Александр Тамоников

Контрольная схватка

© Тамоников А. А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Пролог

Облака затянули небо сплошной серой пеленой, и смотреть в иллюминатор было не на что. Транспортный «дуглас» дважды попадал в стену дождя, и тогда по стеклу сбегали, спрыгивали и метались струи воды, которые трепал встречный поток воздуха. Шелестов сидел, откинувшись на спинку дюралевого кресла, и смотрел, за неимением лучшей картины, на дверь пилотской кабины. Группа спала под гул мотора и легкое дрожание фюзеляжа. Впереди, над спинкой кресла, виднелась голова Буторина со стриженными под ежик волосами. Коган, спрятав руки в рукава просторной летной куртки, спал набычившись, уперев подбородок в грудь. Напротив, устроив под головой вместо подушки сложенный ватник, уютно устроился Сосновский. Лицо у Михаила спокойное, тонкие черты лица расслаблены.

Шелестову не спалось. Снова и снова вспоминались лица людей, с которыми он недавно встречался, с кем сражался бок о бок во время последней операции. Лица погибших, кто уже никогда не улыбнется тебе, не протянет руки при встрече. И снова Максим Андреевич прокручивал в голове все этапы задания, которое выполнила группа. А можно ли было обойтись без таких потерь, можно ли было выполнить задание без лишнего риска? А что было бы, если бы он принял другое решение? Он руководил группой уже несколько лет, и ему всегда удавалось избегать потерь среди членов группы. Четверка работала умело, слаженно. Оперативники научились понимать друг друга с полуслова, а то и без слов. А Шелестов научился использовать сильные стороны и таланты своих оперативников в полной мере.

«Надо поспать, – подумал Шелестов. – Отдохнуть, собраться с мыслями. Впереди доклад Платову, а может, и Берии». Он закрыл глаза и задремал. Сказывалось напряжение последних недель. В этот момент чья-то рука стала настойчиво и бесцеремонно теребить его за плечо.

– Товарищ подполковник! Товарищ подполковник, проснитесь. Для вас радиограмма!

Шелестов мгновенно открыл глаза и первым делом бросил взгляд на наручные часы. Оказывается, он не дремал, а спал почти час. Перед ним стоял второй пилот.

– Что случилось? – спросил Шелестов. – Какая радиограмма?

– Пришел приказ из Москвы. Нам велят садиться на военный аэродром в Сморгони. Вас там ждут на связь с вашим руководством.

– Через сколько посадка?

– Через тридцать минут, товарищ подполковник.

Когда самолет приземлился, облачность уже рассеивалась и на закатном небе пылал красным цветом горизонт. Воздух был наполнен сыростью, запахом сырой зелени, мокрого ржавого железа. Внизу, возле трапа, группу ждал человек в военной форме и наброшенной на плечи армейской плащ-палатке.

– Товарищ подполковник, – военный приложил руку к фуражке, но Шелестов узнал его и протянул руку.

– Званцев? Сколько лет, сколько зим! – улыбнулся Максим, пожимая руку особиста.

– О, какие люди нас встречают! – Коган даже остановился на нижней ступеньке трапа. – Живой, Федор Макарович?

– Рановато еще помирать, – ответил особист, – война не закончилась, не всех фашистов добили, еще не всю нечисть из нашей земли выковыряли.

Штабной автобус доставил группу к двухэтажному зданию на территории военного городка. За окном быстро темнело. В комнате, куда капитан Званцев привел оперативников, было тепло, уютно потрескивали дрова в печке-буржуйке. Званцев поблагодарил бойца, заварившего чай, и разрешил ему уйти. Оперативники с удовольствием стали разливать горячий чай по кружкам, пока капитан звонил по внутреннему телефону. Через несколько минут в комнату вошел подтянутый высокий лейтенант с красными от бессонницы глазами и протянул Шелестову бланк.

– Вам шифрограмма из Москвы, товарищ подполковник.

Шелестов взял бланк, внимательно дважды перечитал текст, потом вернул документ шифровальщику и отпустил его. Оперативники выжидающе смотрели на командира, только Званцев сидел с кружкой в руке и со своим обычным прищуром смотрел на огонь. Отсветы огня играли на его коричневых загорелых залысинах. Видимо, капитан уже знал и о шифрограмме, и о том, зачем группу вдруг посадили в Сморгони, здесь, в Белоруссии, недалеко от границы с Литвой.

– Ну, давай, Федор Макарович, – Шелестов повернулся к капитану, – рассказывай, что вы тут натворили такого, что стало известно в Москве.

– Любопытно! – Сосновский не донес кружку с чаем до рта и выразительно посмотрел на местного оперативника.

Званцев поднялся с табурета, подошел к столу и поставил на него кружку. Из планшета он вытащил карту района и расстелил ее на столе. Капитан успел еще по дороге в автобусе рассказать, что после ранения его перевели сюда, в территориальные органы НКВД. Разгладив карту ладонью, он взял карандаш и стал показывать.

– Вот здесь, в селе Свиридовичи, участковый милиционер заметил чужаков, которые вели себя скрытно, но опытный глаз фронтовика не обманул. Вместе с милиционерами прибывшая группа НКВД блокировала в доме на окраине группу людей, которые оказали вооруженное сопротивление. За неделю до этого мы получили циркуляр из Главного управления НКВД за подписью комиссара госбезопасности Платова. Приказывалось незамедлительно сообщать обо всех диверсионных и разведывательно-диверсионных группах, замеченных на подконтрольных территориях. А также о группах немецких военнослужащих, пробирающихся на запад, к линии фронта, либо на север, к морю. По сведениям Платова, «лесные братья» на территории Литвы получили приказ от немцев, в частности от абвера, обеспечить переход разведывательно-диверсионной группы в район Клайпеды. Очевидно, группа очень важная, как мы поняли, поэтому незамедлительно сообщили о событиях в Свиридовичах. Нам приказали не форсировать события и ждать вашу группу. Вот и все.

– В контакт с диверсантами вступали? – спросил Буторин. – Количество, вооружение, особенности их действий?

– Они отстреливались из стрелкового оружия, – пригладив редкие волосы на темени, задумчиво ответил Званцев. – Состав примерно семь или восемь человек. Свидетели слышали возгласы и команды на русском языке. Есть еще один момент, который мне показался странным.

– Ладно, не тяни кота за хвост! – недовольно вставил Коган.

– Создалось впечатление, что они захватили не первый попавшийся дом в селе, чтобы занять круговую оборону. Они пробивались к конкретному дому. Думаю, им там что-то было нужно. Возможно, что там склад чего-то им необходимого или какие-то материалы необходимо было забрать. Одним словом, только предположения.

– Уже хорошо, что такие предположения появились, – сказал Шелестов. – Внимательность к таким мелочам часто дает хороший результат. Значит, так, товарищи, Платов предлагает нам возглавить операцию по обезвреживанию этой разведывательно-диверсионной группы фашистов в нашем тылу. Приказ однозначный – старшего группы брать только живьем.

– Сколько они там уже сидят? – сразу начал задавать вопросы Коган, поднимаясь. – Кто хозяин дома, где он, его допросили? Членов семьи?

– В доме жили беженцы, так сельский совет распорядился. А хозяин был на фронте, вернулся из госпиталя. К тому времени и беженцы перебрались в райцентр. Борис Якуба его зовут. Месяц назад вернулся из госпиталя. Документы по нашим запросам пока не пришли. Якобы красноармейская книжка сгорела во время боя.

Ночь была лунная, и группа добралась до окруженного дома без осложнений. На первом же посту группу встретил начальник милиции, одетый в синюю форму, поверх которой была накинута плащ-палатка.

– Ну что, тихо сидят? – спросил Званцев.

– Сидят тихо, – шепотом ответил начальник милиции. – Мы Якубу нашли! В километре отсюда, в лесу. Местность прочесывали с собаками и нашли. Они его землей присыпали. Большую яму даже копать не стали. Спешили, видать!

Из дома вдруг дважды выстрелили. Потом в сторону реки хлестнула короткая автоматная очередь. Званцев тут же пояснил, что оцепление не провоцирует диверсантов, это те для острастки или со страху палят во все, что кажется подозрительным. И тут же усиленный рупором властный голос начал убеждать окруженных сдаться, гарантируя жизнь, медицинскую помощь раненым и справедливый суд. В сторону, откуда доносился голос, выстрелили, но человек с рупором продолжал говорить как ни в чем не бывало. Видимо, он находился в надежном укрытии.

Тело привезли через час. Вызванный из дома местный фельдшер сонно тер глаза и все ворчал, что помочь он бы и рад, да только он же не патологоанатом. Однако даже по предварительным выводам, сделанным старым фельдшером, было ясно, что Якуба убит двумя ударами ножа. Удары нанесены профессионально и точно. Первый – в грудь. Видимо, он был нанесен в такой момент, когда Якуба не ожидал нападения. Этим ударом было пробито легкое, и поэтому человек не смог даже вскрикнуть. А когда он упал, его добили точным ударом сзади под левую лопатку. Точно в сердце.

Когда тело выносили на улицу, чтобы погрузить в машину и отправить на вскрытие в районную больницу, к дому участкового подъехал на мотоцикле, тарахтя мотором, нарочный из Сморгони. Званцев и московские оперативники остановились у двери и разорвали пакет. Пробежав глазами документ, перелистав несколько страниц документов, по виду каких-то бланков, капитан хмуро посмотрел на Шелестова.

– Чего-то подобное я и ожидал, товарищ подполковник. Поддельные документы оказались у Якубы. В обозначенном госпитале он не лежал, после ранения не лечился. Вскрытие еще и покажет, какое ранение имелось у Якубы, которое он мог лечить. Я направлю запрос в воинскую часть, но мне кажется, что он там не служил.

– Якуба – пособник немцев и предатель, – вставил Буторин. – Это ясно. И дом его использовался как конспиративная квартира. Вот только непонятно, зачем его убили и почему во время перестрелки диверсанты все равно рвались к пустому дому Якубы. Медом им там намазано?

– Ну тут вариантов не очень много, – пожал Сосновский плечами. – Или Якуба хотел сбежать, или группа знает или имеет при себе что-то, для чего лишний свидетель не нужен.

– Подчищают за собой? – Буторин хмыкнул. – В таком случае они собираются исчезнуть, как святые духи. Их же обложили со всех сторон.

Неожиданно со стороны реки раздались автоматные очереди, послышались крики. Званцев окликнул кого-то из командиров, чтобы тот отправил к реке с десяток людей. Но Шелестов остановил капитана.

– Не вздумай, Федор! – приказал он. – Может, они этого только и ждут! Максимум внимания здесь, а мы с тобой бегом к реке. Выясним, что там такое, а уж потом примем решение… Пошли!

Когда по соседнему переулку группа спустилась на берег речушки, там несколько бойцов роты НКВД, поставив лицом к крайней хате какого-то человека, обыскивали его. Один из бойцов, сержант, насколько сумел разглядеть Шелестов, бросился докладывать Званцеву. Оказалось, что этого человека они заметили, когда он был уже недалеко от берега, находясь у старого разрушенного сруба колодца. Один из бойцов утверждал, что неизвестный появился со стороны блокированного дома, и прошел он огородами, прополз между грядками и долго лежал в папоротнике. Боец сначала думал, что ему показалось, но потом сообщил о появлении неизвестного командиру. Бойцы повернули задержанного лицом к себе, протянули Званцеву пистолет ТТ и финку, отобранные во время обыска.

– Вот это встреча, – неожиданно воскликнул Коган и направил свет фонарика на лицо неизвестного. – Это же Дмитренко! Богдан Дмитренко собственной персоной!

– Живучий, сволочь, – с угрозой в голосе добавил Буторин, подходя ближе и вглядываясь в лицо мужчины. – Ну в этот раз тебе не уйти! Лично пристрелю при попытке к бегству. Тут вот и кончить тебя, чтобы не поганил родную землю!

– Не надо, я все расскажу! Не убивайте, – затараторил пленный. – У меня есть ценные сведения. Там, в доме, несколько человек и с ними Вальтер Фрид!

– Что? – Званцев подскочил и сгреб в кулак ворот рубахи пленного. – А ну, повтори, что ты сказал? Вальтер Фрид?

– Спокойно, Федор Макарович, – осадил оперативника Шелестов, – спокойно! Значит, снова Вальтер Фрид, он же изменник родины Василий Федорчук! Немецкий пособник, диверсант. Вот и встретились, если не врет Дмитренко… Борис, допроси этого типа. Есть тут у вас какое-нибудь помещение, где можно побеседовать без свидетелей?

Коган увел допрашивать арестованного, а к Званцеву подбежал посыльный.

– Товарищ капитан, там прибыло начальство из Минска!

– Час от часу не легче, – проворчал Званцев. – От начальства всегда одни неприятности и никакой помощи, один вред.

– Не переживай, Федор, – Шелестов взял капитана за локоть. – Поступаешь в распоряжение моих ребят – Буторина и Сосновского. Пройдите по периметру, и ты расскажешь, как устроено оцепление, и покажешь все на топографической карте. А я вот с этим бойцом возьму на себя начальство. Ничего. Оно, когда узнает, откуда мы, мешать не станет. Помогать заставлю, а мешать не позволю. Пошли.

Из Республиканского управления НКВД приехали два полковника и два майора. Шелестов представился, предъявив при свете фар машины документы. Представители сразу поубавили свое горячее желание взять бразды управления операцией в свои руки.

– К нам в руки попал один из диверсантов, который пытался скрыться из блокированного дома, – стал докладывать обстановку Шелестов. – Сейчас его допрашивает мой человек. После допроса, когда у нас появятся сведения о численности блокированной группы, составе, вооружении, целях и планах ее дальнейших действий, мы начнем штурм. Я имею строгий приказ комиссара госбезопасности взять старшего группы живым. Поэтому я решительно не позволю никому мешать в проведении этой операции.

– Мы не намеревались мешать, – нахмурился один из полковников. – Наша задача и приказ, полученный из Москвы, предписывают оказание всей необходимой помощи в проведении этой операции.

– Пойдемте, – предложил Шелестов. – Тут нам выделили дом, где можно поговорить и отдохнуть. Раньше рассвета мы не начнем операцию, если не выяснится что-то из ряда вон выходящее.

– Там действительно важный немец, которого обязательно нужно взять? – поинтересовался один из майоров.

– Да. Мы сталкивались с ним еще в сорок первом году. Тогда Василий Федорчук имел звание лейтенанта вермахта и служил в роте «Бранденбург». Тогда это была еще рота, это сейчас подразделение разрослось до дивизии. Рота предателей, злобных врагов, отбросов общества, которые готовы за кусок хлеба и милость фашистов убивать собственных братьев, матерей, воевать против собственной страны и собственного народа. Тогда, в сорок первом, нам удалось сорвать операцию группы Федорчука. У немцев он числился под именем Вальтера Фрида. Правда, и он нам чуть было не сорвал нашу операцию. Это хитрый, подлый враг, ненавидящий нас и преданный Гитлеру как цепной пес.

– Можете рассказать о нем подробнее? – попросил один из полковников.

– Ну что же, расскажу, – Шелестов посмотрел на наручные часы. – Время у нас еще есть…

Глава 1

Я стоял возле радио в приемной Платова и слушал очередную сводку Совинформбюро. Второй месяц войны, сведения все тревожнее и тревожнее. Красная армия оставляла город за городом. Фашисты рвались к Ленинграду, в Крым, пытаясь уничтожить военно-морскую базу Черноморского флота – Севастополь. Бронированными клиньями танковых армий на юге вермахт кромсал и рвал нашу оборону. В районе Смоленска шли упорные бои, где инициатива постоянно переходила из рук в руки. На Кольском полуострове, в Заполярье, удавалось сдерживать агрессора и сохранять важнейшие порты Мурманск и Архангельск. В целом за то время, что нас не было в Москве, ситуация на фронтах осложнилась еще больше.

– Шелестов, вы здесь? – раздался за спиной знакомый голос, и я тут же обернулся, одергивая гимнастерку.

Платов стоял в дверях, держа под мышкой объемистую папку. Вокруг глаз у него образовались темные круги, отчего его глубоко посаженные глаза казались бездонными колодцами, откуда все так же внимательно смотрели его умные глаза. Несмотря на внешние следы безмерной усталости, подворотничок на армейской гимнастерке Платова был белоснежным. Волосы аккуратно зачесаны назад, старательно выбрит и подтянут. И, как всегда, Платов был предельно собран и спокоен.

– Заходите, Максим Андреевич, – кивнул он мне на дверь, пропустил вперед себя в кабинет и вошел следом, плотно прикрыв за собой дверь.

Тогда, в первые месяцы после нашего неожиданного освобождения, после создания нашей особой оперативной группы, я еще не успел изучить своего прямого начальника. И этот вызов, сразу после нашего возвращения с задания, мог сулить что угодно. И разбор операции с похвалой, и разнос. А может быть, и снова арест по приказу Берии. И все же предыдущее задание мы выполнили, вернулись без потерь. Что-то мне тогда подсказывало, что наша группа – это то, что сейчас было крайне необходимо Платову в его оперативной работе. Надежные, умелые бойцы. Группа, в которой прежде всего умеют работать головой, ведь у каждого богатый опыт работы в разведке, а Коган был еще и бывшим следователем особого отдела НКВД, мастером психологических и интеллектуальных комбинаций. Ну и еще мы умели работать не только головой. Каждый имел прекрасную боевую подготовку.

– Садитесь, – убирая папку в массивный сейф, не оборачиваясь, разрешил Платов. – Как группа, Максим Андреевич?

– Группа отдыхает, отсыпается, тренируется, – коротко доложил я.

Платов свел над переносицей густые брови и задумчиво посмотрел на стаканчик с карандашами на своем рабочем столе. Или он сейчас принимал решение, или оно уже принято, и он прокручивал в голове возможность проведения той или иной комбинации. А может, пытался вплести в ткань оперативной работы новые поручения, назидания и требования высшего руководства страны. Откуда вернулся Платов? С совещания у Берии, у Сталина, после доклада на заседании ГКО [1] или совещания в генштабе?

– Отдыхать нам теперь предстоит не скоро, – задумчиво произнес Платов, а потом как будто очнулся от своих мыслей и заговорил деловито, но без торопливости: – Вам предстоит одна важная и срочная работа, Максим Андреевич.

Если честно, то я как-то после этих слов сразу успокоился. Работа! В такое время это важно – ты не в стороне, ты вместе со всеми, вместе со страной, ты на равных. А задание? Простых заданий никто не обещал с самого начала. Для того и создавалась группа. Война! О каких простых заданиях может идти речь? В такие годины каждый выкладывается полностью. Полностью отдает всего себя без остатка. И конечно, я весь собрался и с готовностью ответил:

– Слушаю, Петр Анатольевич!

Платов выдернул из стаканчика на столе карандаш, легко поднялся и подошел к стене, где за занавеской висела карта Европейской части СССР. Я поспешил за ним следом. На карте я заметил множество каких-то пометок, маленьких разноцветных флажков на иголках. Платов обвел тупой стороной карандаша район восточнее Ельни.

– Сегодня ваша группа вылетает вот сюда. Вас встретит представитель Смерша, но работать вы будете самостоятельно. Связь с армейской контрразведкой вам нужна будет для прикрытия и некоторой помощи. Задача: встретить в условленном месте, которое я вам укажу позднее, нужного человека с документами. Обеспечить ему безопасность и сопроводить его в Москву. Очень простая задача. Правда, в очень непростых условиях, когда обстановка на этом участке фронта меняется почти ежечасно.

– Что мне нужно знать об этом человеке для выполнения задания? – почти машинально спросил я, понимая, что для такой задачи личность этого человека совершенно не важна. Мы, как особо доверенная и хорошо подготовленная группа оперативников, должны найти его, войти в контакт и доставить живым в Москву, вот и все.

– Это не простой курьер с «той стороны», не простой перебежчик. И за ним, видимо, возможна охота вражеской агентуры, – ответил Платов, задвигая занавеску на карте и возвращаясь к столу.

– Наш разведчик? – насторожился я, понимая всю меру ответственности за человека, чью работу в логове врага хорошо представлял себе. И понимал, как обидно выйти к своим и… не дойти до «финиша».

– Садитесь, Максим Андреевич, – предложил Платов, – курите. Я сейчас введу вас в курс дела. Это задание таково, что вам нужно иметь представление о некоторых его нюансах. Все члены группы тоже должны владеть этой информацией. Человек, которого вы должны будете встретить, – это майор абвера Вилли Бельц. Я завербовал его год назад. Как именно удалось завербовать, теперь неважно. Он не разделяет наши убеждения, если вы это хотели спросить. Но сейчас оставаться там, у себя, он уже не может. Потому что у него не было времени копировать документы, и он их просто выкрал из сейфа. Сами понимаете, что из-за этого поступка он «сгорел». А документация эта касается немецкой операции «Тайфун» по прорыву группы армий «Центр» к Москве и ее захват.

– Ого! – удивился я. – Значит, в наших руках едва ли не судьба всего немецкого наступления?

– Вряд ли, – спокойно возразил Платов. – Таких иллюзий я не строю. Конечно, информация о наступлении у него есть, и она бесценна, но обладание ею не решит исхода битвы. Я больше рассчитываю на информацию о руководстве абвера, о стратегических направлениях работы немецкой разведки, о возможных объектах вербовки. И еще, что очень важно: что предпримут немцы в связи с пропажей документов. Действия немцев могут дать важную информацию о том, насколько ценны документы, которые несет Бельц, насколько ему самому можно верить. И вот поэтому мне нужна ваша группа, Максим Андреевич. Здесь необходим иной опыт и иной подход. Армейская контрразведка может не справиться, подойти слишком шаблонно к выполнению этого задания.

Ночь была удивительно теплой. Нас подвезли прямо к самолету на эмке. Ребята один за другим поднимались по железной лесенке на борт. Сосредоточенный Буторин хмурил брови, Коган, как всегда, соблюдал ледяное спокойствие. И только Сосновский, легко взбежав по лесенке к люку самолета, остановился на последней ступеньке и, сдвинув форменную фуражку на затылок, оглянулся и окинул взглядом полевой аэродром, деревья по краю поля, терявшиеся в ночи. Он с шумом вдохнул ночной воздух и сказал:

– Ребята, а ночь-то какая! Как пахнут полевые цветы в это время года! Аж мурашки по спине. До чего же хорошо дома!

Я поднялся следом за Михаилом, но мне вдруг захотелось тоже постоять с ним на последней ступени трапа. Вдохнуть воздух родных лугов и лесов. Я не удержался и спросил:

– А что, в Берлине в это время года пахнет иначе? Где-нибудь в Трептов-парке, например!

– Когда архитектор Иоганн Генрих Густав Майер планировал этот парк, пытаясь «упорядоченные насаждения деревьев в Трептове» превратить в истинно народный красивый парк, достояние жителей Берлина, он думал о свежем воздухе, полезном для здоровья проведении досуга в пределах парка. Но когда я уезжал из Германии, то в Берлине пахло просмоленными факелами, сожженными книгами классиков мировой литературы и пивной отрыжкой бюргеров, которые поддержали Гитлера на последних выборах.

– Ты любил Германию? – спросил я с улыбкой.

– Да, Максим, я любил Германию. Но я любил ее такой, какой она была прежде: без нацистов. Германию Шютца, Баха, Вагнера, Мендельсона-Бартольди, потому что это была музыка, присущая немецкой душе. Душе немецкого народа, которая нашла отражение в полотнах Дюрера, Кранаха, Рименшнейдера, Кирхнера. Это великая литература мирового уровня, связанная с именами Гёте, Шиллера, Гейне, Гофмана, Манна.

– Ничего, Михаил, мы вернем миру прежнюю Германию, – пообещал я.

– Ты веришь в это? – Сосновский повернул голову и посмотрел мне в глаза. Мне показалось, он пытался понять, что стояло за моими словами. Шаблон избитых фраз или искренняя вера в нашу победу? Сейчас, в этот страшном 41-м году.

– Если бы не верил, то не стоял бы сейчас с тобой рядом вот здесь, – вздохнул я, понимая, что до этой победы нам еще очень далеко и цена ее будет очень велика.

Мы вошли в самолет и уселись на неудобные дюралевые складные кресла. Буторин уже откинулся на спинку и закрыл глаза – привычка каждую свободную минуту использовать для отдыха, восстановления сил. Коган со странным выражением лица смотрел на нас с Сосновским. Кажется, он слышал наш разговор на трапе.

– А я, знаете, о чем сейчас подумал, ребята? – заявил Борис, сложив руки на животе и сцепив пальцы в замок. – Закончится война, прикончим мы эту нацистскую гидру в ее логове, в Берлине. И в этом самом Трептов-парке поставим высокий монумент советскому солдату. Только солдату не с автоматом в руке, а с ребенком на руках – как символ спасенного от коричневой чумы мира, спасенной Европы. Знаете, как на полотне Рафаэля «Сикстинская мадонна». Только вместо мадонны – солдат со спасенным ребенком на руках!

Самолет взлетел. К этому времени каждый член группы проверил собственное имущество. Я не знаю, когда и как Платов успел все это для нас подготовить: и оружие, и несколько смен белья, и сухой паек, и карту местности, куда нам предстояло лететь и где нам предстояло работать. Но думал я не о Платове, а о своих ребятах. И ведь прав Коган, прав в том, что на руках солдата-победителя должен быть ребенок. Для этого и воюем. За будущее! Победа над вражеским солдатом – еще не конец войне. Война заканчивается не тогда, когда разгромлена вражеская армия. Она заканчивается тогда, когда в стране бывшего врага вырастают дети, которые думают по-новому, которым чужда старая идеология отцов. Борьба идет не против, а за. За детей, за мир, за будущее всех народов, которые хлебнули и еще хлебнут горя от этой войны.

Штурман разбудил меня за пятнадцать минут до посадки, сообщив, что группу встречает представитель Смерша. Ночь в месте посадки безлунная и тихая. Садиться будут по подсветке фонарей на полосе. Задача не из простых, поэтому пассажирам лучше пристегнуться. Пришлось будить ребят. Посадка в прифронтовой зоне, да еще ночью – дело не простое. Тем более что обстановка меняется ежечасно, возможны прорывы вражеских танков, а то и выброска десанта в тылу советских войск. Мои ребята тоже это понимали, и каждый первым делом проверил и зарядил оружие. Платов поступил правильно, снабдив оперативников немецкими «шмайсерами». Неизвестно, где и как придется сражаться и с кем, но бегать оперативнику с ППШ было бы тяжеловато и неудобно. Кроме автоматов каждый имел по пистолету ТТ и несколько запасных обойм.

– Ребята, высадка по схеме «Один, один, два», – приказал я своим оперативникам. – Мы не знаем, что там творится!

– Понял, – кивнул Буторин, надевая на ремень подсумки с запасными магазинами к автомату.

Коган сунул под кресло свой вещмешок и прижал его ногами, чтобы во время посадки тот не вылетел. Сосновский посмотрел на меня и тоже кивнул. Каждый знал, что делать и в каком порядке. Высадку из самолета по такой схеме мы отрабатывали заранее и уже использовали. Когда самолет остановится и откроется люк, первый из оперативников, в данном случае Виктор Буторин, прыгает вниз, не дожидаясь установки лестницы трапа. Он прыгает и сразу откатывается в сторону от люка, занимая лежа положение «к бою». Если на земле засада, если там группу ждут и атакуют или попытаются взять живьем, Буторин сразу открывает шквальный огонь, принимая весь огонь врага на себя и давая возможность прыгнуть Когану. Вдвоем они прикрывают мою высадку и Сосновского. Оставаться в самолете в любом случае бесполезно. Ему просто не дадут взлететь и расстреляют на земле. Когда штурман меня будил перед посадкой, я проинструктировал его и велел передать командиру экипажа, чтобы прорывались с личным оружием и уходили в лес, если мы завяжем бой.

Я хлопнул Виктора по плечу, и он прыгнул вниз в черноту ночи, когда самолет еще не остановился до конца. Фонари подсветки посадочной полосы погасли, вокруг была только непроглядная ночь, но неподалеку все же угадывались какие-то строения. Самолет сделал дугу и остановился. Коган прыгнул вниз и сразу исчез. Тишина! Я чувствовал, что нервы у меня сейчас сжаты до предела, как стальная пружина, но голова работала четко и ясно. Я был готов к бою, я понимал, чувствовал, что группа тоже готова к любому развитию событий. Война! Не время думать о постороннем, копаться в себе. Только боевая задача, только твой долг.

Впереди вдруг мелькнули узкие полоски света. Светомаскировочные щелевидные накладки на фары. Самодельные. Многие водители додумались, как максимально скрывать свой автомобиль от врага по ночам и все же хоть немного освещать дорогу.

– Видишь машину? – спросил я Сосновского, указав рукой вперед. – Прикрой, я выдвинусь ей навстречу.

Я прыгнул вниз, мягко приземлился на траву и перекатился через плечо в сторону. Рядом мелькнула темная фигура Сосновского. Вскочив, я пробежал, пригибаясь, несколько метров, снова упал и откатился в сторону. Выстрелов не было, не было криков команд, топота ног. Летчики остановили моторы, и теперь только легкий ветерок и звук автомобильного мотора нарушали тишину этой ночи. Сделав еще несколько перебежек, я замер, прикрываясь небольшим кустом рядом с чем-то, напоминающим колею от автомобильных колес. Главное – вовремя заметить, что кроме этой машины могли приближаться и другие или пешие враги. Машина могла быть отвлекающим фактором, а группу хотели взять живьем.

«Ну вот, командир, и снова тебе принимать решение», – подумал я с холодной решимостью. Страха не было, было лишь сожаление, что мы могли не выполнить задание, подвести Платова. «Давай, Максим, теперь многое зависит от тебя», – снова сказал я себе. Когда до машины оставалось всего метров двадцать, я встал в полный рост с опущенным в левой руке автоматом и поднял правую руку с зажатой в ней гранатой. В темноте вряд ли кто мог ее разглядеть. Машина остановилась, не доехав до меня метров пять. Это был открытый ГАЗ-64, и я подумал, что если удачно бросить гранату, а те в машине не сообразят, что означал этот мой взмах, то четверых можно будет не считать. А Михаил прикроет меня после броска. Главное – уйти самим, если начнется бой, исчезнуть в лесу, а летчиков увести с собой.

– Кто старший? – с переднего сиденья машины на траву спрыгнул офицер.

Я хорошо видел его фуражку, портупею на гимнастерке. Свет фар освещал хромовые офицерские сапоги. Чисто машинально я отмечал важные моменты. В его руках оружия нет, кобура с пистолетом, как и положено, сзади, чуть справа на ремне. За рулем машины молодой худенький боец, руки держит на руле. На заднем сиденье двое в фуражках. Это я видел даже в темноте. Значит, офицеры. Их рук я не видел. Или спокойно лежат на коленях, или сжимают оружие, стараясь не показать его мне. Пока не факт, что свои.

– Подойдите ко мне! – приказал я, чувствуя, как рука, в которой зажата граната, стала влажной.

Не от того, что я ожидал боя, смерти, не от того, что я намеревался бросить ее. Скорее от того, что я держу ее с выдернутой чекой и не готов бросить. Интуиция подсказывала мне, что это все же свои. Немцы, диверсанты не стали бы так себя вести. У них времени нет на долгие разговоры, соблюдение формальностей. Диверсанты такие операции по захвату планируют иначе. Либо сразу удается обмануть «гостя», либо скоротечный огневой контакт – перебить всех, захватив старшего живым. Диверсанты будут «разговаривать» от силы еще минуту, потом откроют огонь на поражение. Если через минуту я не услышу ответа на пароль, бросаю гранату. Но я его услышу. Этот парень волнуется, но волнуется он как надо. Он волнуется из-за того, что может сорвать операцию, которую проводит Москва, а не потому, что он предатель или боится пули в затылок, если оплошает, если его просто заставили захватить нас под страхом смерти.

Офицер с готовностью пошел мне навстречу и остановился в трех шагах не доходя до меня.

– В Свердловске сегодня ветрено, – сказал он, понизив голос, – пять – семь метров в секунду.

– В Куйбышеве порывами до семнадцати, – ответил я условной фразой, – ожидается дождь.

– Здравствуйте, – заулыбался особист и шагнул навстречу, протягивая руку, – лейтенант Званцев! Поступаю в ваше распоряжение!

Теперь я разглядел погоны лейтенанта и обветренное молодое лицо с внимательными смеющимися глазами. Он протянул мне свое служебное удостоверение оперативного сотрудника контрразведки. И когда он начал рассказывать о поставленной ему задаче, я снова понял, насколько Платов осторожен и насколько он горазд строить такие операции не повторяясь, сохраняя конспирацию даже в своем тылу.

Через пятнадцать минут к самолету подъехала полуторка для нашей группы и тягач для самолета, чтобы оттащить его в укрытие и замаскировать. На рассвете он должен был улететь назад с ранеными на борту. В машине на ходу я коротко обрисовал ребятам ситуацию.

– Армейское командование знает, что контрразведка проводит какую-то операцию в прифронтовой полосе. Но ее сути не знает. Даже начальство Званцева не знает подробностей, кроме того, что нам нужно было выделить сотрудника для помощи и связи с командованием. Так что детали может узнать только этот лейтенант. Парень он, кажется, толковый, энергичный и боевой.

– Время «Ч» завтра? – спросил Буторин.

– Да, спать нам сегодня не придется, а может, и двое суток или больше, – заверил я. – У нас две точки встречи. Какую выберет Бельц, мы не знаем. Наша задача сегодня: разбившись на две группы, изучить места встречи, подходы, обстановку. Особое внимание ночью перед встречей. Еще раз напоминаю, что после контакта нам придется прикрывать Бельца хоть собой, но довести до охраняемого блиндажа, а оттуда под усиленной охраной уже к самолету. На этих точках ждем всего три дня в условленное время на рассвете. Если он не придет, тогда докладываем Платову, и он принимает решение, что нам делать дальше.

Через час без приключений группа добралась до покосившегося деревянного дома в селе. Правда, от села мало чего осталось, но все же здесь удалось разместить кое-какие службы обороняющихся частей. Пока на печке-буржуйке закипала в чайнике вода, мои оперативники раскладывали топографические карты.

– Федор, доложи коротко обстановку в тылах, – приказал я Званцеву. – Диверсанты, их активность, методы противодействия, уничтоженные, пленные диверсанты!

Сосновский сразу подвинул к себе карту и приготовился слушать. Буторин и Коган, обсуждавшие что-то вполголоса, замолчали и повернулись к лейтенанту. Званцев нахмурил брови, прищурился, как он это делал обычно, когда сосредотачивался или задумывался. Он заговорил неторопливо, старательно подбирая слова. Парню явно хотелось понравиться московским оперативникам, не ударить перед ними в грязь лицом. В общем, говорил он толково, не увлекаясь деталями и не впадая в излишнюю эмоциональность. Из рассказа лейтенанта получалось, что обстановка была напряженной не только на самой линии фронта, где наши войска пытались удержать гитлеровцев ценой огромных потерь, но и в тылах фронта. Немецкие разведывательно-диверсионные группы действовали активно, нагло и не особенно считались с потерями. С одной стороны, они жертвовали в основном не немцами, а выходцами из Советского Союза, изменниками. С другой стороны, это все говорило, что группа армий «Центр» любой ценой пытается пробиться в кратчайшие сроки к Москве. Участились атаки на штабные автомашины в тылах фронта, рвалась проводная связь, минировались мосты, поджигались склады. Чаще всего не военные, а именно гражданские, продуктовые. Цель была ясна – посеять панику, в том числе и среди населения.

– Какими силами располагают части по охране тылов фронта? – спросил Буторин, опередив мой вопрос.

– Насколько я понимаю, единой структуры нет, – опустив голову, ответил Званцев. – Есть полк пограничников, который взял под охрану важнейшие коммуникации, мосты, переправы. Часто с марша снимают свежие части, следующие к фронту, чтобы выполнить какие-то противодиверсионные мероприятия. Ну и личный состав особых отделов частей, конечно. Когда нам удается выбить у командования какие-то подразделения для выполнения такого рода задач.

– Сколько немецких групп работает против нас в полосе фронта, армии? – спросил Сосновский, выпустив в потолок струю табачного дыма и изящно стряхнув пепел в пустую банку из-под тушенки.

– Я такими сведениями не располагаю, но по косвенным признакам и сообщениям от вышестоящего начальства могу сделать свои выводы. Не уверен, что они правильные.

– Делай, лейтенант, делай! – посоветовал Коган. – Все приходит с опытом. В том числе и умение делать правильные выводы.

– Я считаю, что в полосе фронта примерно до ста километров действует одна мобильная группа и не больше. Численность группы такова, что она одновременно может выполнять несколько задач, совершать несколько диверсий в разных местах, но руководит ею один опытный человек. Пленных диверсантов у нас нет. Не удалось взять ни одного, хотя убитых за последние две недели около десяти человек. Как-то идентифицировать тела убитых не представляется возможным. Ни у кого практически нет отличительных характерных признаков в виде татуировок, каких-то особых примет и тому подобное.

– Ладно, – я прервал обсуждение. – Понятно, что армейское начальство этим вопросом заниматься не будет. У него другая головная боль. А солдат, он не обучен брать живьем врага, он обучен уничтожать фашистов, и в этом его философия и его правда. Не будем судить строго, будем разбираться на месте… Значит, так: делимся на две группы, каждая работает в своем районе встречи с «объектом». Ты, Званцев, сообщаешь командованию частей, что в их зоне ответственности могут появиться оперативники НКВД из Москвы. Определяем обстановку, степень риска и организуем – каждая группа на своем участке – встречу «объекта». Дальше по плану.

Конечно, я оставил себе участок наиболее вероятного появления перебежчика. Ответственность лежала целиком на мне как на командире группы, поэтому и все риски приходится брать на себя. Не потому, что я не доверял своим товарищам. Нет, я просто не хотел, чтобы они брали на себя излишнюю ответственность.

Я оставил рядом с собой Сосновского. Он лучше других знал немецкий язык, практически в совершенстве. До войны он несколько лет работал в Германии. С Коганом я отправил Буторина. Виктор тоже все-таки хорошо знал немецкий. Да и пара у них складывалась неплохая. Они хорошо понимали друг друга, были даже в чем-то похожи…

Понесший большие потери механизированный корпус маневрировал оставшимися силами, выполняя приказ задержать немцев, не дать пробиться немецким маневренным танковым группам и мотопехоте в тыл нашим частям и соединениям. В контратаках были потеряны почти все танки, но удалось сохранить хотя бы часть противотанковой артиллерии на автомобильной тяге. Когда Буторин и Коган прибыли в штаб корпуса, там бензовозы заправляли полуторки, приданные орудийным расчетам. Какой-то майор с раскрытым планшетом разыскивал комбата. Справа, из-за деревьев, выбежал капитан, у которого гимнастерка на спине была мокрой от пота. Майор тут же остановился рядом с ним и разложил на капоте машины карту.

– Куда-то собрались, – кивнул в сторону офицеров Буторин и тут же поймал за рукав пробегавшего бойца. – Ну-ка, торопыга, где у вас командир полка?

– Не знаю, вы вон начальника штаба спросите, – попытался вырвать руку боец, но тут Коган, сделав грозное лицо, вытащил из кармана удостоверение НКВД, и солдат сразу сник и присмирел.

Послушно проведя двух незнакомых майоров между деревьями, он указал на землянку между двумя мощными соснами. Возле нее стоял часовой с карабином на ремне, и это уже наводило на мысль, что здесь располагается либо штаб, либо это землянка командира полка. Им повезло, что это оказалась именно штабная землянка и командир полка находился на месте. Смуглый майор, без фуражки, с перевязанной наскоро головой, увидев удостоверение Буторина, сразу отпустил двух офицеров.

– Мы не будем вас надолго задерживать и отвлекать, товарищ майор, – Буторин расстелил на столе свою карту, достав ее из планшета. – Это – район боевых действий, который вам должен быть знаком. Это – небольшой лесной массив, овраг, спускающийся к реке, и излучина реки. Какова здесь обстановка?

– Боюсь, что здесь скоро будут немцы. Так мне доложила моя разведка, товарищи. Мы отошли с излучины, потому что там нет условий для организации оборонительного боя. Нам было не удержать переправу. Этого моста, что обозначен на карте, нет со вчерашнего дня.

– Значит, там сейчас уже могут быть немцы? – Коган со злостью сжал руку в кулак и чуть было не грохнул им по самодельному деревянному столу.

– Надеюсь, что нет, – поспешно покачал головой майор. – Я получил сведения, что немецкая группа в составе около тридцати танков, нескольких бронетранспортеров и пары десятков мотоциклистов обошла переправу с севера и должна выйти к излучине. За лесом группа развернется и атакует тылы наших соседей, и тогда вся вот эта местность на десятки километров окажется в клещах. Они гусеницами пройдут по нашим подразделениям, у которых не осталось противотанковых средств. И танков здесь у соседей нет!

– Они выходят в этот квадрат? – ткнул Буторин пальцем в лесной массив на карте.

– Да, и я отправляю туда свою батарею. Постараемся сорвать их прорыв из артиллерийской засады. Там есть удобное место!

– Мы с вами, товарищ майор, – Виктор стал торопливо складывать карту. – Возможно появление диверсантов. Мы хотели попасть в этот район раньше, но теперь все осложнилось. Их надо взять живьем, а ваши бойцы их просто перебьют.

Кивнув, командир полка сорвал с гвоздя на стене свою фуражку и вышел из землянки.

На улице бойцы уже забирались в полуторки, противотанковые пушки ЗИС прицеплены, мотоциклисты заводили свои машины, пулеметчики усаживались в люльки, проверяя крепление оружия. Майор Кожевников подошел к офицерам и указал начальнику штаба на оперативников.

– Павел Борисович, отправь с батареей представителей НКВД.

Майор Буранов удивленно посмотрел на незнакомых офицеров, на командира полка, потом подозвал комбата. Тот только махнул рукой и велел садиться в замыкающий грузовик.

– Дайте нам мотоцикл! – Буторин успел схватить за локоть убегавшего командира батареи.

– На кой черт вам… – начал было тот, потом крикнул старшине, возглавлявшему группу мотоциклистов-разведчиков: – Возьмешь их с собой!

– Нет, – Буторин не выпускал руки комбата. – Дайте нам отдельный мотоцикл. У ваших людей своя задача, а у нас – своя!

Через пять минут Буторин уже заводил мотоцикл, а Коган остановил бойца, который хотел снять ручной пулемет с крепления на люльке мотоцикла. Под ногами в люльке лежал брезентовый мешок с полными дисками к пулемету. Их там было штук десять. Этот факт немного успокаивал, учитывая, что поездка не обещала быть увеселительной прогулкой. Батарее предстоит схватка с несколькими десятками немецких танков, и оперативники с трудом понимали, на что рассчитывает командир полка, отправляя четыре орудия в засаду.

Лесная дорога почти не давала пыли из-под колес, движущихся на максимальной скорости автомашин и мотоциклов. Дорога петляла. Три мотоцикла с бойцами, которые хорошо знали и заранее разведали дорогу, ехали впереди на некотором удалении. Главное, чтобы водитель головной машины видел их постоянно. Буторин и Коган ехали в колонне замыкающих мотоциклистов-автоматчиков. Ремешки фуражек пришлось опустить на подбородки. Буторин вел мотоцикл так уверенно, как будто у него был многолетний опыт езды на этом виде транспорта. Коган посматривал на товарища, сидя в люльке, и сжимал в руках приклад «дегтяря», стоявшего сошками на люльке перед ним. С врагом можно было столкнуться где угодно. Они вдруг неожиданно для себя оказались на передовой. Хотя здесь сейчас везде была передовая. Немцы рвались к Москве.

Машины остановились в молодом перелеске, откуда видны были река и почерневшие от гари поля за ней. Капитан Дятлов выскочил из головной машины, и тут же к нему подбежали командиры орудий. Разложив карту на ближайшем пеньке и сев рядом лицом к реке, комбат начал отдавать приказы.

– Первое орудие замаскировать на дороге между оврагом и лесом. Подготовить запасные позиции. Учтите, вам придется катать орудие вручную. Поэтому расчистить «дорожку». По моей команде делаете три прицельных выстрела по головной машине. Ваша задача – запереть колонну между лесом и оврагом, чтобы она не могла развернуться в атакующий порядок. Второе и третье орудие расположить вот здесь, повыше, ваши позиции слева от нас. После того как загорятся головные машины, открываете огонь. Выбирайте цели грамотно. Те, кто разворачивается, – они создают лишние заторы, если их сбивать с катушек. В горку к вам они на гусеницах не пойдут. Не подняться им здесь, да и не сразу они поймут, откуда по ним ведется огонь. Первое орудие, ты откатываешься и снова бьешь. Вноси сумятицу, побольше из них дыма и огня выжимай. Четвертое орудие, твоя задача – не дать развернуться колонне и уйти назад. Учти, у них там три направления кроме направления вперед. Тебе запереть все три.

Снова заурчали машины, подгоняя орудия поближе к огневым позициям. Лафеты отцепляли и уже на руках катили орудия дальше. Помогали автоматчики, замаскировавшие свои мотоциклы. Машины отгоняли в лес. Комбат успевал везде. То советуя, то просто морально поддерживая, ободряя бойцов и командиров. Автоматчики, закончив помогать выкатывать орудия на позиции, бросились выполнять собственные задачи.

– Первое отделение – группа огневой поддержки четвертого орудия. Второе отделение – маневренная огневая группа. Третье отделение – вам вторая огневая позиция. Отправить пару мотоциклов и разведать обстановку в лесочке. Туда могли просочиться вражеские автоматчики.

– Товарищ капитан, мы с ними лесок проверим, – тут же предложил Буторин, заводя мотоцикл.

Дятлов только махнул рукой и бросился поторопить водителей отгонять и маскировать машины. Боеприпасы разгружены, машины убраны, расчеты продолжали маскировать свои позиции. Отправленный на разведку мотоцикл еще не вернулся. Наскоро устроенный командный пункт углубляли. Связисты закончили прокладку проводной телефонной связи с каждым орудием.

Два мотоцикла с бойцами двинулись между редколесьем на восток, туда, где раскинулся небольшой смешанный лес. Он нигде не доходил до реки, был весь испещрен балочками, поросшими папоротником, и пригорками со стройными кудрявыми березками. «Под такими березками сидеть, набросив на плечи пиджак и жуя травинку, стихи в тетрадку записывать», – подумалось Когану, пока он пытался удержаться в люльке мотоцикла, несущегося по пересеченной местности, то спускающегося в ложбинки, то взлетающего на пригорок.

Буторин вел мотоцикл и все время морщился. Треск мотоциклетных моторов заглушал все вокруг. Приближение врага можно было проворонить в два счета. Может быть, только звук выстрелов может быть громче, чем звук мотора мотоцикла. Им оставалось проехать еще метров четыреста до того места, где у ручья, обозначенного на топографический карте, их мог ждать Вилли Бельц. Сейчас самое время остановить мотоциклы и обследовать эту часть леса. Если немцы здесь, то они не глухие и треск мотоциклов услышали.

И все же сержант на головном мотоцикле не сумел вовремя заметить немцев. Спасло его и бойца за рулем машины то, что немцы тоже ехали на мотоциклах и не сразу увидели противника. Водитель резко затормозил и вильнул в сторону кустов. Сержант выпрыгнул из люльки и покатился по траве. Немцы открыли огонь из автоматов, и пули мгновенно в труху разнесли молодую березку. Сержант снова перекатился за деревьями и дал в ответ несколько очередей. Его водитель уже лежал за большим замшелым камнем и бил в сторону немцев короткими очередями. Треск очередей ППШ сливался с сухим шелестом «шмайсеров».

Второй мотоцикл сразу свернул за деревья, но налетел колесом на незаметный в траве ствол упавшего дерева и перевернулся. Буторин вовремя успел уйти с лесной дороги, и теперь они с Коганом, присев за деревом, пытались понять, сколько немцев и с какой стороны они находятся. Боец на дороге рядом с перевернувшимся мотоциклом был ранен. Он пытался переползти за деревья и тащил в окровавленной руке брезентовую сумку.

– Прикрой, Витя! – крикнул Коган и, упав на землю, быстро пополз в сторону солдата.

Немцы мгновенно засекли Бориса, и град пуль ударился в землю вокруг него и раненого бойца. Стреляли из березняка, который Буторину был плохо виден. И тогда он встал в полный рост за дубом и стал бить в том направлении длинными очередями, опустошив три магазина. К счастью, бойцы с первых мотоциклов были живы и открыли огонь почти сразу. Причем заработал и ручной пулемет. Немцы не спешили идти в атаку, видимо не понимая, какие против них здесь в лесу действуют силы. Наверняка для них столкновение с русскими было такой же неожиданностью, как и для группы разведчиков.

Но тут новый звук привлек внимание Буторина. Он толкнул в плечо Когана, перевязывающего раненого бойца. Борис поднял голову и прислушался. Оба догадались, что это звук автомобильного мотора. Или подкрепление подошло к немцам, или… Пулеметная очередь хлестнула по кустам, сбивая ветки, срезая, как косой, молодые деревца. Немецкий пулемет косил все вокруг длинными очередями. Бойцы сразу прекратили огонь. Или кто-то был убит, или ранен, или они постарались сменить позицию, попав под шквальный огонь пулемета немецкого бронетранспортера. Теперь было ясно, что это не просто грузовик.

– Гранаты, – простонал боец.

Буторин сразу понял, что за сумку тащил с собой раненый. Он распахнул брезент и достал из сумки три гранаты Ф-1. Рассовав две по карманам, он зажал одну в руке, а в другую взял автомат.

– Боря, я возьму пулеметчика на себя, а ты, если что, прикрой, отвлеки. Там подлесок густой, можно подойти близко.

– Ты левее возьми, там пригорочек. Эту нашу позицию они уже засекли. Боюсь, что уже ползут в нашу сторону. Не столкнись с ними!

Ползти с гранатами в карманах было неудобно. Буторин подумал о том, какие у него завтра будут синяки на бедрах от таких упражнений, и на душе сразу стало легче. «Правильно, о жизни думай, о завтрашнем дне. А синяки – это так, для девочек, это просто насмешка. Они пройдут, а вот пуля в сердце – это уже серьезно. Думай о синяках, проклинай эти кусты и гранаты вместе с фашистами, в которых они скоро полетят. Ох полетят! В том числе и за то, что я натерпелся, ползая с гранатами в карманах!»

Сзади снова началась активная перестрелка, снова затрещали ППШ, а значит, ребята еще живы. И снова заработал немецкий пулемет, снова заурчал двигатель бронетранспортера. Значит, продвигается железная коробка по лесу, а за ней перебегают автоматчики. «Так они пол-леса пройдут не останавливаясь», – думал Буторин, снова перекатившись влево на несколько метров. Вот и пригорок, о котором они говорили с Борисом. А пулемет лупит совсем рядом. Метрах в пятнадцати, не дальше. Понимая, что с этой стороны пригорка его немцам не видно, Буторин на четвереньках, как собака, стал подниматься вверх, шипя от боли, когда под колено попадался острый камешек.

Буторин понял, что сильно ошибся и насчет пригорка, и насчет того, что не виден немцам, и в том, что с такой легкостью посчитал врага дураком. Двое автоматчиков, видимо из боевого охранения, шли через пригорок, внимательно глядя по сторонам и выискивая русских. Наверное, они все же слишком увлеклись тем, что искали русских под пригорком, за деревьями внизу. То, что русский окажется прямо у них под ногами, стоя на четвереньках, они, видимо, никак не ожидали.

Все, что в этой ситуации смог сделать Буторин, что подсказали ему его боевые рефлексы, – это упасть на спину и одновременно с ударом под ноги ближайшему немцу дать автоматную очередь. Автомат он держал одной левой рукой, и поэтому эффект от стрельбы был слабоват. Да и делать все пришлось поспешно. Тем не менее задний автоматчик рухнул на траву как подкошенный и, прокатившись пару метров вниз, замер у колючего кустарника. Но ближайший к Буторину враг оказался невредим, хотя и немного растерялся. Немец упал, выпустив автомат, который висел на ремне на его плече. Буторин уже не мог стрелять, потому что немец навалился на его автомат и пришлось поспешно выпустить оружие из рук и сцепиться с солдатом врукопашную.

Вопрос был простым: или выпустить гранату, зажатую в правой руке, и драться с немцем голыми руками, или постараться не терять ее. Не задумываясь, оперативник принял другое решение, которое ему подсказала интуиция. Нет времени бороться, кататься по земле. Это не борцовский ковер, и здесь не зарабатывают баллы удачными бросками и другими проведенными приемами. Здесь бьются насмерть. И все решает время, секунды. И Буторин не стал хвататься за руки немца, не стал отрывать его пальцы от своего горла. С головы немца во время падения слетела каска, и это решило его судьбу. Буторин что есть силы ударил зажатой в кулаке гранатой немца в висок, потом еще и еще.

Тело еще падало и сползало по склону на виду у немецких автоматчиков, а Буторин уже вырвал кольцо, и окровавленная граната полетела прямо в кузов бронетранспортера. Несколько очередей ударили по пригорку, но Виктор упал и откатился в сторону за дерево. Падая, он успел сунуть руку в карман и вытащить вторую гранату, и снова бросок. Он еще не успел вырвать предохранительное кольцо, как внизу раздался взрыв. Не задумываясь он бросил вторую гранату снова в кузов бронетранспортера, откуда вспучился серый гриб взрыва. Третья граната полетела в автоматчиков у склона, а потом Буторин хватал автомат за автоматом. Сначала одного убитого немца, потом второго. Он опустошал магазин за магазином «шмайсеров», когда нашел, наконец, свой автомат и глянул вниз из-за дерева.

В открытом кузове колесно-гусеничного бронетранспортера что-то дымило. У турели пулемета скорчилось тело солдата. Еще одно свесилось с борта головой вниз. Водительская дверь была открыта, и оттуда свисала окровавленная рука. Несколько тел немецких солдат лежали вокруг машины, и среди них, осторожно ставя ноги на траву и постоянно крутя головой из стороны в сторону, медленно продвигался Коган. Буторин хотел окликнуть товарища, но воздержался. Поверни сейчас тот голову на окрик, а тут недобитый немец поднимет оружие, и пиши пропало! Чуть дальше, из-за деревьев, вышли двое разведчиков. Коган на что-то указал им рукой. Наконец Борис остановился, убедившись, что в живых никого из немцев не осталось, и крикнул:

– Виктор! Отзовись! Живой?

– Здесь я! – отозвался Буторин и начал спускаться. – Чего мне сделается.

И тут совсем недалеко раздался пушечный выстрел. Все сразу обернулись на звук. Второй выстрел, потом сразу два слились в один гул. Разведчики слушали, замерев на месте и пытаясь понять, что там сейчас происходит на батарее, как развивается бой. Что-то изменилось, выстрелы стали другими.

– Танки стреляют, – пояснил мотоциклист. – Немецкие.

Прислушавшись, Буторин и Коган стали постепенно различать выстрелы наших и немецких пушек. Танки били почти не переставая. Конечно, несколько десятков машин попали в огневые клещи. И они еще даже не поняли, откуда по ним ведется огонь. А артиллеристы, как в тире, выбивали из-за укрытия танк за танком. Вот уже над лесом стали подниматься столбы черного дыма. Сквозь артиллерийскую канонаду пробивались автоматные и пулеметные очереди.

– Все живы? – спустившись с пригорка, спросил Буторин.

– Так точно, товарищ майор, – бодро ответил сержант-автоматчик. – Двое раненых. Один тяжело, крови много потерял. В бедро пуля угодила, задела артерию.

– Раненых на мотоцикл и на батарею. Сам проедь немного вперед и посмотри, откуда немцы сюда проскочили, есть там проход для танков или нет. А мы на другом мотоцикле осмотримся дальше в лесу и вернемся. Действуй, сержант! – приказал Буторин, хотя командовать он тут не имел права. Может быть, только как старший по званию. Тем более что его приказы не расходились с приказом, полученным сержантом на батарее.

Когда разведчики уехали, Буторин попытался завести мотоцикл, но тот категорически отказывался работать. Коган подошел, присел на корточки рядом с машиной и указал на обрывок провода. Пуля срезала верхушку свечи зажигания и клемму. Махнув рукой на технику, Буторин достал карту, осмотрелся, пытаясь сориентироваться на местности.

– Метров четыреста! – сказал он, силясь перекричать шум близкого боя. – Давай бегом, иного выхода у нас нет. Если Бельц у родника, то он, скорее всего, затаился или хотя бы знак какой-нибудь оставил, что был там.

Они бежали друг за другом, держа дистанцию метров в двадцать или двадцать пять, но не больше и не меньше. Так можно было держать в поле зрения гораздо большую площадь. Приходилось думать и о возможных минах, и о встрече с гитлеровцами, если те на бронетранспортере были не единственными в этом лесу. Могли прорваться и еще какие-то группы разведчиков.

Не останавливаясь, они так же бегом прочесали местность вокруг родника и только потом упали на траву и стали жадно пить, умываться, с наслаждением ощущая ломящий зубы холод воды. Бой не утихал. Радовало то, что звуки выстрелов советских орудий все так же слышались редко, но регулярно. Значит, орудия целы и продолжают бить по танкам. А те, запертые в узком, неудобном для танкового боя месте, несут потери, горят.

– Ну что, результата ноль? – задал Коган явно риторический вопрос.

– Его тут не было. Влажная земля, он обязательно оставил бы следы. Мы с тобой и то оставили, иначе бы не подошли к воде. Только не говори, что он не хотел пить.

– Какая теперь разница, – пожал Коган плечами. – Не встретились, а завтра эта местность, скорее всего, окажется под немцами. Есть у нас только одно утешение. Если получится, завести бронетранспортер и пригнать этот трофей к нашим. Не пешком же топать пятнадцать километров до штаба полка?

Глава 2

Дорога была пустая, пыльная, нагонявшая тоску. Сколько горя она повидала, сколько трагедий личных, семейных, помимо общей страшной трагедии всего народа. Узкий проселок, тянувшийся между полями, всего несколько дней назад служил дорогой к спасению. Жители прифронтовой полосы бежали от войны, бросая дома, нажитое имущество. С собой брали только самое необходимое, кто-то пытался вывести домашнюю скотину. И вот тут их накрыли «мессеры»! Было понятно, что вражеские самолеты с ненавистными крестами на крыльях выскочили вон оттуда, из-за леса, и пошли поливать из пулеметов беззащитных людей. Они шли на бреющем полете над дорогой и расстреливали всех, кто попадался им на пути. И люди, бросая свой скарб, хватая детей, бросились в поле. Я даже представил, как это было, ведь видеть такое приходилось, и не раз. Море людей разливалось по полю, а самолеты делали заход за заходом, гоняясь за мелкими группами людей, за повозками, телегами. Они сыпали малокалиберные бомбы, перепахивая ухоженную возделанную землю полей с человеческой плотью, кровью.

Сейчас тел на поле и на дороге не было. Только чернела земля в местах разрывов. Наверное, всех похоронили где-то рядом в братской могиле. А вот разбросанные вещи, колеса тележек, трупы животных еще лежали, вспухая на солнце.

– Вот, Максим, еще одна мерзкая сторона войны, – сказал мне Сосновский, ведя наш открытый газик, – мерзкая сторона нацизма. Они воюют не с армией, их цель – не столько победить армию, сколько уничтожить страну, народ!

– Ничего, они за все ответят, – убежденно ответил я, чувствуя, как скулы сводит от ненависти. – Кроме законов морали, человечности, есть еще законы физики. Любое действие порождает противодействие. Только у нас тут будут свои законы. Наше противодействие будет таким сильным, что сметет эту нечисть с нашей земли. За все, Миша, за все им придется ответить. А пока давай побережем нервы и не будем поддаваться эмоциям. Мы с тобой чекисты, и наша голова должна быть холодной, а сердце горячим.

– Холодная, холодная, Максим, – заверил Сосновский и кивнул в сторону столбов. – Смотри, раньше провода висели, а теперь еще и столбы повалены, в нижней части расщеплены. Я еще тогда подумал, что это диверсия, кто-то связь нарушает.

– Ну-ка, останови, – приказал я и выпрыгнул из машины на обочину.

Сосновский догнал меня, и мы присели у первого же поваленного столба. Точно, следы копоти, в щепки разбитый обрубок столба. Знакомая работа. Небольшой заряд взрывчатки – и столб срывает, расщепляет основание, и он падает, обрывая провода или повисая на них. Если таким образом повалить три столба, то не составит труда порвать и провода связи, смотать большой кусок и увезти с собой, чтобы ремонтная бригада не восстановила поврежденный участок. Тут никаких сил не хватит, чтобы восстанавливать связь на таких участках. Работали диверсанты, нет никаких сомнений. И Михаил со мной согласился. Он даже присел на корточки и понюхал древесину.

– Сегодня взрывали. Запах взрывчатки еще не выветрился.

Да, запах был. Я это тоже чувствовал. За эти несколько дней я пришел к твердому убеждению, что для борьбы с вражескими диверсионными отрядами сил особых отделов не хватит. Для контрразведывательных мероприятий хватит, а вот противостоять, да тем более таким массовым заброскам диверсионных групп в тылы фронта нужна другая система. Что-то вроде частей по охране тылов фронта. Надо будет обязательно поделиться этой мыслью с Платовым, а еще лучше с Берией. И тут я понял, что наша машина, оставленная на краю дороги, стала объектом внимания каких-то людей. Около нашего газика остановился грузовик с бойцами в кузове. Обернувшись на звук мотора, я присмотрелся и сразу по зеленым фуражкам понял, что это пограничники. В кузове их было человек пятнадцать, а из кабины вышел офицер.

– Будем надеяться, что это наши, – сказал я Сосновскому, с трудом удержавшись, чтобы не передвинуть кобуру с пистолетом ближе под правую руку и не расстегнуть ее.

Мы шли к машине и оба думали, как потом выяснилось, что это вряд ли диверсанты, переодетые в нашу форму. Не стали бы они так действовать и разъезжать так свободно. Да, немцы переодеваются в форму красноармейцев, но для того, чтобы беспрепятственно проскочить какой-то район, чтобы не вызвать подозрения среди других армейских машин. Да и неинтересны мы с Михаилом были бы для диверсантов. Что такого особенного в двух майорах? Если бы мы везли какие-то важные документы, то не стали бы останавливаться и нюхать взорванные столбы.

– Отдельный пограничный полк НКВД, – козырнув, представился офицер, – капитан Мороз. Прошу вас предъявить документы. Прошу подчиниться, потому что мы имеем особый приказ в рамках борьбы с фашистскими диверсантами в нашем тылу.

– Все правильно, товарищ капитан, – кивнул я, доставая из нагрудного кармана удостоверение личности. – Я бы скорее возмутился и написал бы рапорт, если бы вы проехали мимо и не обратили на нас внимания. Мы не так давно видели оборванные провода связи, а здесь вот еще и подорванные столбы. Это работа диверсантов.

– Так точно, товарищ майор, – возвращая мне документы, согласился пограничник. – Несколько групп из нашего полка ведут розыск, но пока безрезультатно. Они очень хорошо маскируются, это опытные диверсанты.

– И что? Вообще никаких ни сведений, ни показаний очевидцев? – спросил Сосновский. – Тут и перемещения подразделений, и беженцы. Милиция, я так понимаю, в прифронтовой полосе все еще выполняет свои обязанности.

– Сведения есть. Отрывочные, – угрюмо ответил капитан. – Их видели, но, к сожалению, не в лицо, а издалека. Одеты в нашу красноармейскую форму. В одном случае они свалили столб и порвали провода, зацепив его полуторкой. А в другом – взрывали столбы небольшими зарядами. И уехали потом на мотоциклах. Номера или какие-то особые приметы транспорта нам получить от свидетелей тоже не удалось.

– Думаете, что это одна и та же группа? – спросил я капитана, доставая планшет с картой. – Покажите, где еще уничтожалась связь.

– Вот здесь, севернее города, вдоль вот этой дороги, – стал показывать пограничник, сдвинув фуражку на затылок. – Мы сейчас здесь, на этой дороге с вами, так что вот вам еще два участка. И все в полосе примерно пятидесяти километров по фронту. Да, скорее всего, это одна и та же группа. Считаю, что она многочисленная: не два диверсанта. Я думаю, что их человек десять или двадцать. Передвигаются в одном направлении и действуют двумя-тремя группами, взрывая и уничтожая. Потом меняют направление и уходят из этого района, а мы их там ищем. Потом все повторяется в другой точке, и они снова исчезают.

– Милиция, местная администрация населенных пунктов оповещены? Комендатуры?

– Конечно. Все, кто имеет какую-то власть в тыловых районах, все оповещены.

– Слушайте, капитан, – я задумался, глядя на карту. Мне не давала покоя река, делавшая в этой местности поворот. – Вы видите эти три моста на реке? Вы их видели?

– Вот этого у Сосновки уже нет. Неделю назад переполненный грузовик снес его. Старый, не рассчитали вес. Рухнул. Этот, ниже по течению, и мостом-то назвать нельзя, пешеходный он. Телегу, и ту не выдержит. А этот, третий, на каменных опорах и в основании швеллер. Его перед войной, говорят, строили. Между прочим, категории «бт», с нагрузкой до тридцати пяти тонн.

– Значит, в этой местности – это единственный мост на рокадном направлении, который в состоянии выдержать вес танков? И даже Т-34, – я посмотрел в глаза капитану. – Слушайте, Мороз, я бы на вашем месте доложил об этом командованию. Чтобы взяли под особый контроль мост. Обстановка меняется ежечасно. И если немцы предпримут удар на этом направлении, то наши не смогут подтянуть резервы с левого берега, если мост взорвать.

– Пожалуй, – кивнул капитан. – Не наше это дело, но я постараюсь убедить кое-кого. Заодно проскочу, посмотрю, какая там охрана.

Пограничники уехали на запад, а мы с Сосновским стали рассматривать карту. Послезавтра утром встреча с перебежчиком. И надо разузнать, какова обстановка. Михаил постучал пальцем по карте, где на берегу реки топографическими значками были обозначены строения, и под ними надпись «сан. Рассвет». И неподалеку «клх. Октябрь, центр. ус.».

– Давай сюда свернем, – предложил Сосновский. – Санаторий был, похоже, областного значения. Для передовиков производства. И в центральной усадьбе могли разместить какой-нибудь штаб. И там обязательно есть начальство.

– Думаешь, что нам удастся уговорить командование провести войсковую операцию и районе старой мельницы? – усмехнулся я.

Вообще-то такая мысль у меня была у самого. Вопрос по степени важности вполне позволял такое решение применить, но вот мы-то с ребятами не имели полномочий раскрывать свои карты и рассекречивать операцию. Попытаться связаться с Платовым? Попросить его повлиять на ситуацию? Здравый смысл подсказывал, что если бы Платов мог повлиять таким образом, он бы это сделал. А раз он послал сюда нашу группу, значит, рассчитывает, что мы справимся, что это решение наиболее практичное.

Мы свернули налево на перекрестке, где чудом сохранился покосившийся, пробитый осколками указатель на санаторий. Дорога до войны тут была, наверное, хорошая. Мягкий песчаный грунт делал езду исключительно приятной, с легкими плавными поворотами между соснами. Но сейчас грунтовую дорогу разбили гусеницами танков, несколько воронок и объездов превратили этот путь в сущее мучение.

– Сдается мне, что это госпиталь, – вдруг сказал Сосновский.

Я тоже думал, что в санатории может располагаться госпиталь. Немного порадовало, что мы с Михаилом думаем и анализируем одинаково. Госпиталь, рядом вполне возможен штаб. Там можно о многом узнать, о положении на этом участке фронта и хорошенько подготовиться к встрече с перебежчиком.

– Фронт подходит, – сказал я Сосновскому, удерживаясь за приборную панель рукой на особенно больших кочках. – Госпиталь, скорее всего, эвакуировали, и мы с тобой просто время теряем.

– Кто знает, кто знает, – философски заметил Михаил. – Только я начинаю привыкать, что везет нам крайне редко. Чаще приходится получать желаемое, потопав ножками, поползав на пузе и постреляв от души. Так ведь недолго и женщинам перестать нравиться.

Чертыхнувшись, Сосновский резко крутанул руль вправо, заезжая правым колесом на траву. Навстречу, отчаянно скрипя расшатанными кузовами, проехали две полуторки, груженные выше бортов матрацами и байковыми одеялами. Сверху на матрацах в каждой машине лежали красноармейцы среднего возраста, в расстегнутых гимнастерках и без ремней. Значит, госпиталь был, но сейчас эвакуируется или уже эвакуировался. А это вывозят остатки имущества. Сосновский нахмурился и прибавил газу.

Машина въехала в ворота, точнее, через место, где они недавно были. Видимо, сюда попала бомба, и один кирпичный столб снесло до основания, а от второго остались торчавшие из земли осколки почерневшего от копоти кирпича. «Как гнилые зубы», – подумалось мне. Когда мы въехали во двор, то стало видно, что санаторию досталось с начала войны. Сгорел полностью деревянный флигель. И дальнее крыло горело, но его удалось, судя по всему, вовремя потушить и спасти целый корпус.

Во дворе грузились машины. В автобус садились легкораненые с забинтованными конечностями. Им помогали санитарки в пропыленных халатах. Кроме нескольких полуторок здесь стояла и черная эмка, у ограды – четыре мотоцикла с колясками. Несколько бойцов топтались возле машин. «Странно, – подумал я тогда, – почему бы им не помочь, если стоят без дела». Но потом я понял, что происходит. Оказывается, возле эмки женщина в белом халате бинтовала плечо какому-то командиру. Ну понятно, внутри уже условий нет, приходится так, по-походному.

– Посмотри, – Сосновский кивнул в сторону странного человека в мятых пыльных штанах, ботинках без шнурков и концертном пиджаке или даже смокинге, надетом поверх грязной синей майки. Правда, концертный пиджак был рваным и грязным. А человек был занят тем, что сушил рваные байковые одеяла и стирал грязные, прожженные.

– Товарищ, – я подошел к мужчине, и тот поднял на меня глаза. Усталые, большие и сосредоточенные. Небритое широкое лицо, чуть оттопыренные уши и светлые вьющиеся волосы. Наверное, если эти волосы промыть и концертный пиджак подлатать, то вид у него был бы вполне артистичный, эстрадный.

– Да? Что? – Мужчина поднялся, стряхивая воду и мыльную пену с рук. – Не подумайте, мне начальник госпиталя разрешил эти одеяла забрать. Они непригодны для раненых, они их списали!

– Да перестаньте вы, – я улыбнулся и похлопал мужчину по плечу. – Я ничего не имел в виду. Просто хотел спросить, где найти начальника госпиталя…

Мы с Сосновским поспешно поднялись на второй этаж административного корпуса. Идя по коридорам, видели только следы разрухи и поспешной эвакуации. Невольно вспомнилась поговорка, что один переезд – это как два пожара. Сломанная мебель, разбитая посуда. У дальнего окна в палате, двери которой были сейчас широко распахнуты, сиротливо ютился большой цветок или маленькое дерево в кадке.

Когда мы попытались останавливать пробегавших людей и спрашивать про начальника госпиталя, то от нас только отмахивались и говорили, что никого нет, все уехали. Судя по напряженным озабоченным лицам, здесь оставались только вольнонаемные работники госпиталя, которые не уехали вместе с медицинским учреждением. И не уедут. Они остаются здесь. Хозяйственники грузят оставшееся имущество, и все. Что будет дальше, никто не знает.

Сосновский указал на поднимавшуюся по лестнице женщину с медицинским чемоданчиком в руке. Кажется, это она перевязывала командира возле автомашины. Светлый локон выбился из-под марлевой косынки, пышные красивые волосы под марлей, тонкие черты лица делали ее похожей на артистку. Почему я так подумал? Наверное, вспомнил образ того странного нелепого человека во дворе, находившегося возле емкости с водой.

– Простите, – я догнал женщину, – вы из персонала госпиталя? Есть здесь телефон?

Мне показалось, что женщина испугалась. Это трудно объяснить, это просто чувствуется сразу. Может, по тому, как сжимаются губы, как расширяются зрачки, как меняется дыхание у человека, когда он испуган, но не подает вида. Я поспешно достал из нагрудного кармана удостоверение личности и протянул врачу.

– Майор Шелестов, – представился я дополнительно. – Мы из Москвы, из центрального аппарата НКВД. И здесь по очень важному и срочному делу.

– Ну на этих вы не похожи, – как-то странно ответила женщина, возвращая мне удостоверение. – Тоже странные. А связь пропала совсем недавно. Телефон не работает.

– Недавно? – Сосновский обошел меня и встал перед женщиной, заглядывая ей в глаза. – Как недавно?

– Да вот как эти приехали на машине и на мотоциклах, я решила позвонить потом своему начальству, а оказывается, связи нет.

– Слушайте, вы два раза уже произнесли слово «эти», да еще в сочетании со словом «странные». О чем вы? Что произошло?

Я сразу же вспомнил эмку, четыре мотоцикла и полуторку во дворе госпиталя. И, конечно же, странного человека с порванными одеялами.

– Я работаю в военном госпитале. Это часть армии, а я лейтенант медицинской службы.

– Рассказывайте, рассказывайте, – попросил Сосновский, сделавшийся очень обаятельным, но врач была в таком состоянии, что внимания на чары Михаила не обратила. Она нервно крутила в руках марлевую повязку. И покусывала губы, явно собираясь с мыслями.

– Я не об этом музыканте, Алексее, или кто он там. Дирижер, может быть. Я имела в виду тех военных, которые привезли перевязывать своего лейтенанта. У него свежее касательное пулевое ранение. Ему бы швы наложить, а у нас вся хирургия уже уехала. Только перевязочные материалы и кое-что из инъекций осталось. Странные они какие-то были. Я потом решилась, когда они уехали, позвонить в совхоз «Октябрь». Тут недалеко, и там какой-то штаб стоит. Но связи так и не было. И нет до сих пор.

– Давайте-ка подробнее, – я взял женщину за локоть и отвел к окну. Теперь и мне те военные казались странными, хотя я пока не мог объяснить, чем они мне не понравились.

– Одеты они по-разному. Слишком по-разному, понимаете? Одни в истрепанном, выгоревшем обмундировании, которое все виды повидало. На некоторых даже кровь, а у одного я видела на гимнастерке след от… ножа или штыка. Но он не был ранен. А другие одеты в новенькую форму, даже необмятую, неотглаженную, чистенькую. И без подворотничков. А воротники не успели испачкаться от грязной потной шеи. И сапоги были как только со склада у этих, кто новенький. На щиколотках необмятые кирзовые сапоги.

– Новобранцы? – подсказал Сосновский.

– Мужики, лет по сорок или по пятьдесят некоторым. Здоровенные, мордатые, матерые какие-то. И смотрели недобро.

Врач пожала плечами и опустила голову. «Вот это наблюдательность, – мысленно восхитился я. – Никто бы внимания не обратил, а она на такие мелочи обратила внимание и связала все воедино. С одной стороны, новенькая форма, неношеные сапоги – в этом ничего удивительного. Сосновский правильно предположил, что это были молодые солдаты, только что призванные на службу. Но с ними те, кто в истрепанном, пробитом обмундировании. Они могли быть сами по себе – и их вид тоже можно оправдать. Сгорела гимнастерка, и ты надел то, что подвернулось под руку. Не в майке же воевать, не в нательной рубахе. Но все вместе наводило на сомнения. И уж нам с Сосновским не надо объяснять, кем были эти люди». Потребовав, чтобы женщина немедленно сообщила о подозрительных людях в советской форме первому попавшемуся командиру или милиционеру, мы с Сосновским выбежали на улицу.

Увы, с того момента, когда неизвестные уехали с госпитального двора, прошло уже несколько минут. Гадай не гадай, а все равно не сообразишь, в какую сторону они поехали. Со двора дорога одна, а вот дальше поворачивай на все четыре стороны. Спросить бы у этого странного типа, что сушит рваные одеяла, да ему-то откуда знать. Но этот странный человек сам подбежал ко мне, когда мы с Сосновским вышли на улицу и направились к своей машине.

– Товарищ майор, я прошу вас! – заговорил он торопливо и как-то слишком уж театрально стискивая руки перед собой.

– Что вы хотите? – спросил я, уже понимая, что откажу в просьбе. Не до него. Да, противное такое слово и состояние противное, когда ты отказываешь в просьбах людям, которых должен защищать, ради которых ты служишь, воюешь, ежедневно рискуешь жизнью.

– Возьмите меня с собой! – начал умолять мужчина. – Меня никто с собой не берет, никто не хочет помочь мне, и все отмахиваются, как от назойливой мухи.

– Вон военные были на машинах. Почему вы к ним не обратились? – нахмурился я, злясь на самого себя. – У них и место было, и до расположения своей части могли бы вас довезти. Только вам надо на железную дорогу, на вокзал. В эшелон, в любой поезд, и уезжать отсюда. Скоро здесь будут фашисты!

– Да поймите же, что со мной величайшие ценности, достояние человечества, мировой культуры! – выпалил мужчина. – А эти военные, про которых вы мне говорите, они посмеялись и дали мне пинка под зад. Причем не фигурально. Вот и все! А вы все-таки майор, и товарищ ваш майор. Вы люди с образованием, я так думаю! Ваш долг – спасти достояние культуры.

– Что спасти? – Сосновский подошел к нам и снисходительно посмотрел на мужчину. – Какое достояние? О чем речь?

– Скрипки, – убитым голосом еле слышно ответил мужчина и опустил голову. – Мне нужна охрана.

– Скрипки? – не поверил я своим ушам. – Вы с ума сошли! Какие скрипки? Вы что, оркестр вывозите? Тут целые города сдаем, жизнями платим за то, чтобы эвакуировать что-то ценное и важное, что может сохранить промышленность, противостоять врагу, а вы скрипки спасаете! Тоже мне, ценность нашли, требующую охраны!

– Да вы же просто не понимаете! – с жаром бросился объяснять мужчина, и его глаза, только что полные мольбы, вдруг разгорелись таким огнем страсти, что я даже опешил. – Этим скрипкам нет цены. Это история, понимаете, это работа старых мастеров. Они – достояние народа. Это скрипки работы известного русского мастера по изготовлению струнных музыкальных инструментов Ивана Андреевича Батова, это начало прошлого века. Им же больше ста лет. Вы знаете, кто такой Батов? Не знаете? Его называли «русским Страдивари»!

Не могу сказать, что мне сделалось стыдно, да и не время было ломать голову и изучать такие нюансы истории. Кто такой Страдивари, я тогда не знал, и этот пламенный монолог мужчины на меня произвел впечатление разве что чисто психологическое, эмоциональное. И, поддавшись на миг этим впечатлениям, я невольно позволил увлечь себя к забору, где на лавке лежал старый фибровый чемодан без ручки.

– Смотрите, – мужчина открыл чемодан и с каким-то странным благоговением посмотрел на содержимое.

Это были скрипки. Удивительно, но, даже несмотря на то что мне не с чем было сравнить эти инструменты, я вдруг почувствовал, что от них незримо повеяло древностью. Пусть они были не древними, но для меня и столетие – это срок. То ли их несколько необычная форма корпуса, то ли цвет и вид лака, которым были покрыты инструменты, произвели на меня впечатление, но я почему-то поверил этому человеку. Может быть, даже потому, что вел он себя так, как и должен вести себя человек увлеченный, понимающий толк в старинных инструментах, настоящий талантливый музыкант.

– Кто вы такой? – глядя как завороженный на скрипки, спросил я мужчину.

– Пашкевич, – торопливо ответил он и полез в карман, извлекая из него книжечку удостоверения личности или пропуска. – Алексей Адамович Пашкевич. Я музыкант, скрипач. А эти инструменты из коллекции Минской областной филармонии. Эшелон попал под бомбежку, и я отстал. Я скрипки спасал от огня. Потом дождь пошел. Инструменты боятся перепада температуры, и я должен сделать для них многослойный чехол, для сохранения постоянной температуры и влажности. Вот и придумал со старыми одеялами. Шерсть, она дышит…

– Эх, Пашкевич, – подал голос Сосновский, стоявший за моей спиной. – Лучше бы ты детей спасал от фашистов!

– Дети хоть имеют ноги и могут убежать, – с болью в голосе заявил музыкант. – А скрипка? Она имеет только голос, она не может себя защитить, не может убежать. Эти инструменты тоже дети, дети своих мастеров, дети всего цивилизованного мира.

– Вот он – цивилизованный мир, – указал Сосновский рукой на запад, где слышна была непрекращающаяся канонада. – Он пришел к нам со всей мощью своей цивилизации и своим европейским гуманизмом. Теперь приходится спасать от западной «культуры» скрипки!

– Черт с вами, Пашкевич, – махнул я рукой, – берите ваши инструменты и бегом в машину. Отвезем вас по пути в штаб ближайшей воинской части, а там как начальство решит.

Музыкант поспешно схватил чемодан, несколько высохших одеял и забрался на заднее сиденье автомобиля, бережно поставив рядом с собой свое драгоценное имущество. Сосновский покачал головой, сел за руль, и мы выехали со двора госпиталя. До центральной усадьбы колхоза, если смотреть по карте, напрямик было не больше десяти километров, но проселками придется проехать километров двадцать или двадцать пять. Причем не по самой лучшей дороге. Мне хотелось расспросить Пашкевича о скрипках и мастере, создавшем их более сотни лет назад. Но ухабы и резкие повороты не располагали к беседам. Да и диверсантов стоило опасаться. Поэтому я держал автомат наготове и внимательно посматривал вперед и по сторонам.

Когда мы выскочили наконец из-за леса на отрытое пространство, то сразу оказались среди почерневших, сожженных полей. Кто-то выжег все посевы, видимо, чтобы они не достались врагу. Значит, кто-то не исключал, что сюда могут прийти фашисты, или решил перестраховаться на этот случай. Это безрадостное зрелище вызывало уныние. Но оно и заставляло сжимать кулаки, стискивать зубы от злости. А потом мы увидели дым, который стелился по земле. Недавно поселок обстреляли. Разрушенных домов было много, но все они были уничтожены несколько дней назад. А вот свежие воронки дымились на площади, на окраине, на опушке.

– Артиллерия накрыла, – прокомментировал Сосновский, аккуратно объезжая очередную воронку. – Кажется, штаб сворачивается!

– Черт, нам бы узнать, где их позиции и как продвинулись немцы, – я со злостью ударил себя кулаком по колену.

Если полк отходит, значит, и место встречи с перебежчиком может оказаться в зоне наступления фашистов. И это значит, что группа не выполнит приказ. Хорошо, если Буторин с Коганом встретились с немцем. А если и у них не получилось встретиться? Я указал Михаилу вправо, где возле высокого бревенчатого дома стояли несколько офицеров. Сосновский резко крутанул руль и, поднимая столбы пыли, понесся по улице к зданию. Офицеры сразу обернулись и стали смотреть на приближающуюся машину. Сосновский затормозил, и я выпрыгнул на дорогу и, расстегивая на ходу планшет с картой, поспешил к командирам.

– Кто здесь старший? – доставая удостоверение, спросил я и представился: – Майор Шелестов, Главное управление НКВД.

– Майор Кожевников, командир полка, – глядя на меня воспаленными глазами, ответил один из офицеров.

– Товарищ майор. – Я постарался быть убедительным. Не хотелось, чтобы меня обвинили в паникерстве. – У нас есть сведения, что немцы готовят диверсию на рокадном направлении. – Я расстелил на крыле полуторки свою карту и показал на ней на мост. – Они попытаются взорвать вот этот мост, а это значит, что наше командование не сможет вовремя перебросить на танкоопасное направление резервы. Мост категории, позволяющей проходить по нему нашей бронетехнике.

– Черт, у нас ни одного человека лишнего! – проворчал стоявший рядом плечистый офицер. – Штаб обстрелян, нужно срочно передислоцироваться, подразделения дерутся на пределе, удерживая позиции!

– Дайте нам хоть двадцать, хоть десяток бойцов! – попросил Сосновский. – Сообщите своему командованию о проблеме. Может, оно перебросит к мосту мобильный резерв.

– По нашим сведениям, немцы сейчас вот здесь, – показал на карте карандашом офицер. Командир полка представил его как начальника штаба майора Буранова. – Фланговый удар у них вполне может получиться, если они взорвут мост. И тогда через наши позиции они вырвутся на оперативный простор в тылы армии.

– А здесь они могут быть? – я указал на район старой водяной мельницы.

– К нам вчера приезжали два майора из НКВД. Это не ваши? – спросил Кожевников.

– Буторин и Коган?

– Точно! Ваши, значит?

– Наши. – Я заволновался, подозревая, что у майора есть сведения о ребятах, может быть, неприятные сведения. – Что с ними?

– Боевые офицеры, – усмехнулся начальник штаба. – Мы отбивали прорыв немецкой танковой группы, так ваши товарищи ушли вместе с батареей и взводом автоматчиков. И отличились: перебили немецкую разведгруппу и пригнали трофейный бронетранспортер. Уехали потом, не знаю куда. В вашем ведомстве свои законы, и нас в известность не ставят. А немцы здесь, где вы показали, могут оказаться в любой момент. Что мы можем сейчас? Отправить комендантскую роту к мосту, чтобы взяли его под охрану. Только сколько они продержатся, если к мосту выйдут немецкие танки?

– Мост должно охранять пехотное подразделение с пулеметом и противотанковыми средствами, – сообщил я. – По крайней мере, нам так сказали. Но что там на самом деле – мы не знаем. Если диверсанты в красноармейской форме вышли к мосту, то охраны может уже и не быть. И еще! Захватите с собой вот этого музыканта. Его фамилия Пашкевич, и при нем очень ценные исторические реликвии, которые необходимо спасти. Ему без вашей помощи отсюда не выбраться.

Но звуки боя доносились с нескольких сторон, и определить, откуда раздается канонада и ружейная стрельба, было сложно. Майор Кожевников махнул рукой, разрешая штабной колонне отправляться. Комендантская рота забиралась в кузов полуторки. Всего пятнадцать бойцов, вооруженных винтовками. Во главе их высокий молчаливый старший лейтенант. Сосновский завел мотор нашей машины, но я остановил его, положив руку на локоть друга.

– Подожди, Миша. Давай через мост! – предложил я. – Крюк небольшой, но там каждый человек на счету. Если мост еще не пострадал и под охраной, мы проскочим по правому берегу до мельницы, сэкономим часов пять.

– Ладно, как скажешь. – Сосновский пожал плечами и кивнул на грузовик, в который забирались бойцы. – Ты думаешь, они смогут что-то сделать против танков? Вся рота – пятнадцать человек. Плохи дела в полку, большие потери у них.

– Справятся, поехали! Ты забыл еще про пограничников капитана Мороза. Они должны уже быть у моста.

Сосновский тронул с места машину, и мне снова пришлось ухватиться за приборную панель. Машина скакала по кочкам на развороченной гусеницами улице поселка. И тут я понял, что артиллерийская канонада вдруг стихла. Сейчас звуки разрывов доносились откуда-то издалека. И теперь в этой относительной прифронтовой тишине стали отчетливо слышны пулеметные и автоматные очереди, ружейная стрельба. И слышны они были как раз с той стороны, где находился мост.

Мы двинулись напрямик, через лес, надеясь, что лесная грунтовая дорога вполне пригодна для движения на легковом автомобиле. Она могла быть разбита в результате бомбежки, если немецкие самолеты настигли в лесу какую-то нашу армейскую автоколонну. Она могла быть заставлена сгоревшей техникой так, что по ней не проехать и не объехать опасное место через лес. Но приходилось рисковать. Бой в районе моста, судя по звукам, шел нешуточный.

Воронки и два сгоревших автомобиля нам все же попались, но их удалось легко объехать, почти не сбавляя скорости. Сосновский вел машину умело и даже с какой-то лихостью. Мне казалось, что эта черта у Михаила неистребима, какое-то еле заметное позерство, игра на публику. Но природная или профессиональная артистичность в нашем деле были нелишними и часто приносили огромную пользу.

Еще минута, и впереди, среди редких деревьев, замаячили голубое небо и столбы далекого дыма. Сейчас закончится лес, и мы увидим мост. И там шел жестокий бой, но пока, кажется, без применения танков и артиллерии. А вот разрывы гранат мы слышали хорошо. Это означало, что обороняющиеся и атакующие сблизились уже на расстояние броска гранаты. А это всего каких-то 30–40 метров.

Сосновский остановил машину, когда до опушки леса оставалось едва ли десять метров. Я одобрительно кивнул – невольно поверишь в способность людей читать мысли. Но если серьезно, то мы просто настолько сработались в группе, что понимали друг друга без слов. Да еще сказывался профессионализм бывших разведчиков. Хотя почему «бывших»? Держа автомат наготове, я опустился на одно колено за крайним деревом. Почти беззвучно в паре метров слева появился Сосновский и тоже замер, глядя вперед.

Мы хорошо видели среди огневых точек и естественных укрытий зеленые фуражки пограничников. Значит, успел капитан Мороз. А вот комендантская рота попала в переплет. Неподалеку от моста горела полуторка, возле нее лежали четыре убитых красноармейца. Но остальные, судя по всему, прорвались сквозь плотный огонь врага к окопчикам и дзоту охраны моста. Немцы явно пытались прорваться к мосту сходу, с наскока, рассчитывая, что небольшая группа бойцов со стрелковым оружием не выдержит атаки. Но красноармейцы выдержали, а тут еще и подкрепление в виде группы пограничников прибыло. В итоге поле перед мостом и дорога были усеяны телами гитлеровцев, на дороге догорали два бронетранспортера. Видимо, подобравшись, кто-то сумел гранатами остановить бронированную технику. Наверняка именно взрывы гранат мы и слышали, проезжая по лесу.

Но немцы не отступали. Перегруппировавшись, они сменили тактику. Теперь уже они не шли в полный рост на окопчик охраны. Поливая позиции красноармейцев огнем двух пулеметов, гитлеровцы двигались перебежками, используя естественные укрытия, дым от горевшей техники. Сейчас они охватывали позиции у моста с двух сторон, но кроме активного огня большой решительности немцы почему-то не проявляли.

– Смотри. – Сосновский толкнул меня локтем и указал влево.

То, что я увидел, заставило похолодеть. От моста не было видно, что на противоположной стороне, под высоким берегом, стояли грузовик и несколько мотоциклов. Я почему-то, несмотря на расстояние, сразу узнал технику, которую совсем недавно видел во дворе госпиталя. И через реку, осторожно гребя маленькими веслами, переплывали три резиновые лодки с бойцами в красноармейской форме. Часть из них осматривала низкий берег на нашей стороне, местами поросший камышом; стоя на одном колене, командир в бинокль смотрел в сторону моста, где кипел бой. Значит, немецкая группа прорвалась к мосту налегке, рассчитывая его легко захватить и уничтожить, а диверсионная группа, работавшая в тылу, должна подстраховать их. Серьезно все предусмотрели! И вот-вот у немцев все получится. Сейчас диверсанты переправятся на этот берег, в тыл обороняющихся, и через мост атакуют их. В кольце ребята продержатся не больше пятнадцати минут. А может, немцы просто будут отвлекать оборону моста, а диверсанты сейчас подберутся с тыла и рванут мост.

И опять мы с Сосновским без слов поняли друг друга. Решение было одно – помешать диверсантам взорвать мост. Мы еще могли успеть это сделать. Был момент, сознаюсь, когда внутренний голос шептал мне: «У тебя другое задание, ты не можешь ввязываться в этот бой и рисковать собой». Но здравый смысл возражал! Если мы сейчас не удержим мост, то немцы еще до вечера бросят сюда большие силы и вдоль реки атакуют наших, отрежут от основных сил и прорвутся в тылы армии. И не будет моста, и командование не сможет перебросить подкрепление, потому что на расстоянии почти пятидесяти километров нет ни одной переправы, ни одного моста, который мог бы выдержать бронетехнику. И в этом случае завтра встреча с бывшим абверовцем все равно не состоится. Здесь будут немцы. И его возьмут! Или он уйдет, будет прятаться. И тогда возможность контакта с ценным немцем будет потеряна, можно сказать, навсегда. Он может погибнуть, мы не сможем пробиться в тыл к гитлеровцам, чтобы попытаться найти его. Провалится из-за этого моста операция.

Мы спешили с Михаилом как могли. Кроме скорости передвижения, важно было не выдать себя. Несколько овражков и промоин помогли нам подобраться ближе к берегу. Но как мы ни спешили, диверсанты успели высадиться и отправить лодки назад, за другой группой. Сейчас на берегу прятались шестеро. Через пятнадцать минут их будет двенадцать человек, потом восемнадцать. И тогда нам с ними не справиться. Имея по автомату ППШ с тремя магазинами, по пистолету с тремя обоймами, не стоило рассчитывать на затяжной стрелковый бой. При бешеной скорострельности наших ППШ мы могли открыть ураганный огонь, мы могли рассчитывать на ни с чем не сравнимую огневую мощь, но лишь на короткое время. Если стрелять экономичными очередями, маневрировать, то можно продержаться минут пятнадцать. Оставался один-единственный шанс – перебить быстро и наверняка уже переправившихся диверсантов и не дать возможность переправиться остальным. Оборонять берег и ждать, когда подойдет помощь. А она будет обязательно, потому что Кожевников толковый командир и понимает стратегическое значение моста. А значит, он не просто сообщит командованию об угрозе, а добьется отправки помощи своим бойцам. В конце концов, именно в тыл обороняющегося полка Кожевникова прорвутся немцы, и из-за потерянного моста именно к его полку не успеет подойти помощь. Полк окажется в западне.

Гранат у нас с Михаилом не было. Подобравшись к диверсантам, засевшим в низинке на берегу, метров на пятьдесят, мы остановились. Двое сидели ближе к берегу, видимо ожидая возвращения лодок. Трое лежали в кустарнике справа, метрах в десяти. И еще дальше, стоя на одном колене с биноклем, находился их командир. Он наблюдал за боем у моста. Сосновский начал жестикулировать, пытаясь привлечь мое внимание. Я повернул к нему голову. Михаил знаками показал, что берет на себя тех, что у воды, и прикрывает берег от новой высадки диверсантов. Он был ближе к этой цели, и я согласился. Ближе, но Михаилу предстояло принять огонь на себя, отвлечь остальных, чтобы дать мне возможность перебить четверых врагов. И еще неплохо было бы хоть одного диверсанта взять живым.

Сосновский медленно и почти бесшумно стал отползать дальше влево. Я передвинул кобуру с пистолетом ближе к животу и снова взялся поудобнее за автомат, изготовившись к стрельбе. Мне надо было иметь в виду два варианта развития событий. Первый, когда стрелять придется по трем целям вместе прямо передо мной; второй, когда стрелять придется в командира, который стоял с биноклем правее. С теми двумя Сосновский справится сам. Не может не справиться. Я ждал, не поворачивая головы, рассчитывая только на свою реакцию и на то, как поведут себя «мои цели». Главное – выждать, чтобы начал Михаил.

Правильно говорят: как ни жди, как ни готовься к неожиданности, она все равно будет для тебя неожиданностью. Резко затрещал ППШ Михаила: одна очередь, вторая, третья длинная. В ответ ничего! Но тут же три «моих» диверсанта обернулись и бросились в разные стороны рассредоточиваться. Один сразу открыл огонь из автомата. Значит, Сосновский им показался, дал себя увидеть, отвлек на себя. И теперь все трое были передо мной как на ладони. И я сразу вскинул автомат к плечу и короткой очередью срезал того, который стрелял в Сосновского. Двое других обернулись ко мне. Я успел дать еще одну очередь, понял, что попал во второго, но мне тут же пришлось падать в кустарник и откатываться в сторону.

По кустам хлестнули автоматные очереди, пули сбивали ветки, несколько пуль ударились в землю возле меня, и это заставило меня откатиться еще дальше. Опытные ребята, они просчитывают мои действия, знают, как поведу себя во время перестрелки. Кто-то прокричал команду, но я не разобрал слов. Встав на одно колено за не очень толстым стволом дерева, я снова вскинул автомат и сделал это, как оказалось, вовремя: прямо на меня бежал мордатый диверсант в новенькой красноармейской форме без погон. Я тут же выстрелил, и он повалился в траву, теряя оружие. В ствол дерева рядом с моей головой ударились две пули, но я успел заметить, как третий диверсант, очевидно раненый, бросился к реке, но Сосновский тут же выстрелил. Враг упал без движения, и это заставило меня со злостью стиснуть зубы. Мы же перебили почти всех, а нужен живой, нужен язык, нужен источник информации!

Я бросился туда, где недавно был командир этой группы диверсантов, рискуя нарваться на пулю. Я петлял, падал, перекатывался, снова вскакивал, пытаясь действовать непредсказуемо. Несколько раз рядом просвистели пули, но все мимо. А потом я увидел его. Тонкие черты неприятного лица, тонкий нос с опущенным кончиком, горизонтальные плечи, а на них новенькие советские погоны с двумя звездочками. Я успел заорать ему: «Сдавайся!» И когда он поднял руку, то я сразу понял, что в его руке граната. И полетит она сейчас в меня. Хорошо, что диверсант не успел сделать замах. И этим он подарил мне пару секунд. И пока он замахивался, я с расстояния метров в двадцать выстрелил короткой очередью, пытаясь попасть ему в правое плечо.

Это был хороший выстрел, им можно было гордиться, мне можно было давать приз по стрельбе из ППШ на соревнованиях. Но на соревнованиях оценивается попадание в мишень, в конкретную часть мишени. Туда я и попал, да только моя «мишень» держала в руке гранату. И она вывалилась из раненой руки и упала куда-то назад, за спину диверсанта, а сам он, схватившись за раздробленное пулями плечо, упал на спину. Взрыв взметнул сизое облако сгоревших пороховых газов, грязную после дождя землю и ошметки травы с остатками кустарника. Взлетело еще что-то, как мне показалось, какое-то тряпье. Матерясь на чем свет стоит, я вскочил и подбежал к диверсанту. Самые худшие мои опасения сбылись. Он был мертв, да и как ему было остаться в живых, когда он упал затылком или шеей на гранату, и когда она взорвалась под ним, диверсанту снесло половину головы и почти оторвало правую руку. То, что взлетело в воздух, было обрывками его рукава гимнастерки, воротника и его офицерская, разорванная на части фуражка.

Я обернулся и посмотрел на реку. Сделал я это вовремя, потому что три лодки уже прошли почти половину пути к нашему берегу. В каждой по три человека: двое отчаянно гребли, а третий целился в нас с Сосновским. Я упал на землю буквально за секунду до того, как с лодок по нам открыли огонь. Злило то, что я не успел понять, где находился Михаил и все ли с ним в порядке. Но вскоре я услышал его сдавленный голос:

– Максим! Помоги!

Я пополз на голос и через минуту увидел Сосновского, который, продев ремень под мышки раненого диверсанта, тащил его в мою сторону подальше от берега. Ноги были наскоро перевязаны, но крови на бинтах было не очень много. Оставалась надежда, что человек не умрет в ближайшее время.

– Ну ты молодец, – обрадовался я, помогая втащить тело раненого в небольшую яму. – Их командир, сволочь, подорвался на собственной гранате. Не удалось взять.

– Держи этого, – с трудом переводя дыхание, выпалил Сосновский. – Лодки близко!

Михаил свалил на землю диверсанта, все еще находящегося в бессознательном состоянии, и снова бросился где ползком, а где на корточках вниз, к берегу. Я понял: там осталось оружие и, главное, патроны двух убитых диверсантов. Это даст возможность Сосновскому удержать переправу, не пустить врага на берег хоть какое-то время. И за это время на мосту уже поймут, что предпринимается попытка зайти врагам к ним в тыл, наше подразделение будет готово дать отпор фашистам с тыла. Я постарался как можно быстрее вытащить ремень из армейских штанов раненого и стянуть ему за спиной руки. Рядом валялись три автомата ППШ убитых мною врагов, и я смогу помочь огнем Сосновскому, который уже занял позицию на самом берегу.

Первая очередь из автомата Сосновского стегнула по воде и прошла чуть ближе и правее головной резиновой лодки. С трех лодок сразу открыли из автоматов ответный огонь по берегу. Но диверсанты еще не видели Сосновского, и их огонь был скорее устрашающим. Но вот вторая и третья очередь достигли цели. Согнулся пополам и рухнул в воду человек с автоматом на носу передней лодки, бросил весло второй. Сама лодка, получив пробоину, стала заворачивать и крениться на один борт. Две другие лодки стали расходиться в разные стороны, и оттуда усилился ответный огонь. Теперь Сосновскому пришлось туго. Пули били по кустам, по камням, взрывали землю вокруг него, и Михаил стал отползать, менять позицию, а две лодки все ближе подбирались к берегу.

Я прижал к плечу приклад ППШ. Короткая очередь, еще одна, потом еще. Я быстро скорректировал огонь, и еще две автоматные очереди стегнули по второй резиновой лодке. Двое в ней были убиты или тяжело ранены. Лодка потеряла управление и закрутилась на месте. Я сразу же перенес огонь на вторую, но тут же сам попал под сильный обстрел. Но теперь уже Сосновский, сменивший позиции, снова открыл огонь по врагу.

Лодки были уничтожены, никто из второй группы диверсантов до нашего берега не добрался. А на дороге у моста уже появились три грузовика, откуда прыгали на разбитый асфальт солдаты в зеленых фуражках. Пограничники из полка НКВД, догадался я. Громкое и дружное «ура» разнеслось над рекой, поднялись бойцы из окопов и блиндажа на другой стороне реки, и немцы побежали. Правда, далеко им уйти не удалось. Их уже оставалось не так много. Несколько человек совещались на мосту, пока бойцы собирали оружие и оказывали помощь раненым красноармейцам. Они смотрели в нашу сторону, а потом двое солдат, увидев, что мы тащим раненого пленника, побежали к нам на помощь.

– Товарищ капитан! Мороз! – увидев командира пограничников, позвал я. – Срочно позовите санинструктора. Этого человека надо привести в чувство хоть на время и допросить. А потом отправить его в особый отдел к лейтенанту Званцеву.

Мы подняли раненого под тент в кузов полуторки, и через несколько минут санинструктор привел его в чувство. Раненый со страхом стал озираться, смотрел на нас троих и в панике пытался отползти назад. Но борт машины мешал ему, и он просто прижался к нему, трясясь мелкой дрожью от шока.

– Кто вы такие? Какое подразделение? Быстро! – приказал я, стиснув в кулаке воротник пропитанной потом гимнастерки пленника.

– Вы что, товарищи, – залепетал серыми губами раненый. – Я же свой, я же красноармеец!

– Не теряй времени, – холодно вставил Сосновский и вытянул из кобуры свой ТТ. – Хочешь жить – говори. Не хочешь, то по условиям военного времени мы тебя как врага и шпиона пристрелим и бросим здесь. Некогда нам препирательствами заниматься. Ну? Абвер? Какое подразделение?

– Нет, не абвер, – наконец покачал головой раненый, устало откинувшись головой на доски борта машины. – Вермахт. Подразделение «Бранденбург-800».

– Какая стоит задача?

– Диверсии в тылу Красной армии, уничтожение этого моста совместно с десантной группой вермахта.

– Состав, количество, кто командир?

– Примерно тридцать человек. Разбиты на три группы, работали в разных районах. У каждой группы своя задача. Командира называют лейтенант Вальтер Фрид. Я его не знаю. Видел только один раз перед отправкой за линию фронта.

– Мороз, отправь его под усиленной охраной в особый отдел, – раскрывая планшет, попросил я. – Я сейчас напишу записку Званцеву. Пусть твои бойцы передадут ему из рук в руки.

В записке я просил Званцева очень обстоятельно допросить пленного. Просил оказать ему медицинскую помощь, чтобы можно было из него выжать максимум информации. Что за группа в нашем тылу, кто входит в ее состав. И самое главное, побольше информации об этом Вальтере Фриде. А через полчаса мы с Сосновским переехали на другую сторону и двинулись по проселку вдоль реки. По сведениям майора Кожевникова, немцы стали перебрасывать свои силы южнее, и здесь, в районе моста, и дальше на северо-восток их активного продвижения можно было пока не опасаться. По крайней мере, день или два. Нам этого времени должно было хватить для выполнения задачи.

Глава 3

Мы снова ехали с Михаилом через поле. Теперь это было другое поле. Там, в засеянных, неубранных и обожженных полях, где валялись повозки, детские вещи, нехитрый скарб сельских жителей, бежавших на восток от войны и попавших под авиационный налет, было все по-другому. Там было другое ощущение общенародного горя. Здесь картина иная – поле боя! Между двумя лесными массивами раскинулись луга, балочки, островки леса. Несколько проселочных дорог прорезали это относительно ровное пространство, соединяя в прошлом местные деревушки. До войны тут были красивые луга, выпасы для скота. А в одном месте я увидел разрушенную старенькую плотину. Видимо, местные жители устроили здесь в свое время пруд для домашней птицы. И этого теперь тоже не было.

И вместо этой красоты и благодати, блаженства струящегося воздуха и песен жаворонков в небесной выси сейчас чернела выгоревшая трава, вывороченные взрывами комья земли, взрытые и изуродованные гусеницами танков когда-то зеленые луга. И как кладбищенские памятники, чернели сгоревшие остовы немецких танков, машин, бронетранспортеров. Здесь фашисты не прошли. Остановили их здесь. Били почти в упор с позиций среди пехотных траншей. Вон там, у дороги, советские войска заняли оборону. Торчат расщепленные бревна, доски, черные головешки. Разорванная снарядом сорокапятка, а дальше две пушки ЗИС с разбитыми откатниками и щитками. А потом я увидел холм, а на нем сбитый из досок и окрашенный белой известью памятник с красной звездой на верхушке. Братская могила!

– Удержали! – прокомментировал Сосновский, уловив направление моего взгляда. – Не отошли, здесь легли, но удержали!

Начинало смеркаться, когда мы поравнялись с прибрежным лесочком. Здесь березки спускались к самой воде, купая в ней свои кудрявые ветви-косы. Мы въехали в лес, сразу почувствовав удивительную тишину. И несмотря на то что где-то в нескольких километрах грохотало, несмотря на наполненный гулом авиационных моторов воздух, в лесу чувствовался какой-то странный, оцепенелый покой. Ни птиц, ни жужжания шмелей, ни пролетающих стрекоз, ни бабочек над лесными цветами.

– Давай вон туда, – указал я рукой на молодой густой осинник. – Спрячем и замаскируем там машину, а к мельнице пойдем пешком. Мне кажется, она тут недалеко. Когда с дороги сворачивали, я видел мельничное колесо на протоке.

– Давай сначала осмотримся, – предложил Михаил, въезжая в осинник и выключая мотор автомобиля.

Забрав из машины оружие, мы некоторое время прислушивались к звукам леса, пытаясь разобрать, таится ли в нем что-то опасное. Но лес молчал. Держа дистанцию между собой не больше десяти метров, мы двинулись через лесок к мельнице. Ветки, сбитые шальными пулями или осколками от близких разрывов, попадались довольно часто. А ближе к опушке мы встретили и несколько воронок от артиллерийских снарядов. Заходила сюда война дня три назад, не позже. На опушке я остановил Сосновского.

– Стой, Миша. Напрямик идти нельзя – слишком открытое пространство. Спуск небольшой, но мы тут будем как на ладони. А если там засада, если о перебежчике знаем не только мы?

– Тогда только берегом, – Сосновский указал на сломанное мельничное колесо, стоявшее в протоке. – Там кустарник, и если пригнуться, то можно пройти незаметно. И до самой мельницы.

– Давай все-таки разделимся, – предложил я. – Сигнал, что приближается свой: три стука, потом два, потом один. Будь осторожен, Миша!

Сосновский ушел по опушке вправо к берегу реки. Я еще некоторое время разглядывал рельеф местности слева, где виднелась заросшая низинка, небольшой намечающийся овражек, бугорок с высохшей на его макушке травой. Пожалуй, можно пройти незаметно, решил я. Если спуститься к низинке метров на двадцать левее. Наметив маршрут и еще раз осмотревшись по сторонам, я двинулся вдоль опушки, стараясь держаться за деревьями, чтобы меня не было видно со стороны мельницы. Пару раз я, низко пригнувшись, подходил к крайним деревьям и внимательно наблюдал за местностью. Сосновского я тоже не видел. Можно было подумать, что он лежит сейчас в укромном месте и наблюдает. Но я уже хорошо изучил Михаила. Излишне осторожным его никак не назовешь. У него быстрая реакция разведчика, он умеет анализировать данные быстро и так же быстро принимать правильные решения. Любопытно, что в самом начале нашего знакомства, когда Платов только собрал нашу группу, я принимал Сосновского за отъявленного бабника. Но потом быстро понял, что это только маска, пыль, которую он пускал в глаза окружающим, привычка казаться не таким, какой ты есть на самом деле, демонстрировать недостатки, странности, слабость в чем-то. И окружающие перестают принимать тебя всерьез. На самом деле Михаил был крепким профессионалом-разведчиком, несколько лет до ареста он работал в Германии, знал немецкий язык в совершенстве. А еще он имел тонкую душу поэта, умел ценить прекрасное, знал наизусть многое из стихов и русских классиков, и немецких.

Сюрприз меня ждал, когда я прошел низинку, прикрываясь зарослями черемухи, и спустился в овражек. Он был узкий и совсем не глубокий. Дождевые и талые воды нашли здесь рыхлую песчаную почву и быстро промыли себе путь к реке. Края овражка были почти отвесными, сыпучими, и поэтому трава на них не держалась. И когда я прошел метров двадцать, то буквально замер в оцепенении, с поднятой ногой, не решаясь ее опустить. Передо мной был артиллерийский снаряд, зарывшийся носом в землю. Пролежал он тут не больше недели, почему-то не взорвавшись во время падения. И то, что снаряд не взорвался тогда, совсем не означало, что он не может взорваться в любую минуту. Тем более что воткнулся он головной частью, где находится ударный детонатор, в рыхлую землю, и малейшее движение этой земли, вибрация от моих шагов могут заставить взрыватель все же сработать.

Я замер, и внутри у меня все похолодело. Язык не повернулся, чтобы выдать какое-нибудь ругательство. Я старался даже не дышать, не то что впустую сотрясать воздух проклятьями. Медленно, очень медленно я опустил ногу и принял устойчивое положение. Животный инстинкт вопил внутри, что нужно бежать сломя голову от опасности, если ты не можешь с ней справиться. Но здравый смысл говорил, что нужно замереть и подумать. Во-первых, уходить надо очень медленно, без рывков, топота, и желательно не спотыкаться. Малейшее сотрясение почвы – и снаряд может взорваться. По склону вправо или влево и выбраться из оврага? Не получится сделать это тихо и без сотрясения почвы. Склоны крутые, рыхлая земля сразу начнет осыпаться. Мало того что потревожишь снаряд, так по этим склонам просто не подняться. Будешь при каждой попытке съезжать вниз на животе и коленях. Назад?

От этой мысли мне, если честно, стало даже страшно. Еще не зная о неразорвавшемся снаряде, я шел очень неосторожно, задевал большие камни, ветки и даже обломок ствола дерева, который сюда попал, видимо, во время грозы. Идти назад нужно по крупному щебню, перешагивать через камни и ветки. Не получится тихо и медленно передвигаться. Значит, только вперед! Только перешагнуть эту притаившуюся смерть. Ни влево, ни вправо. И я шагнул. Два метра до застрявшего в земле неразорвавшегося снаряда стали для меня одними из самых трудных шагов в жизни. Идти, приближаться к тому, от чего лучше всего удирать сломя голову. Но не в данном случае. Я поднимал ногу и ставил ее мягко и осторожно, на всю ступню, плотно. Потом переносил на нее всю тяжесть тела, прислушиваясь к окружающему миру и своим ощущениям. Можно! Теперь поднимаем другую ногу – и все повторяется.

И вот снаряд передо мной, я почти касаюсь его носками своих сапог. Снова я поднял ногу и занес ее над снарядом, чтобы поставить на землю по другую сторону, и тут боковым зрением я уловил движение. Черт бы ее побрал, эту ящерицу. В другой ситуации, в обычной жизни, да и в боевой обстановке я бы и внимания на нее не обратил, мой мозг просто не воспринял бы эту ситуацию, будь я в перестрелке с врагом, сидел бы я в окопе или полз со связкой гранат навстречу танку. Но сейчас, когда нервы напряжены до предела, не потому, что бой, а потому, что за тобой тихо и незаметно охотится смерть, когда все чувства обнажены и напряжены, как перетянутая гитарная струна, готовые вот-вот порваться со звоном, со страшным треском, это еле заметное движение стало для меня заметным и таким же неожиданно страшным, как разворот танковой башни в мою сторону.

Ящерица прошмыгнула по склону и замерла в паре метров от меня. Несколько мелких камешков скатились по склону и замерли. Я понимал, что от такого движения земли ничего страшного не произойдет. Ящерицы бегали здесь в большом количестве, но все равно зрелище было завораживающим. Мелкие камешки, потом камешки покатятся покрупнее, увлекая за собой еще и еще мелкое крошево, а потом… Я отогнал глупые мысли и опустил ногу по другую сторону от снаряда. Очень медленно я перенес центр тяжести на переднюю ногу, убедился, что положение у меня устойчивое, и только тогда стал отрывать вторую ногу от земли. Лоб вспотел, гимнастерка прилипла к спине, но я не спешил. Вторая нога коснулась земли, и снова я стал медленно переносить на нее центр тяжести. Глупо, но если сейчас появится враг, то я перед ним беспомощен и беззащитен. Хотя всегда есть крайняя мера – подорвать снаряд вместе с собой и врагами.

Прошло не менее получаса, прежде чем я добрался до мельницы. Сосновский успел осмотреться вокруг, обойти маленькую мельницу внутри. Я вошел через дверной проем, где дверь криво висела на одной нижней петле, и опустился на лавку у стены. Ноги меня едва держали. Михаил внимательно посмотрел на меня.

– Ты что? – спросил он. – У тебя такой вид, как будто ты трехкилометровый кросс пробежал.

– Хуже, – устало улыбнулся я. – Кросс под постоянным прицелом, например вражеского снайпера. Ожидая постоянно, что вот-вот прозвучит выстрел, а я не знаю откуда и поэтому не могу спрятаться.

– Не понял твоей аллегории, – насторожился Сосновский.

– В овражек не суйся, что бы ни случилось, – пояснил я. – Там в единственном узком месте, где можно пройти, лежит неразорвавшийся артиллерийский снаряд. Причем детонатором в земле. Пришлось рисковать и идти, перешагивая через него. Если бы рванул, ты бы от меня только пряжку от ремня нашел… Ну, у тебя какое мнение? Бывали тут недавно люди?

– Мне кажется, что здесь с месяц никого не было, – покачал головой Сосновский. – Трава не примята. Она успела отрасти с неполоманными стеблями. Четко выделенных тропинок нет, трава проросла даже там, где люди могли прятаться от непогоды или посторонних глаз, не заходя в саму мельницу. Там остатки сарая и еще старый навес. Тоже никаких признаков людей. Тем более окурков или следов испражнений.

– Ждать Бельца внутри нельзя, – осматриваясь, сказал я. – Могут прийти те, кто ловит его. Кто-то может знать о месте встречи или предполагать его. Здесь бой принимать глупо. Ни маневра, ни путей отхода. Протока узкая и простреливается. До реки и зарослей камыша далековато, и до леса вверх по склону не успеешь добежать, если приспичит.

– Мне кажется, я слышал минут двадцать назад звук автомобильного мотора, – сказал Михаил и указал рукой правее лесочка. – Судя по звуку, это не грузовик.

– Тем более, – согласился я. – А еще стоит учитывать возможность прорыва немцев на этом участке, и тогда нам придется уходить по реке, потому что к мосту нам будет не пробиться. Может, машина и спасет, но ее лучше тщательно замаскировать.

– Там, под сиденьем, есть топор. – Сосновский накинул ремень автомата на плечо и выглянул наружу. – Я быстро!

Ночь была тихая и безлунная. Ветер утих под вечер, и всю ночь на небе красовалась россыпь звезд. Даже далекая артиллерийская канонада поутихла. Мы с Сосновским лежали, завернувшись в плащ-палатки, и по очереди смотрели на небо. Не спалось, думалось о многом, и прежде всего о страшной войне, которая нахлынула на нашу Родину, как бешеный накат бушующих волн. Так волны ломают и сносят все, что находится на берегу, и в первые минуты кажется, что не удержать, что нет спасения и нет защиты. Но потом понимаешь, что волны бьются только о берег, что прибрежные скалы хотя и окатывает брызгами, но они стоят, и не сдвинуть их никаким волнам. Так и мне думалось, что за нашими спинами такая же вот скала – вся наша страна, а мы на берегу, потому что мы должны быть впереди.

Сейчас была моя очередь следить за мельницей, а Сосновского отдыхать. Но Михаилу тоже не спалось.

– Как ты думаешь, Максим, что там? – неожиданно спросил Михаил.

– Где? – не понял я. – На мельнице?

– Нет, там, на этих звездах? За этими звездами, в пространстве. А может, и на Луне, на Марсе. Ты смотрел фильм «Аэлита»? Или «Космический рейс»? Он вышел незадолго перед войной. Я тогда был в Москве и видел его в «Ударнике». С девушкой.

На последнем слове Сосновский как-то странно хмыкнул. Наверное, вспомнил о своем образе любителя женщин. Я промолчал. Конечно, я слышал об этих фильмах, но в кинотеатры как-то ходить мне было некогда, да и не относился я серьезно к этому виду искусства. Я больше любил театр. Мы сейчас были на серьезном задании, но мне почему-то не хотелось останавливать Михаила. Может быть, я понимал, что если не мечтать, не думать об этом, то стоит ли вообще тогда сражаться за свое будущее, за будущее своей страны. Но Сосновский замолчал, закрыв глаза. То ли задремал, то ли ушел в свои мысли.

На рассвете снова загрохотало со всех сторон, да так, что нам с Сосновским показалось, что немцы прорываются именно в этом месте в тыл нашим частям. В чистом небе хорошо были видны армады бомбардировщиков с крестами на крыльях. Они с небольшими разрывами шли на восток. Мы ждали наших истребителей, ждали, когда наши соколы встретят врага в небе, и дождались. Две пары юрких И-16 пронеслись буквально над нашими головами над лесом и свечой ушли в небо. Они атаковали немцев сразу, почти без подготовки, зайдя со стороны восходящего солнца. Голубое утреннее солнце прорезали пунктиры трассирующих очередей, треск пулеметов был слышен даже на земле. Один бомбардировщик задымил, второй вдруг стал терять высоту. Мы не успели опомниться, как у третьего загорелся мотор. С одного захода они подбили три самолета врага.

Группа бомбардировщиков рассыпалась и стала разворачиваться. Бой постепенно смещался на запад, и тут я заметил движение на берегу, метрах в ста от мельницы, у самой воды. Я тронул Сосновского за локоть, но он тут же указал мне в сторону дороги. Там появилась запыленная легковая машина. Объехав несколько воронок, машина остановилась, из кабины вышел боец в красноармейской форме и поднял сбоку крышку капота. Он глянул на небо, на воздушный бой и принялся копаться в моторе.

– Время, Миша. – Я постучал пальцем по стеклу наручных часов. – Веди наблюдение, а я иду к мельнице. Мне кажется, что там, у воды, наш клиент. Минут через десять он уже может оказаться в условленном месте. Если что, то дай знать. Можешь просто выстрелить в воздух, если появится что-то подозрительное.

– Давай, – кивнул Сосновский, провожая взглядом машину, которая снова тронулась в путь и скрылась за ближайшим бугром. Из-за шума воздушного боя было не слышно звуков автомобильного мотора.

Не снимая с плеч плащ-палатки, которая помогала мне сливаться с окружающим ландшафтом, я двинулся к мельнице по узкой полосе между кустарником и зарослями камыша. До разрушенного строения я добрался за несколько минут. Сняв плащ-палатку, я свернул ее и сунул под лавку, но так, чтобы она была видна входящему. Сам отошел к сараю и, держа в левой руке автомат, в правую взял ТТ. В такой ситуации, если дело дойдет до скоротечного огневого контакта, с пистолетом будет проще действовать между сараем, навесом, сломанным колесом и самой мельницей. С автоматом будет не развернуться.

Незнакомец появился довольно быстро. Это был он, тот самый, кого я у видел издалека. Брезентовый длинный плащ, кепка, надвинутая на глаза, воротник рубашки-косоворотки расстегнут, две пуговицы сверху оторваны. Под плащом угадывался старенький мятый пиджак и еще что-то. Скорее всего, там у мужчины был «шмайсер». Лицо этого человека мне понравилось. Спокойное, уверенное. Такой не станет паниковать в любой ситуации. Умрет, если придется, но сделает это спокойно, приняв все меры, чтобы выжить. А если не получится… А если это не он?

Размышлять было некогда, потому что мужчина подошел к мельнице и заглянул в дверь. Мою свернутую плащ-палатку было хорошо видно, и она там, зеленая, не особенно выгоревшая, была инородным телом, в этом месте запустения, пыли и паутины. Я громко произнес по-немецки условную фразу. Мужчина даже не вздрогнул и не сразу обернулся. Но когда он все же повернул ко мне лицо, а потом и повернулся всем телом, я увидел в его ладони пистолет. Вообще-то он мог спокойно выстрелить в меня через плащ и не оборачиваясь. Неуютно как-то осознавать, что я сейчас сильно рисковал из-за своей самонадеянности. Ответив условной фразой, он осмотрел меня с ног до головы и неторопливо, без суеты засунул «вальтер» спереди за ремень брюк.

– Ну, здравствуйте, – сказал он чисто по-русски, но с заметным акцентом. – Честно говоря, я не особенно надеялся, что нам удастся встретиться. Обстановка на этом участке меняется несколько раз в день.

– Нам надо спешить, – кивнул я. – Пока путь свободен, надо ехать. У нас здесь машина.

Спрашивать Бельца про документы я не стал. Какой смысл? Приедем в особый отдел, там и посмотрим, что он принес и как это сохранить и переправить в Москву. Вместе с перебежчиком, естественно. Немец кивнул и пошел рядом со мной к лесу. На ходу он распахнул брезентовый плащ, и я понял, что под ним был не автомат, это выпирал большой пакет, который перебежчик прятал в кармане, пришитом с внутренней стороны плаща. Пакет был объемистым, но, судя по всему, не очень тяжелым. Значит, в нем только листы бумаги, копии документов или сами документы. Но Бельц не успел ничего сказать. Слева спереди вдруг прошелестела очередь из немецкого автомата, потом еще одна, а в ответ сразу же резко протрещал наш ППШ.

Мы с Бельцем дружно попадали в траву и раскатились в разные стороны. Я слышал, как Сосновский кричал кому-то «стой!», потом раздались два пистолетных выстрела, и сразу же слева от меня затрещали кусты. Засада, понял я. Не совсем хорошо кто-то успел ее организовать, но все равно это засада. Человек, выскочивший из кустарника, державший в руках ППШ, не был красноармейцем, хотя на нем была соответствующая форма. Не знаю, каким образом интуиция меня не подвела, но я понял сразу, что это враг, и выстрелил короткой очередью в незнакомца, он рухнул в траву как подкошенный, успев выстрелить в меня. Пули пролетели над головой, я снова откатился, но теперь впереди, за деревом, проявился новый противник, который дал в мою сторону очередь. Почему он в меня не попал, хотя оттуда, стоя чуть выше меня, он хорошо видел мое распростертое на траве тело, было неясно. И вдруг еще одна очередь, и человек рухнул. И тут же появился Сосновский, который что есть мочи орал на весь лес, имитируя команды, приказывая окружать мельницу несуществующему взводу, называл какие-то фамилии и приказывал отрезать от реки диверсантов.

Действовал Михаил хорошо, эффектно. Но и он опоздал. Когда я повернул голову, чтобы посмотреть на Бельца, то внутри у меня все сжалось. Немец лежал на спине, вздрагивая всем телом, а из уголка его рта сбегала струйка крови. Рубашка на груди пропиталась кровью. В одной руке он держал пистолет, а вторая рука у него была пуста. Та самая рука, в которой он несколько секунд назад держал пакет. Я вскочил, но успел боковым зрением заметить движение правее и сразу опустился на колено. В меня выстрелил светловолосый человек в военной форме с петлицами лейтенанта и без фуражки. Я хорошо видел его руку с зажатым в ней пистолетом. Рукав гимнастерки чуть оттянулся, и на запястье я почему-то заметил шрам. Не знаю, как я сумел обратить на него внимание. Но в этот момент Бельц сумел поднять руку и выстрелить, и лейтенант исчез за деревьями.

Я зарычал от бешенства и бросился следом, но в этот момент на меня обрушилась автоматная очередь, щепки от сухого дерева попали мне в лицо, я упал, откатился в сторону и не глядя дал длинную очередь в ту сторону, куда побежал лейтенант. Рядом в землю угодили несколько пуль, и мне пришлось снова откатываться, меняя позицию. Я снова выстрелил и, вскочив, прижался к стволу толстой березы. На дороге, в полусотне метров впереди, взревел мотор легковушки, и машина, поднимая столб пыли, понеслась по грунтовке. Я поднял автомат, торжествуя, что могу еще попасть в машину. Она недалеко, но выстрелить я не успел. Страшный грохот разрыва опрокинул меня на землю, забив рот пороховыми газами и пылью. Я сразу вспомнил про тот злосчастный снаряд в овражке и на миг потерял сознание. Машина наверняка исчезла за лесом, а я с трудом поднимался, то и дело падая снова, и смотрел, как ко мне подбегал Сосновский.

– Ты живой? – выпалил он и тут же глянул вниз, на лежавшего немца. Бросив автомат, Михаил присел на корточки перед раненым. – Черт! Это кто? Он?

– Он, – прохрипел я, отплевываясь и тряся головой, – Бельц. При нем был пакет. Он не успел передать его мне.

Сосновский вытащил из кармана упаковку бинта, разорвал зубами бумажную оболочку и стал торопливо сворачивать тампон, чтобы поскорее закрыть пулевые раны на груди. Немец хватал его за руку и все пытался приподняться. Сосновский по-немецки пытался уговорить его лежать спокойно, но тут Бельц вдруг прошептал по-русски:

– Документы забрал… Этот человек, который стрелял, забрал пакет. Диверсант! Вальтер Фрид… Он украинский националист… Федорчук. Его группа действует в ваших тылах на этом направлении. Документы…

Я подошел к Сосновскому, склонившемуся над телом, и уселся рядом на землю. Михаил все еще держал в руках окровавленный бинт и смотрел на немца. Тот был мертв, а у меня внутри образовалась звенящая пустота. У Сосновского, наверное, тоже были такие ощущения. Мы провалили операцию. Провалили бездарно и окончательно. И нет нам никакого оправдания. Агент убит, и никакими сведениями с нашей разведкой уже поделиться не может. Документы похищены немецкими диверсантами. Что докладывать Платову?

– Ну? – коротко произнес Сосновский и повернул голову ко мне.

Звенящая пустота внутри рассеялась, а в голове возникли вопросы и сопутствующие мысли. Мне нужно было подумать, требовалось проговорить всю ситуацию. Это помогает увидеть ее как бы со стороны.

– Фрид-Федорчук, его группа работает в наших тылах, потому что немцы тут завязли, не получается у них мощный бросок до Москвы.

– Они знали о встрече с перебежчиком из абвера, знали о нем, месте и времени, – напомнил Сосновский.

– Ты прав, Михаил, но с этим мы разберемся потом. С этим разбираться придется самому Платову. А вот для нас важно другое. Побежали к машине! – подхватив с земли свой автомат, я побежал к берегу, чтобы мимо камышей добраться до нашей замаскированной машины. – По дороге я торопливо излагал Сосновскому свои мысли. – У нас есть шанс их догнать или не потерять из вида! Основная задача Фрида-Федорчука – диверсии в нашем тылу. Он опоздал, значит, вторую задачу ему поставили поздно, значит, немцы только узнали о предательстве Бельца. Фрид спешил, но у него все получилось. Предатель убит, а документы, которые он нес к нам, спасены. Понимаешь, вторая задача, помимо основной. А основная – помочь наступлению на этом участке фронта.

– Ты хочешь сказать, что Фрид прямо сейчас не бросится к своим передавать документы, захваченные у Бельца? – Сосновский споткнулся, выругался и снова догнал меня.

– Не бросится! – согласился я. Для меня это было очевидно. – Согласись, что это не так просто. Фрид не может просто так выйти к своим и на дороге перед танковой колонной поднять руку, мол, стойте, я свой. В советской форме, в полосе наступления, неудачного наступления! Его просто пристрелят. Сомневаюсь, что у него есть рация. Скорее всего, у него есть пароль к командирам немецких частей и передовых подразделений, по которому те поймут, что человек из абвера.

– Ну если ты прав, – Сосновский подбежал к машине и стал отбрасывать тонкие молодые осинки, которыми он вчера замаскировал машину, – тогда у нас есть небольшой запас времени. Фрид пока будет мотаться по нашим тылам, и как только возникнет удобный момент, сразу передаст захваченный пакет своему командованию. Абвер – военная разведка в составе верховного командования вермахта. Так что шанс добыть документы у нас есть. И надо как-то сообщить в особый отдел, чтобы организовали эвакуацию тел отсюда и по возможности их идентифицировали.

Я помог Михаилу отбросить в сторону срубленные деревца и кустарник и уселся на переднее сиденье. Сосновский сел за руль, повернул ключ в замке зажигания, но машина даже не отреагировала, она не издала ни звука. Стартер молчал, приборы на панели даже не шелохнулись, не дернулась ни одна стрелка. Мы одновременно бросились открывать капот и, открыв его, сразу все поняли. Провода были вырваны с корнем, а местами обрезаны. Чинить машину было нечем, да и некогда. Ясно, что диверсанты уйдут далеко и в неизвестном направлении, пока мы раздобудем транспорт и сможем броситься в погоню. Сосновский с ожесточением захлопнул крышку капота и посмотрел на наручные часы.

– Все, нам их не догнать, – Михаил угрюмо уставился на машину.

Я взял из машины свой автомат и замер от неожиданности.

– Слышишь? – Я повернул голову, прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за леса. – Там изгиб дороги. Слышишь звуки моторов? Побежали!

– А если это немцы? – спросил Михаил, хватая свой автомат.

– Плевать! – с ожесточением ответил я. – Мы должны успеть! А если это немцы, то просто не выйдем на дорогу.

Не дожидаясь ответа, я бросился сквозь бурелом в сторону леса. Михаил бежал со мной рядом, задевая ветки, хрустя сухими палками под ногами. Мы уже не думали о том, чтобы не шуметь, о том, чтобы быть незаметными. Мы спешили в надежде, что на дороге могут оказаться наши, и ведь там были машины. И это значит, что мы могли организовать погоню за диверсантами, похитившими документы. Около тридцати минут безумной гонки, и гимнастерки стали прилипать к нашим спинам, сбившиеся мокрые портянки в сапогах начали натирать ноги. Но когда мы увидели дорогу и родные полуторки, то побежали еще быстрее, несмотря на усталость.

Машин было две, и когда мы выбежали на дорогу, держа автоматы в руках и с расстегнутыми воротниками гимнастерок, грузовики резко остановились. Из переднего выбежал сержант с автоматом в руках, который он тут же наставил на нас.

– Стой, стрелять буду! – крикнул он.

Мы остановились, подняли руки, держа свое оружие стволами вверх. Я и Сосновский стали торопливо и наперебой объяснять, что мы оперативники НКВД и что нам нужна помощь. В это время еще несколько солдат, выпрыгнув через борта на дорогу, окружили нас. Бойцы по приказу сержанта мгновенно отобрали у нас автоматы; удостоверения, которые мы показали сержанту, у нас отобрали тоже. Первая мысль, которая мне пришла в голову, была не о том, что этот сержант – служака и дурак. Меня больше беспокоило, что мы опять могли нарваться на переодетую в красноармейскую форму группу диверсантов.

– Диверсанты! – уверенно сказал сержант. – Связать им руки покрепче, обыскать, и в кузов обоих. В особом отделе разберутся, что это за фраера. Что тут делают два майора без своих подразделений.

Спорить было бесполезно, и когда нас буквально бросили на деревянные полы кузова головной полуторки, мы с Сосновским безропотно подчинились и только переглянулись. Нам оставалось ждать. С такой решительностью и деловитостью, которые проявил этот сержант, нас в случае неповиновения могли запросто застрелить. Машины ехали в сторону моста, возле которого утром произошел бой. Мы надеялись увидеть кого-то из старших командиров, которым можно было подать сигнал, которым бы эти бойцы во главе с сержантом подчинились и нас бы, по крайней мере, выслушали и убедились в том, что наши документы настоящие. Когда машины возле моста начали притормаживать и мы с Сосновским стали подниматься в кузове, пытаясь посмотреть, что делается вокруг, на нас мгновенно прикрикнули солдаты, наставив автоматы. И тем не менее мы успели увидеть у моста зеленые фуражки пограничников. Наши полуторки стали притормаживать, и через щель в борту я заметил командира пограничников.

– Мороз! Капитан Мороз! Сюда! – закричал я во все горло.

Мы с Сосновским попытались встать, хотя бы на колени, чтобы нас было видно над бортом кузова, но солдаты нас повалили на пол. Я почувствовал удары сапог и постарался собраться в комок, чтобы мне не повредили внутренние органы и не переломали ребра. Но тут раздался знакомый зычный голос, и удары сразу прекратились. Бойцы в кузове как-то сразу присмирели, и в воцарившейся тишине стал слышен приближающийся топот. Я надеялся, что это к нам бежали пограничники, и не напрасно. Нам повезло. Не прошло и минуты, как над бортом показалось такое знакомое лицо капитана-пограничника.

– Вы? – удивился Мороз. – Что происходит?

Сержант, стоявший возле машины, вытянулся и протянул наши удостоверения капитану. К командиру стали подходить другие пограничники, уже знавшие нас в лицо по прошлому бою у моста. Задержавший нас сержант начал оправдываться.

– Диверсанты, товарищ капитан! Выбежали из леса, кинулись на нас, мы их задержали для выяснения личности. С оружием в лесу! Заподозрили! Бдительность, значит, проявили, товарищ капитан!

– Идиот, – еле слышно прошипел Мороз, – быстро развязать майоров и вернуть им личное оружие.

Спуститься из кузова на землю нам помогали пограничники, добродушно посмеиваясь и отряхивая наши гимнастерки. Растирая затекшие кисти рук, я кивнул пограничнику, чтобы он отошел с нами в сторону.

– Слушайте, здесь, совсем недалеко, за лесочком, есть старая мельница. Она обозначена на топокарте. И мы там недавно столкнулись с диверсантами, – говорил я торопливо. – Там осталось несколько убитых врагов, переодетых в красноармейскую форму. Из числа тех, что были в госпитале, участвовали в атаке на мост. Нескольким удалось уйти – уехать на легковой машине на северо-запад вдоль реки. У них при себе очень важные документы, которые ждет Москва.

– Сколько их? – прищурился Мороз, открывая планшет с картой. – Сколько прошло времени?

– Человека три или четыре, в том числе командир диверсионной группы, работающей на этом направлении в наших тылах. Его зовут Вальтер Фрид, лейтенант вермахта. Он же предатель и националист Василий Федорчук. Прошло уже минут сорок. И если бы не этот сержант…

– На грузовиках мы их не догоним. – Мороз оглянулся назад, на звук мотора легкой машины. – А вот и время воспользоваться вашим служебным положением. Остановим машину?

Времени церемониться у нас не было. Это были две штабные легковушки. Первым шел трофейный «мерседес», а за ним черная «эмка» с помятой крышей. Мы вместе с капитаном-пограничником бросились к машинам, размахивая руками. Опустилось стекло, и через переднюю пассажирскую дверь на нас глянуло неприветливое лицо подполковника с танкистскими эмблемами на петлицах.

– В чем дело? – хмуро осведомился подполковник.

Я протянул ему раскрытое удостоверение майора Главного управления НКВД и сказал, что нам нужна его помощь. Подполковник без лишних вопросов вышел из машины и отошел с нами в сторону от дороги. Офицер оказался начальником штаба танкового полка. Я коротко обрисовал ему ситуацию, заявив, что нам срочно нужна машина для преследования, разбитые тихоходные полуторки для этой цели не годились.

– Хотите воспользоваться легковой машиной? – сразу оценил ситуацию подполковник. – Добро! Берите «мерседес», он покрепче будет. Мой водитель вам нужен? Нет? Идите за мной.

От этого человека исходила какая-то мощная властность, решительность. Ему хотелось подчиняться, выполнять его приказы беспрекословно и точно в срок. Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, но этот подполковник мне понравился. Побольше бы таких офицеров нам на фронте, они могли бы многое сделать со своей решительностью.

– Орешкин, Горохов, ко мне! – коротко приказал подполковник, и водитель «мерседеса» поспешно выскочил на дорогу. Следом вышел молодой лейтенант. – Орешкин, отдашь машину вот этим товарищам. Горохов, поймаете попутку и вместе с водителем догоняйте нас, сами добирайтесь до расположения. Я пересяду во вторую машину. Выполнять!

Мы забрались вместе Сосновским и капитаном Морозом в «мерседес». Пограничник крикнул своему помощнику старшине, чтобы полуторка шла следом. Сигналом, что нам нужна помощь, была красная ракета. Развернув машину, Сосновский погнал ее вдоль реки по грунтовой дороге, держась ближе к лесочку, в котором мы недавно выдержали бой. Полуторка с десятком бойцов Мороза ехала следом, но сразу стала заметно отставать. Разбитая колесами грузовиков и гусеницами танков, дорога раскисала после дождей, высыхала, создавая глубокие твердые колеи, в которые если попасть колесом, то можно быстро и не выбраться без посторонней помощи. Воронки, иногда подбитая и сгоревшая техника, остатки каких-то повозок – все это мешало развить скорость, но Сосновский вел машину виртуозно, на большой скорости объезжая препятствия.

Капитан сидел на заднем сиденье, то и дело оборачиваясь назад и глядя на машину со своими бойцами. Сосновский смотрел только на дорогу, стараясь заранее заметить препятствие, оценить возможность его преодоления или объезда. Я смотрел вперед и по сторонам. Возможно, диверсанты свернули в лес и затаились. Сомнительно, что они сделают это в десятке километров от места предыдущего боя, но полностью отрицать такую возможность было нельзя. Их могла ждать другая группа, их могло оказаться больше, чем мы предполагали, и они могли атаковать нас, увидев одинокую легковую автомашину. Я думал о возможных вариантах развития ситуации, но все же чутье мне подсказывало, что Фрид-Федорчук постарается убраться из этого района. Будет ли он пытаться прямо сейчас передавать документы своему командованию, неизвестно, но у него был же и другой приказ. Он должен был одновременно выполнять и другие задачи, ради которых группа и забрасывалась нам в тыл.

– Смотрите! – я указал рукой вперед, где по дороге среди полей двигалась небольшая колонна пехотинцев. Лошади тащили две пушки-сорокапятки, еще одна кляча, понурив голову, плелась с полевой кухней. – Давай к ним!

Сосновский резко свернул на пересечении грунтовых дорог налево и двинулся к колонне. Затормозив и подняв клубы пыли, Сосновский открыл дверь, я выскочил с другой стороны и побежал к красноармейцам, спрашивая, кто командир.

– Кончился наш командир, – ответил старшина с пушистыми прокуренными усами. – Отошел недавно. Вон там, на опушке, мы его и похоронили полчаса назад. Не донесли до санбата. Вы бы пораньше нам встретились, глядишь, и пособили бы человеку.

– Увы, старшина, – отозвался подошедший Сосновский. – А что, других машин вы тут не видели, не проезжал больше никто на легковой?

– Как же не было, было! – вставил молодой солдат, стоявший рядом со старшиной. – Проезжали тут такие, в новенькой форме, которые пороха не нюхали. Спросили только, откуда и куда мы двигаемся. Да только кто ж на такие вопросы незнакомым лейтенантам в степи на линии фронта отвечает?

– Лейтенант? – насторожился я. – В новенькой форме? Ну-ка, боец, опиши его!

– А что описывать! Молодой такой блондинчик. Видать, таксистом до войны в Москве работал, холеный.

– Или в Харькове, – хмыкнул второй солдат. – Говорок у него южный.

– Сколько их было в машине, куда поехали? – Я чуть ли не за плечо схватил солдата. Он даже опешил и уставился на меня испуганными глазами. – А что, вы их ищете? Странные они какие-то. Трое их в машине было. Лейтенант, тот за рулем. Вон туда, в сторону железки они попылили. Гудок паровозный услышали, дым над лесом из трубы увидели – и в машину, и по газам.

Крикнув бойцам: «Спасибо, хлопцы!», мы уселись в машину, и Сосновский рванул с места «мерседес». Каждый думал об одном и том же, опыт у нас был, у капитана Мороза тоже. Если они искали железную дорогу, стремились к ней, то сразу с ходу взрывать ничего не будут, никаких действий в первые же минуты не предпримут. Диверсанты должны будут осмотреться, оценить ситуацию и только потом принять решение, что взрывать, где и как. Я достал карту, осмотрелся, прикинул расстояние и направление, которое мы выдерживаем от моста. Получалось, что через пять с небольшим километров будет железнодорожная станция. Называлась она Сосновская-Товарная-2. Там были склады, там сейчас в условиях приближения фронта могли скопиться какие-то грузы, которые немцы захотят уничтожить или помешать их вывозу. Товарная станция – лакомый кусочек для диверсантов.

– Смотрите. Опять дым из трубы паровоза, – указал рукой вправо Мороз. – Видать, на станции активно идет выгрузка или погрузка.

– Смотри, Максим, а вот так не будет короче? – Сосновский кивнул в сторону просеки вдоль железнодорожного полотна.

– Там пеньки. Лучше левее и на шоссе, – подсказал пограничник. – Я был тут неделю назад. На просеке пеньков до черта осталось.

Сосновский свернул налево. Через городок можно незаметно подъехать к станции, оставить где-то за углом машину. Главное, чтобы там был военный комендант и у него было под рукой хоть какое-то подразделение, хотя бы один взвод. Я опустил боковое стекло на двери и почти высунул голову наружу, стараясь уловить звуки боя, если они появятся. Будет очень горько, больно и стыдно, если этот Фрид что-то взорвет на станции. Или убьет кого-то. Но гибель одного полковника или даже генерала, пяток взорванных вагонов ничто по сравнению с той информацией, которая не попала в наши руки, которая не попадет в Москву. А ведь она способна наверняка спасти не десятки или сотни, а тысячи жизней на поле боя. Или не на поле боя, а как раз способна предотвратить террористические акты, диверсии немецкой разведки в наших тылах.

– Вон какое-то административное здание, а за углом уже вокзал, – указал Мороз рукой через плечо Сосновского. – Давайте здесь машину оставим.

– Хорошо, – согласился я и повернулся к пограничнику. – Значит, так, ребята: покидаем автомобиль, и каждый самостоятельно выходит на перрон. Осматриваем все вокруг, особенно складские и служебные помещения, составы с ценным и военным грузом. Обращаем внимание на всех, кто по описанию может походить на наших диверсантов. Я найду военного коменданта, если он здесь есть, и озадачу патрули. Если они есть в этом городке.

Сосновский остановил машину у тротуара, и я сразу вышел, накинув ремень автомата на плечо. На улице было не очень много людей. В основном гражданские, которые спешили по каким-то своим делам, возможно, связанным с эвакуацией. Наверняка большая часть – это работники железнодорожной станции и складов. Встречались и военные. И офицеры, и простые красноармейцы торопились куда-то, кто с ящиками, кто с документами. Пробегали целыми группами бойцы, проезжали машины. А когда я вышел на перрон, то увидел людей, ждавших поезд. Вещи: узлы, чемоданы, корзины и большие сумки. Все это стояло, лежало, их держали в руках, катили на тележках и в детских колясках.

Я остановился и осмотрелся. Где-то здесь должна быть комендатура. Патрулей не видно, но военных много. Мимо прошел Мороз, держа за ремень автомат, висевший у него на плече. Он на ходу разгладил складки гимнастерки под ремнем, поправил зеленую фуражку и пошел вдоль здания вокзала, поглядывая в открытые окна. Обернувшись, я увидел Сосновского. Тот шел не спеша, подмигивая хмурым испуганным девушкам, заговаривая с женщинами. Но что я отметил – глаза Михаила ни на секунду не оставались неподвижными. Они бегали по перрону, по окнам домов. Он успевал и заговаривать с людьми, и видеть все вокруг. Мне на глаза попался немолодой железнодорожник в фуражке. Он тоже куда-то торопился, попутно вытирая на ходу лоб грязным носовым платком, но я успел схватить его за рукав и вежливо осведомиться, где мне можно найти военного коменданта станции.

– Нету его, товарищ хороший, – покачал железнодорожник головой и нахлобучил фуражку. – Уехал он, а куда – сказать затрудняюсь. Кабинет запер, сел в машину, значит, и укатил. А куда, то мне неизвестно. Может, начальник станции знает.

Я отпустил пожилого человека и двинулся к широким, настежь раскрытым дверям вокзала. Здание небольшое, всего в один этаж. Найти будет нетрудно. И когда я дошел до дверей и машинально бросил взгляд вправо, в сторону путей, то замер на месте. По перрону шли Коган и Буторин. Медленно, как будто гуляли и ждали своего эшелона. Они о чем-то оживленно разговаривали и меня не видели. Но самое интересное было потом. Я увидел трех солдат с автоматами на плече, которые тоже шли по перрону не спеша. Мгновенно я вспомнил эти оттопыренные уши, тонкую длинную шею и выпирающий острый кадык. Этого человека я видел в госпитальном дворе возле легковой машины, где врач перевязывала руку раненому командиру Красной армии. И второго из этой троицы я тоже узнал. Плечистый, шея толстая, аж воротник гимнастерки не сходится. А не сходится, потому что гимнастерка была с чужого плеча. Контраст новой, только со склада гимнастерки худощавого и застиранная короткая гимнастерка его товарища. Третьего я не помнил.

– Спокойно, Максим, я их вижу, – раздался совсем рядом негромкий голос Сосновского. Потом он добавил, как будто хотел уточнить: – И наших ребят тоже вижу, и эту троицу.

– Миша, наши ребята ничего не знают, они скоро пройдут мимо диверсантов, – шепнул я Сосновскому. – А сейчас самая выгодная позиция, когда враг между нами находится, и взять диверсантов будет легче. А сейчас даже Мороз их не видит, он их не узнает.

– Держи мой автомат! – вдруг сунул мне в руки свое оружие Сосновский и сорвался с места.

Я машинально взял его автомат, но успел только открыть рот, чтобы остановить Михаила, спросить, что он намерен предпринять. А Сосновский уже быстрым шагом шел за диверсантами, вооруженный лишь кобурным оружием на ремне. Он бесцеремонно выхватил из рук какого-то мужчины букет цветов, с которым тот стоял на перроне, ожидая кого-то, и побежал в сторону диверсантов. Чтобы оказаться рядом в нужный момент, я юркнул через дверь в зал ожидания и побежал, посматривая в окно на Сосновского. Он бежал по перрону и махал кому-то рукой с букетом, счастливо улыбаясь и выкрикивая какое-то женское имя.

Диверсанты обернулись на шум. Я сразу заметил, как все трое напряглись, как они стали озираться, пытаясь понять, к кому бежит этот молодцеватый майор с цветами. Когда они поймут, что никакой женщины нет, которая бежала бы навстречу майору или со счастливыми глазами ждала его, Сосновский уже настигнет их. Коган и Буторин тотчас же увидели Михаила и сразу поняли, что идет какой-то спектакль. Но им понадобилось несколько секунд, чтобы понять, кто является объектом этой театрализованной постановки. Возможно, что Сосновскому и удалось бы все сыграть до конца, но следом за ним бежал тот самый мужчина, у которого он выхватил букет, ругаясь, требуя остановиться и обещая «начистить морду», невзирая на звание.

Диверсанты все поняли и схватились за оружие. Сейчас случится непоправимое. Стрельба на перроне, пусть не переполненном пассажирами, но все же на котором были беззащитные и ничего не подозревающие люди, чревата жертвами. Наверняка Сосновский тоже понимал это, потому что метров за десять до диверсантов, когда те повернулись и сорвали с плеч автоматы, он вдруг широким взмахом руки швырнул в их сторону букет, гаркнул на весь перрон предупреждающую команду «граната» и сам упал на землю. Финт сработал. Диверсанты пригнулись и шарахнулись в разные стороны в ожидании взрыва. Сосновский успел выхватить из кобуры пистолет и выстрелил дважды по ногам одного из врагов.

Перрон огласился криками и женским визгом. Люди бросились к зданию, многие стали падать на землю и закрывать голову руками, как во время обстрела или бомбежки. Воздух прорезала автоматная очередь. Крикнув в зале ожидания людям, чтобы падали на пол и прятались за лавками, я подбежал ко второй двери. И в этот момент лицом к лицу столкнулся с одним из диверсантов. На улице прозвучали еще две автоматные очереди, и мое воображение сразу нарисовало мне картину распростертых на перроне тел пассажиров. Мне в глаза смотрел тот самый, с оттопыренными ушами, худощавый молодой человек. И его кадык нервно дернулся сверху вниз и назад.

Мои руки были заняты моим оружием и автоматом Сосновского. Я разжал пальцы, бросая оружие на пол, и тут же мне пришлось перехватить ППШ диверсанта, тот попытался навести автомат на меня, отшатнувшись к двери. Выпускать на улицу его нельзя, пускать в зал ожидания тоже. Ему вообще нельзя давать возможность стрелять и нельзя стрелять самому. Рванув автомат на себя, мой противник потерял равновесие, потому что я ждал этого рывка. Я сумел в последний момент удержать его руки, а затем нанести удар носком сапога ему в голень. Парень охнул и ослабил хватку, чуть скособочившись. Сильным рывком я выкрутил его руку и вырвал автомат. Сразу же я ударил его что есть силы прикладом в грудь, старясь угодить в область солнечного сплетения. И мгновенно стволом автомата по его рукам, которыми он или пытался защититься, или вырвать оружие из моих рук. Следующий удар я нанес прикладом в лоб противнику, и диверсант опрокинулся на спину.

Бросив ППШ, я навалился на него всем телом, заламывая ему правую руку и переворачивая его лицом вниз на заплеванный семечками пол. Проводя прием, я все же умудрился бросить взгляд наружу через дверной проем. Картина мне не особенно понравилась. Сосновский и Коган стояли и смотрели на диверсанта, лежавшего у их ног без движения. Буторин стоял на краю платформы и спокойно смотрел куда-то вниз на рельсы. Автомат он держал в опущенной руке, значит, стрелять необходимости уже не было. Плохо! Значит, только один.

Когда мы с Морозом связали пленника, я вышел на платформу и подошел к Сосновскому. Тот виновато посмотрел на меня и развел руками. Засовывая пистолет в кобуру, он уныло стал рассказывать, как упал и выстрелил по ногам ближайшего диверсанта. Как попал ему в бедро. Но в это время на линии огня оказался еще один, и вторая пуля досталась ему точно в затылок. Раненый вскочил и бросился с перрона вниз, на рельсы. Буторин хотел прыгнуть за ним, но чуть не нарвался на автоматную очередь. Ему пришлось стрелять в ответ. Стрелял в плечо, но пуля угодила диверсанту в сердце.

– Как вы тут оказались? – спросил я, глядя на убитого диверсанта.

– Пограничники у моста подсказали. А на подъезде к станции полуторку догнали со старшиной и бойцами Мороза.

Глава 4

Топот ног сквозь шум движения пассажиров, старавшихся уйти подальше от того места, где поднялась стрельба, заставил нас оглянуться.

– Ух ты! – Буторин вышел вперед и, подняв руку, пошел навстречу какому-то капитану и нескольким бойцам, бежавшим к месту происшествия, держа карабины в руках. – Вот это встреча!

– Вы? – удивился капитан, и я разглядел на его петлицах артиллерийские эмблемы. Он уставился на Буторина, на Когана. – Что здесь произошло, товарищ майор?

– Нормально все, Матвей Степанович, – улыбнулся Буторин. – Работаем. Товарищи, это капитан Дятлов, с которым мы вместе недавно немцев задерживали. Отличный артиллерист, командир батареи. Он без потерь остановил танковую колонну и подбил больше двух десятков танков и бронемашин фашистов.

Я подошел к артиллеристу. Его бойцы стояли и рассматривали задержанных и трупы. Протянув руку, я представился, сообразив, что этот комбат как раз из того самого полка, который нам уже однажды помог.

– Командир специальной оперативной группы НКВД майор Шелестов, – я протянул ладонь и пожал сильную руку артиллериста. – Ваш полк здесь? Здесь майор Кожевников?

– Нет, мы получаем боеприпасы, – ответил комбат. – У нас приказ прикрывать направление на станцию. Будем стоять насмерть!

– Возьмите нас с собой. Нам нужно допросить немецкого диверсанта, а здесь, сами понимаете, нет ни комендатуры, ни гарнизона. Да и связи толковой, я думаю, тоже не будет.

– Давай, комбат! – улыбнулся подошедший Буторин. – Мы в транспорте не стесним, у нас он свой. За вами поедем.

– Хорошо, мы выезжаем через десять минут, – убирая пистолет в кобуру, согласился артиллерист. – Ждите вас на машине вон там, у деревянного пакгауза.

Капитан Мороз вынужден был уехать: поступил приказ от его командира. Пленного диверсанта мы усадили на заднее сиденье «мерседеса» и попытались привести в чувство. После моего удара прикладом по голове я опасался, что он вообще может не прийти в себя. Но через пять минут Коган заявил, что пленник просто морочит нам голову, что он пришел в себя, но продолжает делать вид, что находится без памяти.

– Хотите докажу, что он все слышит, понимает и сейчас сразу придет в себя? – Коган хищно улыбнулся и достал из кармана зажигалку.

Он взял руку пленного, сжал ее рукой, выставив его указательный палец и зажег зажигалку. Буторин нахмурился и протянул руку, чтобы остановить пытку, но тут пленный сам отдернул руку и открыл глаза, со страхом глядя на собравшихся вокруг него советских офицеров.

– Ты спятил, Борис? – зло шепнул Когану Буторин, но тот только удивленно посмотрел на напарника.

– А ты в самом деле поверил, что я смогу это сделать? Вижу, поверил, Витя! Я бы этого не сделал, не опустился бы до тех, кто с нами так поступает… Но это хорошо, что поверил. Потому что этот тип тоже поверил. И вот результат!

Пришлось выразительно посмотреть на обоих, чтобы они перестали шептаться и укоризненно переглядываться. Вообще-то группа у нас подобралась хорошая. Платов умел подбирать людей, да и Берия в нас поверил. И, кажется, мы уже немного сработались, стали привыкать друг к другу, понимать друг друга. Нас сближала ненависть к врагу, нас сближала возможность сражаться, быть полезными Родине. Но нас еще сближало и общее испытание. Арест, камера, допросы, абсолютно дикое обвинение в измене Родине. Я взял пленника за подбородок и повернул его голову к себе.

– А теперь, когда ты закончил прикидываться дурачком, начинай отвечать на мои вопросы!

– Да вы что… – начал мямлить диверсант, бегая глазами по нашим лицам.

– Учти, гаденыш, что времени у нас нет и церемониться мы с тобой не будем! – продолжил я со злостью. – Враг прет на нас, горят города, гибнут женщины и дети, дома наши горят! И нам такого, как ты, проще пристрелить и бросить на обочине на съедение воронам и лисам твой труп, чем терять время, писать бумажки, протоколы допросов. Помогаешь нам – и ты жив. Суд будет, колония будет, но ты останешься живой. Не хочешь – значит ты умрешь, как и двое твоих товарищей. А мы поехали дальше.

– Я… Буду отвечать, буду помогать, – с готовностью закивал пленный.

Но тут подъехали три машины артиллеристов, и Сосновский снова сел за руль. Мы с Коганом сидели на заднем сиденье «мерседеса» по обе стороны от пленного. Тот юлил и выкручивался, отвечая на наши вопросы, пытаясь выторговать себе жизнь, оправдаться, показаться невинной овечкой.

– Богдан я, Дмитренко моя фамилия, – то и дело облизывая пересохшие губы, говорил пленник. – Я из Теребовли, это под Тернополем. Мы с отцом перед войной в Польше батрачили, там нас и застала война. Деваться мне было некуда. Батька старый, его не взяли, а меня взяли, и в казарму.

– Какое подразделение?

– «Бранденбург» они его называют. Специально набирают тех, кто знает русский язык, кто знает местность, бывал, значит, в наших краях. Только вы мне верьте, я никого не убивал, ничего не взрывал! Я всегда старался не причинять никому вреда!

– Завел свою шарманку, – проворчал Коган. – Это ты судье и следователю будешь рассказывать, чтобы тебе срок поменьше дали. А нам отвечай на вопросы. Сейчас речь идет, чтобы ты до суда вообще дожил. Улавливаешь разницу, Богдан? И не морочь нам голову. Мы знаем, что «Бранденбург-800» – это диверсионное подразделение. Не надо рассказывать, что ты там был только поваром или шофером. Кто командир вашей группы?

– Лейтенант Вальтер Фрид. Он командир нашей группы.

– Сколько человек в группе?

– Точно не знаю, но думаю, около тридцати. Нас забрасывали тремя группами для работы на этом направлении, и ставились три задачи. В нашей группе было десять человек, Фрид нам приказывал нарушать связь и ждать нового приказа.

– Что ты знаешь о вчерашнем бое у моста, когда ваша группа должна была переправиться через реку и ударить в тыл охране?

– Я там не был. С Фридом и еще несколькими людьми мы были у мельницы. Он сказал, что поступил новый приказ. Я был возле машины, мы прикрывали группу со стороны дороги, а потом прибежал Фрид и еще один и велел ехать в сторону станции.

– Где сейчас лейтенант Фрид?

– Он оставил заместителя, того, который погиб на перроне, а сам отправился с какими-то захваченными документами к немцам. Сказал, что они очень важные, срочно надо передать.

– Где он будет переходить линию фронта, в какой штаб какой части он должен прибыть с документами?

– Я не знаю. Он только сказал, что сплошной линии фронта нет, поэтому надеется больше на везение, чем на карту.

– На каком языке он это сказал? – усмехнулся я.

– На русском, – опустил голову Дмитренко. – Он хорошо говорит по-русски.

Машины остановились в лесу, недалеко от опушки. Командир полка стоял у раскладного столика под березой и что-то объяснял двум офицерам. Через разорванный рукав его гимнастерки виднелся окровавленный бинт. Капитан Дятлов подошел и, четко приложив руку к фуражке, доложил ему что-то, а потом кивнул в нашу сторону, где мы с пленным диверсантом стояли возле нашего «мерседеса». Кожевников подошел, кивнул офицерам и внимательно посмотрел на Дмитренко.

– Взяли, значит, еще одного? Сколько их еще тут в наших тылах бегает?

– Эта группа практически уничтожена, – ответил я, радуясь, что можно произнести эти слова без натяжки и не кривя душой. – Ушел их командир, и нам нужно его разыскать и взять живым. Если не получится, то уничтожить.

– От меня какая нужна помощь, товарищи? – решительно спросил командир полка.

– Для продолжения оперативно-розыскных мероприятий нам нужно оставить этого пленного диверсанта под надежной охраной, – ответил я. – До особого отдела корпуса нам не доехать, да и времени нет на такие прогоны. И еще бы нашу машину заправить.

Кожевников повернулся, поискал взглядом своего начальника штаба, потом зычно крикнул:

– Буранов! Павел Борисович!

Нам выделили землянку, а у входа Буранов распорядился поставить часового. Несмотря на то что нам хотелось как можно скорее броситься на поиски Вальтера Фрида, я прекрасно понимал, что шансов на успех у нас очень и очень мало. И чтобы повысить их, чтобы понять, каким путем, куда направится Фрид, нам нужно больше информации. Опытнее Когана в области допросов у нас в группе никого не было. У бывшего следователя особого отдела НКВД имеется в подобном деле бесценный опыт.

– Хорошо, – кивнул Борис, – только вы мне не мешайте. Допрос – дело тонкое, и лучше всего, когда в этом процессе участвуют двое. Тут давление не поможет. Сломать человека, давя на него, можно, но он начнет признаваться во всех смертных грехах, даже в вымышленных. А нам нужна истина.

Мы втроем уселись перед картой, пытаясь связать положение на фронте с предполагаемыми действиями Фрида. Майор Буранов на скорую руку обрисовал нам положение на данном участке, и теперь было о чем размышлять. Мы сошлись во мнении, что диверсант не отправится туда, где нашу оборону пытаются пробить немецкие танковые клинья. В той кровавой мясорубке легко погибнуть, даже не дойдя до передовых позиций. А разгоряченные боем немецкие солдаты запросто могут, не задумываясь, пристрелить «советского лейтенанта», если он выйдет им навстречу. Могут и наши солдаты посчитать Фрида своим дезертиром и выстрелить в спину. Переодеваться в немецкую форму не менее опасно. Да и вообще в данной ситуации одежда почти не играет роли. Роль играет лишь ситуация, в которой ты оказываешься во время перехода. А она должна быть относительно спокойной. А такой участок фронта сейчас найти было сложно, почти невозможно. Но попытаться все же придется, потому что Фрид должен как-то попасть к своим.

Часовой отодвинул засов, и Коган спустился в землянку. Дмитренко, босой, вскочил с деревянной лежанки, придерживая штаны руками. Брючной ремень у него отобрали. Борис постоял немного, молча рассматривая арестованного с ног до головы, чтобы дать ему почувствовать себя жертвой, добычей, человеком, полностью зависящим от других, в частности, от этого вот вошедшего к нему оперативника НКВД. Потом Коган сел на другую лежанку у противоположной стены и коротко приказал:

– Сядь!

Диверсант послушно опустился на лежанку, поерзав босыми ногами по холодному земляному полу. Судя по его напряженному лицу, ничего хорошего он от визита этого темноволосого человека с большим хищным носом не ждал. И взгляд темных глаз Когана не выражал ни сочувствия, ни угрозы. Он был холодным, почти равнодушным. И это было страшнее всего. Что может быть страшнее равнодушия к тебе со стороны людей, которые могут тебя убить, чтобы не возиться с пересылкой куда-то, чтобы не писать каких-то бумаг. Ты для них балласт, и они запросто могут от тебя избавиться. Если тебя хотят убить из чувства ненависти, здесь действуют хоть какие-то эмоции. А вот когда равнодушно, то это страшно вдвойне. Ты для своих палачей уже не человек, а мертвец.

– Страшно умирать, да? – нарушил молчание Коган и лениво зевнул.

– Вы… Вы хотите меня расстрелять? – не смог сдержать волнения Дмитренко.

– Ты знаешь, Богдан, – задумчиво произнес Коган, – ценность жизни каждого человека определяется ценностью его личности. Ведь как было во все времена, особенно когда процветал рабовладельческий строй. Рабов много, жалеть их нечего. Всегда вместо погибших можно купить или захватить новых. Да, если раб хороший мастер, то он ценен. В наше время изменилось многое, исчезло рабовладельческое общество, но ценность человека на войне по-прежнему неизменна. Ты скажешь, что как же тогда демократия, равенство в правах для всех граждан страны? Вот, знаешь, обеими руками за эти слова, душой просто за равенство. Но твоя беда в том, что ты предатель своей страны, своего народа, ты враг! Ты убийца и диверсант, ты совершаешь преступления против своего народа и своей страны. И на что ты рассчитываешь? На то, что кто-то будет в этих условиях заботиться о твоей шкуре? Правильно понимаешь! Заботиться будет тот, кому твоя шкура нужна. Ну, поговорим о твоей шкуре?

– Я не… Не понимаю. – Дмитренко снова облизнул пересохшие губы. – Я же все рассказал вам, я раскаялся и согласился помогать!

– Да ну? – Коган сделал изумленное лицо. – Раскаялся? И мне теперь сбегать за орденом для тебя? Или облобызать с благодарностью за такое счастье для Родины?

Борис неожиданно встал и, подскочив к диверсанту, схватил его за воротник гимнастерки. Тряхнув Дмитренко пару раз, он подтянул его лицом к себе и зарычал:

– Раскаялся или нет, но ты как был подонком, так им и останешься! Прощения хочешь, человеческого отношения к себе? Да ты даже не понимаешь, через что тебе надо пройти, чтобы не заслужить, нет – вымолить себе прощение народа! Матерей, стариков! Ты теперь должен из кожи вылезти и снова натянуть ее на себя! Наизнанку! Ты всю оставшуюся свою никчемную жизнь, если хочешь жить, должен ходить опустив глаза! Где Вальтер Фрид? Где его искать?

– Я не знаю. Он оставил нас и приказал искать подходы к станции, искать место для закладки взрывчатки.

– Значит, он должен вскоре вернуться? Как скоро?

– Он сказал про три дня…

– Куда он пошел? Другие группы, еще есть люди, кроме тех, что мы перебили?

– Думаю, что есть еще одна группа человек в десять, которая должна была взорвать какой-то склад. Или поджечь. То ли с продовольствием, то ли с бензином!

– Связь? Как он поддерживает связь с командованием?

– У нас не было рации, – замотал головой диверсант. – Мы получали приказ, и все, только его здесь и выполняли. Но я думаю, у Фрида еще был пароль для немецких командиров. На случай, чтобы не застрелили, чтобы знали, что он свой. Я думаю, что командиры частей на этом участке предупреждены, что здесь работает диверсионное подразделение.

– Так, уже лучше! – похвалил Коган. – Продолжай, покупай себе жизнь! Назови пароль!

– Onkel Albert bat mich, sich um Bert zu kümmern [2], – выдавил из себя диверсант и опустил голову.

Когда Коган, вытирая потный лоб платком, подошел к нам, выглядел он так, будто все это время копал траншею. Уставший, вспотевший, но довольный. Борис подошел к карте, встал рядом с Буториным и, глядя на карту, стал пересказывать все, что произошло во время допроса. Мы молча слушали, хмурясь все больше. Значит, не всю банду мы перебили, значит, угроза еще существует. И нет гарантии, что Фрид-Федорчук бросился к своим хозяевам передавать документы. Мог и отправиться выполнять другой приказ – взорвать какой-то склад.

– В чистом поле складов не строят, – сказал Буторин, проведя пальцами по карте. – Склады устраивают обычно там, где существуют подходящие помещения или здания уже не один десяток лет. Где к ним уже давно есть подъезды. Я имею в виду то, что это склады действующие и еще не вывезенные на восток.

– Какие склады могли еще не вывезти при приближении фашистов? – поднял палец Сосновский. – Те, что являются военными складами и предназначены для снабжения действующих частей. Склады дивизий и корпусов. Не ниже рангом.

– Но все же он мог и отправиться передавать документы, – напомнил я, – какому-то командиру одной из частей вермахта в удобном для этого месте. «Трое суток», он сказал?

– За трое суток по хорошей дороге и в мирное время можно уехать на две тысячи километров, – пожал плечами Сосновский. – Давайте попробуем сделать акцент на военное время, обстрелы, бомбежки, опасность встречи с нашими солдатами и почти полную невозможность использовать дороги для передвижения на автомобиле или мотоцикле. И на какое расстояние он сможет уйти за это время в наших условиях?

– Во-первых, Фриду нужно покинуть этот район, – начал загибать пальцы Буторин. – А он знает, что его группа почти уничтожена, о ней знает наша контрразведка и его ищут. Тем более контрразведка знает о документах, которые он несет с собой. Значит, он должен одним броском уйти подальше и затаиться, осмотреться, выбирая направление на нужное ему место для контакта с командиром определенного или любого немецкого подразделения. В любом случае это займет уже сутки.

– Я бы сказал, что он именно затаится, чтобы понять, какие мы предпринимаем действия, – возразил Коган. – Рваться сразу из этого района – означает действовать наобум. Фрид не такой человек, он наобум не действует. Я даже сомневаюсь, что в его планы вообще входит возращение к своей группе. Точнее, к остаткам своей группы. И фразу про трое суток я бы не стал воспринимать всерьез. Звучит правдоподобно, а это главное в общении со своими людьми. Чтобы у тех не возникло паники, чтобы они продолжали выполнять задачу.

– Значит, у нас есть пара дней, чтобы вычислить направление его движения и остановить, взять Фрида, – подвел я итог. – Тогда действуем следующим образом. Нам нельзя допустить, чтобы остатки группы Фрида совершили диверсии в наших тылах. У контрразведки, у Званцева сил не хватит, чтобы прикрыть все объекты, организовать засады, выявить пособников, которых Фрид может привлечь. Тем более что Фрид может лично реализовать эти планы, чтобы ему было с чем возвращаться к своим хозяевам. Поэтому Буторин и Коган займутся потенциальными объектами, где группа Фрида может совершить диверсии, и будут искать его там. Мы с Сосновским проанализируем возможные пути движения Фрида к своим, на случай, если он не намерен лично принимать участие в диверсиях на складах и просто двинется к линии фронта. Все, действуем по обстоятельствам. Дмитренко я попрошу отправить в контрразведку к Званцеву. Пусть его там потрясут, выявят связи, попытаются через него выйти на другие группы на линии нашего фронта.

Через два часа в расположение части притащили на буксире нашу машину, и механики принялись за ее ремонт. По радио отправили сообщение в особый отдел, чтобы забрали арестованного диверсанта. Пожелав успеха ребятам, мы с Сосновским отправились на трофейном «мерседесе» к линии фронта. Мы наметили несколько мест, где, по нашему мнению, мог затаиться Фрид. Нам предстояло осмотреть эти места, сообщить командирам частей и подразделению на этом участке об опасном диверсанте и просить их оказать помощь в поисках Фрида. Просьба, конечно, законная с нашей стороны, но вот уверенности в том, что командиры сейчас же бросятся ее выполнять, у нас, конечно, не было. Да и можно их было понять. Враг прет и прет, подразделения несут потери, гибнут в полном составе, пытаясь заступить врагу пути. Вот он – реальный, осязаемый, стреляющий в тебя враг. Ты его видишь перед собой и стоишь насмерть на своих позициях. А с Фридом как? Может, здесь, а может, и нет, может, этим офицерам из НКВД показалось, да и когда он сможет что-то сделать и где, какой вред нанести? Неужели больший, чем прорвавшаяся в тыл нашим частям танковая дивизия немцев? Мы с Сосновским отдавали себе отчет в том, что большой помощи от воинских частей не получим. Не их это дело, а наше, нам нужно лезть из кожи, но найти Фрида-Федорчука.

Пока механики чинили нашу машину, Буторин и Коган отправились вместе с разведчиками полка осмотреть подходы и проверить, не продвигаются ли немцы со стороны железной дороги. Были два опасных участка для прорыва. Один в том месте, где насыпь была высокой, а за ней овраги и байрачные леса. Там вполне могла сконцентрироваться немецкая пехота, а потом атаковать наши позиции во фланг. Второй участок был низким, и там железную дорогу пересекала автомобильная дорога. Пусть и грунтовая, но в лесах можно было сконцентрировать бронетехнику, а потом ударить через железнодорожное полотно по нашим частям. Два десятка мотоциклистов выехали на эти участки. Наши ребята отправились с ними не только потому, что не могли сидеть сложа руки, когда враг атакует по всему фронту. Они еще думали и о том, что Фрид мог попытаться уйти по этим направлениям. Навстречу атакующим войскам идти смертельно опасно, но черт его знает. О Вальтере Фриде говорили как о человеке непредсказуемом.

Командир взвода выделил оперативникам мотоцикл. Пулемета на нем не было, но Коган, усаживаясь в люльку, только махнул рукой. Группа мотоциклистов понеслась по лесной дороге. Буторин за рулем своего мотоцикла ехал замыкающим. Хорошо, что почва тут была песчаной и за колонной мотоциклов почти не было пыли. Разведчики не стали выходить на передовые позиции полка, а лесными дорогами через устроенные засеки вышли к железной дороге. Здесь, в зарослях молодого клена, оставив мотоциклы, автоматчики поспешили к высокой насыпи железнодорожного полотна.

Буторин и Коган бежали за бойцами, внимательно осматривая местность. Поле перед насыпью было неудобным для боя. Если сейчас атакуют немцы, тут и спрятаться будет некуда. А на той стороне лес, пусть и отдельными очагами, но там есть где укрыться вражескому подразделению. И командир отделения еще слишком молодой сержант, который не имеет большого боевого опыта.

– Васильчиков! – окликнул сержанта Буторин, но тот не услышал и продолжал вести своих людей к насыпи.

– Рисковый парень, – проворчал Коган, падая рядом с другом в траву.

– Безрассудный, – ответил Буторин. – До первой беды.

И тут сверху ударили автоматные очереди. Первые три автоматчика, добравшиеся до железнодорожного полотна, упали и открыли огонь куда-то по другую сторону железной дороги. В ответ им послышались винтовочные выстрелы, а потом заработал немецкий пулемет. Еще несколько бойцов залегли на краю насыпи, но поднять головы им не давал вражеский пулемет. Фонтанчики земли и щебня то и дело разлетались среди советских автоматчиков. Вот один схватился за руку, второй с окровавленным плечом скатился вниз.

– Рассредоточь людей, сержант! – рявкнул на ухо Васильчикову Буторин, падая на землю рядом с молодым командиром. – Пусть перебегают, постоянно меняют позиции и растянутся вдоль полотна подальше. С интервалом метров в десять, не меньше!

– Головы не поднять, – ответил сержант. – Они сейчас в атаку поднимутся, а нас мало!

– У тебя на мотоциклах установлены четыре ручных пулемета! – напомнил Коган. – Пошли людей, поставь пулеметы на флангах, открывай огонь, когда немцы поднимутся, фланговым огнем ты их тут накрошишь знаешь сколько! Всю охоту отобьешь! Гранаты прибереги напоследок, применишь их, когда немцы подойдут на расстояние в тридцать метров! Понял?

– Я знаю, нас учили! – поспешно отозвался сержант и начал отдавать команды.

– Бегом, ребятки, бегом! – помогал ему своим зычным голосом Буторин.

– Давай вон туда, Витя! – Коган указал рукой влево, в сторону толстого столба, у основания которого земля поросла кустарником. – Надо определить позицию пулеметчика. Натворит он бед из своего «костореза». У него скорострельность девятьсот выстрелов в минуту. Почти как у нашего ППШ.

Прикрываясь высокой насыпью, оперативники стали пробираться на левый фланг. Автоматчики вели непрерывный огонь, и это пока удерживало фашистов от атаки. Но наверняка это ненадолго. Сейчас они сгруппируются и устроят комбинированную атаку. Это было очевидно. Наверняка какая-то группа немцев уже заходит во фланг разведчикам Васильчикова. Вон там, где полотно делает поворот, где разросся кустарник на влажной земле. Позиция была для обороны отвратительная. Сюда бы вызвать огонь артиллерии и перепахать лесочек напротив, да только у группы автоматчиков нет с собой рации. Но и у немцев тут только разведка, нет у них здесь сил для прорыва обороны. И если удержаться сейчас, то гитлеровское командование поймет, что советские войска контролируют положение дел на этом участке, что их тут ждут, и, возможно, сюда больше не сунутся. А вот Фрид на таких участках и может появиться. Где гарантия, что эта группа прислана не для того, чтобы обеспечить диверсанту переход к своим? Нет такой гарантии.

– Молодец сержант, – обернувшись, Буторин посмотрел, как к насыпи бегут пулеметчики со снятыми с мотоциклетных люлек «дегтярями». – Если он теперь правильно определит и укажет своим бойцам сектора для ведения огня, хрен немцы прорвутся здесь.

– Ты вон туда лучше посмотри, – толкнул его локтем Коган. – Теперь понимаешь, почему у фрицев только один пулемет там работает? У них по уставу на взвод четыре ручных пулемета, по одному на каждое стрелковое отделение и пятидесятимиллиметровый миномет один на весь взвод.

Буторин посмотрел туда, куда указывал напарник, и прикусил от напряжения губу. Ситуация для мотоциклистов-разведчиков складывалась аховая. Немцев в четыре раза больше, у них миномет и более выгодная позиция для атаки. Наверняка еще и задача не просто перекрыть железную дорогу на этом участке, а взорвать железнодорожное полотно. Сейчас через кустарник пробиралась группа немцев. Человек двадцать, не меньше. Если они переберутся через насыпь, то ударят во фланг автоматчикам и на открытой местности всех перебьют за пару минут. Кого не достанет пулемет, до тех дотянутся из миномета.

Оперативники, прижимаясь к земле, на животах переползли через насыпь и спустились в кустарник. Немцы не видели двух офицеров, сосредоточенные на звуках боя в сотне метров левее. Трое солдат начали устанавливать миномет в низком кустарнике, крупный, плечистый унтер-офицер с биноклем стал ползком подниматься на насыпь. Ближе всего к оперативникам находились два пулеметчика, которым с пятью солдатами предстояло перебраться через насыпь и занять позицию на другой стороне. Буторин посмотрел на Когана, и тот, соглашаясь, кивнул. Иного выхода нет. Можно попробовать уничтожить немцев и спасти от диверсии железную дорогу. Можно попробовать выжить, потому что отступать возможности не было. Не найти другой позиции для боя, не было ее здесь, кроме той, которую сейчас заняли мотоциклисты и двое оперативников из НКВД.

Задача была проста, как ее понимали Коган и Буторин, – уничтожить или нанести этой группе противника такое поражение, чтобы немцы потеряли боеспособность и отступили. Точнее, начали спасаться бегством. А это половина немецкого взвода, который отправили сюда для проведения операции. Вторая половина в перестрелке с нашими автоматчиками тоже отступит. Потому что двадцать карабинов не устоят против десятка автоматов ППШ с их скорострельностью, с этим ливнем пуль.

Коган отполз правее, к крайним кустам, и стал ждать, когда Буторин займет позицию. Сейчас важен вот этот унтер-офицер. Без командира бой организовывать некому. И важны два пулеметных расчета, а не минометный. Борис ждал, когда начнет действовать его напарник, и взял на мушку командира немцев. Буторин еще раз пробежался взглядом по позиции немцев. Да, человек пять немецких пехотинцев приготовились к рывку, чтобы преодолеть железнодорожное полотно. К ним, когда они изготовятся там к стрельбе, присоединятся два пулеметных расчета. Потом остальные, но до этого доводить нельзя ни в коем случае.

Буторин прицелился, а потом нажал на спусковой крючок. Двумя точными очередями он перебил пулеметные расчеты. Трое немцев растянулись среди кустарника, а один тяжелораненый тщетно пытался отползти назад. Буторин тут же перенес огонь правее, по изготовившимся к броску пехотинцам. Он уже слышал автоматную очередь Когана, которой тот свалил унтер-офицера. И теперь короткими очередями они одновременно с двух сторон перебили передовую группу пехоты. Но тут остальные немцы открыли шквальный огонь по русским, поняв, что их очень мало. «Сейчас прижмут огнем и окружат, – понял Коган. – А там и оглянуться не успеешь, как пристрелят или забросают гранатами. Фланговый маневр у них, конечно, сорвется, потому что автоматчики Васильчикова услышали стрельбу, но нам с Буториным от этого легче не будет».

– Витя, прикрою! – крикнул Коган и откатился вправо. Магазин его автомата был пуст, перезаряжать оружие было некогда, да и на ремне у него висели в брезентовых чехлах еще всего два магазина для ППШ. Их хватит ненадолго. Борис схватил автомат убитого унтер-офицера, который скатился с насыпи вниз, и сразу же дал несколько очередей в фашистов, которые были ближе к Буторину. Напарник все понял правильно. Это был их единственный и самый надежный шанс отбиться. И Буторин вскочил, пробежал несколько метров под свист пуль вокруг и упал возле убитого немецкого пулеметчика. Изготовленное к бою оружие мгновенно оказалось в руках Буторина, и он развернул его в сторону врага. Длинная очередь хлестнула по кустам, сбивая ветки, поднимая пыль, разметая мелкие камни. Немцы попадали на землю, стараясь укрыться от кинжального пулеметного огня, но на таком расстоянии Буторин не мог промахнуться. Скрыться врагу было некуда, а кустарник – плохая защита от пуль.

Довольный, Коган перекатился, бросая пустой «шмайсер» и вставляя в ППШ новый полный магазин. Он стал бить короткими очередями по немцам, которых видел. Еще и еще падали немецкие солдаты, пытавшиеся отбежать, укрыться. Те, кто лежал, вжимаясь в землю, уже не вставали, прошитые пулеметными и автоматными очередями. Когда пулеметная лента опустела, стрелять было больше не в кого. Затихла стрельба и на позиции разведчиков. Немцы явно стали отходить от железной дороги. Точнее, те, кто остался в живых. Буторин ударами приклада разбил прицел миномета и, подхватив трофейный пулемет, стал карабкаться вместе с Коганом на насыпь. Через несколько минут они уже с автоматчиками укладывали трофейные пулеметы в мотоциклы и заводили моторы. К сожалению, с собой пришлось увозить одного убитого разведчика и трех раненых, но каждый понимал, что ситуация спасена и все могло бы закончиться гораздо хуже.

Вернувшись в расположение штаба полка, сержант доложил о бое и потерях. Оказалось, что за время их отсутствия на этот участок леса немцы совершили авиационный налет. Еще дымились воронки от бомб, догорала техника, стонали раненые, среди которых суетились бойцы, помогая санинструкторам оказывать первую помощь. Буторин и Коган переглянулись. В горячке боя они слышали звуки моторов самолетов и далекие разрывы, но не думали, что немцы нанесли удар по штабу полка Кожевникова. Буторин бросился к землянке, в которой под охраной находился пленный диверсант. Но на ее месте зияла большая воронка, дымились расщепленные обгорелые бревна. Метрах в десяти валялся изогнутый ствол армейского карабина часового.

Подошел и молча встал рядом с оперативниками начальник штаба полка.

– Тут уж мы ничего поделать не могли, – угрюмо сказал он, кивнув на то место, где недавно находилась землянка. – Жаль, ценный был пленный.

– Павел Борисович, – вдруг с сомнением в голосе спросил Коган, – а вы уверены, что Дмитренко находился в землянке, когда туда угодила бомба?

– Разумеется, – пожал плечами майор. – Я хорошо помню часового на посту, когда пробегал мимо. А потом здесь начался сущий ад.

Начальник штаба ушел, а Коган продолжал стоять и осматриваться. Буторин вопросительно посмотрел на напарника. Потом на воронку, на развороченную землю, разбитую технику, обожженные деревья. И тут до него дошло то, что породило сомнения в голове бывшего следователя особого отдела НКВД. Он увидел изуродованное тело часового у деревьев. Других тел здесь не было, здесь в начале бомбежки не было личного состава. Окраина лагеря, пустые землянки в дневное время. Тело, скорее всего, принадлежало именно тому солдату, который стоял на посту возле землянки с пленным диверсантом.

– Ты хочешь сказать, Боря, что солдата отбросило бы в другую сторону взрывом бомбы, которая угодила в землянку? – спросил он Когана.

– Я думаю, что от солдата мало что осталось бы, если бы он находился на посту в момент попадания бомбы, – возразил Коган и указал рукой влево. – Скорее всего, часового убило и отбросило в сторону взрывом бомбы вон там, чуть левее. И то, что от Дмитренко ничего не осталось после попадания бомбы в землянку, еще не говорит о том, что он там во время бомбежки находился.

– Думаешь, успел сбежать во время налета?

– А черт его знает, – пожал Коган плечами. – На войне всякое бывает.

– Ладно, тогда пошли! – решительно сказал Буторин.

И они двинулись осматривать все вокруг места, где находили тела, фрагменты изуродованных тел, туда, где складывали раненых и убитых. Все приходилось осматривать самым тщательным образом, сравнивать, восстанавливать в памяти мельчайшие детали. Они провозились не менее двух часов и бросили свои поиски лишь тогда, когда убитых начали укладывать в общую братскую могилу. Удивительно, но механики успели до налета починить машину оперативников. И еще более удивительно, что она не пострадала во время налета. Правда, немного был помят капот упавшим обломком дерева и в нескольких местах осколками был пробит металл корпуса машины. Но она завелась сразу.

– Ну что, результат все тот же? – спросил Буторин Когана, садясь рядом с ним на переднее сиденье.

– Все тот же, – кивнул Борис. – Нет подтверждения, но нет и опровержения. Поэтому вопрос остается открытым. Приходится иметь это в виду, хотя я понимаю, что Дмитренко, скорее всего, погиб.

– Я тоже так думаю, – вздохнул Буторин. – Ладно, поехали! Сколько нам до Федоровских артскладов?

Глава 5

Ничто не предвещало беды. Хотя так думать на фронте вряд ли разумно. Тем более думать так тогда, в конце лета 1941 года, когда, обливаясь кровью, потеряв связь и управление, советские части дрались порой в полном окружении и гибли, но не оставляли своих позиций. Я не был армейским офицером, я до войны работал в разведуправлении, но все же определенные понятия о тактике боя у меня были. И я хорошо понимал, что зачастую окруженная часть могла сделать для фронта намного больше, чем находясь на линии фронта. Чтобы не оставлять у себя в тылу боеспособные окруженные части, немцы порой прекращали наступление или оттягивали дополнительные силы для окружения и уничтожения русских. Тем более каждая такая часть не просто сражалась в полном окружении, а пыталась прорваться к своим, рвалась к фронту, и тогда действия приобретали непредсказуемый характер. Правда, подразделения и целые воинские части при этом гибли полностью. Но такова была обстановка страшного и неимоверно тяжелого 41-го года.

Узнав, что на одном из участков странное затишье, которого не ожидало наше командование, я предположил, что это место, возможно, подготовили для перехода Фрида с важными документами. Тем более что особый отдел одной из частей успел сообщить, что именно на этом участке к немцам пыталась пробиться какая-то группа. Сосновский молча согласился со мной, развернув машину. Полдня мы пробирались по разбитым степным и лесным дорогами. Несколько раз нам пришлось прятаться в лесу от «мессеров». Нашу машину едва не подбили. Пуля, выпущенная с немецкого самолета, пробила капот нашего «мерседеса», но чудом не задела двигатель.

А потом воздух разорвал страшный грохот. Немцы начали артподготовку, и следом в прорыв пошли танки. Мы с Сосновским оказались запертыми в лесном массиве у самой опушки. Справа через поле, развернувшись по всему фронту, шли немецкие танки, а за ними бронетранспортеры с пехотой, грузовики. Мы слышали артиллерийскую стрельбу, треск пулеметов и ружейную перестрелку. Где-то оборонялись наши подразделения, не бросая своих позиций. Слева по шоссе непрерывной колонной тоже шли вражеские танки, машины с пехотой. Сосновский опустил бинокль и посмотрел на меня.

– Все, мы с тобой влипли, Максим! Линия фронта, по-видимому, откатывается дальше на восток.

Два бронетранспортера свернули с шоссе и пошли к лесу, в котором мы прятались с Сосновским, загнав машину в самый непролазный бурелом. Видимо, прочесывание леса немцы делали на скорую руку. Их не интересовала возможность того, что в лесу могут оказаться отдельные советские военнослужащие. Их беспокоило, что в тылу могут остаться боеспособные подразделения, которые могут нанести серьезный урон ударом в спину. В лес немецкие егеря вошли метрах в ста за нашей спиной и двинулись на восток, развернувшись в цепь, насколько позволяла лесная чаща. То и дело слышались отрывистые автоматные очереди. Наверняка стреляли по кустам. Не хотелось думать, что немцы могли добивать наших раненых, пытавшихся укрыться в лесу. Ответной стрельбы мы не слышали.

– Ну вот вам и результат, – я уселся на траву под толстой старой березой и откинулся спиной на ее ствол. – Если Фрид здесь, если ему посоветовали пробиваться к своим здесь, то он уже присоединился к какому-нибудь штабу. Мы опоздали с тобой, Миша.

– Опоздали, но выбираться-то нам как-то все равно нужно, – спокойно ответил Сосновский. – Вопрос только в том, какое направление избрать. Кстати, машина у нас немецкая, так что есть шанс прорваться.

– В советской форме шанса у нас нет, – возразил я. – Или прятаться и двигаться скрытно, или раздобыть немецкие мундиры и открыто попытаться пробиться в каком-то направлении. Давай-ка сориентируемся по карте.

Я вытащил из планшета карту, и мы с Михаилом расстелили ее на траве. Найти наш лес и развилку дорог не составило труда. Порадовало хотя бы то, что всего в каких-то пятидесяти метрах от нас находился обозначенный на карте родник. Судя по всему, то, что мы сейчас наблюдали с Сосновским, было со стороны фашистов фланговым охватом наших частей. Наверняка такой же удар был нанесен километрах в восьмидесяти южнее. Пытаться сейчас пробиться назад к своим было бы для нас верхом безрассудства. Оставаться на месте тоже глупо. Следом за ударными частями пойдет второй эшелон. Его задача – пробиваться в тех местах, где ударные силы почувствовали слабину обороны Красной армии. Ну и блокировать, уничтожать окруженные советские части и подразделения.

– Получается, что нам с тобой надо идти на север или на юг, Миша, – сказал я, обводя на карте пальцем район наступления. – Может быть, присоединиться к каким-то нашим частям, попавшим в окружение. Все-таки большими силами легче пробиться, чем вдвоем.

– Не всегда, – Сосновский задумчиво рассматривал карту. Потом он поднял голову и прислушался. – Хотя сейчас ты прав.

– Там бой, всего в паре километров отсюда, – подтвердил я, прислушиваясь к звукам стрельбы.

Расслышать было сложно, когда все пространство вокруг просто заполнено грохотом разрывов, звуками канонады, ревом моторов, гулким перестуком пулеметных очередей. И все же удавалось различить, что именно в этом направлении слышны звуки близкого упорного боя. Мы с Сосновским смотрели то на карту, то в бинокль на местность. Можно было попробовать проскочить на машине от перелеска до перелеска, ложбинкой до следующей ложбинки. За спинами атакующих можно попробовать проскочить на север.

Грохот разрыва ударил не только по ушам. Капитан Дятлов ощутил его всем телом, всеми внутренностями, на какое-то время потеряв связь с реальностью. Он сразу не понял, отбросило его взрывной волной или только оглушило. А может, и убило? Боль в пальцах подсказала, что он жив, он чувствует боль, а значит, тело живо и можно сражаться, командовать. Но вместо слов из горла вырвался только хрип, переходящий в глубокий кашель. Из-за вони сгоревшей взрывчатки, из-за пыли и дыма горящих танков дышать было нечем. Артиллерист попытался подняться и сразу почувствовал на себе тяжесть. Его присыпало землей. С трудом выбираясь из земли, стряхивая ее с головы, с тела, он оперся на руки и, перевернувшись, сел в неглубоком разрушенном артиллерийском окопчике.

Тела лежали, разбросанные взрывом. Наводчик Федоров скорчился у панорамы, и по лафету стекала кровь. Само орудие лежало на боку. Из щитка в правом верхнем углу был вырван большой кусок металла. Накатник был разбит, и обнаженная часть блестела от стекавшей смазки. В голове гудело, но Дятлов соображал ясно и четко. Это второе орудие. Есть еще два, и они, кажется, стреляют. Оборону держала батарея Дятлова и стрелковый батальон неполного состава.

Комбат поднялся на дрожащих от контузии ногах, оперся руками в разваленный бруствер и посмотрел вперед. В поле горели немецкие танки, много танков. Молодцы артиллеристы, хорошо освоили науку. Поле усеяно телами фашистских солдат, где-то почти беспрерывно бьет и бьет пулемет. Кажется, станковый, значит, наши еще держатся. А вот немецкие танки, обтекая позиции слева, уже подходят к окопам пехотинцев. Почему молчит орудие Федулова? Комбат поднялся и посмотрел на соседнюю позицию. Орудие молчало, и возле него никого не было.

– Огонь! – хрипел Дятлов, падая на колени, поднимаясь и снова пробираясь через обломки ящиков, комья земли. – Орудие, огонь! Я приказываю…

Но орудие молчало, никто не бросался к зарядным ящикам, не подносил снаряды, никто не наводил прицел. И только добравшись до позиции, комбат понял, что стрелять тут было некому. Несколько разорвавшихся вблизи снарядов сделали свое дело. Наводчик орудия лежал возле станины. Наверное, его убило первым или одним из первых. Его место занял командир орудия. Сейчас он лежал посреди орудийного дворика на спине и смотрел мертвыми глазами в небо. Заряжающий так и умер со снарядом в руках, не добежав до орудия всего нескольких метров.

Дятлов, шатаясь, подошел к пушке и проверил ее работу. Орудие не пострадало, оно могло стрелять, и снаряды к нему были. Взяв из рук мертвого артиллериста снаряд, капитан загнал его в казенник и приник к панораме прицела. Вот ты где, сволочь! Дятлов наводил машинально, ни о чем не думая. Только стрелять, наводить, стрелять, сколько есть снарядов. А потом искать снаряды, подносить и снова стрелять. Его батарея и батальон должны выстоять. Без батареи батальон не удержит позиции, нет противотанковых средств.

– Огонь! – скомандовал комбат сам себе.

Орудие послушно рявкнуло, со звоном выбросило стреляную гильзу, пахнуло сгоревшей взрывчаткой. Дятлов не стал смотреть на результаты своей стрельбы, он поспешил, насколько мог, за новым снарядом, снова вогнал его в казенную часть. Снова выстрел, потом еще. Комбат не знал, что тремя выстрелами он подбил три танка, которые подошли к самым окопам пехотинцев. Третьему он перебил снарядом гусеницу, и бойцы батальона забросали вражеский танк бутылками с зажигательной смесью. Немцы стали откатываться. Прикрывать броней не получилось, пехота падала под кинжальным пулеметным огнем и спешила назад. И только когда Дятлов не увидел в прицеле ни одного движущегося фашистского танка, он выпрямился и посмотрел поверх щитка на поле боя. Они выстояли, они снова отбили атаку, когда уже не оставалось надежды. Лейтенант Акимов, молодой командир, который только в июне этого года окончил пехотное училище, уже готовился отдать приказ подняться навстречу фашистам и сразиться с ними врукопашную, но те отступили. Акимов был последним офицером батальона. Батальона, в котором осталось едва ли больше ста бойцов.

Когда Дятлову перевязывали голову, накладывая тампон на рассеченный осколком лоб, лейтенант Акимов подвел к нему двух офицеров с автоматами в руках. Артиллерист с удивлением посмотрел на гостей, каким-то чудом попавших на их позицию, и подумал, что это офицеры их полка или другого полка их дивизии, которые так же оказались в окружении. Но потом он узнал одного из них – высокого статного майора с аккуратно зачесанными назад волосами и серыми холодными глазами. А потом он вспомнил и второго, молодого майора с тонкими чертами лица, насмешливой складкой возле губ. Они недавно разговаривали с командиром полка, а потом, кажется, привезли в полк какого-то пленного. Наверное, диверсанта. Точно, это же офицеры из Москвы, из НКВД.

– Вы-то как сюда попали? – вместо приветствия хриплым голосом спросил Дятлов, сидя на пеньке и морщась от неосторожных движений бойца, бинтовавшего ему голову.

– Ты их знаешь, Матвей Степанович? – спросил лейтенант.

– Знаю, это свои, – кивнул Дятлов и чуть застонал от резкого движения головой. – Оперативная группа НКВД из Москвы. Где же ваши товарищи, майор? Чернявый и тот седой. Боевые ребята, лихо они с нами воевали в том бою.

– Все живы и здоровы, – усаживаясь на пустой снарядный ящик, ответил Сосновский.

Я пожал руку комбату, стараясь не сжимать ее сильно, хотя от радости артиллериста хотелось обнять. Жив, чертяка, а танков сколько намолотил он за эти сутки, фашистов перебили столько на этой позиции, и жив ведь. Пушек почти не осталось, но ребята рассказывали, как он в критический момент сегодня сам встал к орудию и подбил несколько танков.

– Мы здесь очутились по той же причине, что и вы, – усмехнулся я, усаживаясь на другой ящик.

– Ну мы, положим, приказ выполняем, – серьезно ответил комбат и кивнул в сторону Акимова. – И по этому приказу должны мы тут держать оборону… хм, столько, сколько нужно!

– Ну и мы, положим, тоже здесь выполняем приказ своего руководства, – развел руками Сосновский. – Так что нет промеж нас здесь случайных людей.

– Дело плохо, товарищ майор, – не принял шутку Акимов. – Держаться-то мы держались, да только теперь в окружении мы. Приказ – держаться и прикрывать отход двух полков дивизии до сегодняшнего вечера. Да только идти нам теперь некуда.

– Без разведки вам отсюда не выбраться, – покачал я головой. – Нужно получить хоть какое-то представление о расположении сил врага и тогда думать, в каком направлении пробиваться.

– Да расположение известно! – махнул рукой лейтенант. – Мы вчера взяли двух языков, а еще к нам что ни день, то наши окруженцы прибиваются. Тоже приносят сведения о фашистах.

Он расстелил на пеньке карту, и мы склонились над ней. Акимов водил по карте кончиком карандаша и перечислял силы немцев на тех или иных направлениях. Получалось, что вокруг остатков батальона рассредоточились и заняли позиции около трех полков: два легких пехотных полка, батальон егерей, танковый батальон, саперный батальон и усиленный моторизованный батальон то ли разведки, то ли штурмового подразделения.

– Самый удобный путь, – я показал на карте, – это прорыв вдоль железной дороги через станцию и до реки. Мост здесь взорван, поэтому вам наперерез немцы ничего бросить не успеют. Главное, неожиданно оторваться от них.

– Это мы и сами скумекали, – поморщился от боли Дятлов. – Да только и немцы оказались не дураки. Они заминировали вот эти проходы и устроили там дзоты. С наскоку не пройти, а разминировать – это потеря во времени. Они поймут, что мы намерены делать. Была у нас идейка с Акимовым, да только не сообразим пока, как ее осуществить.

– Что за идея? – мы с Сосновским переглянулись.

– Как подкинуть немцам информацию о предполагаемом месте нашего прорыва к линии фронта, – пояснил лейтенант. – Ну а ударить в другом месте. Где нас не ждут.

– А времени на раздумья у нас уже нет, – добавил Дятлов. – С каждым днем нас обкладывают все плотнее и плотнее. Еще пара дней, и ни одного возможного места для прорыва не останется. Потеряем мы надежду на фактор неожиданности.

– У вас есть пленные офицеры? – спросил я.

Идея в голове родилась сразу. Тем более она может помочь выполнить нам и нашу задачу. Сосновский посмотрел на меня и, соглашаясь, кивнул.

– Желательно нашего роста и комплекции, – добавил он.

Дятлов и Акимов переглянулись, но потом до них дошло, что мы имели в виду немецкую форму для себя. Попытка убедить нас, что переодеваться во фрицев глупо, опасно и бесполезно, естественно, не удалась. Ведь у командиров появился шанс вывести людей из окружения, спасти их. Рисковали они только нашими жизнями. Мы с Сосновским тоже понимали, что риск довольно велик. Я до войны работал в разведуправлении, Сосновский вообще несколько лет проработал в Германии и тоже по линии разведки. И все же надеть немецкую форму и заявиться во вражеский штаб и с документами, подтверждающими намерения окруженной части вырваться в указанном месте и в указанное время, – это выглядело нереальным.

– Так какой документ вы хотели подбросить немцам? – отмахнувшись от возражений и сомнений командиров, спросил я.

– Ладно, черт с ними! – попытался весело улыбнуться Дятлов. – Хотите в петлю голову сунуть, мешать не будем. Вам виднее. А нет, так вместе будем помирать здесь, на этих позициях. А документ простой. У Акимова вон кое-какие бланки остались из документации штаба батальона. Заготовить приказ, который не прямо говорил бы, а намекал, давал повод думать, что мы будем прорываться на участке железной дороги и железнодорожной станции. А мы в это время ударим на Ижицу, через Моханный овраг, а в последний момент, когда сомнем передовые позиции немцев, неожиданно уйдем через болота на Хвалево.

– Через болота вывести больше сотни человек? – засомневался Сосновский. – Орудия, я так понимаю, вы взорвете?

– Именно! – убежденно подтвердил лейтенант. – У меня в батальоне есть трое местных, да пара окруженцев к нам пробилась через эти болота. Там пройти можно, они тропы уже наметили, знаки поставили. А на выходе в поселке какое-то немецкое инженерное подразделение стоит. У них транспорт есть. Раненых пока на руках вынесем, носилки уже делаются. А потом захватим транспорт и рванем к линии фронта. Там уже останется не больше тридцати километров. Да и сплошной линии фронта, мы думаем, пока еще нет. Пробьемся!

– По крайней мере, это реальный и единственный шанс пробиться, – поддержал лейтенанта комбат. – Бить в лоб – значит положить всех людей. Одно только огорчение, что нет у нас немецкой формы. А раздобыть ее – дело непростое и нескорое.

– Ну, это ничего не меняет, – заверил Сосновский и подмигнул мне.

В тот момент я верил и в свой опыт разведчика, и в опыт Сосновского. И особенно в его владение немецким языком. А мое не совсем правильное произношение можно скрыть, например, изображением последствий контузии. Нам подобрали близкое по размеру и не очень чистое наше солдатское обмундирование и два брезентовых с водонепроницаемой пропиткой мешка для штабной документации. Приказ на бланке штаба батальона, написанный, естественно, от руки, мы составили таким образом и искусственно подмочили в таких местах, чтобы из уцелевшего текста была понятна только общая информация и намек на направление прорыва. Самое главное – это указанное время начала операции по выходу из окружения. Когда стало смеркаться, мы с Сосновским, переодевшись в солдатское обмундирование, ушли в сторону позиций немцев. Свою офицерскую форму, а главное, личные документы, мы упаковали в водонепроницаемые мешки. После недолгих рассуждений мы спрятали наше имущество в дупле старого дуба недалеко от опушки. Дерево засохло совсем недавно, но еще крепко стояло на земле, вцепившись в нее омертвелыми корнями. При случае это дерево легко найти, легко объяснить, где оно находится, если за нашим имуществом придется идти не самим, а посылать кого-то другого. Оставлять его в батальоне, который мог и не вырваться из окружения, было опасно. Попади наши документы к немцам, нас не спасет никакая легенда и никакие наши правдоподобные выдуманные истории. Сейчас нашей единственной надеждой был пароль к командирам немецких частей и соединений, который давал возможность узнавать им своих диверсантов, которым предписано оказывать помощь.

Ночью пошел дождь. Звезды исчезли, и непроглядная тьма окутала землю. Закутавшись в армейские плащ-палатки, мы с Сосновским остановились под большой березой, где крона хоть немного задерживала потоки воды. Совещание было коротким. Лечь отдохнуть в такую погоду, да еще в лесу, не удастся. Значит, надо идти. Задача – подальше уйти от позиций окруженного батальона и выйти к одному из трех населенных пунктов, намеченных нами ранее. В каждом из них есть большие и крепкие дома, которые можно использовать под штабные здания или расквартирования старших офицеров вермахта. И то и другое нас устраивало. Нас не устраивала встреча с немецкими солдатами боевого охранения, которые просто застрелят двух русских солдат, неожиданно появившихся перед ними.

В сапогах уже хлюпала вода, холодная вода проникала уже и под плащ-палатки, стекала по спине. Мы шли и шли с Михаилом. Усталость сказывалась уже с каждым шагом, но зато оттого, что мы интенсивно двигались, от нас валил пар. За ночь в непогоду нам удалось пройти незамеченными через три линии позиций немцев. Нам помогло то, что они не формировали вокруг окруженной части русских сплошной линии своих войск, довольствуясь боевым охранением и немногочисленными передовыми оборонительными позициями. Фактически одной линией окопов. Кто-то здесь у фашистов явно был уверен, что русские обречены и на прорыв не пойдут. В таком случае мы приготовили немцам явный сюрприз.

Немецкий бронетранспортер и рядом открытую легковую машину мы заметили около девяти утра на пустынной проселочной дороге неподалеку от опушки. У бронетранспортера была поднята бронированная часть, и двое солдат ковырялись в двигателе. Еще примерно пятеро солдат сидели у костра и подкладывали в него хворост. Ветерок донес до меня запах кофе. Два офицера тоже оказались поблизости. В расстегнутых мундирах два обер-лейтенанта любовались спокойствием глади реки и отражающимися в ее синеве облаками. Именно такие комментарии мы с Сосновским услышали, прячась в кустарнике. И мы расслышали, что один из офицеров называл другого, светловолосого, именем Вильгельм.

Пришло время действовать. И эта расслабленная, не чувствующая опасности команда во главе с двумя офицерами для нашей цели подходила как нельзя лучше. Я кивнул Сосновскому: «Начинай!»

– Господа! – выкрикнул Михаил на безупречном немецком с заметным берлинским акцентом и вышел из-за кустов. – Какое счастье, что мы добрались до своих!

Солдаты у костра вскочили и схватились за автоматы. Обер-лейтенанты мгновенно повернулись на голос и, увидев двух странных людей, закутавшихся в плащ-палатки советского образца и обутых в советские кирзовые сапоги, потянулись к пистолетам в кобурах.

– Остановитесь, господа! Не стрелять! – еще громче крикнул Сосновский. – Мы немецкие офицеры!

Обер-лейтенанты все же не стали доставать из кобур пистолеты, но их солдаты подошли ближе, настороженно наставив оружие на незнакомцев. Хороший настоящий немецкий язык смущал, хотя и настораживал. Я молча следовал за Сосновским, и только когда мы оказались в окружении немецких солдат прямо перед офицерами, мы с ним осторожно сбросили плащ-палатки с плеч и положили на землю автоматы.

– Гауптман Фертиг, Харольд Фертиг, – представился Сосновский и кивнул на меня. – Позвольте представить майора Альфреда Губера. Господа, прошу вас как можно скорее доставить нас к своему командованию. У нас есть важные сведения.

– Вы из абвера? – поинтересовался один из офицеров, сделав знак солдатам опустить автоматы.

– Нет, – покачал головой Сосновский. – «Бранденбург-800». А вы, кажется, Вильгельм? Мы с вами не так давно встречались на марше, хотя вы меня, может, и не запомнили. Прошу прощения, но такова служба – нас не должны запоминать. Вы меня понимаете, обер-лейтенант Рольф Крамер?

– Простите, но я правда вас что-то не припомню. – попытался улыбнуться светловолосый офицер. – Вы можете предъявить документы?

– Помилуйте, какие же документы у нас могут быть с собой, если мы работаем в тылу у русских! – развел Сосновский руками.

– Господа, ради бога, немного кофе, – вставил я, наконец, свою реплику по-немецки с характерным хрипом и закашлялся. – Простите, господа, контузия, простуда…

– Да, конечно, – второй обер-лейтенант указал рукой на костер. – Прошу вас, господин майор.

Мы уселись возле костра и приняли угощение. Сосновский потягивал кофе и вспоминал, как его готовили у «Старого Густава» в Берлине. Губер тут же вспомнил какие-то подробности, связанные с внутренним оформлением этого кафе, но Сосновский уверенно его поправил. Я старательно кашлял и лишь изредка вставлял короткие фразы. Кажется, эти обер-лейтенанты нам поверили. Я смотрел на немцев и думал о том, как они себя здесь чувствуют. С 39-го года, а если считать и Испанию, то уже несколько лет они топчут чужие страны, другие народы ложатся под германский сапог. Уверенные, матерые солдаты, все в возрасте 25–30 лет, прошедшие легко и весело по Европе, не ощутив серьезного сопротивления ни там, ни здесь, в Восточной Европе. Поняли они уже, что их здесь ждет, или нет, поняли, что Советский Союз не сдастся никогда и ни при каких обстоятельствах? Наверное, еще не поняли.

Мы с Сосновским хорошо знали, что первые месяцы войны были не просто тяжелыми, они были катастрофически тяжелыми. Большое количество наших солдат попало в немецкий плен. И это наверняка наводило врага на мысль, что так и будет дальше. Правда, здесь, у этого костра, наверняка нет никого, кто сражался с нашими пограничниками у Брестской крепости, неся сокрушительные, ни с чем не сравнимые потери. Это потом, спустя годы, народ узнает о своих героях. О том, как уже 23 июня 1941 года пограничники 92-го Перемышльского пограничного отряда совместно с подразделениями Красной армии выбили немцев из города Перемышля и удерживали его несколько суток, пока не получили приказ отойти. А на другом участке государственной границы 26 июня воины-пограничники с подразделениями Красной армии на деле начали выполнять то, о чем говорила наша пропаганда. Мы будем воевать на территории врага, если он нападет на нас. Они на пограничных судах высадились на румынский берег, с боями захватили город Килия-Вега и удерживали его, пока не получили приказ отойти. Наверняка эти, у костра, еще не знали таких подробностей. Но узнают, узнают о том, что видимость победоносного наступления у фашистов не везде получилась. Точнее, не всюду им удастся преодолеть нашу границу. Мир еще узнает, что в Мурманской области на участке 82-го Рескитентского пограничного отряда наши пограничники приняли первый бой 29 июня 1941 года. Врагу даже удалось вклиниться на нашу территорию, но 3 августа их выбили с советской земли. И до выхода Финляндии из войны 9 сентября 1944 года этот участок границы враг так и не смог преодолеть. Но эти сытые, наглые вражеские солдаты еще не знали, что они уже на пути к катастрофе, в которую втягивают свою страну, свой народ.

Мотор наконец починили. Нас с Сосновским посадили в легковую машину, а не в бронетранспортер под охрану солдат. И тогда стало понятно, что нам все же поверили. Правда, нас никто не предупредил о том, куда нас везут, в какой штаб, в какую часть. И только часа через два, отчаянно пыля, машина въехала на территорию какого-то села и остановилась у большого бревенчатого дома. Судя по валявшейся неподалеку сбитой фанерной вывеске, в этом доме до войны располагался сельский совет и правление колхоза «Красный Октябрь».

«Ну вот и приехали, – подумал я. – Теперь пути назад у нас нет». Сосновский улыбался с довольным видом и все норовил подать мне руку, когда я выходил из машины, потом на высоких ступенях у входа в дом. Тот офицер, которого Сосновский называл Вильгельмом, забежал в дом, отдав честь часовому у входа, второй явно старался не торопиться и задержать нас на улице. Двое солдат с автоматами на груди пошли вперед нас в дом, обер-лейтенант сделал приглашающий жест и пошел следом. Я в последний раз бросил взгляд на улицу вдоль ряда самых разных домов поселка. Уцелели во время боев, и то хорошо. Только вот где жильцы? Гражданских не видать, не видно скотины и птиц, не слышно собак. Только проезжали военные грузовики, проносился изредка мотоцикл с автоматчиками. Чуть поодаль стояло несколько машин возле приземистого здания, видимо склада. В конце улицы несколько солдат или офицеров стояли у низкого заборчика парка или дома культуры. Отсюда было не разобрать. Оккупация, тоскливая горькая тишина. «Ну-ка, гони эти мысли от себя, – приказал я себе. – Ты сейчас немец, немецкий майор из разведывательно-диверсионного подразделения. И ты только что вернулся с задания в тыл русским. Держись соответственно, майор Губер».

– Прошу сюда, господа, – из боковой двери появился обер-лейтенант и, шагнув в сторону, пропустил нас с Сосновским в кабинет.

Мы вошли в прохладное помещение с задернутыми шторами. На столе лампа под зеленым абажуром, бумаги. В воздухе стоял аромат дорогих сигарет и изысканного мужского одеколона. За столом сидел грузный холеный мужчина с погонами оберста и моноклем на тонкой цепочке. Мы с Сосновским подошли к столу и, боднув головой воздух, щелкнули каблуками, насколько это позволяли солдатские кирзачи. Я постарался сделать все эти необходимые движения не так четко, как полагалось перед старшим по званию. Оберст некоторое время смотрел на нас через монокль, потом опустил его и повернул голову к Риттеру. Но тут Сосновский произнес медленно и весомо заветную фразу на немецком языке:

– Дядя Альберт просил побеспокоиться о Берте.

Оберст наморщил лоб, но второй раз вставлять монокль в глаз не стал. Он неторопливо поднялся из своего рабочего кресла и сделал небрежный жест солдатам, приказывая удалиться. Оба обер-лейтенанта подошли ближе и замерли, готовые выполнить приказ.

– Карл, Вильгельм, – приятным баритоном заговорил оберст, – выйдя из этой комнаты, вы обязаны забыть все, что здесь говорилось. Это понятно?

Офицеры с готовностью щелкнули каблуками. Оберст с некоторой плохо скрываемой брезгливостью осмотрел наше одеяние, но потом все же решился и предложил всем сесть. Мы с Сосновским на правах особых гостей отошли к стене и уселись на кожаный диван, явно не местного производства, а привезенный этим франтом чуть ли не из Европы. Обер-лейтенанты расселись на стульях возле стола.

– Итак? – осведомился оберст.

Сосновский мгновенно проявил знание светского этикета в военных кругах и представил меня, сообщив, что я контужен, а затем представился сам в рамках придуманной им для нас легенды со званиями и фамилиями. На вопрос о том, какая нам нужна помощь, Михаил поморщился и отмахнулся от этого вопроса, как от неуместного или несвоевременного. Я просто любовался тем, как он играл свою роль. Невольно и самому хотелось подтянуться, расправить плечи, но я помнил о «контузии» и «простуде» и поэтому старательно покашливал, давая Сосновскому возможность играть свою роль.

– Самое главное сейчас, герр оберст, это те сведения, которые мы попутно сумели получить об окруженной части Красной армии здесь неподалеку. Мы выполняли свое задание и при возвращении попали в небольшую переделку. Посыльный был убит, а документ попал к нам в руки. Мы бы хотели поскорее его передать вам в надежде, что ценность его вы оцените по достоинству. Насколько мы поняли, вы несете потери, пытаясь выбить русских с их позиций?

Сосновский достал из нагрудного кармана гимнастерки лист бумаги и, подойдя к столу, протянул его оберсту. Посмотрев на бумагу, написанную по-русски, он тут же взял трубку телефона и вызвал переводчика. Нам оставалось надеяться, что все пройдет по нашему плану. Адъютант полковника проводил нас в соседний дом, где нас ждали кровати с чистым постельным бельем, горячая вода, полотенца и горячая еда. Мы с Сосновским решили пока не торопить местное начальство с отправкой нас, скажем, в штаб армии, потому что мы пока не знали, какой армии. Мы надеялись, что у нас будет возможность пообщаться с офицерами штаба, понять, не появлялся ли где-то здесь Вальтер Фрид, и только потом уже искать возможность скрыться.

Ночь прошла спокойно, мы делали вид, что не обращаем внимания на пост охраны возле нашего дома. Но ночью мы спали по очереди. Один дежурил и внимательно наблюдал за происходящим за окнами и прислушивался. Где-то не очень далеко была слышна канонада. Но что это был за бой, мы пока не знали. Но наутро к нам прибежал адъютант, сообщив, что нас срочно ждет у себя оберст Рольф Крамер. Учитывая то, что нам не дали другой одежды, пришлось снова рядиться в красноармейскую истрепанную форму, натягивать на грязные портянки кирзовые сапоги. Не сговариваясь, мы оставили в комнате ремни и пилотки и явились в штаб в том виде, в каком и пришли сюда вчера.

– Доброе утро, господа, – как-то не особенно любезно произнес оберст. – Не могли бы вы рассказать со всеми подробностями обстоятельства получения вами того приказа, который вы принесли с собой.

Мне показалось, что оберст Крамер странным образом раздражен и даже чего-то стыдится. Неужели сработало? Сосновский начал с жаром и очень красочно описывать события, когда мы, пробираясь из русского тыла к своим, к линии фронта, вдруг оказались в гуще боя. Мы, судя по словам Сосновского, долго наблюдали за боем, а потом на нас выбежал боец, видимо посыльный. Но рядом разорвалась мина, и он упал, тяжело раненный. Мы обыскали красноармейца и нашли при нем этот приказ. Причем, как ярко расписал Сосновский, боец оказал сопротивление, и нам пришлось его убить. Потом нам удалось обойти русские позиции и дойти туда, где мы встретились с обер-лейтенантом Риттером и его солдатами. Нам было знакомо лицо офицера по предыдущим встречам, и тогда мы вышли к нему и попросили доставить в штаб. Оберст не смотрел на Сосновского, но слушал очень внимательно. И это заставило меня задать вопрос.

– Герр оберст, что произошло? Мне кажется, что случилось нечто неприятное? Русские попытались пробиться из окружения в сторону линии фронта?

– Они не просто попытались, они вырвались, – холодно ответил Крамер.

Оберст поднялся из-за стола и, подойдя к окну, чуть отдернул занавеску. Он смотрел на залитую летним солнцем улицу и молчал. Только пальцы его рук, сцепленные за спиной, ни на минуту не оставались без движения. Они то сплетались, то расплетались снова, то снова сжимались в кулак.

– Понимаю, – я бросил торжествующий взгляд на Сосновского. – Вы нам не поверили, не отнеслись серьезно к этому документу, и русские вырвались. Сочувствую.

– Они вырвались другим путем, – холодно ответил оберст. – Не тем, что был указан в доставленном вами приказе.

– Не думаю, что это должно вас удивлять, герр оберст, – ответил я и закашлялся, как и было положено при моей роли. – Русские следят за ситуацией и в последний момент изменили решение, потому что посчитали новое более удачным. Прошу простить, но нам не хотелось бы в такое время сидеть без дела. Разрешите задать вопрос, герр оберст? К вам сюда еще не выходили люди из нашей группы или другие разведывательно-диверсионные группы? Нас интересует Вальтер Фрид. С ним необходимо встретиться как можно скорее. Это касается одной важной операции в тылу у русских.

То, что оберст Крамер даже не повернулся в ответ, мне не понравилось. В чем причина такой неприязни? Ведь разведывательно-диверсионная работа необходима любой армии, ее изучают и о ней говорят во всех военных учебных заведениях. Это основа основ – разведка глаза и уши армии! А тут такая странная реакция. Я посмотрел на Сосновского и сразу все понял. Михаил смотрел на занавеску справа от стола Крамера. За занавеской была или ниша, или дверь в другую комнату. И за этой занавеской кто-то был, кто-то слушал наш разговор. Ну что же, теперь будь что будет. Пытаться бежать поздно, взять в заложники этого немецкого полковника и прикрываться им глупо, да и не успеем мы этого сделать. У нас при себе даже оружия нет. Значит, единственное наше с Михаилом оружие – это голова.

– Герр оберст, – неожиданно обратился к полковнику Сосновский, – не могли бы вы распорядиться, чтобы ваши тыловые службы подобрали нам соответствующие нашим званиям и положению мундиры? Не совсем уместно ходить в этой одежде в расположении немецкой части. Что касается размеров одежды и обуви, то…

Договорить Сосновский не успел. Занавеска откинулась, и в комнату вошли двое солдат с наставленными на нас автоматами и два офицера. Одним был обер-лейтенант Вильгельм Риттер, и лицо второго человека с лейтенантскими погонами мне показалось знакомым. И когда он поднял правую руку с зажатым в ней пистолетом и сделал нам знак отойти к стене, я увидел, как край кителя сдвинулся, и на запястье я заметил знакомый шрам и вспомнил этого человека. Он у старой мельницы руководил операцией по перехвату перебежчика из абвера. Он убил Вилли Бельца, он захватил пакет с документами, который Бельц нес для нашего командования.

– Мы могли бы подыскать вам подходящее обмундирование, – заявил Фрид, – только стоит ли переводить добро?

Последние слова лейтенант произнес на чистом русском языке. Сосновский картинно вскинул брови и удивленно посмотрел на лейтенанта, потом на Риттера, полковника и снова на лейтенанта. Играл он, выражая удивление, просто безупречно.

– «Любовь к свободе – цветок темницы, и только в тюрьме чувствуешь цену свободы», – процитировал он.

– Это Гейне? – удивился Риттер.

– Да, это из Предисловия к первой части «Салона», если помните, – усмехнулся Сосновский. – Приятно, что на фронте знают Генриха Гейне, но и это не является гарантией от ошибок. Что происходит, господа?

– Происходит то, что вы попались, товарищи, – ехидным голосом ответил по-русски Фрид. – На что вы рассчитывали? На везение, на то, что здесь все дураки? Нет, товарищи из НКВД, здесь не дураки. И то, что ваша часть прорвалась из окружения, лично для вас никакого значения уже не имеет. Нам с вами еще долго, очень долго придется беседовать. И чем откровеннее вы будете, тем приятнее будет беседа. Ну а если станете упорствовать, то я вам не завидую!

– Что это за бред, герр оберст? – повысив голос, спросил я по-немецки. – Кто позволил этому человеку так разговаривать с немецкими офицерами, да еще со старшими по званию?

– Спокойнее, господин майор, – остановил меня Сосновский, тоже говоря по-немецки. – Мы еще разберемся, в какие игры здесь играют и как в эту игру попали вместе с немецкими офицерами неполноценные аборигены.

– Уведите их в сарай, – хмуро приказал Крамер. – Без моего ведома ничего не предпринимать. Здесь я командую. Я должен разобраться и сделать запрос в соответствующие инстанции.

«Значит, придется прорываться с боем, – подумал я. – Готов ли Михаил?» Наверняка тоже готов. Значит, как только нас выведут на улицу, придется очень быстро оценить обстановку. Возможность завладеть оружием и транспортом. Пешком нам не убежать. Нужен хотя бы мотоцикл. А может, мотоцикл и предпочтительнее. Маневренность, возможность проехать там, где не все машины проедут. Через лес, например. Но пока судьба нам такой возможности не предоставила. Оберст нажал кнопку на крышке стола, и через несколько секунд в комнату вбежали человек пять солдат во главе с ефрейтором. Повинуясь приказу, они ловко и быстро стянули нам за спиной руки веревкой и вытолкали прикладами в спину в коридор. Правда, после того как Сосновский весьма интеллигентно и с чувством собственного достоинства выругался и упрекнул солдат, что они без суда и следствия так обращаются со старшими офицерами, те стали вести себя немного вежливее. Обер-лейтенант Риттер, продолжая держать в руке пистолет, шел рядом с нами. Сосновский не очень громко, но с явной укоризной в голосе сказал ему:

– Мы имеем право хотя бы умыться и позавтракать? Мы немецкие офицеры, чтобы там ни говорила эта русская свинья. Он хочет выслужиться и присвоить себе наши заслуги, а может, и большее. Предавший однажды, предаст и во второй раз!

– Имеете, – коротко отозвался обер-лейтенант. На фразу о предательстве он не отреагировал, но, судя по лицу, сомнения в голове Риттера были. И Сосновский явно решил на этом сыграть.

– Моя благодарность будет большой и торжественной, когда мы встретимся у «Старого Густава». Поверьте, я умею быть благодарным!

Нас подвели к крепкому деревянному сараю. Часовой отодвинул засов и открыл низкую дверь из толстых досок. Сосновский сделал шаг в сторону и вежливо пропустил меня, как «старшего по званию», вперед. Затем он вошел следом, и дверь за нами захлопнулась. В полумраке мы только могли разобрать, что это старый, но еще очень крепкий сенной сарай. Сеновал был двухъярусным, и свет проникал лишь в окошечко под потолком. Настолько маленькое, что пролезть в него вряд ли удастся взрослому человеку. Я шагнул было вперед, но тут передо мной что-то закопошилось, и кто-то вскрикнул. А затем раздался мужской голос:

– Осторожнее, пожалуйста. Вы на меня чуть не наступили.

Глава 6

Начальник склада хмуро уставился на Буторина, не понимая, почему он не должен ничего предпринимать сейчас и сразу. Крупный мужчина с кустистыми бровями над глубоко посаженными глазами смотрел недоверчиво и все порывался потянуться рукой к телефону. Буторин смотрел на подполковника снисходительно и не торопил его с решением.

– На фронте, если знают, что немцы будут атаковать, да еще с танками, что предпримут? – подполковник Рубин поднял многозначительно вверх указательный палец с широким ногтем. – Артиллерию подтянут, силы соберут и дадут отпор!

– Да, в принципе, вы правы, Андрей Романович, – терпеливо согласился Буторин. – Да только и на фронте, на передовой, ведь тоже всякие ситуации бывают, не всегда приходится действовать по простой схеме. Бывает, что и заманивают врага на ложные позиции, или на минное поле, или просто ждут, когда он все силы втянет в бой, чтобы разом разгромить его на поле боя, нанести сокрушительный удар. Вот и здесь я вам предлагаю подождать, и когда диверсанты нападут, мы их разом всех и прихлопнем. А вы что хотите? Начать демонстративно и прилюдно: усилить караулы, перекрыть проезды да еще бронетехнику вызвать? Тогда диверсанты точно не сунутся. А сунутся они в другом месте, где их никто не ждет. Вы что же, не уверены в своих солдатах охраны? Не уверены, что система постов и патрулирования территории складов совершенна? Боитесь, что не сработает? И вы все это время спокойно с этим жили, зная, что охрана плоха?

– Я этого не говорил, товарищ майор! – сразу набычился Рубин. – Система постов и патрулирования территории совершенная. Не я ее придумывал, но она всегда работала, караул в состоянии отразить нападение любых диверсантов. Я в этом уверен, да будет вам это известно!

– Ну и отлично! – испытывая облегчение, улыбнулся Буторин. – Все ведь просто, а мы с вами копья ломаем. Давайте с вами так договоримся. Используете те силы, которые у вас есть. И в обычном режиме. Просто в эти сутки вашим бойцам отдыхать не придется. Максимальная скорость реагирования на тревогу. Особое внимание самым слабым участкам периметра, если вы такие знаете, но не успели их укрепить.

– Может прийти приказ на эвакуацию или придет транспорт и большую часть боеприпасов вывезут, – напомнил подполковник. – Еще вчера должны были прибыть из двух мехкорпусов и забрать порядка пяти тысяч танковых выстрелов. А еще у меня есть Приказ «Номер 2». После получения кодового сообщения нарочным или по телефонной связи я обязан вскрыть пакет «Номер 2».

– А что в нем? – Буторин понимающе кивнул. – Знаю без вас. Приказ на уничтожение складов. Ну тут мы ничего поделать не можем, эта схема работает на уровне командующего военным округом, а сейчас командующего фронтом. Все военные округа стали фронтами, и окружное хозяйство стало хозяйством фронтового подчинения.

В дверь без стука вошел Коган. Бросив фуражку на стул у стены, он сел рядом с Буториным и принялся вытирать платком лицо и шею. Начальник склада смотрел на второго оперативника НКВД с беспокойством, но Борис убрал платок и подмигнул Рубину.

– Порядок в хозяйстве! Вы молодец, Андрей Романович. Я так влегкую пробежался по территории, проверил людей. Грамотно у вас все, на высшем уровне. Вы вот что, вы не волнуйтесь. Бойцы дело знают, фронт приближается, поэтому никакой расслабленности среди солдат в караульном помещении я не увидел. Наоборот, все насторожены и готовы схватиться за оружие при первом же намеке на тревогу.

– Ну я уже убедил Андрея Романовича, что беспокоиться не о чем, – вставил Буторин. – Осталось дело за малым – определиться с вероятным местом нападения, как его видят диверсанты, и месте, где мы будем брать старшего и желательно еще парочку живыми. Остальных можно и не жалеть. Враги, они всегда враги. Тем более во время войны. Давайте схему ваших складов!

– И все же я очень беспокоюсь, – упрямо произнес подполковник и, поднявшись, подошел к стене за своим рабочим столом. Отодвинув занавеску, он продемонстрировал хорошо и аккуратно выполненную схему складских помещений в крупном масштабе. Все здания и складские помещения помечены каждый своим литером, как и положено.

– Вы, Андрей Романович, беспокоитесь потому, – заявил Буторин, походя к схеме, – что вы очень ответственный человек, добросовестный работник. И это ваши достоинства, а не недостатки. А теперь давайте все вместе, втроем, покумекаем.

При обсуждении возможных вариантов проведения диверсии Буторин исходил из того, что диверсанты несколько дней наблюдали за складами со стороны. Попасть сюда без пропуска невозможно. Но в бинокль можно было кое-что рассмотреть. Пусть не все, но отличить то, как грузят снаряды или как грузят ружейные патроны, можно и с расстояния, да еще в бинокль. И схему постов понять можно, и засечь периодичность, и время смены можно определить. Но Коган все же настаивал на том, что у диверсантов на складе есть кто-то свой – предатель, который может им помочь. Кто именно, сейчас уже не определить. Для этого нужно время, а его как раз и не было. Важнее было перебить диверсантов или нанести им такой урон, после которого они бы стали небоеспособны. И желательно взять живым командира группы. Если повезет, то можно будет захватить и самого Вальтера Фрида, если он окажется среди диверсантов.

– Ладно, – согласился Буторин. – Будем исходить из твоих предположений, Борис. Человек, который хорошо знает эти склады, что он может посоветовать? Время и место атаки. Диверсантам нужно прорваться на территорию, заложить взрывчатку и уйти, взорвав ее дистанционно или с помощью бикфордова шнура. Причем как минимум заминировать склад с танковыми выстрелами. Если начнут рваться снаряды, то, считай, от складов ничего не останется. Взорвать или поджечь патронный склад все же не так опасно. А склады ГСМ в другом месте. Значит?..

План был готов. Нападения следовало ожидать в любой момент. Оперативники даже подумывали о том, что на склад до сих пор не напали лишь потому, что диверсанты выбрали себе другую цель, другие склады, по каким-то причинам, на их взгляд, более важным. Буторин и Коган разделились. У каждого при себе был посыльный боец, и оба оперативника наблюдали за подходами к складам с самых высоких точек. Самым уязвимым местом было примыкание городских строений к складам. С противоположной стороны поле и вдали лесок. Отсюда ждать нападения вряд ли можно. Подполковник Рубин своим устным приказом выделил подвижный резерв из самых опытных бойцов, вооруженных автоматами. Главное было – не забывать, что диверсия может и не выглядеть как массированная атака диверсантов, с прорывом периметра и большой стрельбой. Может появиться и один человек, который проникнет каким-то образом на территорию и заминирует склад с артиллерийскими снарядами.

Буторин с биноклем в руках находился на втором этаже административного здания. Контрольно-пропускной пункт. Подъезжают машины, проверка документов, досмотр каждой машины. Досмотр не очень качественный, хотя подполковник Рубин должен был предупредить своих бойцов о возможной опасности. Проверяют под сиденьем, в кузове, в инструментальном ящике. Смотрят снизу под раму машины. Даже в бардачок в кабине заглядывают. Как может диверсант спрятать взрывное устройство? Даже и не очень большое. Завернуть в прорезиненный пакет и опустить в бензобак? Нет, пакет должен быть на сто процентов герметичным, а это невозможно. А вот под капотом машины спрятать можно довольно большой заряд.

– Посыльный! – позвал Буторин. – Быстро к начальнику караула. Приказ – заглядывать под капот каждой машины. Машины на погрузку в склад и близко к складу не подгонять. Расстояние не менее десяти метров от ворот.

– Есть, товарищ майор, – козырнул солдат и бросился прочь из комнаты.

– И машины не ставить прямо перед воротами, сбоку пусть машины на погрузку ставят! – крикнул солдату вслед Буторин.

«Имитирую бурную деятельность, – мысленно проворчал Буторин. Такая работа называется «чего бы еще придумать, чтобы показаться важной птицей». Но, с другой стороны, эти склады очень важные, и диверсия на них будет самой заметной в рамках всего фронта. Уничтожить продовольственный склад? Об этом в течение суток узнают тыловики частей и соединений. И ничего не изменится.

А вот страшные взрывы, которые за десятки километров будут видны и слышны, это уже давление на психику, это уже попытка вызвать панику. И не в войсках. Нет. Панику у мирного населения. Расчет на то, что местное население подумает, что фронт уже здесь, на пороге дома. И тогда тысячи и десятки тысяч несчастных перепуганных людей хлынут на дороги, мосты. Будут мешать движению, передислокации наших войск. А отсюда по нарастающей пойдут проблема за проблемой. Нет, мы правы с Борисом, что ждем диверсии здесь. Сюда сунется Вальтер Фрид, или как его там… тьфу, Василий Федорчук!»

Буторин вдруг увидел внизу Когана, который вместе с солдатом шел между складскими блоками. «Куда это его понесло?» – подумал Виктор. Борис миновал один склад, второй и двинулся теперь к большому каменному строению, в котором до войны хранились сельскохозяйственные удобрения для всего района. Рядом стоял каменный ангар для сельхозтехники. Оба эти помещения сейчас использовались под артиллерийские склады. У большого склада остановился трехтонный ЗИС-5. Он явно пришел под загрузку. Но почему одна машина? Практически никогда по одной машине на склады не присылают. Три тонны снарядов – это на час боя.

Наметанный глаз сразу схватил всю панораму складского двора и окружающих площадей. ЗИС у входа. Из него вышел водитель, и еще один человек выбрался из кабины. Сопровождающий, экспедитор. Да, форма полевая, офицерская. И почти сразу к штабу подъехала легковая «эмка». Никто не выходит. Так и стоит. А это еще кто? Какие-то два бойца с автоматами ППШ за спиной не спеша, как-то лениво разматывают катушку полевого телефона. Вдоль стены склада? В сторону пустого ЗИСа. А откуда тянут? Скорее всего, ниоткуда. И Коган направляется туда же. Ах, черт… Да нет, он тоже понял, что здесь какая-то нелепость!

Схватив автомат, Буторин бросился из комнаты в коридор, потом по лестнице вниз. Дежурный на первом этаже с изумлением уставился на представителя НКВД, который зачем-то приехал к ним на склады. Но Буторин рявкнул с такой яростью, что дежурный вдавился в стул и послушно схватился за трубку телефона.

– Тревога! Объявляй тревогу! – заорал Буторин. – Перекрыть все КПП, никого не выпускать!

Когда Виктор выскочил на улицу, все уже началось. Водитель из ЗИСа, выхватив из кабины автомат, присел у переднего колеса и стрелял в кого-то у входа в склад. Офицер без фуражки подползал к воротам склада, волоча какой-то чемодан. Двое связистов куда-то исчезли, но через несколько секунд Буторин увидел и их. Оба лежали за старым танковым мотором, который на деревянных брусках лежал у стены здания. Очередями они пытались удержать бойцов караула, которые бежали к входу в склад.

Самым опасным был тот диверсант, что тащил какой-то чемодан или большой брезентовый сверток к входу в склад. В него никто не мог попасть, потому что его никто не видел, кроме Буторина. Да и сам Виктор каждую секунду рисковал попасть под пули врага, потому что находился на открытом пространстве. Ему просто повезло, что никто из диверсантов не заметил, как Буторин выскочил из здания. Нет, заметили!

В легковой машине, которую из окна второго этажа видел Буторин, было четверо диверсантов. Неизвестно, под какими документами они проехали на территорию складов, но сейчас все четверо, одетые в форму старших командиров Красной армии, уже были снаружи. И успели натворить немало бед. На пороге штаба лежал убитый часовой с винтовкой. Рядом лежало тело офицера с зажатым в руке наганом. Чуть дальше, вдоль здания, еще трое убитых или тяжело раненных солдат. Вся группа из восьми человек сейчас держала под прицелом окружающую территорию, и никто не мог им помешать затащить взрывчатку, от которой детонирует весь складской боезапас. Но как они рассчитывают взорвать его? Смертники? Очень сомнительно!

Падая на землю под градом пуль, Буторин успел это понять. Если бы склады атаковали смертники, они бы уже давно ворвались внутрь и забросали стеллажи со снарядами гранатами. И сейчас все это хозяйство уже взлетело бы в небо! «Нет, эти ребята ненавидят нас, но хотят жить, – со злостью подумал Виктор. – У этих душонка слишком жидкая, чтобы жертвовать своей жизнью ради победы». Все эти мысли пронеслись в голове оперативника буквально за одну секунду. И падая, он, наконец, увидел Когана, который прятался за толстой кирпичной кладкой ступеней, ведущих ко входу в соседнее с высоким первым этажом здание.

Все решают секунды! Коган мог какое-то время прикрывать вход в артиллерийский склад. Но до него быстро доберутся диверсанты справа или слева. И они успеют затащить внутрь ангара свою адскую игрушку, взвести ее, наверняка в ней часовой механизм. А потом они будут прорываться наружу. И для этого у них тоже наверняка предусмотрен какой-то надежный вариант. Выход был один, решение было одно, и падая на землю, Буторин перекатился и спрятался за толстым стволом дуба от тех четверых, что стреляли со стороны легковой машины. Лежа на боку, оперативник прицелился. Он хорошо видел ноги диверсанта, тащившего бомбу. Длинная очередь, и человек с криком упал на землю. Брюки на его ногах мгновенно потемнели от крови. «Хорошо, попал», – с удовлетворением подумал Буторин. Водитель ЗИСа обернулся на звук очереди Буторина, но тут же упал, сраженный пулями.

Шквал огня обрушился на укрытие, кора дуба осыпалась на Виктора, пули впивались в мощный ствол, с визгом рикошетили от камня, за которым он лежал. Еще немного, и чья-то пуля достигнет цели. Буторин это хорошо понимал. Он понимал и то, что Коган видит его, видит, что напарник свалил человека, тащившего мину в склад. А значит, он сможет прикрыть его. Но лежать посреди двора нельзя. Диверсанты попытаются завершить операцию. И тогда Буторин бросился из-за дерева в сторону машины, вскочил и снова бросился в сторону, кувыркнувшись через плечо. Третий бросок был самым отчаянным и безрассудным, но Виктору повезло, и он оказался под прикрытием ЗИСа целым и невредимым. Пуля отскочила от кардана, еще одна ударилась в стальной диск колеса.

Осмотреть толком взрывное устройство Буторин не успел. Он лишь понял, что часовой механизм пока не взведен. Стрелка на табло стояла на нуле, а закрепленный на тросике большой ключ взведения механизма так и продолжал висеть сбоку. Он поднял голову и сразу с облегчением понял, что время они выиграли! Справа и слева уже бежали бойцы караула, стреляя на ходу. Оба «связиста» были убиты, и к складу подбегали человек десять автоматчиков. Потом Буторин увидел, как из-за ступеней выскочил Коган, без фуражки, стреляя на ходу. А потом он увидел три тела у входа и разворачивающуюся «эмку». Значит, кто-то из диверсантов пытается скрыться!

Буторин тоже поднял автомат, но тут перед машиной появились люди, видимо гражданские, служащие склада, а может, вольнонаемные из какого-то подразделения. «Эмка» вильнула, люди шарахнулись в разные стороны. Буторин чертыхнулся, но стрелять было уже поздно. Бросаться в погоню, как выяснилось, тоже. Ограждение из дощатого забора, перекрытого сверху колючей проволокой, вдруг полыхнуло огнем и дымом, и доски разлетелись в разные стороны. «Эмка» промелькнула в дыму и исчезла. Ругаясь на чем свет стоит, Буторин обежал вокруг грузовика и увидел, что Коган стоит на одном колене, склонившись к земле. Решив, что товарищ ранен, Виктор бросился к нему. Но оказалось, что Коган пытается добиться ответа от раненого диверсанта.

Подполковник Рубин громогласно отдавал приказы, и его зычный мощный голос было слышно издалека. Он удалил всех от стен склада и вызывал саперов для осмотра устройства, которое тащили внутрь диверсанты. Несколько человек уносили раненых. Тела убитых складывали у входа в здание штаба. Диверсантов отдельно. Коган зажимал на шее раненого артерию, но из-под его пальцев ручьем бежала кровь. Немолодой мужчина с четырьмя «шпалами» полковника на петлицах хватался за руку Когана и пытался подняться.

– Обманул, предал, – хрипел мужчина, силясь оглянуться по сторонам, но снова падал на землю, на руки Когана. – Сволочь, предатель… Бросил…

– Кто? – требовал ответа Коган, пытаясь остановить кровь. – Кто это был? Фрид? Вальтер Фрид, Федорчук?

– Убью, сволочь, – прохрипел мужчина, теряя сознание. – Он ранен… Догнать его, сукина сына… Он и других предаст, бросит…

Буторин присел рядом с другом, но тот уже опустил замершее тело на землю и сгибом руки вытер со лба пот. Кровь уже перестала бить пульсирующими фонтанчиками из шеи диверсанта. Она стекала по шее все медленнее и медленнее. Сердце перестало биться, перестало качать кровь.

– Ну, что ты успел у него узнать? – спросил Буторин.

– Ничего, – сокрушенно помотал Коган головой, медленно поднялся и посмотрел на здание штаба, возле которого укладывали убитых красноармейцев и диверсантов. Он вдруг злорадно хмыкнул: – А хорошо мы стреляем, Витя, правда? Мгновенно семерых убили. Чудо просто!

– Склад спасли. Там такая дура у них готовилась. Если бы она рванула, детонация была бы обеспечена. Полгородка снесло бы.

– Знаешь, Витя, – поморщился Коган, – в нашем деле сослагательное наклонение не должно звучать и играть какой-то роли. Либо было, либо не было, а гадать на кофейной гуще дело неблагодарное. Там результат и от сорта кофе мало зависит. А вообще-то он сказал, что их командир, который сбежал, и их предал, и других предаст, бросит.

– Тогда чего мы стоим? Может, он имел в виду, что есть еще часть группы, которая готовит такую же диверсию в другом месте? И он уехал раненым! Поехали, мы можем его догнать, хоть как-то постараемся настичь его! Иди вон в бочке с дождевой водой умойся, а я скажу подполковнику Рубину, чтобы передал через особый отдел информацию о раненом диверсанте в форме командира Красной армии и на машине.

Буторин и Коган и так понимали, что диверсант, да еще такой опытный и хитрый, как Фрид-Федорчук, будет избегать встреч с военными. Мало того, о нем будет сообщено, разосланы ориентировки, так его еще и будут активно искать по этим приметам. Раненый командир Красной армии – ярче приметы и не придумаешь. И он будет стараться уйти в безлюдное место, изменить внешность, спрятаться или, наоборот, удрать подальше от фронта, если не получится перейти на другую сторону.

Буторин вел машину, не обращая внимания на ухабы. Он объезжал только большие рытвины и промоины, часто съезжал на обочину, чтобы не сбавлять скорость. Он умудрялся одновременно вытирать руки какой-то тряпкой и держаться, чтобы на кочках не удариться головой о потолок кабины эмки, которую им дал подполковник Рубин.

– Врал Дмитренко, что у Фрида небольшая группа, – бросив тряпку на заднее сиденье, заключил Коган.

– Почему ты так думаешь? – спокойно спросил Буторин, выжимая из машины все, что было можно. – Из-за этого нападения на склад? Из-за того, что количество людей у него уже оказалось больше чем тридцать человек?

– Не только из-за этого. Если у него была задача взрывать и склады, помимо нарушения связи и нападений на старших командиров Красной армии, то явно больше чем тридцать. Еще где-то есть одна или две группы. Это точно. И каждая минимум человек десять.

– Не завидую я Рубину, – помолчав, сказал Буторин. – Его теперь будут трясти как грушу. Не обошлось ведь без предателя на складах. Ведь помогли такому количеству диверсантов попасть на территорию.

– А может, все и проще. Хорошие документы, или не очень хорошие, но ситуация напряженная – фронт катится на восток. Эти четверо в машине у входа в штаб проехали благодаря документам и «шпалам» на петлицах. Знали, что это сработает. И машина под погрузку пришла по документам. Скорее всего, водитель и экспедитор убиты по дороге, а машину угнали. А вот те, которые изображали связистов, про тех ничего не могу предположить. Могли и обманом, и с чьей-то помощью на территорию проникнуть.

– А взрыв ограждения периметра, когда Фрид на машине вырвался с территории? Подготовлено было заранее. Именно этим путем должны были уйти все, а ушел он один.

– Может быть, – вздохнул Коган, – может быть.

– Вон он! – вдруг гаркнул Буторин.

– Где? – Коган вытянул шею и стал озираться по сторонам, пытаясь увидеть другую машину.

Хвост пыли медленно оседал у лесочка слева. Туда свернул неприметный проселок. Каким-то чудом Буторину удалось заметить эту пыль. Он вдавил педаль акселератора в пол, и машина запрыгала на кочках. Еще поворот руля. И мягкая колея понеслась навстречу. За «эмкой» тоже потянулся хвост пыли, но оперативникам опасаться было некого. Тот, кого они преследовали, уже свернул за лес. Правда, большой надежды на то, что это был Фрид, у оперативников не было. Еще поворот, и Коган, опустив боковое стекло почти по пояс, высунулся из машины, вглядываясь вперед.

– Черная «эмка»! – крикнул он, продолжая смотреть вперед. – Номер не вижу. Пыль!

– Он нас тоже видит! – крикнул в ответ Буторин. – Слепой такую пыль за спиной не увидел бы. Мы почти на километр отстаем. Посмотри, что там дальше на карте. Мне кажется, что железная дорога пересекает наш путь, но там нет шоссе и нет переезда. Или есть?

Коган снова уселся на сиденье и достал карту. Несколько раз окинув взглядом окрестности и сверившись с картой, он с удовлетворением заявил:

– Влип, голубчик! Или он местность не знает, или потемнение у него в голове от ранения. Или он знает что-то такое, чего не знаем мы. Железка там и насыпь, которую на легковушке не перемахнешь. Влип он!

– А если не влип, если там его дружки поджидают, если мы прем с тобой прямо в засаду?

Коган поморщился и поудобнее устроил на коленях автомат, сняв его с предохранителя. С трудом дотянувшись до заднего сиденья и дважды ударившись на кочках подбородком о спинку водительского сиденья, Борис взял автомат Буторина и положил ему оружие на колени. «Эмка» впереди снова свернула и исчезла среди высокого кустарника. Хвост пыли начал оседать. Или машина впереди едет по траве, по песчаной почве, или она остановилась. Коган открыл было рот, чтобы посоветовать напарнику быть осторожнее, но тут Буторин принял другое решение. Он резко свернул влево и, не разбирая дороги, погнал машину через луг, надеясь, что под колесо не попадет сурчина или большая промоина. Луг был относительно ровный.

– Ах ты, зараза! – выкрикнул Коган. – А вот этого на карте не было!

Буторин на ходу повернул голову и успел заметить мелькнувшую между деревьями невысокую железнодорожную насыпь и небольшую бетонную трубу под ней для перелива поверхностных вод. Знал Фрид об этом месте, хорошо знал! Сейчас он пробежит на ту сторону, а там его может ждать другая машина. Снова резкий поворот руля, и «эмка» врезалась капотом в кустарник, проломила его с хрустом и треском, а потом вырвалась на другую сторону. Оба оперативника сразу увидели брошенную машину с распахнутой водительской дверью. Место открытое, в таком засаду устраивать трудно. Ближе пятидесяти метров от трубы ни деревца, ни кустика, ни ямки.

Буторин притормозил, и Коган на ходу спрыгнул на землю. Перекатившись несколько раз, он вскочил и, чуть прихрамывая, побежал к переливной трубе. Буторин остановился в нескольких метрах от брошенной машины и буквально выпрыгнул из кабины, держа автомат в руках. Одного взгляда вокруг достаточно, чтобы понять, что засады нет. Подбежав к машине, Буторин заглянул внутрь. На переднем сиденье была кровь. Значит, и правда ранен! Бардачок открыт, и оттуда торчит уголок бумаги, какой-то бланк немецкого документа. Вон даже немецкий орел на бланке виден. Нет, не время! Некогда тут смотреть! Буторин бросился к трубе и тут же услышал треск автоматных очередей ППШ.

Теперь Буторин побежал на звуки выстрелов не скрываясь. Вот еще очередь, и еще! Подбежав к трубе, оперативник высунул голову, готовясь сразу отпрянуть назад, если возникнет опасность. Но опасности не было. На той стороне, у лесочка, стоял зеленый ГАЗ-61 с мятой крышей и без заднего стекла.

– Ты стрелял? – подбегая к Когану и становясь рядом, спросил Буторин. – Я так и знал, что здесь его должна ждать машина. Что там?

– А хрен его знает! – зло бросил Коган и сплюнул. – Я когда в трубу сунулся, он уже садился в машину справа. На пассажирское место. Машина рванула с места, ну я и стал стрелять. Целился в водителя. Ну, пошли смотреть! Ты слева обходи, а я справа.

Оперативники неторопливо стали обходить машину с двух сторон. Ожидать от диверсантов можно было чего угодно. Буторин, обходя машину слева, со стороны водительской двери, заметил, что в кабине кто-то есть. И, судя по разбитому заднему стеклу и двум пулевым пробоинам в задней части корпуса, пули Когана достали этого человека. Одна точно угодила в голову, а вот где второй, где Фрид, которого увозили на этой машине?

– Витя, тихо! – вдруг крикнул Коган. – Слушай! Слышишь? Что-то шипит.

Но Буторин теперь уже и сам услышал шипение, да еще с характерным потрескиванием. Еще два шага, и стало понятно: в траве шипел и бежал огонек по бикфордову шнуру. Он уже почти находился под капотом машины.

– Бежим, взорвется! – закричал он и бросился назад, падая в траву и откатываясь как можно дальше.

Взрывом машину чуть качнуло, но потом взорвались бензиновые пары в карбюраторе и бензопроводе. Оглушающий хлопок, следом за взрывом по глазам ударила яркая вспышка. С машины сорвало крышку капота, огненный шар вспух над двигателем и опал, разбрызгивая во все стороны огненные щупальца. Теперь очередь за бензобаком. Буторин и Коган прекрасно понимали, чем это им грозит, и, вскочив, бросились бежать подальше от машины. А через несколько секунд рванул бензобак.

Отдышавшись, оперативники уселись на траве под крайней березкой на опушке и стали тереть глаза, стучать себя по ушам, по голове, пытаясь восстановить слух и зрение. Коган потерял свою фуражку, Буторин прожег штанину на бедре. Они отряхивались, кашляя и растирая копоть на лице.

– Что там, в той машине? – наконец спросил Коган. – Пустая?

– Там, перед насыпью? – Буторин развел руками. – Я толком и осмотреть ее не успел. В ней никого не было, а рвануть могла так же, как и эта. А тут еще твою стрельбу услышал, ну и бросился на помощь. Подумал, что ту машину мы и потом сможем обследовать. Кровь на водительском сиденье я успел увидеть. Фрид ранен.

– Ну раз он ранен, то далеко и быстро ему не уйти, – поднимаясь, сказал Коган. – Видать, он своего проводника сжег, местного агента. Теперь нам и личность его не установить. Все сгорело.

Идти пришлось быстро и внимательно смотреть по сторонам и под ноги. Фрид, естественно, будет торопиться к лесу. По крайней мере, там он не будет в пределах прямой видимости своих преследователей. Сейчас здесь, на ровном луговом участке, пусть и обильно поросшем кустарником, молодой древесной порослью, взрослому мужчине спрятаться негде. Но вот на скорую руку замаскироваться и устроить засаду он вполне мог, зная, что преследователей всего двое. А если он понимает, что двое – это те, кого он видит? А должен он опасаться того, что весь район может быть оцеплен. Он просто обязан это подозревать. А значит, Фриду сейчас не до засад и ловушек. Драпать ему надо, и как можно быстрее. А он не может быстрее, потому что ранен. И Буторин в машине увидел столько крови, что вполне можно было предположить, что рана не пустяковая и крови диверсант потерял много. Он испытывает слабость, головокружение, а может, и жар уже начался.

– Крепкий мужик. – Минут через двадцать Коган кивнул на небольшой склон, ведущий из низинки на бугор и дальше к лесу. – Смотри, он здесь забирался. Вот и след от окровавленной ладони. Нога соскользнула.

– Давай-ка поторопимся, – предложил Буторин. – Боюсь, у него нервы сдадут, когда силы кончатся. Запаникует и застрелится, чтобы к нам в руки не попасть.

– Давай поторопимся, – согласился Коган. – Только такие, как этот Фрид-Федорчук, не паникуют, не кидаются, не стреляются они. Такие до последнего хватаются за жизнь. Повидал я их! Актеры хорошие, играют свою роль, что не подкопаешься, веришь, что сломался он, готов все признать и всех сдать, а он в последний момент, когда никто не ожидает от него, нападает на конвойного и сбегает. Нет, Витя, у вас в разведке все иначе. А меня следственная работа многому научила, приходилось изо дня в день копаться в их дерьмовых душонках.

– А потом мы с тобой оба оказались в камере, и другие следователи копались в наших душах! – со злостью вставил Буторин.

– Это другое, Витя, – спокойно отозвался Коган и указал рукой вперед. – Вон он, видишь? Хромает и за левую руку держится. Пригнись, пригнись! Оглядывается он. Пусть думает, что мы потеряли его след.

– Давай опять разделимся, – предложил Буторин, лежа на животе на краю овражка. – Я левее возьму. Там метров через сто можно через молодняк незаметно пройти к лесу. А ты правее бери. Через кустарник пройдешь, только пригибайся пониже.

Коган, соглашаясь, кивнул. Он тоже понимал, что раненый будет очень часто оборачиваться. Положение у него скверное, а то, что за ним кто-то идет, он понимал. И машину, едущую за ним, видел. И своего проводника мертвого взорвал и сжег для того, чтобы мы подумали, что это он там, в кабине. Слабенькая, но надежда, что мы его потеряем. Этот человек сейчас хватается за любую соломинку, чтобы выжить. А дальше будет только сложнее, понимал Коган, основываясь на своем личном опыте. Чем больше они с Буториным будут наступать ему на пятки, чем плотнее будут загонять его в угол, тем опаснее будет вести себя диверсант. Для него задача сейчас – вырваться любой ценой.

Добежав под прикрытием склона до ближайшего густого кустарника, Коган снова выглянул, увидел мелькающую среди молодого осинника спину диверсанта и поспешил за ним. Бежать пришлось гусиным шагом, на полусогнутых ногах. Пусть успокоится беглец, пусть думает, что оторвался. Сейчас главное – не догнать, а дать ему успокоиться, тогда будет проще выбрать удачный для захвата живьем момент. А брать надо только живьем, и никак иначе.

Ноги устали невероятно от такого необычного способа передвижения, но на четвереньках, на коленях идти было бы еще хуже. Да и медленнее получилось бы. Добравшись до леса, Коган с наслаждением выпрямился, встал в полный рост и потряс ногами, расслабляя мышцы. Где этот гад? Не потерять бы. В последний раз около минуты назад его голова виднелась вон там, среди сосенок. Стараясь двигаться плавно, без резких движений, которые сразу заставляют обращать на тебя внимание даже неопытного наблюдателя, Коган двинулся вперед, держась правее предполагаемого пути движения Фрида. Буторина Борис не видел, да это сейчас было и не важно. В крайнем случае он мог бы взять диверсанта и в одиночку. Тем более раненого. «Не спеши, – уговаривал сам себя Коган. – Дай ему устать, выбиться из сил. Он станет не таким внимательным, не таким быстрым в движениях. Этот человек опасен даже раненый и усталый, но он менее опасен, чем здоровый. Значит, пусть устает и выбивается из сил».

Движение слева заставило Когана замереть и начать всматриваться в зелень леса. «Неужели я обогнал Фрида?» – с сомнением подумал Коган, но потом узнал в сгорбленной фигуре, сидящей на траве, Буторина. Едва Коган сдвинулся с места, как Виктор повернул голову и призывно махнул напарнику рукой. Подойдя, Коган увидел примятую траву и следы крови на паре травинок. Остальные кто-то торопливо попытался вытереть.

– Он здесь делал себе перевязку, – заключил Буторин. – И он очень торопился. Смотри, видишь две нитки? Он здесь отрывал подол от нательной рубахи, использовал его вместо бинта. Мне кажется, что он не снимал гимнастерку, а перевязывал руку поверх рукава. Заметно будет издалека.

– У него жар, он пить хочет. – Коган выпрямился и повел носом. – Нет здесь родника, и колодцев нет. Он пойдет к населенному пункту. Ему отлежаться надо, попить. Да и поесть тоже. В какой-нибудь заброшенной баньке попытается залечь на время.

Буторин достал карту и разложил на траве. Во всей округе был только один населенный пункт. Да и населенным пунктом его назвать было сложно – молочная ферма на опушке лесочка на краю очень большого луга, посреди которого имелся пруд. Виктор постучал ногтем по карте.

– Сюда пойдет! До деревни километров десять, а до фермы едва ли больше километра. Есть предложение, Боря! Ты у нас следователь, работник бумаги и чернил. А я «в поле» всю жизнь. Ты иди по следу, а я сделаю крюк бегом и выйду к ферме со стороны лесочка. Вот здесь, – Буторин ткнул пальцем в карту.

– Кто бы спорил, – усмехнулся Коган. Потом он серьезно посмотрел на напарника и негромко сказал: – Ты поосторожнее там, Витя. Давай без геройства и лихачества.

Буторин улыбнулся, ткнул напарника кулаком в плечо и, подхватив автомат, побежал по лесу. Трава была невысокой, деревья на этом участке росли не очень плотно, и ему удавалось бежать, не сбавляя скорости и не особенно петляя. Чуть пригибаясь, он подныривал под ветви берез, обегал торчащие лапы елей, успевал смотреть вперед и по сторонам. На открытом участке Буторин взял правее и пробежал вдоль опушки, заметив проселок, тянувшийся вдоль леса как раз в сторону фермы. Через минуту на дороге показалась телега, груженная бидонами из-под молока. Правил лошадьми мужчина с пышными усами, которому было лет пятьдесят. Среди бидонов, свесив с телеги стройные ноги, сидела девушка в ситцевом платочке. На миг Буторин залюбовался ее ногами, но потом одернул себя. Так ведь телега движется к ферме! А там диверсант будет искать укрытия! А если не один, если он целенаправленно шел сюда, если его здесь ждут другие? Как там, у железной дороги, где его ждал проводник на машине. Выбежать на дорогу и велеть поворачивать оглобли? Нет, лучше опередить и добежать до фермы раньше. «Пока я разговариваю и убеждаю себя, – подумал Буторин, – Борис успеет добраться туда, а меня там нет, а он будет рассчитывать на меня». И Буторин побежал быстрее, стараясь срезать путь и пересечь небольшой овраг поперек.

Коган остановился у крайнего дерева и посмотрел на телегу. Только этого не хватало! Лучше бы, конечно, чтобы на ферме никого не было, тогда проще было бы взять Фрида. А теперь? Ах ты, черт возьми! С расстояния метров четыреста он увидел, как из леса наперерез телеге метнулась темная фигура. Что-то там произошло. Незнакомец (а это, скорее всего, был диверсант) запрыгнул на телегу, и лошадь понеслась. Один бидон свалился с телеги и покатился по дороге. «Не успели», – с горечью подумал Коган и побежал по лесу догонять телегу. Стараясь не выпускать из виду подводу, он добежал до крайнего дома, а потом юркнул в кусты. Нет, если тут ждали Фрида, он бы не стал так рисковать и хватать мужика и девушку. Он паникует! Нет тут никого, никаких его помощников. И приняв это решение, Коган перебежал вдоль дома и присел у небольшого забора.

Он снова увидел телегу. Она стояла возле большого сарая с настежь распахнутыми широкими створками. Лошадь понуро опустила голову и переминалась с ноги на ногу. Людей не видно и не слышно. Но все, очевидно, в этом сарае. Коган приподнялся и осмотрел территорию фермы, насколько это было возможно с его позиции. Три дома, жилые. Наверное, для тех, кто работает на ферме. Два больших сарая, несколько стогов сена за ними на лугу. Чуть дальше – три длинных деревянных сарая. Там когда-то держали коров. Сейчас, судя по отсутствию вообще какого-либо движения, скотины на ферме не было. Угнали, вывезли.

Буторин появился со стороны луга из-за крайнего стога сена. Он медленно поворачивал голову, осматриваясь, и тогда Коган приподнялся из-за забора так, чтобы напарник его увидел. Он поднял руку и сделал движение, указывая на сенной сарай, возле которого стояла запряженная в телегу лошадь. Буторин недовольно покачал головой. Положение осложнялось. Но тут случилось неприятное. Из соседнего дома вышла женщина, в платке и фартуке, с двумя ведрами в руках, и направилась к открытому сараю.

– Федор? – громко позвала она. – Ты чего запропастился там? Ты Зинаиду захватил? Зинаида приехала с тобой?

«Ну вот, – подумал Коган. – Вот вам и примета – баба с пустыми ведрами!» Буторин тоже увидел женщину и мгновенно исчез за стогом. Коган потрогал доски на заборе и, к своему удовлетворению, нашел ту, что держалась на одном верхнем гвозде. Отогнув ее снизу, он прополз в дыру и так же ползком двинулся к сараю. И в этот момент раздался женский визг, а потом хлестко прорезали тишину фермы два пистолетных выстрела. Коган вскочил, но тут же присел снова, услышав, что в сарае кто-то говорит. Голос был угрожающий, резкий. Он что-то приказывал. Чтобы незаметно подойти к сараю, миновать открытые настежь створки дверей, придется сделать крюк и обойти весь двор. И тут из сарая вышла та самая женщина. Одной рукой она держалась за грудь, за сердце, второй рукой платком зажимала рот. Волосы растрепанные, в глазах ужас. Она отошла в сторону и обессиленно уселась на старую колоду и закрыла лицо руками.

Посидев немного и собравшись с силами, женщина поднялась и, бормоча что-то жалобное, поспешила в дом. Коган обошел дом с другой стороны и, выждав пару минут, постучал снаружи в окно. Потом еще и еще. Тут же появилось бледное лицо перепуганной женщины. Увидев мужчину в советской военной форме, она ахнула и стала непослушными пальцами дергать шпингалет, чтобы открыть окно. Коган приложил палец к губам, чтобы дать понять, что шуметь нельзя. Наконец окно распахнулось, и оперативник влез в него.

– Он в сарае? Он там один?

– Нет, – отчаянно замотала женщина головой и разрыдалась. – Там Федор, сторож наш, и Зиночка, племянница моя. Кто ж это такой-то? В крови весь, убить грозится! Фашист, что ли? Бандит?

– Фашист, милая, фашист! – перебил женщину Коган. – Сейчас мы его схватим. Ты, главное, скажи: других там нет? Других фашистов, бандитов на ферме нет?

– Никого нет, товарищ, никого. Мы только тут, у нас коровки две. Одна отелилась, теленочек еще слабенький. Не смогли перегнать с другими.

– Почему он стрелял, чего хотел? – снова остановил женщину Коган.

– Да я так перепужалась, что опрометью хотела броситься наружу, а он как выстрелит, тут у меня ноги и подогнулись. Говорит, еды чтобы принесла и чем перевязать раны, промыть, лекарства. Федора по голове ударил. Тот без сознания лежит, только стонет, а девочку мою, Зиночку, за ножку веревкой привязал к себе. Убить всех грозится, коли не исполню, что велел. Господи, что же творится-то на белом свете, как же мне жить-то…

– Все-все, успокойся! – Коган обнял женщину и прижал к себе, поглаживая по волосам. – Сейчас всех спасем. Ничего не бойся. Как зовут-то тебя, хозяюшка?

– Полиной кличут, Поля я. Я тут на ферме бригадиром была у доярок, за все отвечала. Вот и задержалась с остатками нашего хозяйства. А ты кто ж такой будешь, почто один-то шастаешь по лесу? И как ты совладаешь с этим-то в одиночку?

В голосе женщины появились нотки сомнения, а уж это было совсем ни к чему. Пришлось ее успокаивать, потому что без помощи этой женщины, без ее мужества и спокойствия, ее уверенности ничего не сделаешь. Сделать, конечно, можно все, но ведь мужчина и девочка не должны пострадать. Да и Фрида надо брать живым. Так что помощь будет нужна. Очень нужна. И Коган достал из нагрудного кармана гимнастерки удостоверение личности и раскрыл перед женщиной.

– Я майор НКВД, Коган Борис Михайлович. И я не один, тут еще мой товарищ. А этот в сарае – немецкий диверсант. Их целая группа, они хотели взорвать тут неподалеку склады со снарядами. Группу перебили, а этот раненый ушел. Мы гонимся за ним от самой железной дороги. Чуть-чуть не успели его взять, как он вашего Федора с девочкой на дороге захватил. Погодите-ка немного, я сейчас.

Коган подошел к двери и, приоткрыв ее, выглянул наружу. Буторина он заметил за углом соседнего дома. Сделав ему жест обойти дом и подойти к окну с противоположной стороны, он стал ждать, а Полину отправил к окну, чтобы дала знак его товарищу. Через несколько минут Буторин влез в окно, и Коган коротко пересказал ему, какая сложилась ситуация. Виктор некоторое время молчал, разглядывая Когана так, как будто видел его впервые. Наконец Борис не выдержал.

– Ты что? Что ты так на меня пялишься? Я предлагаю план. Дельный план!

– Боря, мы только сунемся, и он застрелит кого-нибудь. Полина войдет, и он девчонке к голове пистолет приставит или нож. Он боится всего, каждого шороха. К нему сейчас не подойти. А там Федор раненый, ему помощь нужна. Единственный надежный способ спасти людей – это застрелить Фрида через щель в стене, а он нужен нам живой.

– Ну и? – хмуро уставился на Виктора Коган.

– Полина, – не сводя глаз с напарника, позвал Буторин. – А нет ли у вас в доме какого-нибудь старенького замызганного платья, платочка старого, валенок, клюки старушечьей? Может, безрукавка какая с подпалинами есть?

– Зачем это вам? – не поняла женщина. – Есть кой-чего. Не выбрасываем. Жизнь-то не с особым достатком, всяко в хозяйстве может пригодиться.

– А затем, Полюшка, – улыбнулся Буторин, что из меня вряд ли путный образ получится, а вот из Бориса Михайловича с его носом прекрасная старуха выйдет. Прям Баба-яга из сказки. И скажете, что есть у вас повитуха, в травах толк знающая, зелья всякие варить умеющая. Вот вы ее к этому диверсанту и приведете.

– Ты что? – Коган покрутил пальцем у виска. – Тебе тут гримерка кинофабрики «Мосфильм»?

– Почти как павильон, – улыбнулся Буторин. – Свет тебе в спину будет, значит он не сразу разглядит черты твоего лица, да ты его не особенно и показывай. Знай себе ногами по земле шаркай. Главное, твой нос знаменитый чтобы ему показался.

– Не дает тебе покоя мой нос, – проворчал Коган и посмотрел в сторону двери. – Ох, припомню я тебе, Витя, этот любительский спектакль.

– Э нет, Боря, спектакль должен быть профессиональным, – весело возразил Буторин. – Сыграть придется так, чтобы даже Станиславский тобой возгордился!

Полина смотрела на мужчин, и взгляд ее теплел. В глазах стала исчезать тревога, появилась надежда, что все обойдется, что эти двое майоров из НКВД освободят близких людей, свяжут по рукам и ногам вражеского лазутчика. Прислушиваясь к звукам снаружи, оперативники подождали, когда женщина принесет целый ворох старой женской одежды. Потом ее отправили готовить еду и перевязочные средства, которые она должна отнести в сарай по требованию диверсанта, а сами остались преображать Когана. Самым сложным было то, что не было парика. Буторину хотелось, чтобы из-под платка выбивались седые неопрятные пряди волос старухи. Но от академического образа Бабы-яги пришлось отойти. Виктор надергал из стены старой пакли, которой были забиты изнутри стыки бревен избы. Если из-под платка на лбу будут торчать хоть какие-то волосы, будет уже хорошо. Для освещения в спину сойдет и так. Главное, чтобы маскарад выдержал всего пару минут «спектакля», больше не понадобится. Не лечить же Коган идет диверсанта. Главное – подойти вплотную.

Несколько пятен сажи на нос и на лицо должны были изобразить старческие пигментные пятна, руки ему просто испачкали в земле. Нашлись и стоптанные, побитые молью валенки. Поверх старого платья повязали грязный передник, на спину под платье набили тряпья, изображавшего горб. Меховая безрукавка из собачьей шкуры годилась разве что на подстилку или для того, чтобы у порога об нее ноги вытирать. Но Буторин настоял на том, чтобы Коган надел ее.

Через пятнадцать минут все было готово. Да и нельзя было затягивать время. Приходилось спешить и рисковать. Полина вошла в сарай, зажав под мышкой сверток с перевязочными средствами. В руках она держала таз с горячей водой, чтобы обмыть рану. Рядом с ней шел Коган, старательно шаркая ногами, склонившись всем корпусом вперед и опираясь на клюку.

Он быстр оценил ситуацию, окинув взглядом сарай. Большое пространство, но сено было только у дальней стены. Справа, за загородкой, хрустели травой две коровы. Около одной на сене лежал недавно родившийся теленок. Фрид сидел, прижавшись спиной к дощатой стене сарая. Раненый мужчина лежал неподалеку и тихо стонал, пытаясь что-то говорить. Фрид прикрикнул на него, и мужчина замолчал. Девушка в коротком платье сидела рядом с диверсантом, ее лодыжку обхватывала веревочная петля. Другой конец веревки Фрид держал в своей левой руке. Правой он наводил на Полину пистолет. На Полину и вошедшую с ней старуху.

– Кто это? Стоять! – крикнул Фрид, но голос его был слабоват. – Ты сказала, что на ферме никого нет больше.

– Это Марфа, она повитуха-травница, – начала лепетать Полина, поставив таз на землю и прижав для убедительности к груди руки. – Она всех лечит. И людей, и животных. Она заговоры разные знает, знает, как кровь остановить, как лихорадку снять. Она поможет, вы уже завтра почувствуете себя другим человеком.

Женщина говорила и говорила, а сама смотрела на Федора и на племянницу. Страх и жалость придавали ей силы, и Полина даже сама не понимала, откуда берутся слова, почему ей удается так долго говорить, говорить так убедительно. А Коган подходил все ближе и ближе. Он видел сомнения в глазах диверсанта, как дрогнул в его руке пистолет. Дрогнул, но не опустился совсем. Значит, может выстрелить, но пока у него есть надежда, он стрелять не будет. Очень хочется ему надеяться на чудо, поверить в него. А вдруг! Еще бы три метра пройти, всего три метра, чтобы вплотную. Чтобы выполнить то, что они недавно отрепетировали в доме.

Еще шаг вперед, еще шаг. Коган шаркал ногами, опираясь одной рукой на клюку и держа в другой пучок сухой травы. Он отказался от мысли шептать какие-то заклинания и даже изображать старческий кашель. Все что угодно могло насторожить диверсанта, напугать его, заставить запаниковать и выстрелить. А ведь его фактически прижали в угол. А хищный зверь опаснее всего именно в таком положении.

Полина снова подняла таз с горячей водой и заговорила, что сейчас она промоет рану и перевяжет раненого, что кровь остановят травяным настоем. Коган был благодарен этой мужественной женщине, которая подошла к врагу вперед него, фактически на какой-то миг закрыла Когана от Фрида. И этого момента ему хватило! Коган нанес один-единственный удар клюкой по запястью руки, державшей пистолет. Ослабевший от раны диверсант не успел ничего сделать, когда «старуха» одним прыжком оказалась на нем, повалив на спину и прижимая правую руку к земле. Почти сразу в сарай как ураган влетел Буторин. Девушка завизжала, Полина бросилась к ней и закрыла своим телом племянницу, прижала ее к себе, закрывая лицо, чтобы та не видела происходящее. Федор приподнимался на руках и все пытался дотянуться скрюченными пальцами до врага, но все уже было кончено.

Федора отвели в дом и обработали рану на голове, уложили в кровать. Полина и ее племянница уже суетились, накрывая на стол, чтобы накормить своих освободителей. Коган, сняв платок, перевязывал раненого диверсанта. Буторин сидел рядом, покусывая травинку. Они ошиблись! Точнее, иного выхода у них не было, как взять живым командира группы диверсантов, пытавшихся взорвать артиллерийские склады. И они его взяли. Но это был не Вальтер Фрид, не Василий Федорчук, служивший немцам под этим именем. Это был его помощник, которого Фрид оставил вместо себя командовать операцией.

– Где сейчас Вальтер Фрид, где он может находиться? – спросил Буторин.

– Я не знаю, – слабым голосом ответил диверсант. – Он вернулся после какой-то операции, приказал мне выполнять приказ, а сам срочно куда-то уехал. Он не сказал ничего больше. Куда, зачем, почему. Просто уехал.

– Когда он обещал вернуться?

– Он не сказал.

– Твою мать! – взорвался Коган и едва не врезал диверсанту по морде. – Жилы из тебя тянуть? Ты толком скажи, куда он мог поехать! Нас интересует твое мнение. Что ты думаешь об этом?

– Может быть, отправился с другой группой выполнить какую-то задачу, – ответил побледневший диверсант. – Может быть, еще один склад. Не знаю подробностей. Мы с той группой не контактировали. У каждого своя задача. Я просто знал от Фрида, что готовится нападение на два склада. Старые довоенные склады. Там подземное хранилище ГСМ для автомашин и танков.

Глава 7

Мы с Сосновским остановились, вглядываясь в человека, который сидел на соломе. В сарае было темно, и мы не могли разглядеть лица мужчины. И тут Сосновский присел на корточки и тихо сказал по-русски:

– Вот это сюрприз! Алексей Адамович Пашкевич? Вы-то как здесь оказались, товарищ музыкант Минской филармонии?

Теперь я тоже узнал того самого музыканта, которого мы встретили в госпитальном дворе и которого мы с его ценными скрипками привезли в штаб полка Кожевникова. Расспрашивать, видимо, было бесполезно. Что мог рассказать музыкант, сугубо гражданский человек? Видимо, полк попал в переделку и Пашкевич оказался у немцев. Я тоже присел возле музыканта. Было видно даже в темноте, что Пашкевич улыбается.

– Чего вы улыбаетесь? – спросил я недовольно. – Как вы сюда угодили?

– Я улыбаюсь, потому что я вас узнал. А вместе все как-то не так страшно. Случился бой, все горело и громыхало. Всем было не до меня, и это понятно. А потом что-то взорвалось. А когда я пришел в себя, меня вытащили из-под завала немцы. И скрипки отобрали. Меня допрашивал какой-то немец, он по-русски немного говорил. Наверное, я зря признался, что скрипки ценные, хотя он и так об этом догадался.

– Вот что, Алексей Адамович, – я сел рядом с музыкантом, отправив Сосновского к двери, чтобы прислушивался, не идет ли кто. – Вы ни в коем случае не должны признаваться и показывать, что мы с вами знакомы. Понимаете? Мы для всех немцы, мы два немецких офицера, которые были засланы немецким командованием в советский тыл. Если нам удастся вырваться отсюда, то мы вытащим и вас. Если вы признаете в нас русских, тем более офицеров НКВД, мы погибли. И мы, и вы.

– Да, я все понял! – так же шепотом ответил музыкант. – Я буду молчать про вас. Я вас не знаю. А вы думаете, что мы можем сбежать? А как же скрипки? Я не могу их бросить! Это ведь национальное достояние!

– Черт возьми, – вырвалось у меня, – да не бросим мы ваши скрипки! Вы лучше расскажите, где вас допрашивали. И постарайтесь описать человека, который вас допрашивал.

Сосновский подошел к нам и сел рядом, слушая рассказ Пашкевича. Тот стал описывать молодого немецкого офицера, который с ним разговаривал, который расспрашивал про скрипки.

– Он неплохо говорил по-русски и сказал, что разбирается в музыке. Пошутил даже, что его имя, как и у Моцарта. Вильгельм. Я не стал поправлять, ведь Моцарта звали Вольфганг.

– Это тот самый обер-лейтенант Риттер! – вставил Сосновский. – Вот ведь паршивец, он еще и культурными ценностями решил приторговать! А вообще-то это мысль!

– Ты о чем, Михаил? – не понял я.

– Да так, идейки есть. Еще не оформившиеся в голове, – ответил Сосновский и улегся на солому, заложив руки за голову.

– Ну ничего, служитель музыки, – я похлопал Пашкевича по плечу. – Выберемся! Не переживай. И скрипки твои выручим. Ты расскажи, как ты в музыканты-то пошел? Таланты проснулись или наследственное это у тебя?

– Наследственное, – оживился Алексей. – Вы знаете, кем был мой предок? Русский музыкант Василий Алексеевич Пашкевич! Вы, наверное, и не слышали о таком? Конечно, он жил во второй половине восемнадцатого века. Но в свое время это был очень известный человек, и его хорошо знали и ценили даже при дворе. Не все, правда, но Екатерина Вторая очень ценила. Он работал в известном в то время «Вольном театре» Карла Книппера. И сотрудничал он с величайшими музыкантами того времени Княжниным и Матинским.

Пашкевич был оперным музыкантом. Четыре его оперы в жанре комической оперы были поставлены в этом придворном театре. Он даже писал оперы на тексты императрицы Екатерины Второй. Пашкевич был очень известен и при дворе, и вообще в Петербурге. Его знали все, и все почитали как гениального музыканта, композитора. Он десять лет проработал при дворе, и из второго «бального» оркестра его перевели в первый и присвоили звание камер-музыканта. А потом он стал руководителем оркестра – концертмейстером бальной музыки, получив чин коллежского асессора! Между прочим, из всех композиторов, служивших при русском дворе, только итальянцу Сарти был пожалован такой же чин. Кроме придворной и театральной службы Василий Пашкевич занимался педагогической деятельностью. До самой смерти императрицы Екатерины Второй он продолжал сочинять музыку к придворным увеселениям, но после кончины Екатерины Павел Первый его уволил с единовременным вознаграждением, то есть без назначения пенсии. Увы, композитор Пашкевич скончался, оставив вдову с годовалой дочерью. Так вот порой кончают жизнь великие!

– Так иногда кончают жизнь и не только великие, – усмехнулся я. – Неблагодарность тех, от кого зависит наша судьба, – явление частое.

– Вы это о ком? – насторожился Пашкевич.

– Это я вообще. Философствую, – пояснил я и решил перевести разговор на другую тему. Менее щекотливую. – А твои скрипки правда такие дорогие?

– Скрипки Ивана Андреевича Батова? Да, дорогие. Он же был первым российским знаменитым мастером по изготовлению музыкальных инструментов. Он появился на свет под Москвой в семье крепостных графа Шереметева. Изготовлению смычковых инструментов Батов обучался у московского мастера Василия Владимирова. Музыкальный мастер Василий Владимиров считался лучшим в Москве. Его мастерская в Каретном Ряду была не только мастерской, но и школой. Там Батов и освоил тонкости этого мастерства и полюбил его на всю жизнь. Батов не терпел поспешности в работе, и, работая ежедневно самым напряженным образом, мастер тратил три месяца для изготовления скрипки и около пяти месяцев – на виолончель. Считая, что для качества звука инструментов одним из самых важных условий является подбор очень старого, выдержанного дерева, Батов тратил на его покупку невероятные суммы. Его инструменты можно узнать по узору. Он разработал свою форму деки. Она чуть отличается от классической. Знаете, придет время, и инструменты работы Батова встретить будет, к сожалению, сложно. Может, эти последние, а их украдут фашисты!

Поздно вечером меня и Сосновского вывели на допрос. Когда нас вели к дому, где располагался штаб этой части, я увидел обер-лейтенант Риттера, который разговаривал с Фридом. Они стояли возле бронетранспортера, и их едва освещали фары грузовика, который с заведенным мотором кого-то ждал. И немец, и диверсант выглядели так, как будто они о чем-то секретничают и не хотят, чтобы их видели за этим занятием. На нас они внимания не обратили. Наверное, они нас с Сосновским уже списали со счета.

– Видел эту парочку? – тихо спросил я Сосновского, когда мы прошли мимо бронетранспортера.

– Видел. Ты, Максим, мне только не мешай. Я попробую разыграть эту партию. Черт ее знает, но мне кажется, что может получиться. Уж больно характерный типаж у этого Вильгельма Риттера. Навидался я таких в Берлине в свое время.

Руки нам не связывали, и это было хорошим признаком. Хотя пристрелить нас могли прямо во дворе и с несвязанными руками. Однако нас с Сосновским привели в дом, потом по длинному коридору завели в какую-то комнату, как я понял, это был в прошлом музыкальный класс или просто в него снесли все музыкальные инструменты, которые нашлись в поселке. Мордатый рыжий ефрейтор и трое солдат со «шмайсерами» на груди завели нас в эту комнату и поставили лицом к стене. Унизительно для «немецких офицеров», но придется терпеть и играть свою роль до конца. И вот раздались быстрые уверенные шаги по коридору и в комнату вошел Риттер. Я почему-то сразу подумал, что это он. Обер-лейтенант велел солдатам выйти и за дверью ждать команды.

– Послушайте, обер-лейтенант Риттер! – Сосновский повернул голову и стрельнул взглядом в сторону немецкого офицера. – Речь идет о чести. Вы унижаете честь старшего офицера! Еще раз повторяю вам, что мы с майором прибыли сюда по личному приказу адмирала Канариса. И дело это касается лейтенанта Вальтера Фрида, который на самом деле является русским по имени Василий Федорчук. И он под колпаком у абвера! Черт вас возьми, Риттер, вы заставляете меня выдавать вам тайну моего ведомства!

– Почему я должен вам верить? – Риттер вскинул брови.

– Да потому, что мы с вами встречались в Берлине. Ну-ка, вспомните тридцать седьмой год, Салон на Ораниенштрассе, 64. Не вы ли были приглашены туда неким влиятельным лицом, хотя по молодости лет не имели на это права? Вы были никем, но вы присутствовали на процедуре награждения великого музыканта Карла Эмиля Пауля Линке «Серебряной медалью почета Берлина»?

– Я имел на это право, – машинально пробормотал Риттер и покраснел. – Я был лучшим выпускником музыкальной школы магистрата Берлина.

– А-а, – многозначительно протянул Сосновский. – Конечно. Где вы со своей школой, а где Линке, который был главным дирижером и композитором театра Метрополь. А вы знаете, что этой осенью Линке готовят подарок к семидесятипятилетию? Его изберут почетным гражданином Берлина. Вы хотели бы присутствовать на этом торжественном мероприятии, где соберется вся богема столицы? Или вас туда еще не ввели? Вильгельм Риттер, вы выбираете не тех друзей и покровителей. Следуйте за адмиралом Канарисом, и все двери столицы откроются перед вами. А вы решили завести дружбу с предателем, с изменником и неполноценной личностью Федорчуком, который похитил важные документы абвера и хочет их продать или русским, или англичанам. Скажите, Риттер, вы идиот, или прикидываетесь, или ведете свою игру?

– Мы ждем ответа, обер-лейтенант, – добавил я. – Скоро за нами прибудет самолет, и вам вместе с оберстом Крамером придется отвечать на неудобные вопросы. Даже если вы и будете стоять над нашими телами в месте расстрела, отвечать вам придется все равно.

– Но Фрид рассказывает мне совсем об ином положении дел… – начал было Риттер. – И он не знает гауптмана Фертига и майора Губера.

– Он и не должен нас знать. Нас бы не прислали, если бы он знал нас. Это же элементарно, Риттер. И кто этот человек, с которым вы нас посадили в один вонючий сарай? – перебил Риттера Сосновский. – Он напевал там, в сарае, тему из оперетты «Фрау Луна». Он музыкант?

– Черт, вы и об этом знаете, – проворчал себе под нос немец и, вскочив со стула, нервно заходил по комнате.

– Зачем вам музыкант, Риттер? Ну?! – грозно спросил я по-немецки.

И это сработало. Кажется, что каплю за каплей Сосновский все же зародил сомнения в душе этого офицера. Сомнения, неудовлетворенность, недовольство собой, своей карьерой. Что-то подсказывало, что у этого молодого офицера в жизни что-то пошло не так, как ему хотелось бы, может быть, не так, как планировали его родители. Он виноват или обстоятельства, теперь уже не важно, главное, что он сам стал жертвой этих обстоятельств. Для таких людей война – шанс взлететь по карьерной лестнице или обогатиться, или то и другое одновременно. Но Вильгельм Риттер был явно нечист на руку. Но про скрипки он должен был сказать сам.

– Если вам нужна помощь в соответствующих кругах, абвер вам устроит любую протекцию, Риттер, – добавил Сосновский. – О каких скрипках бормотал в бреду этот музыкант?

– Господа, – буквально взмолился немец, и стало понятно, что это обращение проиллюстрировало его душевное состояние и принятое решение, – я прошу вас. Мне не совсем удобно об этом говорить. Но эти инструменты очень дорого ценятся, это уникальная коллекция. Считаю ли я себя вправе…

– Риттер! – Сосновский подошел к обер-лейтенанту и пристально посмотрел ему в глаза. – Слушайте, Риттер, мы не всегда потакаем мелким слабостям нужных нам людей, но если это нужно для дела? Если вы хотите что-то преподнести в дар великому музыканту, чтобы занять определенное положение в обществе или наоборот… мы поможем вам, абвер вам поможет. Скажу по секрету, что лично я могу устроить вам сделку в Берлине… Какого века эти скрипки? Прошлого, позапрошлого? Кто мастер? Я знаю, что такие инструменты ценятся очень высоко. Думаю, что мог бы вам помочь совершить сделку. Черт с вами, и адмиралу знать об этой моей помощи не обязательно. Господин майор?

– Безусловно, – кивнул я и закашлялся, продолжая играть роль больного человека.

– Хорошо, – Риттер кивнул и потер в задумчивости руки. Этот несколько нервный жест выглядел сейчас довольно комично, будто немец уже готовился подсчитывать барыши от сделки с ворованными скрипками. – Только прошу потерпеть, господа. Чтобы Фрид ни о чем не догадался, я сейчас верну вас в сарай. Через пару часов я все подготовлю, и мы вместе с вами сделаем это дело на благо Великой Германии. Я должен сделать так, чтобы лейтенант Фрид не уехал, иначе мы его не найдем. И я должен узнать, где он прячет те самые документы, о которых вы говорите.

– Это сверток. Примерно вот такого размера, – показал руками Сосновский. – Плотно перетянут бечевкой. Кстати, осторожнее со скрипками. Если вы говорите, что им много лет, тогда они очень чувствительны к влажности и перепадам температуры. Бережно с ними обращайтесь, иначе они быстро превратятся в деревянный хлам.

Мы вернулись в сарай. И, обессиленные, буквально упали на солому. Нервное напряжение давало о себе знать. И сейчас хотелось лежать с закрытыми глазами и одновременно хотелось что-то делать. Делать в продолжение нашего разговора с Риттером, как-то подталкивать его к дальнейшим, нужным нам действиям. Пашкевич сразу вскочил, когда мы вошли и за нами снова захлопнулась дверь.

– Вы! – Музыкант подошел и обнял нас одновременно, на сколько хватило размаха его рук. – Я уж думал, что все, а теперь пришли за мной. Может, еще поживем, а?

– Поживем, Алексей Адамович, еще поживем, – успокоил я Пашкевича. – Поживем и постараемся не просто выбраться отсюда, но и спасти ваши скрипки. Ложитесь, как мы, и поспите, а то неизвестно, когда нам еще придется поспать и просто отдохнуть. Впереди нас ждут очень напряженные сутки. Но будьте готовы делать все, что мы скажем, и помогать нам так, как только сможете. И не бояться!

– Да, конечно, – просто ответил музыкант и постарался встать по стойке смирно.

Я похлопал его по плечу и улегся рядом с Сосновским. Мы лежали и смотрели вверх, под темную крышу сарая, на небольшое пятно ночного неба, которое нам было видно. Михаил долго молчал, но я знал, что он не спит. А потом он вдруг неожиданно спросил:

– Максим, а для чего мы живем? Не мы с тобой, а вообще. Человек!

– Для справедливости, – тихо ответил я. Как-то так получилось, что мы с Сосновским сейчас думали примерно об одном и том же.

– И Риттер? И Фрид?

– И они. Просто у них своя справедливость, свое представление. Извращенное! Знаешь, Миша, я убежден, что на протяжении всей человеческой истории каждый хоть раз останавливался в размышлениях о смысле жизни. Для одних этот смысл кроется в богатстве и успехе, для других – в духовных исканиях и семейных радостях. Но что, если самые глубокие и истинные переживания лежат в арене борьбы за справедливость? Ты не думал об этом? Когда я задумываюсь о своей роли в этом мире, меня неизменно посещает мысль, что жизнь обретает значение не в личных амбициях или материальных завоеваниях, а в стремлении принести справедливость в этот часто жестокий и циничный мир. Справедливость как высший идеал позволяет нам видеть не только свои интересы, но и интересы окружающих, размышлять о том, как наше поведение и решения влияют на общество в целом.

– Ты имеешь в виду борьбу за правду? – спросил Сосновский. – А она у каждого своя.

– Нет, она единственная. Я так считаю! И борьба за правду и равенство – это не просто благородная цель, это жизненная необходимость. Справедливость пронизывает все аспекты нашего существования: от социальных взаимоотношений до глобальных политических движений. Размышляя о смысле жизни, я все больше прихожу к выводу, что именно стремление к справедливости делит людей на великодушных и безразличных, на тех, кто готов пожертвовать ради общей пользы, и тех, кому важна только собственная выгода. Конечно, путь борьбы не легок, но именно в моменты, когда кажется, что тьма побеждает свет, и проявляется истинное мужество и стойкость души. Возможно, каждый из нас не в силах изменить весь мир от корней и до вершин, но вместе, бок о бок, мы оформляем равновесие души, создавая пространство, в котором принципы справедливости и правды становятся не просто абстрактными идеалами, а живой частью повседневной жизни.

– Диалог с самим собой – это наша беда и наше спасение в этом мире, – глубокомысленно заметил Сосновский.

– Что есть смысл жизни, если не этот постоянный диалог с миром и самим собой? – улыбнулся я в темноте. – В этой борьбе за правду и равенство мы обретаем истинное понимание того, кто мы такие и к чему стремимся. Борясь за справедливость, мы не только преодолеваем свои внутренние барьеры, но и формируем будущее поколений, которые смогут жить в мире более честном, добром и справедливом. Так что, Миша, исходя из этого, для меня становится очевидным, что борьба за справедливость – это не просто ключ к решению многих социальных проблем, это еще и путь к обретению личной гармонии и внутреннего мира. И, возможно, именно в этой борьбе, в этом непрерывном стремлении к лучшему и к человеческому достоинству, и заключается истинный смысл нашей жизни.

Мы замолчали. Сосновский продолжал лежать с открытыми глазами и думать. Он сейчас продолжал создавать свою комбинацию. Скорее всего, у него получится до конца убедить Риттера, что мы свои. Этот молодой амбициозный, но не слишком удачливый офицер как нельзя лучше подходил для наших целей. Я забрался на самый верх к окошку. Небо было пасмурным, и это хорошо. Лунная ночь нам совсем не подходила. Если побег получится, тогда у нас возникнет другая проблема – как пробиться к своим, как перейти линию фронта. Документы – вот что самое важное сейчас. А Фрида придется убить. Слишком много знает, слишком опасен. Этот не успокоится, этот до последнего будет идти по нашему следу. Только он понимает важность захваченных документов. Лучше всего взять Фрида в плен и дотащить до своих, но не получится. Он обязательно постарается в какой-то момент сбежать от нас или выдать. Фрид диверсант, а не разведчик, так что на этом его ценность заканчивается.

Стемнело полностью, и я вдыхал свежий воздух, напоенный ароматами луговых цветов и трав, речных запахов. Я очень любил это время суток. Наверное, еще с детства. Вечера в Москве, когда затихала городская суета, когда открывались окна, чтобы избавиться от дневной духоты и впустить в комнаты немного вечерней прохлады. Часто из окон лилась музыка из старого патефона. И на тротуарах появлялись парочки. Девушки в ситцевых платьях и белых носочках, парни в пиджаках, небрежно наброшенных на плечи.

А еще я вспоминал летние вечера на даче. Мы туда выезжали каждое лето, я дружил с местными деревенскими пацанами и часто проводил с ними вечера и ездил в ночное. Вечер в деревне – это вообще что-то удивительное. Вечереет над рекой. Солнечный диск медленно клонится к горизонту, раскрашивая небеса теплыми оттенками розового, оранжевого и золотого цвета. Яркий свет постепенно исчезает, делая цвета мягче, более приглушенными, словно кисть художника касалась полотна легкими прикосновениями.

Река, отражая небо, словно великая водная зеркальная гладь, начинает мерцать изнутри. Ее воды, прозрачные и гладкие, как стекло, наполняются огненными отблесками заката. Даже мельчайшие волны, вызываемые вечерним бризом, переливаются многочисленными оттенками.

Тихий шепот рябины на берегу убаюкивает птиц, драгоценные мгновения вечера прерывают лишь пение одинокого соловья и легкие всплески рыбы, играющей на поверхности воды. Вдали, за таинственными линиями лесов и полей, где продолжается непрерывный танец теней и света, медленно проходят облака, подобные леденцам, растворяющимся в горячем чае.

На фоне всего этого великолепия природа, будь то деревья, растения или животные, кажется, замирает в благоговейном ожидании томного времени суток. Каждый цветок, каждая травинка, каждое создание готово к наступающему спокойствию ночи. Искры светлячков уже начинают пробуждаться из своих укромных уголков, готовясь осветить темную долину своими мягкими огоньками.

Вдоль реки, покрытой вечерним дыханием, медленно начинают сгущаться сумерки. Их серебристо-синяя прохлада скрадывает очертания берегов, делая мир таинственным и загадочным. Словно старинные корабли, плывут по небу звезды, одна за другой загоревшись в восхитительной небесной глубине.

Мир у реки засыпает, убаюканный нежными объятиями вечера, греющего душу и сердце. На этом фоне можно услышать лишь умиротворяющие звуки природы: поток воды, шепот листвы, далекий крик ночной птицы. Все это создает впечатление невероятного спокойствия и безмятежности, словно весь мир погружается в сладкий и глубокий сон под мягким покровом ночи. Покой и безмятежность! Как все это далеко теперь, в далекой, прошлой жизни…

Я услышал внизу тихие голоса. Спустившись, увидел, что Пашкевич стоит и чешет смущенно в затылке. Сосновский встряхивал его, как грушу, и пытался чего-то добиться. Я поспешил к ним.

– Наш музыкант созрел, – ткнул в сторону Алексея пальцем Михаил. – Прозрение на него нашло.

– Понимаете, у меня родственники в деревне есть, я часто гостил у них, и только сейчас до меня дошло, что мы в сенном сарае с вами заперты.

– И что? – удивился я. – Сенной сарай. Овин. Вон сеновал двухъярусный, и даже сено еще на полу есть. Что дальше?

– Так вентиляция же всегда делается в таких сараях. Сено проветриваться должно по все толщине, иначе оно гнить начнет. Вон окошко под самой крышей, а внизу, в нижнем венце, обрезок бревна свободно лежит. Его отодвигают на время сушки. Там и собака, и человек пролезет. Мы детьми все время лазили. Это вон там, справа, внизу, должно быть. У самого основания столбов, которые второй ярус держат.

И тут нам пришлось замереть. За дверью снаружи послышались голоса. Говорили по-немецки. Я сразу сделал знак разойтись в разные стороны и лечь. Никто не должен догадываться, что мы втроем общаемся. По нашей легенде, два немецких офицера из абвера не знают русского языка. А музыкант не знает немецкого. Через некоторое время голоса затихли, а потом заскрипела задвижка на двери. Дверь приоткрылась, темная фигура проскользнула в сарай, и мы услышали голос Риттера:

– Господа! Господин майор, проснитесь!

Глава 8

Пашкевич вел себя так, как мы и велели: сидел в сторонке, обхватив руками колени, и смотрел себе под ноги, не поднимая глаз. По легенде, нам с Сосновским, как двум немецким офицерам, было на него наплевать и растереть. Кто он нам, этот неполноценный славянин, даже если он и хороший музыкант? Это чуждая нам культура. Хотя мы благосклонно готовы отнестись к слабости обер-лейтенант Риттера и его желанию подзаработать на продаже дорогих скрипок. Не вовремя немец пришел. Может быть, имело смысл бежать через лаз у пола, отодвинув в сторону обрезок бревна? Сбежать и добраться до своих, скорее всего, получилось бы. Потерял бы Пашкевич свои скрипки, а мы не завладели бы снова секретными документами погибшего Вилли Бельца. И вся комбинация Платова полетела бы в тартарары. Но Риттер пришел, и теперь не время думать о том, что и как могло бы быть.

– Господа, я принял решение. Я принял ваше предложение!

– Тс-с, – Сосновский поднес палец к губам. – Часовой у входа услышит.

– Там нет часового. Я снял пост и отправил его в казарму.

При этих словах моя рука еле заметно дрогнула. Это рефлекс. Сейчас он не очень уместен, но как хотелось схватить немецкого офицера и тут же удавить его на сеновале. Ведь он же захочет избавиться от русского музыканта, чтобы не тащить его с собой. И незачем русскому знать о том, что и как тут происходило.

– Хорошо! Ваш план, господин обер-лейтенант? – спросил я. – Сначала Вальтер Фрид, потом документы, похищенные им, а потом русский музыкант, которого мы возьмем с собой. Нельзя допустить, чтобы случайно погибла коллекция скрипок, к которой он нас выведет. Эти музыкальные инструменты должны отправиться в Германию, стать достоянием немецкого народа… Ну и лучших его представителей в особенности.

С этими словами я улыбнулся, посмотрев Риттеру в лицо. Понял он намек? Кажется, он все правильно понял. Русский нужен до тех пор, пока мы не завладели всей коллекцией ценных инструментов. А потом…

– Где Фрид? – спросил Сосновский поднимаясь.

– У себя, я только что видел его в своей комнате в доме на окраине. И часовой на месте, – поспешно стал отвечать Риттер, но сразу же задал вопрос: – А когда за вами прилетит самолет?

– Я думаю, что он уже вылетел, – вместо Сосновского ответил я, старательно сдерживая кашель. – Я отправил сообщение два дня назад и указал место. За нами прилетит кто-то из старших офицеров, возможно из заместителей адмирала. Может, даже фрегаттен-капитан Целлариус – абвер-офицер группы армий «Север».

– Вы тщательно упаковали скрипки? – напомнил Сосновский. – Помните, что я вам сказал, Риттер? Они боятся влажности, перепада температур. Когда прибудет самолет, мы заберем и вас, и ваши скрипки в Берлин. Думаю, мы представим вас адмиралу лично, как находчивого и преданного Рейху офицера.

– Господа, я предлагаю вам переодеться, – начал было Риттер, но я отмахнулся.

– Не время сейчас. Просто будьте рядом и выполняйте приказы. И отдавайте их подчиненным. А сейчас мы должны арестовать Фрида! Немедленно! Заприте пока русского в сарае. Мы заберем его позже.

Сосновский безапелляционно потребовал от Риттера выдать нам оружие для ареста Фрида. Обер-лейтенант помедлил, потом достал из кармана «вальтер» и протянул его Михаилу. Быстрым шагом мы двинулись на окраину села. Риттер проявил сообразительность и провел нас темными переулками, чтобы никто из немцев не увидел его в компании с двумя русскими оборванцами. Каждый раз объясняться не будешь, а операция предстояла секретная. Главное, захватить Фрида, а уж потом афишировать причины ареста и предъявлять обвинения.

В доме горел свет, но окна были плотно зашторены обычными деревенскими расшитыми занавесками. У калитки стоял часовой с винтовкой, подпирая плечом столб и занимаясь ногтями на левой руке. Перочинным ножом он подрезал ноготь, выковыривая из-под него грязь. Увидев нас, солдат поспешно сложил нож и спрятал его в карман. Он с некоторым удивлением посмотрел на нас с Сосновским, на нашу красноармейскую форму без ремней, потом на обер-лейтенанта.

– Часовой! – сказал Риттер. – Находитесь на посту и никого не пропускайте в дом и никого не выпускайте. В случае необходимости применяйте оружие. Лейтенант Фрид должен быть арестован. Этим занимается военная разведка. Вы поняли меня?

– Я не имею права, господин обер-лейтенант, – замялся солдат, напряженно глядя то на офицера, то на нас с Сосновским. – Я должен доложить…

– Солдат, выполняйте приказ офицера или пойдете под трибунал! – грозно прошипел Сосновский на хорошем немецком.

Но солдат оказался не таким уж доверчивым, и простыми угрозами его оказалось не запугать. И стоило Сосновскому пригрозить ему пистолетом, как солдат вдруг громко крикнул в сторону окна:

– Господин лейтенант!

Я хорошо видел, как напрягся Риттер, видимо полагавший, что все пройдет быстро и гладко. Не стал он заручаться поддержкой начальства, боясь, что начальство своей властью помешает нам, а когда еще прилетит самолет, неизвестно. Он и сам может попасть под арест, и тогда плакали его скрипки! Но Сосновский действовал решительно и быстро. Мгновенный удар в солнечное сплетение, и солдат, согнувшись пополам, поперхнулся своим же криком. Михаил резко ударил часового ребром ладони в основание черепа, и тот рухнул, оглушенный, на землю. Я сразу же подхватил винтовку, и мы втроем бросились в дверь.

Но Фрид оказался хитрее или быстрее нас. Он сразу понял, что происходит что-то угрожающее ему самому или его делу. Наверное, промедли мы еще несколько секунд, и тогда не видать бы нам ни Фрида, ни этих документов. И когда Сосновский первым ворвался в комнату, то мы увидели Фрида-Федорчука, стоявшего на коленях возле кровати, и раскрытый чемодан перед ним. В руках диверсант держал тут самую упаковку с документами. Наверняка он по нашим глазам понял, что церемониться мы не станем и скорее всего просто пристрелим его. И сейчас Фриду важнее была собственная жизнь, а не эта пачка документов абвера.

Он выстрелил первым, и это спасло ему жизнь. Сосновский отпрянул в сторону, Риттер пригнулся, и пуля угодила в дверной косяк рядом с его головой. Я шел третьим и успел заметить, как темная фигура Фрида метнулась в сторону окна, и потом только услышал звон стекла и увидел раскачивающуюся на ветру занавеску, сорванную с одного гвоздя. Михаил не задумываясь бросился в окно, а мы с Риттером выбежали через дверь. Со скрипом упал забор, когда через него перемахнул Фрид, тут же появился Сосновский. Он перепрыгнул через покосившийся забор и, не стреляя, бросился в погоню. Мы с Риттером бежали следом. Я обратил внимание, что обер-лейтенант не вытаскивал пистолет из кобуры. Перестраховывается, думает о том, как все дальше сложится. Пусть, думает, эти абверовцы пристрелят Фрида, но только не я. Это их разборки, их вражда.

Нервы у Фрида сдали, или он, наоборот, размышляя холодно и спокойно, решил привлечь к себе внимание, пытался найти помощь, понимая, что мы пришли его убить. Пистолетный выстрел прорезал ночь, хлестнув вдоль переулка. Второй выстрел. Я увидел Сосновского, как он выскочил на середину переулка, остановился и трижды выстрелил вслед Фриду и тут же скрылся в тени высокого тына. «Ну все, – подумал я. – Такой шум сейчас вызовет панику в поселке, и на улицу выскочат все».

– Сюда! – Я рванул Риттера за рукав и побежал напрямик через чей-то двор к мосту.

Я хорошо видел его, даже в такую безлунную ночь. Я ощущал влагу, слышал шелест воды. Здесь река была глубокой и бурной, зажатой между двумя почти сошедшимися берегами. И там, дальше, она уходит в степь, разделяется на рукава, путается в камышах, затихает в ледяных омутах среди притопленных коряг. Мы выбежали на берег почти одновременно с Фридом. И сейчас диверсант понимал, что выход у него один – скрыться, спрятаться. Это потом можно разбираться, кто и почему за ним охотится, а сейчас только выжить. Фрид не дурак, он понимает, что угроза временная, что на рассвете, а то и раньше все прояснится.

И он бросился через мост. Мы с Риттером не успевали перехватить Фрида, его фигура мелькала среди переплетения железных перил. Я остановился и вскинул к плечу винтовку. Но нажать на спусковой крючок я не успел. Появившийся у самого моста Сосновский остановился и снова трижды выстрелил вслед убегавшему человеку. И когда мы с Риттером забежали на мост, то увидели там только одного человека. Сосновский стоял у перил и смотрел вниз, в темноту.

– Что случилось? – спросил Риттер. – Он прыгнул вниз? Живой?

– Вряд ли, – засунув пистолет за ремень штанов, ответил Михаил. – Так падают только мертвые.

– Надо вернуться в дом, – предложил я, думая о документах, которые перед побегом Фрид держал в руках, но Сосновский протянул мне пакет, который держал в руке.

Он все же успел его схватить, когда прыгал за диверсантом в окно. Молодец. Понятно, что теперь нам лучше не возвращаться назад. Теперь нужно уходить! Черт, там ведь остался еще музыкант! Сосновский посмотрел на меня и покачал головой.

– Вместе возвращаться нельзя. Там сейчас паника, да и часовой мог прийти в себя. Мы с Риттером вернемся и заберем музыканта и его скрипки. Встречаемся здесь, а потом отправляемся на место, где должен приземлиться самолет.

Риттер явно заволновался. Видимо, он по-другому представлял себе дальнейшее развитие событий этого вечера. И мне пришлось добавить несколько фраз, которые должны были его успокоить. Все-таки я был тут старшим по званию и старшим в нашей группе с «гауптманом Фертигом», которого играл Сосновский.

– Когда прилетит представитель абвера, мы вернемся в расположение штаба и устроим проверку! Я думаю, что отстранять от службы придется многих офицеров штаба!

– Пошли, – кивнул Сосновский Риттеру, и они ушли в ночь, оставив меня одного у моста.

Небольшой железный мост для пешеходов и гужевого транспорта. Машины он не выдержит, поэтому не следует здесь ждать появления немцев. Но и торчать посреди дороги тоже нельзя. В красноармейской форме, с винтовкой и без документов я никому ничего объяснить не успею, как меня свяжут и утащат в ближайший подвал для выяснения личности. При том, как сейчас движется фронт, появление русского в подобном виде вполне естественно в немецком тылу. Я отошел от моста к небольшой группе деревьев и встал за стволом, держа наготове винтовку. И только теперь, когда закончилась наша беготня, когда понемногу стало спадать напряжение, я услышал, а точнее ощутил, что фронт совсем рядом. Грохот далекого боя доносился в ночи так, будто он шел на расстоянии меньше километра.

Я стоял под деревом ветреной ночью, под чернильным небом, затянутым облаками, где не видно ни одной звезды. И даже на таком расстоянии от места боя я чувствовал, как земля вздрагивает от разрывов. Ночной фронт кипит, окрашенный багровыми вспышками, пронизываемый яростными трассирующими линиями. Вдалеке, за горизонтом, среди шума стрельбы различаются тяжелые удары артиллерийской канонады, глухие и протяжные, словно могучие удары гигантского сердца. Ветерок в кроне дерева треплет листву, я переступаю ногами, и этот хруст сухих ветвей под ногами здесь, в тылу, напоминает о хрупкости природы перед мощью войны.

Война идет с июня месяца, а мне уже порой кажется, будто сама земля стонет и кричит от боли, проклиная людей за их неугомонное стремление к разрушению. Фронт, смерть, грохот! В воздухе ощущается удушливый запах пороха, смешанный с дымом и гарью, причудливой завесой окутавшей поле боя. Там слышится рев моторов, тяжелых танков.

Там, на передовой, среди окопов и блиндажей, тени солдат мелькают под бледным, неверным светом редких ракет. Лица солдат напряжены, запачканы грязью и разводами пота, они прижимаются к земле каждый миг жизни, вытягивающимся в целую вечность. Команды и приказы смешиваются с рассыпным треском автоматного огня и взрывами минометных залпов. В опустевших деревнях и поселках, нарушенных этим адским гимном, казалось, заглохло время. Те, кто остался, в ужасе прислушивались к гулу сражения, проникавшему сквозь стены выжженных домов, и чувствовали, как звуки войны истребляют покой и надежду на спасение.

Однако стреляли уже не только на востоке, не только на линии фронта. Стреляли и в поселке. В небо поднялся столб огня, осветив все вокруг, и в этом неверном трепещущем свете я увидел, как к мосту несется с потушенными фарами низкая автомашина-амфибия. Столб огня в поселке вдруг вздрогнул от разрыва и заметался. Стрельба была одиночная и очередями. Странная какая-то стрельба. Снова взрыв, крики людей, рев моторов. В поселке заводили машины. Когда амфибия подлетела к мосту, с переднего сиденья поднялся человек и стал озираться по сторонам. И только тогда я узнал Сосновского в накинутом на плечи клеенчатом немецком армейском плаще.

– Быстро на заднее сиденье! – крикнул Сосновский, включая передачу, и машина рванула с места, переезжая через мост. – Там немецкая форма, но ты пока не надевай, – не оборачиваясь, через плечо крикнул Сосновский. – Может, и не пригодится еще. Скрипки тоже сзади, так что осторожнее там, Максим!

Пашкевич сидел на переднем сиденье, вцепившись руками в приборную панель и все время подскакивая на кочках. Он часто оборачивался и косился на тюк со своими скрипками. Я тоже несколько раз оборачивался и видел свет автомобильных фар. Правда, было непонятно: это погоня за нами или немцы совершают какие-то другие телодвижения. Огонь горел ярко, столбы огня поднимались до неба, и там все время что-то взрывалось и стреляло. Мы ехали вдоль реки, слева поднимался лес. Я перегнулся вперед через спинку сиденья Сосновского и указал рукой влево, где еле заметная дорожка поднималась к деревьям.

– Давай вон туда поднимемся и встанем. Надо осмотреться!

Сосновский повернул руль, и наша амфибия послушно полезла в гору. Заехав за крайние деревья, Михаил выключил двигатель, взял с заднего сиденья бинокль и предложил:

– Пошли осмотримся, что у нас на горизонте. А вы посидите пока, Алексей Адамович. Охраняйте свои инструменты.

Мы отошли от машины метров на двадцать к самой опушке. На востоке все так же громыхало и вспыхивало. На западе огонь становился ниже и прекратились стрельба и взрывы. Я посмотрел на Сосновского. Он усмехнулся и стал рассказывать:

– Заскочили в дом Фрида, а того часового, которого я оглушил, уже нет. Значит, побежал докладывать и сейчас поднимут караул в ружье. Риттер занервничал, но я его как мог успокаивал. Захватил два комплекта обмундирования Фрида из его шкафа, видать, его тут ждали и все ему приготовили. А может, готовился ордена получать и железные кресты. Риттер еще не все понял и по моей просьбе завел эту вот таратайку, и мы на ней поехали к сараю, где нас держали. По улицам уже бегали, но Риттер пока меня прикрывал. Я боялся, что он с испугу сдаст меня командованию. И когда подъехали к сараю, открыли дверь, я его огрел по голове. Он ведь, поганец такой, скрипки уже в сарай притащил, когда за нами ночью пришел. Ну я музыканта нашего и инструменты – в машину. А там автомат и несколько обойм к нему и несколько гранат. Одним словом, я поджег сарай и бросил туда патроны и гранаты. Когда разгорелось, немцев очень отвлекали выстрелы и взрывы. Кто-то, наверное, думал, что партизаны из огня отстреливаются. Труп Риттера найдут потом, но еще долго будут гадать, чей он.

– Как Пашкевич? Хорошо держится?

– Да вроде хорошо, – пожал Сосновский плечами. – С одной стороны, он был в шоке, когда я Риттера убил, а с другой – у него на душе теплеет, когда он задумывается, что его скрипки снова с ним и в безопасности.

– Ладно, с этим понятно, – кивнул я и спросил о другом, что сейчас тоже было важным. – Ты уверен, что Фрид убит?

Михаил глубоко вздохнул, засунул руки поглубже в карманы и чуть поежился, как будто ему стало холодно. То, что он сразу не ответил, было своего рода красноречивым ответом на мой вопрос. Пожалуй, можно было уже и не отвечать. Но Сосновский заговорил:

– Я стрелял в основном по ногам. Два раза выстрелил по три патрона. Там, в поселке, а потом уже на мосту. Теперь, конечно, я понимаю, что мог угодить ему в позвоночник, мог попасть в нижнюю часть спины. И тогда он рухнул как подкошенный, а перила там низкие, и в том месте, где он падал, как раз кусок перил выломан до самого дощатого покрытия. А в совпадения я, как ты понимаешь, не верю. Падал натурально, но попасть ему выше талии я все же не мог. Максимум в бедро. Но от попадания на бегу пули в бедро падают не так.

– Миша, ты не фантазируй и самобичеванием не занимайся, – усмехнулся я. – Нам с тобой надо понять и принять: убит Вальтер Фрид, он же Василий Федорчук, или не убит. Ну, можешь точно ответить на этот вопрос? Убит или не убит?

– Не знаю, Максим, – тихо ответил Сосновский. – Час назад я был уверен, что убил его, а теперь уверенность почему-то пропала. Ответить на сто процентов точно не могу.

Капитан Мороз отправил один грузовик с раненым диверсантом под охраной в город, а потом подошел к Буторину. Тот раскрыл портсигар и протянул пограничнику.

– Спасибо. – Закурив, Мороз выпустил вверх струю дыма и с задумчивым видом сдвинул на затылок зеленую фуражку.

– Ну, что скажешь? – спросил Буторин. – Твои прогнозы?

– Думаю, ко мне прислушаются, – ответил капитан. – Потребность в горючем сейчас просто дикая. Переброска частей идет постоянно, танки жгут горючку, как сумасшедшие. И несмотря на потери в технике, горючего нужно очень много, а подвозить его по дорогам мешают немецкие самолеты. Они в нашем небе как у себя дома летают. А раз про эти склады диверсанты знают, значит, постараются их уничтожить. Они же в основном подземные хранилища используют. С воздуха их не различить, навести авиацию сложно. Надо с ракетницей оказаться неподалеку, а мы там все перекрыли. Только военные находятся, и никакого местного гражданского населения.

– Ну, что надумали? – подошедший Коган посмотрел на пограничника. – Есть идеи, кроме той, что немцы не смогут подойти к складам и, значит, откажутся от операции по их уничтожению?

– Есть идеи, – согласился пограничник, затягиваясь папиросой так жадно, как будто не курил несколько дней. – На складах их ждут, там усилены меры безопасности. Я пытался поговорить на тему, что надо заманить диверсантов и там перебить, но командование на меня как на идиота посмотрело. Какие эксперименты, какое заманивание, когда там одна спичка все на небо может поднять! Короче, что в наших силах, так это брать их на подходе, на пути к хранилищам ГСМ.

– Ладно, – согласился Буторин, – давайте по карте смотреть. Не думаю, что здесь, в округе, есть много путей для скрытного продвижения диверсионных групп к складам. Два человека не справятся, и пять не справятся. Значит, группа должна быть человек десять или пятнадцать минимум. Три пятерки: одна прикрывает со стороны внешнего периметра, если к нам подойдет помощь и придется эту помощь держать некоторое время, связанную боем, чтобы основная группа выполнила задачу. Так, это первое. Вторая пятерка готовит прорыв, берет на себя охрану и тоже связывает ее боем. Может, имитирует прорыв в другом месте. Ну и третья пятерка выполняет задачу. То есть устанавливает мины с часовым механизмом или при помощи бикфордова шнура.

– Хорошо расписал, – согласился Коган. – Выйдешь на пенсию, Витя, будешь диверсантов консультировать. Но я предположил бы, что их будет больше. Эти склады, если опустошить их, залить все, что есть в емкостях, в боевую технику, то этой заправки, пожалуй, хватит на целый танковый корпус. И на день боя. Ценный объект, и силы сюда бросят тоже немалые! А еще давайте не забывать, что неудача наземной атаки ни на что не повлияет. Отобьем мы ее, и все. А вот когда во время этого шума они на нас немецкую авиацию наведут, ракетницами целеуказание будут давать, вот тогда тошно станет всем.

Через час пограничники растворились по лесу незаметно и бесшумно, как они это умеют делать. Буторин бежал в задних рядах, удивляясь и восхищаясь тому, что эти ребята в зеленых фуражках так ловко бегут, пригибаясь под низкими ветками, перепрыгивая абсолютно беззвучно через упавшие стволы и пеньки. Листья на деревьях не шелохнутся, не хрустнет под ногой сухая ветка. Рядом бежал радист со станцией на спине. Длинную антенну, которая должна была торчать вверх, он, чтобы она не задевала за ветви деревьев, держал зубами.

– Здесь! – коротко приказал Мороз на развилке лесных троп. – Рацию в овраг назад, первое отделение, перед дорогой замаскироваться, второе отделение – справа уступом. Третье отделение – сзади и слева. Вы подвижный резерв. Командиры отделений, выделить сектора стрельбы и доложить через три минуты. Через пять минут не дышать, и чтобы я не видел ни одного человека. Все!

Тихое множественное движение, и пограничники рассредоточились в лесу. Два ручных пулемета разместились на флангах, в каждом отделении кроме карабинов по два автомата ППШ. Сигналы давно известны, и все умеют их подавать и понимать. Буторин не переставал удивляться слаженности действий пограничников. Он улегся рядом с капитаном, использовав для укрытия старый пень, поросший опятами. Мороз за толстым стволом дерева стоял в полный рост, держа у глаз бинокль, и разглядывал лес. Прошло пять минут, потом еще пять. Фронт грохотал где-то в стороне. В воздухе то и дело проносились истребители. Высоко над облаками прошли несколько групп немецких бомбардировщиков. Буторин проводил их взглядом и зло сплюнул. Плохо у нас с авиацией, большие потери были в самом начале, и теперь нечем останавливать бомбардировщики. А они почти безнаказанно утюжат позиции, переправы, города, железную дорогу, заводы.

Рядом защелкал, засвистел щегол. Буторин повернул голову, чтобы увидеть птицу, но тут же понял, что это капитан Мороз подавал своим бойцам сигнал о приближении врага. Не факт, конечно, что это враг, но скорее всего, никакое советское подразделение в этом лесу оказаться не могло. Ни пешим порядком, ни на автомобильном транспорте. Если бы было можно стрелять сразу и без предупреждения, то все обошлось бы быстрее и проще, но придется выяснять сначала, кто эти люди. И надежда на то, что они проявят себя как враги мгновенно. Так что преимущество неожиданного нападения все же будет за пограничниками.

Теперь и Буторин увидел их. Группа человек в тридцать, насколько это можно было увидеть сразу, двигалась по заросшей лесной дороге. Шли в колонну по двое. Большая часть одета в форму Красной армии, но среди диверсантов были и люди в гражданской одежде. То, что это диверсанты, сомнений не было никаких. Собранная группа из людей, которые заброшены сюда для выполнения разных задач. Поэтому и такая разномастная одежда. И сейчас их собрали для одного сильного удара. До позиций пограничников им было идти еще метров сто пятьдесят.

Лес был густым, и тень от крон обволакивала все вокруг таинственным полумраком. И когда свет опускающегося солнца попадал между деревьями, то в этом лесном полумраке загадочные силуэты леса вытягивались длинными тенями, словно осторожные стражи, охраняющие свои тайны. Пограничники, сидя в засаде, напряженно вглядывались в густоту зелени, вслушиваясь в каждый шорох. Руки на оружии слегка подрагивали от напряжения: каждый знал, что любой миг мог стать решающим. Немецкие диверсанты, могли появиться из ничего, словно призраки, оставить за собой хаос и исчезнуть.

Капитан Мороз смотрел в бинокль, пытаясь посчитать фигуры диверсантов, показавшихся среди елей. Его бойцы при виде врага замерли, затаились, словно тени. Каждый из них знал свою позицию, свои обязанности. Капитан не произносил ни слова, но его уверенность передавалась пограничникам. Это была необходимая уверенность, поддерживающая боевой дух, не позволяющая страху взять верх. Напряжение росло, и время, казалось, остановилось. Внезапно среди тишины послышался едва уловимый шорох. Пальцы Буторина сжали оружие крепче, сердца забились быстрее. Казалось, даже лес замер, чтобы не спугнуть важный момент. Каждое движение, каждый звук теперь имели значение.

Немецкие диверсанты остановились. То ли их командир почувствовал опасность, то ли пришло время им разделиться и двигаться к цели по отдельности. Я увидел, как один из диверсантов в голове колонны взмахнул рукой, и вся многочисленная группа аккуратно и неторопливо снова пошла вперед, двигаясь согласованно и бесшумно, как ночные хищники. Буторин поднес к глазам бинокль. Да, это не новички, не пацаны – лица матерых диверсантов суровые и сосредоточенные. Они были обучены эффективно, быстро и безжалостно выполнять свои задачи. Командир пограничников сделал знак рукой, неслышно передавая команду. Бойцы приготовились, затаив дыхание. Они знали, что на карту поставлено многое: не только существование склада, не только запасы горючего, которое так нужно фронту. На карту поставлена жизнь их родных и близких, жизнь всей страны, ее будущее, за которое они сейчас сражались.

Лес озарился яркими вспышками огня. Бой начался стремительно и жестоко. Немцы, оказавшись в ловушке, не успели среагировать. Враг попытался рассыпаться по лесу, найти укрытие и ответить огнем, но было поздно. Меткий огонь пограничников был сокрушительным. Грохот выстрелов сливался с криками, эхом разносясь по густому лесу. Все закончилось быстро. По приказу Мороза пограничники перебежками стали сближаться с врагом, гася отдельные очаги сопротивления, добивая оставшихся в живых, еще отстреливающихся врагов. Когда все закончилось, Буторин поднялся и, держа автомат наготове, стал обходить поле боя. Тишина вновь вернулась в лес, но это была уже другая тишина. Пограничники знали, что, хотя эта битва закончилась, война продолжалась, и впереди их ждали новые испытания. Но сегодня они доказали, что могут дать достойный отпор любому врагу, стоя на страже своей родины. Это читалось в их лицах, в лицах бойцов, которые 22 июня 1941 года первыми грудью встретили врага на границе.

Пограничники оказывали первую помощь раненым, стаскивали в отдельное место убитых врагов, собирали оружие. Трое диверсантов оказались невредимыми. Им связали руки за спиной и, подталкивая стволами карабинов, повели к командиру. Мороз с радистом уже связывались с командованием. Буторин подошел к пленным и ткнул стволом автомата в грудь мужчине лет сорока, у которого были длинные седые усы.

– Кто командир этой группы?

– Убит, – неопределенно кивнул назад пленный. – Там, на дороге.

– Цель группы? Куда вы шли?

– Нам не докладывали. Сказали идти, мы и пошли, – опустив голову, процедил сквозь зубы мужчина.

Буторин толчком свалил диверсанта на траву и, придавив его ногой, дал короткую очередь в землю рядом с его головой. А потом, круто развернувшись, сунул дуло автомата под нос парню с перевязанной рукой.

– Цель какая? – заорал оперативник. – Куда шли?

– К складам! – почти взвизгнул парень и отшатнулся, но его сзади схватили и удержали на месте два пограничника. – Там другая группа должна ждать, взорвать приказано!

– Где Вальтер Фрид? Он с вами был?

– Нет, не было его. Он два дня назад уехал и оставил своего заместителя, – парень неохотно кивнул на лежащего на земле мужчину с седыми усами.

Глава 9

Когда стало светать, Сосновский снова остановил машину в зарослях орешника. И посмотрел на заднее сиденье, где музыкант, обняв узел из байковых одеял, в которые были связаны скрипки, спал безмятежным сном младенца.

– Это, конечно, приятно, что он так нам доверяет, верит в нас, надеется на нас, – тихо сказал Михаил. – Но нянчиться с ним – большая тягость и роскошь сейчас для нас.

Я взял с сиденья пакет с документами, который вынес к нам офицер абвера Вилли Бельц, и взвесил его в руке.

– Я понимаю, Михаил, ценность этого пакета и ценность вот этого узла со скрипками прошлого века несоизмерима. Но ведь это ценность однодневная! – Я с укором посмотрел на Сосновского, который вздохнул и устало откинулся на спинку сиденья. – Это сейчас, на этом этапе войны, именно сегодня для страны важнее пакет с секретными документами абвера. А завтра, а через месяц, год, десять лет? Тогда нам будет плевать на все это и на весь абвер, от которого только пшик останется. Тогда только фронтовики будут рассказывать о боях молодому восторженному поколению. И нам придется прилагать усилия не только для того, чтобы сохранить в памяти народа воспоминания об этой страшной войне и нашей Великой Победе в ней. Нет, нам еще придется думать о культуре, культурном наследии, нашей истории! И тогда мы очень горько пожалеем, что в свое время, еще в сорок первом году, не спасли эти скрипки, которые так самоотверженно спасал музыкант, обычный музыкант! Нет уж, Миша, давай спасать все. Ведь зачем тогда нам воевать, умирать, если мы не сохраним нашу страну, историю, культуру. Ведь все, что мы делаем, это ради Родины и нашего народа.

– А я разве спорю, – тихо ответил Сосновский и взял пакет с документами.

В тишине предрассветного леса, где каждый шорох мог быть услышан за сотни метров, мы молчали и думали об одном и том же. Я знал, что Михаил думает так же, как и я, не мог он думать иначе. Сосновский был разведчиком-закордонником, и ему было что сейчас вспомнить, что оценить. Я знал, что он сейчас тихо перебирал страницы своей памяти. Как разведчик, посланный в самое логово врага, он ежедневно сталкивался со смертью и нелепостью войны. В его работе всегда на кону стояли судьбы миллионов людей, будущее его страны, но в этот момент перед ним лежали два предмета, символизировавшие два полюса его миссии. Это небольшой сверток с секретными материалами абвера, вынесенными немецким разведчиком для нас. Его содержание – бесценная информация, которая могла спасти множество жизней и приблизить долгожданную победу. В другом свертке, заботливо укутанные одеялом, лежали старинные скрипки, изготовленные великим русским мастером, которого при жизни называли русским Страдивари. Эти скрипки были спасены из горящего города, спасены от войны. Спасены для истории культуры, для своего народа. Да и не только для своего. Культура мира бесценна и многогранна и принадлежит всем народам.

Михаил сейчас не мог не задаться вопросом: что более важно для Родины в это страшное время – досконально изученные планы врага или культурное наследие, способное даровать вдохновение будущим поколениям? Я не знал тогда, что, размышляя об этом, он вспомнил слова старого разведчика, когда-то преподававшего ему искусство секретной войны разведок: «Войны приходят и уходят, Михаил, но истинная культура и искусство остаются вечно. Они формируют душу народа, его силу и величие». Наверное, тогда, задолго до войны, Михаилу казалось, что эти слова – всего лишь красивая метафора, но сейчас, в этой лесной глуши, он понимал их истинный смысл.

Размышления о важности информации и о значении искусства для будущих поколений невольно кажутся двумя сторонами одной медали. Обе задачи были одинаково важны, обе задачи требовали исполнения не ради себя, а ради Родины и твоего народа.

Я думал о Михаиле, о нашей сегодняшней миссии. Каждая душа, приближенная к спасению благодаря этим сведениям, – это еще один человек, который в будущем сможет испытать красоту этих скрипок, услышать их звуки, почувствовать ту тонкую нить, связывающую прошлое с будущим. Мы оба понимали, что война рано или поздно закончится. Народы одержат победу или поражение, но культура, эти духовные ценности, которые выделяют их из мрака варварства, достойны того, чтобы их сохранить. Они вечны, они являются тем фундаментом, на котором строятся история и будущее каждой страны.

Пашкевич спит, как младенец, да и в моей душе царило спокойствие. Мне было легко от того, что я понимал, что успех нашего задания заключается не только в том, чтобы добыть и доставить важные сведения, но и в том, чтобы сохранить все то, что делает народ великим. В этом таится истинная победа, глубокая и долговременная, превозмогающая даже самое жестокое противостояние. Я отдавал себе отчет в том, что каждый шаг, который мы сделаем дальше, несет в себе эту двойную цель – и даже среди войны сохранять и защищать то, что делает человечество настоящим и великим.

Почти все дороги в округе были запружены немецкими колоннами. Видимо, это шел второй эшелон, тыловые части. Даже по проселкам то и дело пролетали мотоциклисты. Нам пришлось бросить машину и идти пешком, выбирая чащу погуще и избегая даже лесных дорог. Пашкевич никак не хотел отдавать свои скрипки, и мы с Сосновским сделали из полосок разорванной красноармейской формы лямки, закрепив узел со скрипками ему на спине наподобие вещевого мешка. Но не это было самой большой проблемой. Музыкант быстро натер ноги ботинками с чужой ноги и никак не хотел молчать. Кроме стенаний и вздохов, он порывался завести с нами разговор о важности искусства для народа. Мы давно не сталкивались с немцами, и Пашкевич заметно расслабился, расхрабрился, полагая, что теперь-то мы уже в безопасности. Мы не говорили ему, что фронт отодвигается на восток быстрее, чем мы идем пешком. И двигаемся мы фактически наугад. И через час мы натолкнулись на немецкий обоз.

Это была узкая часть лесного массива. Преодолев ее, мы снова углубились бы в глухие леса. И наш путь шел напрямик. Но теперь здесь, на опушке, расположились немцы, принялись варить пищу, пасти лошадей, а несколько солдат забрели в лес в поисках сухих дров. Это были тыловики с кухней и вещевым обозом. Мы лежали среди раскидистого папоротника и смотрели на немцев. Пройти мимо них, очевидно, не удастся даже ночью. Ввязываться в бой? Даже если бы их было человек десять, то все равно, перебив этих гитлеровцев, мы нашумели бы так, что немцы стали бы прочесывать местность. Нет, нам пока надо идти очень тихо и быть незаметными.

Мы отползли чуть назад и, не поднимаясь, расстелили на траве карту. Картина местности нас не порадовала. Справа открытый участок, по которому проходит шоссе, а дальше железная дорога. Полотно немцы восстановили, и по железной дороге проходили небольшие эшелоны. Чтобы обойти тыловиков, расположившихся на нашем пути наверняка до следующего утра, придется сделать крюк через непроходимую чащу и болото. Судя по топографическим значкам, болото обозначено как частично проходимое, с камышовым покровом.

– В такую чащобу немцев не заманишь, – сказал Сосновский. – Делать им там нечего, им двигаться вперед надо. Я считаю, что придется рисковать и пройти через болото. Срубим шесты, будем пробовать трясину перед собой и идти осторожно. Если кто-то и провалится, то другие вытащат. Глубина указана метр сорок, да и наличие камыша говорит, что болото не очень глубокое.

– Ну, – усмехнулся я, – вот здесь указано, что и на непроходимом болоте есть камышовая растительность. Ладно, я согласен, что придется рисковать. Вы как, Пашкевич? Готовы идти через болото?

Музыкант посмотрел на нас удивленно, потом на свой узел со скрипками. Судя по выражению его лица, он с большим неодобрением отнесся к этой идее. Даже не понимал, как такая глупость могла прийти нам в голову. Но Пашкевич промолчал, зная, что зависит от нас, и спасение его драгоценных скрипок тоже зависит целиком от нас. Не поднимаясь, мы отползли как можно дальше в ельник и только потом встали. Сейчас была моя очередь идти первым, возглавлять эту процессию. Головной должен немного отдыхать. Постоянное внимание, обращение на различные мелочи выматывало. Можно было даже элементарно наткнуться на мину или неразорвавшийся боеприпас. Воспоминания о неразорвавшемся снаряде под ногами у меня до сих пор вызывали испарину.

Шли молча. Наконец наш музыкант осознал, что враг близко, очень близко, и опасность быть обнаруженными довольно велика. Мы шли по невысокой траве, старясь обходить бугры и не спускаться в ямы и мелкие овражки. Местность постепенно понижалась, становилось влажно. Это ощущалось даже в воздухе, в котором появились комары. В немецком офицерском френче было жарко, душно. Но увы, сейчас такая форма, пока мы шли по немецким тылам, могла спасти нам жизнь. Красноармейскую форму мы бросили. А в простых гимнастерках было бы идти легче.

– Стоп, дальше начинается переувлажненная почва, а потом трясина, – остановил я спутников и указал на лужи между поросшими травой кочками и камыш, видневшийся впереди всего метрах в пятидесяти.

Теперь пришло время изготавливать шесты. Топора у нас не было, да и стучать им в лесу было опасно. Звук распространяется в тихую погоду довольно далеко. Пришлось воспользоваться складным ножом, который оказался у Пашкевича. Нож был острый, и мы быстро срезали три молодые ровные осинки. Перенести узел со скрипками Пашкевичу пришлось со спины на грудь. Так он мог в опасный момент хотя бы приподнять свой ценный груз, уберечь его от воды. Из оружия у нас был только пистолет Сосновского, который ему дал Риттер, карабин часового, который оставался у меня, и пистолет самого Риттера, который Сосновский забрал у убитого им обер-лейтенанта. Оружие было, а вот с патронами дело обстояло плохо. В «вальтере» у Сосновского оставалось всего два патрона. В моем восемь, и в магазине немецкого карабина пять патронов. Вот и весь боезапас.

Сосновский вызвался идти по болоту первым. У него был кое-какой опыт в этом деле, и пришлось полагаться на Михаила. Я послушно пошел замыкающим, внимательно следя за Пашкевичем, чтобы он шел след в след и не сходил с тропы, найденной Сосновским. Мы шли медленно, старательно нащупывая шестами твердую почву. Иногда она покачивалась под ногой, и ты понимал, что это, собственно, не почва, а просто толстый пласт переплетенной травы, жидкого ила, который создал не очень прочную корку. А под ней трясина. И хотя на карте была обозначена глубина болота в полтора метра, представлялась ужасная картина, когда тебя может засосать туда с головой.

Мокрые от пота, с хлюпающей в сапогах водой, искусанные комарами, мы шли уже третий час, когда болото стало постепенно сменяться более твердой почвой. Мы до нее еще не дошли, но суша была близка. А значит, близок был отдых, возможность перемотать портянки на сухую сторону, если таковая найдется. Может быть, немного просушить портянки на солнце. Костер разводить было очень опасно. И эту опасность мы почувствовали уже минут через десять.

Сосновский остановился и предостерегающе поднял руку, и тут же Пашкевич оступился, шагнув в сторону, и провалился в трясину почти по пояс. Он издал короткий возглас и сразу испуганно замолчал, пытаясь выбраться на мелкое место. Сосновский выхватил пистолет и лег животом на болотную кочку. Я сделал то же самое за спиной Пашкевича, видя, как он испуганно таращится и поднимает над болотной жижей свой ценный груз. Он медленно погружался в грязную, покрытую зеленой ряской воду.

Немцы были где-то рядом. Мы слышали их голоса, смех. Кажется, их заедали комары, и они, не зная куда от них деваться, отмахивались ветками деревьев. Сколько их? Кажется, трое. Или больше. Они или ждут кого-то здесь, или к ним еще кто-то должен присоединиться. Какого черта они торчат на болоте в этой глухомани?

Я постарался приблизиться к Пашкевичу. Я подтягивался на болотных кочках, чувствуя, что мои ноги то и дело с чего-то соскальзывают там, под водой. Но я полз по кочкам. Они здесь были, здесь уже было больше твердой почвы. Сосновский посмотрел на меня бешеным взглядом, но промолчал. Я старался не шуметь, но упорно приближался к музыканту. Еще немного, и он смог протянуть руку.

Нет, он не протянул руку, чтобы ухватиться за меня или мой шест. Он протянул мне свои скрипки, почти бросил их мне, спасая инструменты. Вода доходила уже Пашкевичу до груди. Я помнил, что под слоем одеял скрипки были обмотаны еще и брезентом с какой-то влагозащитной пропиткой. Я положил сверток на относительно сухое место и протянул Пашкевичу конец своего шеста. Мы замерли, потому что в этот момент вдруг заработали мотоциклетные двигатели, потом звук моторов нескольких мотоциклов стал удаляться, и наконец наступила тишина. Мы выждали еще несколько минут и только потом стали вытаскивать незадачливого музыканта.

Вытащив Пашкевича на траву, я оставил его с Сосновским, а сам поспешил туда, откуда недавно слышались голоса немцев. Так и есть, следы колес мотоциклов. Они искали дорогу напрямик, но здесь лесная тропа кончалась, упираясь в болото, а потом шла вдоль него. Но для проезда транспорта она не годилась. Немцы, скорее всего, не вернутся. Они просто пытались разведать дорогу напрямик.

Выбрав полянку, защищенную с трех сторон кустарником и открытую солнцу, мы разделись, сняли сапоги и сушили вещи несколько часов. Можно было бы развести костер, но рисковать не хотелось. Достав остатки сухого пайка из немецкой машины и последнюю фляжку с чистой водой, мы немного поели. Пашкевич старательно перепеленал свои скрипки, убедившись, что они не пострадали от влаги.

– Еды больше нет, – констатировал Сосновский, ссыпая в рот крошки от галет. – К утру мы обессилим, а к следующему вечеру будем питаться травой и кузнечиками.

– Значит, нам придется нападать на немцев и забирать еду, – пожал я плечами. – Черт знает, сколько нам еще топать по этим лесам. Фронт двигается, а мы его никак не можем догнать.

– Мы обязательно с вами дойдем! – с энтузиазмом заявил Пашкевич. – Ведь мы же делаем величайшее дело, это подвиг во имя культуры! Спасение скрипок – это такое дело, что я не знаю, с чем его и сравнить!

– Да-да, вы правы, Алексей Адамович, – стараясь не улыбаться, подтвердил Сосновский. – Исключительно во благо мировой культуры. Животы свои положим для этого.

Я слушал их и думал, что ирония, конечно, присутствует, но ведь если говорить серьезно, то во имя и культуры мы тоже воюем. А если просто, то во имя жизни на земле. Вот и все. А там и культура, и искусство, и наука, и все-все остальное, включая даже любовь!

Мы оделись, обулись и почувствовали себя отдохнувшими. Теперь первым снова шел я. Чтобы не удлинять путь, мы двинулись ближе к опушке и тут услышали шум моторов. В той стороне была дорога, это следовало из карты, которую мы недавно с Сосновским смотрели. Мы прикидывали, нет ли возможности перебраться через шоссе незаметно, чтобы еще больше срезать себе путь на восток. И подойдя к самой опушке, увидели стремительный бой.

По шоссе шла колонна немецкой техники. Это была какая-то механизированная часть. Шли танки, бронетранспортеры, автомашины с солдатами, тягачи с пушками на прицепе. Их было много, они растянулись почти на километр. И вдруг с противоположной стороны дороги, из-за лесочка, выскочили легкие танки с красными звездами на башнях. Кажется, это были танки БТ и Т-46. Быстрые, юркие машины выскочили в чистое поле и с ходу открыли огонь по немцам. Сразу загорелось несколько автомашин, задымил бронетранспортер. На дороге началась паника, там творился такой хаос, что даже машины стали сталкиваться между собой, пытаясь уйти от огня.

Немецкие танки развернулись на дороге и ринулись навстречу советским машинам. Лобовая броня у немецких танков была толще, чем у наших, но советские танкисты и не думали отступать. Они били по гусеницам, по танковым каткам. Немецкие танки останавливались, подставляя под наши пушки самые уязвимые места. Советские танки маневрировали и били в борта и в корму немецких танков. Всего несколько минут, и в поле уже чадили около десятка немецких танков. Дым заволакивал дорогу и долину вдоль нее, мешая видеть врага, мешая стрелять прицельно. Мгновенно развернувшись, советские танки без потерь ушли за лес, оставив за собой груды горящего развороченного металла.

Немецкая колонна встала. Танки отошли, занимая у шоссе позиции для обороны. Несколько бронетранспортеров несмело попытались приблизиться к дальнему лесу, но все же остановились, опасаясь засады. Восхищенный Пашкевич смотрел не отрываясь на поле боя, не замечая, как он от избытка чувств стиснул пальцами мой локоть.

– Я всегда верил в нашу победу, всегда! – заверял он нас. – Наша техника самая лучшая, наши бойцы самые смелые и умелые на всем свете. Никогда никто нас не победит!

– Согласен, – ответил я, – но сейчас нам лучше убраться отсюда. Вдруг немцы зачем-то в этот лес пожалуют.

– Уходить? – удивился музыкант. – Но почему? Там же наши, там наши танки! Там свои!

– Танки уже ушли, – терпеливо стал объяснять Сосновский. – Этот бой – результат танкового рейда по немецким тылам. Он нужен для получения сведений о противнике и нанесения ему урона при первой же возможности. Они ушли назад, к нашим. Нам их не догнать.

И снова мы шли по лесу, озираясь по сторонам и прислушиваясь к лесным звукам. Я снова шел первым, и сразу присел на одно колено, и приготовился стрелять, как только в прогал между деревьями увидел колесо телеги. Мои спутники остановились и тоже скрылись за деревьями. Сосновский подобрался ко мне, и я указал ему на телегу. Он кивнул, шепотом приказал Пашкевичу не шевелиться и даже не дышать.

– Если немцы и их немного, то это шанс разжиться провизией, – тихо сказал он. – Да и оружием тоже. Только надо действовать тихо, без стрельбы.

– Мне кажется, что телега брошена кем-то, – ответил я. – Распряжена. Людей не слышно и не видно. Костер никто не жжет. Пошли посмотрим, а там уж будем действовать по обстоятельствам!

Мы осторожно двинулись в сторону телеги в глубине леса и быстро нашли ее след на траве. Значит, она здесь была совсем недавно. Не больше суток. Сосновский шел метрах в двадцати левее меня. Я старался не выпускать из поля зрения и телегу, и Михаила. Но когда я добрался до края небольшой поляны, то увидел, как Сосновский выпрямился, стоя за деревом, и заулыбался. На корточках я добрался до густого кустарника, чуть раздвинул его ветки и теперь увидел, что на поваленном стволе дерева сидит девушка. Телега стояла на краю поляны. И рядом с телегой лежала лошадь. Мертвая, как я сразу понял. Ее не распрягли, а просто обрезали постромки. И никого, кроме этой девушки, тут не было, не было костра, не готовилась пища, никто не рубил дрова для костра. Тишина и только девушка, одинокая и убитая горем.

Появиться сейчас перед ней в немецком мундире было бы глупо. Я решительно снял немецкий китель, бросил его под куст и, повесив винтовку на плечо, вышел в одной нательной рубахе на поляну. Я успел заметить, что Сосновский угадал мои мысли и тоже снимает китель немецкого офицера.

– Ой! – вскрикнула девушка. – Вы кто? Не подходите, а то я закричу!

– Кричать в глухом лесу? – улыбнулся я и, подходя к телеге, прислонил к ней винтовку. – Ты чего здесь делаешь? И как сюда попала?

– А вы кто? – упрямо стала выяснять девушка и, встав со ствола, попятилась. – Вы как сюда попали? Чего ходите по лесу?

– Я с друзьями выхожу из немецкого тыла к своим, – спокойно ответил я. – Нас трое: два офицера и один гражданский мужчина, музыкант.

И тут я увидел холмик рыхлой земли и старую лопату со сломанным черенком неподалеку. Так ведь это могила. Бедная девочка, она совсем одна и недавно кого-то похоронила здесь, в лесу.

– Кто это? – спросил я, подойдя к могиле.

– Дядя Федор, – просто ответила девушка. – Там вчера был бой, и его пулей убило. Я в лес хотела подальше уехать, а потом и Рыжуху тоже убило. Сюда пули залетали.

– М-да, – раздался за спиной голос Сосновского, – если здесь оставаться, то к завтрашнему вечеру тут нечем будет дышать.

Девушка обернулась, но не испугалась. Кажется, она мне поверила и не увидела во мне угрозы, да и в Михаиле тоже. Сосновский подошел и остановился возле могилы. И тогда девушка заплакала. Чувствовалось, что она устала бояться, что отчаялась совсем. Сосновский полез в задний карман своих брюк и вытащил половинку шоколадки.

– На, – протянул он девушке. – Поешь. Шоколад, как лекарство, придает силы и поднимает настроение. Давай с нами вместе выбираться к своим. Ты не против?

Она не была против. Откусывая с жадностью шоколад, девушка рассказала, что ее зовут Зинаида, что она возвращалась из села на ферму и что на них напал немецкий диверсант, но их спасли двое командиров, которые связали врага и увезли. А потом она с дядей Федором отправилась на дальнюю заимку, где жил старик охотник, но тут появились немцы, и им пришлось уезжать. Пытались через лес выбраться, но вот тут и случилось несчастье.

Мне почему-то сразу показалось странным упоминание о двух офицерах, которые появились на ферме. Только двое, без солдат. И я попросил Зину описать их. И она очень живо описала Когана и Буторина.

– Одного зовут Борисом, который с большим носом, да? – улыбнулся я. – А второго Виктором? Того, у которого седые волосы ежиком.

– Да, кажется, так они друг друга называли. Смешные такие. Тот, который Борис, нарядился старухой, чтобы диверсанта схватить! А вы их знаете?

– Знаем, – рассмеялся я. – Да вот только мы с ними встретиться должны были, а попали в тыл к немцам. Теперь они у наших, а мы тут бродим.

Появление Пашкевича Зина приняла спокойно. Он даже показал ей свои скрипки, и девушка окончательно поверила, что мы свои. И даже одобрила, что мы в немецкой форме идем: так проще фашистов обмануть и к своим пробиться. Вздохнув, Зина взяла с телеги узелок, потом вернулась и постояла немного у могилы. Перевязав поплотнее косынку на голове, она решительно заявила, что пойдет с нами к своим. Назад ведь все равно не дойти, немцы кругом, ужас.

Теперь получалось, что еды у нас не было совсем. Последнюю половинку плитки шоколада Сосновский отдал Зине, и в животах у нас откровенно урчало. Звуки боя затихли. Было удивительно не слышать грохота канонады. Она доносилась до нас, но издалека. Наверное, километрах в пятидесяти к северу шли бои, а здесь какое-то затишье. Иногда мне казалось, что мы, пробираясь лесами, давно уже прошли линию фронта и сейчас двигаемся по своей территории, не захваченной немцами. Приходилось эти мысли и глупую надежду периодически отгонять. Рисковать мы не имели права.

Рассвет застал нас на опушке. Впереди затянутое утренним туманом поле с кустами, ложбинками, буграми и корявыми гнутыми деревцами. Мы смотрели на него, думая, стоит ли остановиться или в тумане пройти его, чтобы добраться до другого лесного массива. Если остановиться, то будет потерян еще день. И не факт, что завтра ночью удастся успешно пройти здесь. Я хотел было уже сказать, что мы двинемся как можно скорее через луг, как где-то рядом заурчали на малых оборотах моторы, и через туман двинулись грузовики. Их было несколько, кажется, всего четыре, потом появился бронетранспортер. Мы вчетвером присели на корточки, чтобы не торчать столбами, если кто-то из немцев посмотрит в эту сторону.

Из грузовиков уже прыгали солдаты и разбегались, выстраиваясь в редкую атакующую цепь. Из крайнего грузовика прыгали солдаты и снимали два миномета, ящики с минами. Явно готовилась атака, но вот только на кого, на какие позиции? Неужели наши так близко? Неужели мы дошли? Или это какая-то окруженная часть?

И тут утренний туман прорезала трассерами пулеметная очередь. И тишину утра разорвала ружейная и пулеметная стрельба. С борта бронетранспортера начал бить пулемет. Установив два миномета, немцы открыли огонь. Одна за другой мины взлетали и обрушивались куда-то в туман. И там сквозь белесую пелену стали видны огненные вспышки, и черные клубы дыма, и взлетающая в небо земля.

Я схватил за руку Пашкевича и начал было торопливо объяснять ему, как он должен пробиться с Зиной к нашим, когда мы ввяжемся с Михаилом в этот бой. И что он должен передать пакет особисту, но речь моя была недолгой. Один из немцев, подносчик мин, вдруг увидел нас и закричал, хватаясь за оружие. На его крики повернулся командир, и тут же в нашу сторону полетела автоматная очередь. Все, времени на размышления не было. Случайность сама расставила все приоритеты. Я схватил винтовку, вскинул ее к плечу и выстрелил. Командир рухнул вниз лицом. Минометчики тут же открыли в мою сторону огонь из карабинов, а Сосновский откатился в сторону и пополз к немцам, подбираясь сбоку. У меня сжалось сердце. Эх, Миша, у тебя ведь в пистолете всего два патрона! Но Сосновский полз, и мне не оставалось больше ничего, как отвлекать на себя два минометных расчета.

Немцы попытались стрелять в меня и продолжить работу батареи, но я снова вскинул винтовку и свалил наводчика правого миномета. И тут возле другого орудия возник Сосновский. Два выстрела, и двое немцев рухнули в сырую от росы траву. Остальные бросились в разные стороны, полагая, что минометную батарею атаковало большое количество русских. Сосновский бросил пустой пистолет и схватил автомат командира батареи. Две кроткие очереди, и еще двое немцев упали, сраженные пулями. Я побежал на батарею, строго-настрого приказав музыканту и Зине оставаться в лесу.

Бросив винтовку, бесполезную в ближнем бою, я вытащил из кобуры пистолет и побежал за Сосновским. Вот и бронетранспортер с влажной от утреннего тумана броней. Я подбежал к заднему борту и нагнулся, Сосновский тут же запрыгнул мне на спину и, приподнявшись над бортом, двумя точными очередями расстрелял пулеметчика и водителя. Подтянувшись на руках, он запрыгнул внутрь через открытый верх и открыл мне задний борт. Пока я забирался в бронированную машину, Сосновский уже начал поливать с тыла пулеметными очередями немецкую пехоту. И тут началось невероятное. Утренний туман разорвало громогласное «ура». Красноармейцы поднялись в контратаку. Я стрелял из автомата, поднимая запасные магазины с пола бронетранспортера. Сосновский стрелял и стрелял по немцам, разбегающимся в разные стороны. И когда мы увидели красноармейцев, бегущих по полю, то поняли, в какой опасности находимся. В немецком бронетранспортере, одетые в немецкую форму.

– Бежим! – заорал я, бросаясь через задний борт.

Мы прыгнули в траву, я поскользнулся, и тут кто-то ударил меня по голове. Да так, что я на какое-то время отключился… Пришел в себя в землянке. За самодельным столом, сколоченным из неотесанных досок, сидел человек в кожанке, и под курткой не было видно знаков различия. Второй, с перевязанной рукой, с «кубарями» старшего лейтенанта, ходил по землянке и потирал раненую руку. Я лежал на земле и слышал голоса. Сосновский злился и пытался доказать командирам, что мы свои.

– Вы не слышите меня? Я же говорю вам, что мы офицеры НКВД. Отправьте нас в особый отдел вашей части, вашего соединения. У нас ценные сведения из немецкого тыла. Мы работаем по заданию Москвы, и даже не армии и не фронта.

Я поднялся и сел у стены, зажимая голову, в которой гудело и пульсировало. Теперь я видел, что перед командирами стоит еще и Пашкевич. Плечистый сержант на лежанке у стены распаковал скрипки и по одной стал выкладывать их перед командирами.

– Они еще и мародеры! – грохнул по столу кулаком командир в кожанке. – К стенке гадов, расстрелять диверсантов!

Нас схватили. Я стал крутить головой, не видя Зины. Куда пропала девушка? Ее должны были схватить вместе с музыкантом и допрашивать вместе с нами, раз уж всех троих одновременно завели в землянку командиров. Ничего не понимающий Пашкевич сначала глупо улыбался, а потом принялся упираться и вырываться из рук бойцов.

– Вы что, с ума сошли? Мы же свои! Да мы несколько дней из немецкого плена выходили, мы скрипки спасали, документы!

– Где документы? – успел я шепотом спросить Сосновского, но тот только дернул плечом.

Ясно, они остались у Зины, и она исчезла. Вот вам цена формы и документов, которые остались черт знает где, в дупле старого дуба. Там они и сгниют. А мы в какой-нибудь воронке, в которой нас забросают землей. Нам повезло, что нас не пристрелили прямо здесь, на бруствере передового окопа. Нас повели вглубь позиций, и солдаты смотрели на нас с недоумением и презрением. Я шел и лихорадочно соображал, что же предпринять, какие доводы привести. Может, просто вырваться и убежать? Куда бежать, и нескольких секунд не пробежишь, как догонит пуля.

– Стойте! – крикнул я и повернулся к сержанту, который с несколькими бойцами конвоировал нас. – Передайте командиру, что у нас есть важнейшие сведения о противнике. Важнейшие, понимаете!

Сержант задумался, потом велел посадить нас в окопе на корточки и ушел. Видимо, докладывать. Сосновский повернулся ко мне и шепотом спросил, что я задумал. Но нам тут же приказали замолчать, и перед моим носом красноречиво засверкал штык трехлинейки. «Зина», – коротко буркнул я и замолчал. Интуиция подсказывала мне, что девушка исчезла не просто так. Прошло минут двадцать. И тут вдруг мы услышали громкий крик, и голос нам показался знакомым.

– Отставить! Я приказываю отставить! Я представитель особого отдела дивизии! Отставить расстрел!

– Черт, это же Званцев, – расплылся в улыбке Сосновский. – Никогда не думал, что буду признаваться в любви к мужчине!

Лейтенант спрыгнул в окоп и подбежал к нам, бесцеремонно оттолкнув трех бойцов, охранявших нас. Он присел на корточки и стал осматривать нас, ощупывать, потом повернулся и, рыкнув на бойцов, приказал развязать нам руки.

– Надо же, успел! – говорил он торопливо. – А это кто с вами? Вот беда-то могла случиться. Я уж думал, что вы совсем пропали!

– Ты-то как здесь оказался, Федор Макарович? – удивился я, приходя в себя от потрясения.

– Так по вашему же приказу! Операция «Заслон»!

– Заканчивай операцию. Я застрелил его, – вздохнул Сосновский, потирая запястья рук.

На этом чудеса не закончились: по траншее бежала Зина и тащила за руку Когана. Она что-то говорила, в чем-то убеждала его и снова хватала за рукав гимнастерки, стараясь заставить идти быстрее. Сзади шел Буторин, держа в одной руке фуражку и другой рукой приглаживая свой седой непослушный «ежик» на голове. В руке Буторин нес наш пакет с документами.

– А что, нас, значит, не будут расстреливать? – прошептал побледневший Пашкевич.

– Думаю, что на сегодня хватит с нас расстрелов, – ответил Сосновский и шагнул навстречу ребятам.

Мы обнялись так, как будто не виделись много лет.

Эпилог

– Товарищ подполковник, к штурму все готово! – доложил вбежавший лейтенант.

Шелестов поднялся со стула и взял фуражку.

– Вот такая вот история, товарищи, которая произошла три года назад. И вот при каких обстоятельствах мы познакомились с этим Фридом-Федорчуком. К сожалению, тогда ему удалось уйти живым, но сегодня, я надеюсь, его приключения закончатся, и он предстанет перед судом народа, который он предал.

Когда офицеры вышли на улицу, небо уже начинало светлеть. К Шелестову подошел Буторин и отвел его в сторону.

– Слушай, давай погодим с атакой. Борис там потолковал с этим Дмитренко. Жить парень, конечно, хочет, а врать ему резона нет.

– И что он хочет?

– Жизнь себе выторговывает, паскудник лопоухий! – усмехнулся Буторин. – Ситуация такая: он хочет, чтобы ему зачли сотрудничество со следствием и готов подписать чистосердечное признание. За это он сдаст Федорчука и скажет, как тот хочет сбежать от нас в очередной раз.

Мы с Буториным зашли за сарай, в котором Коган и Сосновский допрашивали пленного диверсанта. Дмитренко, увидев меня, вскочил с лавки и вытянулся по стойке смирно. «Клоун!» – подумал я.

– Гражданин начальник, я хочу вам помочь! – заговорил Дмитренко, и его острый хрящеватый кадык дернулся вниз и вверх, когда парень попытался проглотить слюну. Во рту у него было сухо.

Шелестов посмотрел на оттопыренные уши Дмитренко и почему-то подумал, что за эти уши паренька немало трепали в детстве. Да только толку нет.

– Ну что же, говори, чего ты хочешь за свою жизнь, – велел Шелестов.

– Федорчук уйдет через потайной лаз, – зашептал Дмитренко. – Я узнал про это, поэтому и сбежал. Он хочет выйти, а потом взорвать хату. И всех, кто в ней остался. А потом о нем будут думать, что он мертвый, и он опять от вас сбежит. Вот.

– Где лаз, показывай! – приказал Шелестов.

– Он ведет из подпола. Там, за старой кадкой, в стене дверь сделана. И в этом проходе сложено килограммов десять динамита. Если он его взорвет, то дом по бревнышку разнесет, и не опознать никого будет.

– Куда выходит лаз?

– Так к старому колодцу же, – улыбнувшись, трусливо сказал Дмитренко. – К тому, где вы меня задержали. В колодец он и выходит. Его в сорок первом году еще сделали.

– Ну что, я рискну? – предложил Буторин, но Шелестов остановил его.

– Нет, Виктор, зачем нам рисковать! Наша задача эту мразь уничтожать, чтобы на земле чище и светлее становилось. Пусть свою жизнь вымаливает вот этот хлопчик! Слушай меня, Дмитренко! Идешь в этот лаз и выволакиваешь к колодцу динамит. Сделаешь, и считай, что от расстрела ты спасся. Лично прослежу через наркомат, чтобы тебе зачли этот подвиг. Принесешь взрывчатку, и тогда мы возьмем Фрида.

Самым главным было, чтобы Федорчук раньше времени не собрался бежать. Тогда взрыва не предотвратить. Мы повели Дмитренко к колодцу, но тут один из сержантов НКВД предупреждающе поднял руку. Дмитренко сразу положили на землю, чтобы не шевелился и молчал. Схватив автоматы, мы залегли, кто где стоял. И вот в колодце послышался шорох, посыпалась в воду труха, а затем над краем старого сруба показалась голова человека. Незнакомец долго, почти пять минут, сидел не шевелясь и прислушиваясь. И только потом перекинул тело через край полусгнившего сруба и… попал в руки оперативников НКВД.

Крики, звуки борьбы, и тут же Федорчука потащили за угол ближайшего дома. Сейчас раздастся взрыв. Черт, как обидно, что не успели. Сейчас всех, кто там есть, размажет по бревнам дома и разбросает по всей округе. Но взрыва не было. Федорчука подтащили ближе, и Шелестов осветил его лицо фонариком.

– Ну вот и снова свиделись! Капитан Вальтер Фрид? Нет, нет больше никакого Вальтера Фрида, есть изменник Родины Василий Федорчук! Узнал нас?

Сосновский подошел и посмотрел в глаза диверсанту, тот нахмурился и опустил глаза, кажется, вспомнил о событиях трехлетней давности. Мы ждали, но взрыва все не было и не было. И когда к нам подбежал один из местных оперативников, мы догадались, в чем дело.

– Товарищ подполковник, они сдаются. Говорят, что готовы сложить оружие и выйти.

– Уберите Федорчука, – приказал Шелестов и бросился к дому.

Оттуда один за другим выходили хмурые и небритые люди, держа руки подальше от тела, чтобы никому не показалось, что у кого-то есть оружие. Шелестов встречал всех, водил лучом фонарика по лицам каждого, потом спросил:

– Кто старший?

– Нет старшего, – ответил один из мужчин. – Деру дал, сука! И нас порешить хотел, чтобы его не нашли.

– Почему не было взрыва?

– Так и мы не дурачки, – ответил тот же мужчина. – За наш счет в рай въехать? Не выйдет. Пусть судят всех. И тех, на ком крови больше, тоже пусть судят. Мы свою вину признаем. И о его вине расскажем.

– М-да, – раздался рядом голос Сосновского. – А предателей никто не любит. Как там сказано? «Единожды предавший…» Это, кажется, из Библии.

– Это Тургенев, Миша, – рассмеялся Шелестов. – Своих классиков тоже знать надо.

– Ну вот выйду на пенсию – засяду за мемуары, а заодно буду читать классиков. Эх, и время будет приятное, а?

– Ну, если доживем! – хмыкнул Шелестов. – А это от нас зависит!

…А через месяц Шелестов остановился в Москве возле афиши вместе с ребятами из его группы. На афише красовалось знакомое лицо. Молодой мужчина во фраке и с бабочкой. «Чайковский. Концерт для скрипки с оркестром. Солист Алексей Адамович Пашкевич».

Примечания

1

Государственный Комитет Обороны СССР (ГКО) как орган государственной власти существовал с 30 июня 1941 года по 4 сентября 1945 года. Возглавлялся лично И. В. Сталиным. В руках ГКО была сосредоточена вся полнота политической, военной и экономической власти. Решения комитета имели силу закона и были обязательны для всех граждан страны, предприятий, комсомольских организаций и органов власти.

2

Дядя Альберт просил позаботиться о Берте (нем.).

Content

Александр Тамоников
Контрольная схватка

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Примечания