фирмы, был потерян (всегда по вполне объяснимым причинам), мы не обнаружили признаков каких-либо должностных преступлений. Но меня просили, кроме того, узнать имена и отличительные особенности тех сотрудников Броновски, которые оставили фирму примерно в то же время, что и он (точнее, в течение шести месяцев до или после него). У нас получился список из десяти имен (не такая уж большая текучка кадров для такого бюро), среди которых четыре вызвали особый интерес «Брэди энтерпрайзиз». Эти имена: Хьюстон, Бринкман, Йергенсен и Нэпье.

Янг сел, Брэди снова встал и поблагодарил его.

– Далее, – продолжил он. – Для тех, кому это еще не известно: трое из четверых только что названных уже в тюрьме. Им предъявлено обвинение в преступлениях различной степени тяжести от убийства и ниже. Четвертого из них и Броновски вам предстоит увидеть сейчас здесь. – Он подал знак Уиллоби, тот кивнул полицейским около двери.

В следующий момент дверь открылась, и в проеме появились Броновски и Хьюстон, скованные одной парой наручников. Их подвели к местам в первом ряду того блока, который был отведен для людей с Аляски. На голове Броновски все еще красовалась толстая повязка, его широкое волевое лицо было мрачным.

– Коль скоро я обещал, – проурчал Брэди, – не будем тратить попусту время. Мы установили, что как минимум двое охранников нефтепровода и трое охранников «Санмобиля» являются старыми знакомыми и действуют заодно, организуя акты промышленного саботажа, обмениваясь кодами компаний, и ответственны за убийство. Мы установили, что Броновски является бесспорным главой заговора. Эти факты зафиксированы в показаниях многих свидетелей, которые готовы выступить с ними в суде. Но пойдем дальше. Доктор Паркер, прошу вас.

– Да. Я здесь. – Паркер замешкался на секунду. – Я выступаю в роли судебного хирурга для полиции Анкориджа. Мистер Демотт доставил из Прадхо-Бей три тела. Я проводил вскрытие одного из них: инженера, убитого на четвертой насосной станции. У него наблюдалась совершенно необычная травма правого указательного пальца. Я понял, что доктор Блэйк отнес ее за счет взрыва, которым была уничтожена насосная станция. Я был вынужден не согласиться с его выводом. Палец был сломан намеренно. Других объяснений быть не может. Мистер Демотт?

Демотт встал:

– У нас с мистером Маккензи есть теория. Мы полагаем, что убитый инженер держал пистолет, когда был схвачен людьми, заложившими взрывчатку. Мы полагаем, что он узнал своих противников, и они, зная это, убили его прежде, чем он смог воспользоваться своим оружием в порядке самозащиты. Мы полагаем, что он умер, держа палец на курке. Возможно ли это, доктор?

– Конечно, вполне возможно.

– Мы подозреваем, что преступники были вынуждены сломать инженеру палец, чтобы забрать у него оружие. Мертвый человек, найденный с пистолетом в руке, неизбежно вызвал бы серьезные сомнения, действительно ли взрыв был случайностью.

– Далее – бумаги, находившиеся у него в кармане куртки, пропали. Ни я, ни мои коллеги не знаем, что было в этих бумагах. Мы просто предполагаем, что он собрал против кого-то инкриминирующие доказательства, что может служить объяснением тому, что он имел при себе оружие. – Демотт сделал паузу. Потом сказал: – Я хочу попросить мистера Брэди дискутировать главный вопрос: кто в конечном счете является ответственным за разгул преступности.

Брэди снова встал:

– Мистер Кармоди, не будете ли вы столь добры встать рядом с Броновски? Я знаю, что он в наручниках, но я также знаю, что он склонен к насилию. Доктор Паркер?

Доктор Паркер поднялся и не спеша подошел к Броновски. Кармоди уже стоял с ним рядом. Доктор сказал Кармоди:

– Встаньте сзади, пожалуйста, и держите его за руки.

Кармоди выполнил распоряжение таким образом, что Броновски вскрикнул от боли, а Паркер шагнул вперед и сорвал с головы Броновски повязку, прикрывавшую затылок и висок. Доктор внимательно рассмотрел висок и выпрямился.

– Это очень уязвимое место, – сказал он. – Такой удар, какой, по утверждению Броновски, он получил, оставил бы синяк по меньшей мере на две недели. Даже дольше. Как вы можете видеть, здесь нет ни синяка, ни каких-либо других следов контузии. Другими словами, – он сделал паузу для большего эффекта, – он вообще не получал никакого удара.

Брэди сказал:

– Похоже, доктор Блэйк, ваши дела принимают плохой оборот.

– Они покажутся еще хуже, – сказал Паркер, возвращаясь на свое место. – Мистер Демотт, когда был в Анкоридже, высказал пожелание, которое я вначале воспринял как весьма странное, но теперь таковым не считаю. Несмотря на то что вы, доктор Блэйк, произвели вскрытие Джона Финлэйсона, мистер Демотт попросил меня повторить процедуру. Такого не бывало. Но оказалось вполне обоснованным. В вашем свидетельстве сказано, что Джон Финлэйсон получил удар по затылку тяжелым мешком с солью. Как и в случае с Броновски, там не было признаков контузии. Кожа была немного содрана, что могло появиться и до, и после смерти. Важно другое: одним из моих юных коллег в крови Финлэйсона были обнаружены следы окиси этила. Следы подобных элементов довольно трудно распознать. При тщательном обследовании мы обнаружили крошечный синий прокол непосредственно под ребрами. Дальнейшие исследования показали, что через этот прокол была введена игла или зонд, проколовший сердце. Смерть должна была наступить мгновенно. Иными словами, Финлэйсон подвергся анестезии, а потом был убит. Не думаю, что медицинские учреждения любой из наших стран смогут оспорить мое заключение.

– Вам есть что сказать, доктор Блэйк? – спросил Брэди.

Доктор решил воздержаться от высказываний.

– У меня есть кое-что, – сказал Моррисон из ФБР. – Он не врач. Он учился в университете в Англии и завалил экзамены на четвертом курсе по причинам пока неясным, но о которых, я уверен, мы можем догадаться. Нет сомнений, его знаний хватает на пользование шприцом или зондом.

– Ваши комментарии, Блэйк?

Опять молчание.

– Я не знаю, но почти уверен, что так и было, – сказал Демотт. – Финлэйсон наткнулся на Броновски и Хьюстона, когда они подтасовывали отпечатки пальцев. Полагаю, Броновски удалял из папки свои отпечатки и заменял их чьими-то еще. Этого я не знаю, но выяснить это нетрудно. Следующее предположение является простым и очевидным. Отпечатки, снятые в телефонной будке в Анкоридже, принадлежат Броновски. Чтобы это подтвердить, достаточно взять у него отпечатки.

– Ваше слово, Броновски, – сказал Брэди. – (Молчание.) – Ладно. – Брэди оглядел комнату. – Виновен на все сто. С этим почти покончено. – Он поднялся, будто бы собираясь закрыть собрание. – Но не совсем. Ни один из тех, кому было предъявлено обвинение, не имеет достаточного интеллекта и знаний, чтобы разработать операцию такого масштаба. Для этого необходим высокоспециализированный уровень знаний, то есть должен действовать человек, знающий всю внутреннюю кухню, владеющий совершенно секретной информацией.

– У вас есть предположения, кто этот человек? – спросил Уиллоби.

– Я знаю, кто он. Но я хочу, чтобы мистер Моррисон и ФБР сказали свое слово. Мы с моими коллегами высказали наши подозрения относительно личности вдохновителя убийств и саботажа как здесь, так и на Аляске, но доказательства нашел мистер Моррисон.

– Я действительно нашел доказательства, – подтвердил Моррисон. – Но только потому, что мне показали, где искать. Броновски утверждал, что он являлся собственником и главой – собственником и поныне – охранного агентства в Нью-Йорке. Это неправда. Как выяснил мистер Янг в ходе расследования, Броновски действует как подставное лицо. Действительная власть и собственность принадлежит другому человеку. Так, Броновски? – (Броновски бросил сердитый взгляд, сжал губы и продолжал молчать.) – Не важно. По крайней мере, вы этого не отрицаете. Мистер Янг в компании с нью-йоркскими детективами и с ордером на обыск в руках просмотрели частную корреспонденцию фирмы. Фирма была столь недальновидна, что подшивала, вместо того чтобы уничтожать, все дискредитирующие и уличающие документы. Раскрыта не только личность фактического владельца, но и тот удивительный факт, что ему принадлежит еще не менее четырех охранных и сыскных агентств в Нью-Йорке. – Моррисон посмотрел в сторону. – Мистер Уиллоби? – (Уиллоби кивнул и посмотрел на Кармоди, Кармоди кивнул и ленивой походкой направился в глубину комнаты.) – Этот владелец, – продолжил Моррисон, – был отсутствующим лендлордом, но только последние пару лет. До того он подвизался на нью-йоркской бирже, был консультантом по инвестициям на Уолл-стрит. Ему не очень везло: в нем нет финансовой жилки, хотя деньги любит страстно. Подобно слону в посудной лавке: оказался не на своем месте, слишком велика тяга к личной выгоде. Отсутствие лендлорда в последнее время было вызвано тем, что он был занят в другом месте. Он был занят в Атабаске, слишком удаленной от Уолл-стрит. Он работал на «Санмобиле». Был там начальником производства.

– Не двигайтесь. Стойте спокойно. – Кармоди заглянул Рейнольдсу через плечо и помог ему достать из наплечной кобуры автоматический пистолет с глушителем. – А то вы можете пораниться. Зачем такому законопослушному гражданину носить оружие?

Возгласы удивления звучали повсюду. Люди вскакивали с мест, чтобы увидеть виновника своими глазами. Обычно румяное лицо Рейнольдса стало пепельным. Он сидел, словно парализованный, пока Кармоди надевал на него наручники.

– Здесь никоим образом не суд, – объявил Брэди. – Я не предлагаю учинять ему допрос и выяснять причины, заставившие стать тем, кем он стал. Ясно одно: его обошли назначением на высшую должность. Он понял, что путь наверх ему заказан, и им овладела мысль, что всегда на высшие позиции в компании приглашали людей со стороны. Кому-нибудь может показаться, что его реакция была чрезмерной. – Брэди замолчал. В этом месте он собирался пощекотать Блэка, упомянув, что нефтяные компании взяли за практику назначать на руководящие посты бухгалтеров, но, памятуя о том, как все повернулось, решил воздержаться и просто попросил Блэка подвести итоги.

Что Блэк и сделал, на удивление тепло и по-человечески. Опять он воздал должное «Брэди энтерпрайзиз» и завершил речь, заверив каждого из присутствующих, что компания террора и разрушений закончилась. Собрание было закрыто. Полицейские увели Рейнольдса, Блэйка, Броновски и Хьюстона, народ маленькими группами тоже начал расходиться.

Брэди, испытывая нежелательное волнение, подошел к Блэку.

– Приношу свои извинения, – пробормотал он. – Мои самые искренние извинения. Мои помощники были непростительно грубы с вами во время… хм… расследования… без всяких на то причин.

– Мой дорогой друг, не стоит, – сказал Блэк великодушно. – Полагаю, в том моя вина. Я едва ли отдавал себе отчет в серьезности наших проблем. Я думал, что ваши следователи перегибают палку. Теперь я знаю, что они были правы.

– Я тоже хочу извиниться, сэр, – сказал Демотт, ощущая неловкость. – Беда была в том, если можно так выразиться, что вы казались таким несговорчивым.

– Меня испугала цена. Не забывайте, я дипломированный бухгалтер. – И к изумлению всей команды Брэди, он рассмеялся. Они тоже рассмеялись от полного исчезновения напряженности, но в следующий момент Блэк взял их точно на рикошете: – Теперь, мистер Брэди, – сказал он оживленно, – что касается вашего гонорара…

– Ах… теперь? – лепетал Брэди, застигнутый врасплох. – Я предполагал обсудить его с вашим лондонским управлением.

– Рад вам сообщить, что в этом нет необходимости. – Блэк весь лучился. – Лондон наделил меня полномочиями договориться с вами напрямик. Глава нашей компании, несмотря на вашу близкую дружбу, а может, именно поэтому, счел, что этот вопрос должен урегулировать я.

– Это… хорошо… НЕТ! Я имею в виду, я… я никогда не обсуждаю сам свой гонорар. – Звучало неубедительно, и Брэди это знал. Но он умел брать себя в руки. – Я должен проконсультироваться со своим бухгалтером, даже если для вас это необязательно.

– Любви конец, но Блэк отмщен, – пробормотал Демотт, когда они двинулись к выходу. Он уже готов был надеть пальто, когда увидел Коринн Делорм все на той же скамье у стены, словно в трансе. – Пойдем, золотко, – сказал он ласково. – Время уходить.

– Я не могу в это поверить, – пробормотала она. – Этого не может быть.

– Бывает все. Ты расстроена?

– Да нет. Я не так уж к нему привязана. Просто я привыкла ему верить.

– Бывает. Теперь ты знаешь, какой он хитрый. Тому, кто позволяет себя похитить, чтобы добавить правдоподобия своим действиям, вряд ли можно продолжать верить.

– Да, конечно. И эти убийства тоже. О господи, как все ужасно!

– Было ужасно. Все прошло. Пошли?

– Наверное. – Она встала, Демотт помог ей надеть пальто.

– Нам с тобой во всем этом деле повезло больше всех, – сказал Демотт. – Нам полагалось быть трупами. Если бы не ты, я-то точно стал бы.

Неожиданно ее глаза заблестели, и лицо озарилось улыбкой.

Демотт улыбнулся в ответ:

– Что ты собираешься делать дальше, потеряв босса?

– Не знаю. Перво-наперво найду другую работу.

– Не так уж много хорошей работы в Форт-Макмюррее. Почему бы тебе не перебраться на юг и не работать у меня?

– У вас? – Ее глаза расширились. – Я об этом не думала.

– Подумай теперь. Мы идем?

– Хорошо.

– Я бы предложил тебе руку, если бы она так не болела.

– А я, может, и приняла бы предложение. – Она взглянула на него снизу вверх и тесно прижалась к нему, когда они проходили через дверной проем.

Зрелище невероятно развеселило Брэди и второго его помощника. Они долго хохотали, корчась и изгибаясь, как клоуны, не в силах подавить взрывы смеха.

– Мне необходимо поддержать свои силы, Дональд, – сказал Брэди, наконец успокоившись. – Я серьезно нуждаюсь в глотке алкоголя. Если мои способности к расследованию не иссякли, у нас намечается роман.

Примечания

1

ВОАС – British Overseas Airways Corporation – название авиакомпании (англ.).

2

Твердая земля (лат.).

3

Нунатак – отдельное возвышение или гряда холмов, сложенных из коренных пород, которые поднимаются над поверхностью ледника. (Примеч. перев.)

4

Эон – самый большой промежуток времени геологической истории, объединяющий несколько эр.

5

Радионавигационная система «Лоран-С».

6

Устройство для работы дизелей под водой.

7

Роковые женщины (фр.).

8

В тяжелом состоянии (лат.).

9

Чувство солидарности (фр.).

10

Трупное окоченение (лат.).

11

Судовая роль – список членов экипажа.

12

Под такой торговой маркой была известна компания «Стандард ойл оф Огайо» («Standard Oil of Ohio»), в 1960-х сотрудничавшая с британской транснациональной нефтегазовой компанией «Бритиш петролеум» (BP).

13

Роберт Уильям Сервис (1874–1958) – новеллист и поэт. Писал о золотой лихорадке. В погоне за достоверностью характеров и событий спускался по реке Маккензи на каноэ, прошел по реке Клондайк. Прожил на Аляске долгие годы.

14

Дедхорс – город и аэропорт, название которого можно перевести как «дохлый номер», «напрасный труд».

15

АЕС (Atomic Energy Committee) – Комиссия по атомной энергии США.

16

От англ. panjandrum – влиятельный человек, обладающий большим самомнением, шишка. Шуточный титул вымышленного персонажа в стихах С. Фута.

17

Питер Понд (1739–1807) – американский исследователь, картограф, торговец и солдат.

18

Дайкири – ром с соком лайма.

19

Так у автора.

20

Хоули Харви Криппен (1862–1910) – американский врач-гомеопат и дантист, фигурант громкого дела об убийстве.

21

Лига плюща – группа престижных университетов на северо-востоке США.

22

Кассандра – троянская царевна, получившая от бога Аполлона дар предвидения, хотя ее предсказаниям никто не верил. В переносном смысле вестница несчастья.

23

Евродоллары – долларовые вклады, находящиеся в банках за пределами США или в офшорных зонах на территории США.

24

Баффало Билл (от англ. buffalo – бизон; настоящее имя Уильям Фредерик Коди (1846–1917)) – американский военный, предприниматель, антрепренер и шоумен. Был поставщиком мяса бизонов для строителей железной дороги, за что и получил свою кличку.

25

Дэниел Бун (1734–1820) – американский первопоселенец и охотник, чьи приключения сделали его одним из первых народных героев США.

26

От англ. birch – береза.

27

Тотемные столбы – культовые сооружения индейцев северо-западного побережья Северной Америки. Тотем – мифический предок племени.

Content

Алистер Маклин
Ночи нет конца

Ночи нет конца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Дрейфующая станция «Зет»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Остров Медвежий

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Атабаска

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечания