Любовь Матвеева

Игры судьбы

Удивительный дар Любови Матвеевой – писать о самом главном лаконично, с глубоким знанием человеческой души и жизни, с любовью и иронией, воплотился не только в предыдущих её книгах, но и в сотнях новелл и миниатюр, опубликованных в интернете. Книга, которую вы открыли – о судьбах украинцев, добровольно или насильно покинувших родину задолго до революции или после неё, и обосновавшихся в Казахстане. Эта тема недостаточно изучена статистикой и литературой, и автор делает посильный вклад для более глубокого изучения этой темы. Как сложилась ЗДЕСЬ жизнь бывших украинцев, ставших теперь её земляками? Она не только нашла время поговорить с ними, но УВЛЕКАТЕЛЬНО И ИНТЕРЕСНО рассказала о непростых судьбах своих скромных героев, о времени, в которое им выпало жить. Вся книга читается как увлекательный роман, который вас не оставит равнодушным, поможет сформировать правильную жизненную позицию, и дать оценку нынешним обстоятельствам.

Главный редактор областной газеты «Северный Казахстан» И.И. Моор.

ОТ АВТОРА

В той стране, в которой мы жили раньше, умереть было легко, а жить трудно. Я выслушивала людей всех подряд, кто согласен был поделиться историей своей жизни, и ни один рассказ меня не разочаровал. Я вообще считаю, что неинтересных людей нет, и с восторгом знакомлюсь с каждым! Бывает, человек с трудом разговорится, полагая, что достойных внимания событий в его жизни не было, а когда посмотрит со стороны – удивляется: оказывается, и в его простой биографии отразилось ВРЕМЯ!

Старшее поколение снова и снова возвращается мысленно в своё сложное прошлое, чтобы их потомки знали эти уроки – уроки живой истории, которой они были свидетелями, истории реальной, не подправленной политиками! Многие из них родились задолго до революции, ещё при царе. На их глазах появилось, а потом прекратило существование целое государство! Мои герои – скромные труженики. Они не только смогли выжить, но и воспитали следующие поколения в духе любви к Родине, какой бы она ни была!..

Большинство моих героев прошли по жизни и скрылись, как будто их ноги никогда не топтали лёгкие седые травы наших степных дорог, но я ВИДЕЛА, ВНИМАТЕЛЬНО СЛУШАЛА этих людей, и РАССКАЖУ ВАМ о них! Следы многих остались только на этих страницах – некому сохранять о них память… Немногие другие живы, будут придирчиво читать свои и чужие воспоминания, а их потомки… увы, сейчас они не читают ВООБЩЕ!

Но мои читатели – не из этой категории. Они знают, что КНИГА – это настоящая МАШИНА ВРЕМЕНИ. Итак, приглашаю вас вместе со мной в путь – в ПРОШЛОЕ!..

«Кажется, будто жизнь людей обыкновенных однообразна, – это только кажется: ничего на свете нет оригинальнее и разнообразнее биографий неизвестных людей!»

А. Герцен «Кто виноват?»

КУРКУЛИ

«Работай до поту – поешь хлеба в охоту» (укр. пог.)

Давно это было, в самом начале прошлого века, в Украине, в селе Держановка Олевского района Житомирской области. Сказки и небылицы были тогда существенной частью духовной жизни неграмотного народа.

Здесь витал дух преданий, здесь рождалось народное мифотворчество, здесь никто не сомневался в существовании домовых, чертей, леших и русалок! Из подобных описанному ниже сюжету черпал наш любимый Гоголь вдохновение для создания своих произведений.

Теперь представьте: три маленькие девочки гонят из стада домой своих коров. За околицей с одной стороны лес стеной стоит, с другой – огороды, вечереет. Место пустынное, коровы идут себе след в след по узкой дороге, жвачку жуют. А путь лежит мимо могилы, где когда-то давно был закопан убитый батрак – в деревне это место считалось опасным, потому что водилась здесь всякая нечисть. Стра-ашно девчонкам, быстрее бы пройти! И вдруг Машка Ницевич, самая бойкая и озорная девчонка в деревне, как закричит:

– Ляк, лякай нас! (чёрт, пугай нас!) – подруги ещё больше струхнули: «Ну, эта Машка, отчаянная голова!», и прибавили шагу. Сердечки бьются: скорее бы пройти гибельный участок! Ну, вроде, пронесло… Только перевели дух, вдруг Олеська замечает: под ногами у одной из коров ма-аленький чертёнок с длинным хвостиком – где бежит, где скачет, от коровьих копыт уворачивается! Увидели его и подружки, напугались, про коров забыли.

Перепрыгнули через прясла, прямиком по чужим огородам, грядкам домой припустили!

Только на крыльце своего дома опомнилась Олеська, перевела дух, оглянулась. А чёрт вырос! Прямо за плетнём неподалёку стоит, длинными руками к ней тянется! Надо бы перекреститься девчонке, но не успела – без чувств свалилась. Две же другие девочки шум подняли. Мужики, кто посмелее, попадали на коней да туда поскакали. Видят: правда, дело нечистое – на дороге песок кругами, и коровы кружатся, мычат, будто дорогу домой забыли! Ну, известно – молитва в таких случаях всегда помогает… А Олеся месяц в горячке пролежала, и умерла…

Вот вам и мифы!

Ну а Маша выросла, красавицей стала! В восемнадцать лет её выдали замуж за степенного сорокалетнего бобыля Иосифа Мартыновича Корчевского, да не о нём девушка мечтала! Не хотела идти за старика, да пришлось… Бывало, иной раз Машка с досады и поварёшкой мужа по лысине огреет, а то убежит куда дня на два-три. Братья родные её найдут, пожурят, а то и поколотят – не позорь, мол, нас! Да к мужу отведут.

Пошли дети. Из пятнадцати рождённых только пять в живых остались: Мария, Иван, Григорий, Франц и Костя. С годами остепенилась Мария Людвиговна, даже мужа стала уважать. А как же: вокруг многие бедствуют, иной парень даже жениться не может – если своей земли нету, значит, некуда и хату поставить, какая уж там семья – иди в батраки!

А у Иосифа Мартыновича земли довольно, и огород хороший, и пашня есть, даже большая деляна дубового леса имеется! Дельцы, которые на всём умеют «деньгу зашибить», сильно уговаривали хозяина продать лес. В тех местах древесина, да ещё дубовая, стоила дорого, за границу шла, а там платили золотом! Но Иосиф отказал – пусть лес матереет, пусть достанется детям и внукам! Как и дом – великолепный, бревенчатый, рубленый пятистенок, не мазанка какая-то, соломой крытая, как у большинства селян.

Одним словом, хорошая семья получилась со временем – крепкая, трудолюбивая, и… богатая. Водилось-таки и золотишко у Иосифа Мартыновича! Теперь подруги не жалели Марию – завидовали:

– У-у, куркули!

Старшие дети уже помощниками отцу да матери стали, а в это время сменилась власть – Революция, будь она неладна! Внезапно ставшие вершителями людских судеб мятежники стали думать, как бедных сделать богатыми, а несчастных – счастливыми, и придумали: надо ликвидировать, как класс, попов и кулаков! Крепких хозяев ограбить, добро их раздать бедным, авось, ленивые в одночасье станут трудолюбивыми, а бедные – богатыми. И будет всем счастье!

Больше всех за народ стоял Мыкола Пивень по прозвищу Задира. Бывший нерадивый батрак, а теперь «активист», парень слонялся по деревне, одурев от самогона и власти, с маузером в деревянной кобуре, и драл горло на своих бывших хозяев.

«Ничего! Мы сами – Корчевские, нас не выкорчуют!» – храбрился Иосиф Мартынович. В 1927 году выгнали из гимназии сына Ивана, который пошёл «по учёной части». Мальчишка к тому времени закончил только три класса. Но зачем классовому врагу учёба? Землю и лес у Корчевских отняли, хозяйство разорили, а самого хозяина посадили в кутузку, всё пытали: где золото? Пришлось сознаться: в печке спрятано, за кирпичом! Забрали золотишко. И сколько ни носила Мария мужу продукты в тюрьму, отрывая последнее от себя и от детей, охранники сами съедали всё. И умер бывший «кулак» в застенке от голода…

Аресты и обыски продолжались. Николая Васильевича Гоголя бы сюда, чтобы посмотрел, как оседает пух от вспоротых подушек и перин на головах его земляков! Впрочем, его мягкий юмор был бы здесь неуместен, скорее бы пригодилось беспощадное перо Салтыкова-Щедрина! Впрочем, окажись классики в подобной ситуации, им бы тоже не поздоровилось, совсем не до смеха бы им было…

А наверху не спали, не ели «глуповцы» – всё пеклись о благе народа. Как бы его счастливым сделать? Понять не могут: почему на хлебной Украине голод? Почему конфискованные и розданные земли бурьяном заросли? Почему народ не трудится? Хоть назад землю «кулакам» отдавай! Да неудобно как-то… Придумали: тех, кто любит и умеет работать, надо послать в дикие места! Пусть там целину поднимают! Пусть, как и раньше, кормят тех, кто не умеет и не хочет ничего делать! Не Мыколу-Задиру же посылать!

Нет, конечно – послали Корчевских и других таких же работяг. Хоть «самого» уже нет – уморили, так сыновья его поднялись, дети «кулака», пусть трудятся на народное благо! А ещё сослали из их же села Кучинских и Тушинских. Три крепкие семьи только из их небольшого местечка. А сколько из других?.. Далеко послали. С родной тёплой Украины прямо в страшную Сибирь – в село Глубокое Келлеровского района Кокчетавской области. Такое глубокое, что глубже некуда! Только что называлось – «село», а на самом деле – несколько глиняных мазанок.

Что делать? Ещё больше работать! Стали вгрызаться в землю – землянки строить. К зиме ближе и лес разрешили валить, и со временем образовался солидный посёлок! К тому времени и Иван, закончивший когда-то три класса, повзрослел. К технике он с детства испытывал интерес, а тут трактор появился! Чудо – не техника! Ивану да дружку его Виценту Тушинскому и поручили работать на стальном коне. Ночь и день готовы были парни сидеть за рычагами, переворачивать землю пласт за пластом. До смешного доходило – придёт, бывало, Вицент на смену, а Иван:

– Дай ещё кружок пробегу! – не хочет покидать трактора. Не хочет и Вицент уступать своего права:

– Иван, слазь, а то драться будем!

Вот так бывшие «кулаки», дети замученных родителей, поднимали целину. Да что там целину, страну поднимали после голода! И сами вставали на ноги! Денег тогда не платили, ставили палочки, засчитывая трудодни. У ленивых их – шиш, и обчёлся, а у Корчевских за трудодни опять полные амбары зерна, муки, отходов! Есть что самим кушать, и скотину, птицу чем кормить. Опять по подворью коровы, свиньи, гуси, куры гуляют, опять Корчевские слывут в деревне «куркулями»!

В это время в село Глубокое на ликвидацию эпидемии туберкулёза приехала из Петропавловска молодой фельдшер Анна Маршева. «Анна Степановна» – так уважительно обращались к девушке деревенские. Поселили её прямо здесь же, в медпункте, за стенкой. И стал Иван заглядываться на молодую фельдшерицу… Знать – пора пришла…

Между тем наверху не оставляли мыслей о счастье народа.

День и ночь глуповцы думу думали: почему никак не удаётся всех сделать трудолюбивыми, сытыми, счастливыми? Опять на всех не хватает ни хлеба, ни одежды. Им и в голову не приходит, что надо больше и лучше работать! А-а, не внутренний ли враг виноват? Выявить надо врагов, а заодним опять у бывших кулаков зерном разжиться!

Вот в 1936-м опять и началось… На деревни и сёла, построенные руками «врагов народа» и «кулачья», опять нахлынули уполномоченные по хлебозаготовкам да «особисты» из НКВД. Людей пытали каждую ночь прямо в медпункте! Аня слышала крики несчастных тружеников, у которых выпытывали, не задумали ли они чего против советской власти? У людей, годами не выезжавших даже в соседний город, выбивали признания: на какую разведку они работают? И где спрятано зерно, ВЫДАННОЕ НА ТРУДОДНИ? Многие люди потом исчезали бесследно. Анна очень боялась, ведь и ей пригрозили:

– Смотри, будешь болтать – сама под раздачу попадёшь! Знаем мы, что ты с Иваном Корчевским якшаешься! Лучше брось его – он же сын кулака!

– Да какой же он сын кулака, его портрет на Доске почёта висит! Он – первый тракторист! – пробовала возражать девушка. Такой была в то время политика нашего государства…

Ивану было двадцать четыре года, когда они с Анной поженились. Как раз на эти годы пришлись события в Катынском лесу, где НКВД-шники, а в их лице советская власть, расстреляли сотни польских офицеров, а семьи их сослали в Сибирь. Часть офицерских семей попала в село Глубокое…

Неприспособленными они оказались к деревенской жизни – жёны и дети офицеров, дававших клятву верности царю, «белая кость», привилегированный класс!

Многие умирали. Опухшие от голода – кто станет сочувствовать «врагам народа» – они меняли золотые украшения, кольца с драгоценными камнями, жемчужные ожерелья, дорогие часы, детские коляски, дублёнки на белом меху, красивые ночные сорочки – их деревенские девушки носили вместо платьев – на кулёк муки, на краюху хлеба, на пару яиц.

– Сколько будем жить – будем помнить, не забудем, не простим коммунякам! – говорили они. Сильно обижались те поляки на советскую власть за убитых сыновей и мужей, за погибших от голода и болезней детей, за порушенные свои жизни… А наши поляки – Корчевские – может, и обижались, и помнили, но… продолжали работать на страну, на власть, на себя, на детей… Между тем в молодой семье дети хоть и рождались, но, дожив до года, умирали – от туберкулёза. Можно представить, если роды принимала акушерка, тоже больная этой болезнью, ведь пенициллина тогда ещё не было!

– Пани дохтурова, вам надо уезжать! – советовали образованные жёны расстрелянных поляков, – вам здесь не место!

Заканчивалась война. К тому времени родные окончательно поняли: Костя с войны не вернётся. Ещё в её середине пропал парень без вести, перед форсированием Одера. Вицента тоже давно не было в живых. Оба погибли молодыми, не оставив потомства. А вот у старшей дочери погибшего Иосифа – Марии – было семь детей, да двое – у Григория… У Ивана дети стали рождаться и выживать только после того, как семья переехала в Петропавловск, уже после войны. Они купили маленький ветхий домик на две комнатки в подгорной части.

– Где Иван-то? – спросила Анна в роддоме, когда её пришла навестить свекровь – Мария, та самая, о которой шла речь в самом начале нашего рассказа. И Марфа – мать Анны пришла.

– Поехал по первопутку в Глубокое за картошкой, – ответили ей.

Так что первенца – Галину – из роддома забирали без отца. Зато вскоре он привёз целую машину собственной картошки из погреба в Глубоком! И это – в голодные послевоенные годы!.. И опять соседи завидуют: ну и куркули эти Корчевские!

Тогда вокруг реки Ишим, опоясывающей город, дамбы не было, как сейчас, и в высокие весенние паводки «подгора» сильно страдала. До самой церкви, что и сейчас является символом нашего города, доходило наводнение. Один раз у «куркулей» рухнула стена, другой…

Напряглись тогда Корчевские, целую машину с прицепом хороших брёвен для дома купили в Тюмени! Работы-то Корчевские никогда не боялись, и поднялся на Береговой улице крестовый дом, десять на десять. Покрасили его суриком. И теперь, спустя почти семьдесят лет, стоит он под номером двадцать четыре, по-прежнему являясь украшением своего квартала!

Старые матери «молодых» успели дому порадоваться, помогали, чем могли. Иван учился, жена Анна одобряла его стремление получать новые знания. Закончил Иван курсы механиков. И раньше к нему на автобазе молодые водители обращались за помощью:

– Дядя Ваня, посмотри, что-то стучит!..

Позже Иван стал механиком на автобазе ПУСС. Даже с делегацией в пятнадцать человек был направлен на Всесоюзную Выставку Достижений Народного Хозяйства в Москву – ВДНХ. С ним и Анна увязалась – хотелось посмотреть столицу. Не только вещей – книг накупили целый чемодан! Едва довезли. За Галиной Сергей родился, потом Володя. Опять у Корчевских во дворе всякая живность завелась – корова, свиньи, гуси, куры. Напряглись – и купили свой сепаратор, а значит появились сливки, сметана, масло. У детей – куклы нарядные, шубки беличьи. Мальчишки подросли – не на велосипедах катаются – на мотоциклах! И машина появилась!

И опять соседи завидуют: «У-у, куркули!». Но телевизор – первый на улице – смотреть ходят. Завидуют и дети Корчевских – соседским ребятишкам: надоел им белый хлеб со сливочным маслом! Вон у друзей-мальчишек куски чёрного хлеба политы растительным маслом или намазаны маргарином – это же намного вкуснее!..

А правительство всё не забывает заботиться о благе народа, старается ленивых уравнять с трудолюбивыми, искоренить частнособственнический инстинкт! При Хрущёве выходит новый указ: крупный скот у частников ликвидировать, птицу обложить чудовищным налогом. Не положено вам хлеб с маслом есть, пусть у всех будет одинаково – хлеб с водой!

Марии Людвиговне – той бедовой Машке – уже за семьдеСят, но она то в Таллин поедет с внуками навестить сына Франца – он закончил Горьковский институт, то в Киев – к Грише: и там у неё внуки, и их повидать хочется…

Поехал как-то и Иван на родину, на Украину. Хотелось посмотреть на места, где прошли детство и ранняя юность, повидаться с родными, знакомыми. От дубового леса и щепок не осталось. В их доме проживал сельский «голова». Обобществлённые земли обработаны плохо, запущены.

Многих знакомых недосчитался Иван – кого сослали, кто на войне пропал, кого сама родная власть замучила – своей смертью мало кто умер.

– А что стало с Мыколой-«активистом»?

– Да он совсем одурел от самогона, озверел от власти, свои же коммунисты и прикончили его ещё тогда! – рассказали односельчане.

В общем, посмотрел Иван – нет, не разбогатели его земляки и после того, как попользовались их добром!

Мария, с которой началась эта история, прожила большую жизнь – почти 90 лет, и упокоилась в нашей казахстанской земле, я была на её могиле. А многие дети и внуки малограмотных Иосифа и Марии получили высшее образование. Сын её Иван с женой Анной стали достойными, уважаемыми людьми, играющими заметную роль в городе Петропавловске. Другие их дети и внуки строят жизнь с разной степенью успеха. Растёт, ширится молодая поросль их потомков в Украине, России, Литве, Казахстане, и хотя многие из них уже носят другие фамилии, все они – носители генов Иосифа Мартыновича Корчевского, великого труженика, и его жены Марии.

О чём мечтали они? Чтобы их потомки были самодостаточными, независимыми и гордыми людьми, какими были они сами. В те времена для этого достаточно было иметь кусок земли и самоотверженно на ней работать. Прошли годы – не так уж и много для истории. Мы познакомились только с последними тремя поколениями семьи Корчевских, а вкус к земле утрачен, как и трепетное к ней отношение – ГОСУДАРСТВО всё для этого сделало. Итог – плодородные поля пустуют, зарастают сорняками, хлеб возим из-за границы.

Да, молодёжь получает прекрасное образование, обладает обширными знаниями, разбирается в политике, экономике, науке и технике. А вот что делать с землёй уже не знают – разучились на ней работать, о ведении подсобного хозяйства не может быть и речи.

Уже давно никто не называет их «куркулями», да они никогда ими и не были. Забыто и то, что они – потомки «кулаков» и «врагов народа», которыми они тоже не были. Государство отучило и отлучило их от земли. Но разве в том был его интерес, чтобы, потеряв вкус к земле и труду, кормились мы из чужих рук? И ЭТО мы должны воспринимать, как счастье?..

Так приобрели мы или потеряли? Не правильнее ли было бы, позволив людям действительно владеть землёй и современной техникой, жить на ней, украшая её своим трудом и делая богатой страну, гордясь своей историей?.. Почему правительство так боится и не даёт возможности стать нам независимыми, самодостаточными, гордыми гражданами?..

Чтобы нами было легче управлять?..

Воспоминания Г.И. Корчевской, 1947 г.р.

МЫ ТЕРПЛЯЧИЕ

«Терпение и труд всё перетрут» (укр. пог.)

Как подарок судьбы вспоминаю одну встречу. Пелагее Васильевне Личман было тогда сто три года, тем не менее её человеческое обаяние, ясность мысли, здравость суждений и великолепная память поражали! Мы с ней сидим в квартире одного из её сыновей. То и дело трогая меня тёплой ладошкой за плечо, она рассказывала о своей жизни с мягкой улыбкой, без усилий и труда описывая события, называя фамилии, даты, цены вековой давности. Вот её рассказ.

Земля в густонаселённой Украине всегда была предметом вожделенной мечты каждого – и помещика, и батрака, её на всех не хватало. Григорий Дьяченко смог жениться на чернобровой красавице Горпине только тогда, когда богатая родственница выделила ему клочок неудобной для возделывания земли под строительство маленькой хатки. И хотя домик получился без сенцев, это был царский подарок! Но ни курицу завести, ни укроп посадить было негде.

Пошли дети, но даже самые маленькие не смели играть и баловаться около крошечной «усадьбы» – боялись рассердить богатую тётку, испортив грядку, наступив на её землю. Да и не до игр было – едва подрастая, они начинали работать. В «экономии» у помещика была огромная плантация табака, из которого потом делали махорку, здесь детские руки и находили применение. За день тяжёлого труда платили пятнадцать копеек, деньги тут же уходили на питание, самую необходимую одежонку. А чтобы запасти на зиму картошки и муки, приходилось искать дополнительный заработок. Тем более что к тому времени Григорий умер, оставив Горпине пятерых детей…

Чем зарабатывать на жизнь? Выгодным, но опасным занятием была ловля змей – за каждую давали аж по три рубля, большие деньги! Параша, будущая мать нашей героини, на охоту за змеями ходила со своей сестрой. Но однажды встреча с пресмыкающимся чуть не закончилась трагически – девушку с трудом спасли. Потом сёстры, по примеру знакомых, стали ходить на заработки в Киев – где постирать, где побелить, где с детьми понянчиться.

Время шло, и, хоть жили тяжело, дети подрастали. Стала невестой и Прасковья, встретила свою судьбу – Василия Логвиненко, вышла замуж. Глядя на своих маленьких детей, они думали: неужели и их судьба – стать батраками?..

Вдруг прошёл слух – в Сибири дают землю, много земли! Отправиться из родной, тёплой, милой Украины в страшную, холодную Сибирь, куда, по слухам, отправляли только каторжников? Но земля!.. Сколько поколений до них и они сами мечтали о земле, чтобы было куда приложить работящие руки… А там её, земли, говорят, столько, что всем хватит. Как отказаться от такого богатства, от такой возможности? Не использовать единственный шанс?..

И они решились! Так они оказались в наших местах – на территории бывшей Акмолинской губернии. Даже Горпина, ставшая к тому времени бабкой множества внуков, отправилась с ними в неизвестность. Так хотелось ей пожить, наконец, на СВОЕЙ земле, приложить к ней остатки сил. Ведь осуществлялась несбыточная мечта многих поколений предков!

Царь не обманул, слухи подтвердились: землю действительно давали и много – на каждую мужскую душу аж по семь гектаров! Из них по гектару леса, сенокоса, остальная земля пахотная. И какая земля – чернозём с песком! Про такую говорили: «Бросишь в неё зерно в шутку, вырастет всерьёз». Целина! А мужиков в семье было двое – сам Василий да сын его Андрей, так что получили четырнадцать гектаров.

Вокруг – такие же переселенцы с Украины, ими и было основано село Ильинка. Первым делом поставили церковь, построили дом батюшке, а там и себе хат понаставили. Крыши у большинства были крыты соломой и камышом, у каждого – палисадник с берёзами, вербами, и, конечно, с мальвами, как на родине. Красота! Сначала была одна улица, потом другая, и выросло село до пятисот дворов, не село – загляденье!

Работали много, потому и жили сытно, славя царя и Бога. Хлеб, сало, молоко не переводились, а вот денег взять было негде. Чем же платить налог государству? Он был не маленький – семье Логвиненко за два надела надо было заплатить двадцать пять рублей каждый год, огромные по тем временам деньги! Для сравнения – хорошая корова, которую надо растить пять лет, стоила тогда всего девять рублей, да и продать её было негде. Некоторые предприимчивые односельчане попробовали было ездить в город Петропавловск на базар, чтобы продавать излишки, да вскоре махнули рукой – себе дороже обходились дорога и постой у городских родственников.

А вот лошадь в казачьем селе продать было легче, чем корову. Так Василий Богданович и приспособился – выращивал жеребят, учил их ходить под седлом, в запряжке, и через три года продавал их аж за сто пять рублей!

– Ой, Богданыч-то опять лошадь продал, – завидовали соседи, – богатый теперь!

1914 год, Первая мировая война… Деньги стало добывать легче – государство стало закупать скот. Бывало, примчится в сентябре верховой:

– Гражданы! В Николаевке будет ярманка! Становьте юрты, харчевни!..

Со всех сторон в Николаевку начинали гнать скот – только пыль на дорогах столбом. Требования при покупке были очень высокие. Так, быков брали только весом центнеров пяти-шести. Сюда же из Средней Азии везли на верблюдах всякие диковинки – виноград, орехи, урюк, изюм…

– Бывало, – вспоминает моя собеседница Пелагея Васильевна, – отец с братом погонят скот на весы, а мы, старшие девочки, сидим в бричке и гоняем её туда-сюда: коней своих стережём, чтобы цыгане не украли. Сдадут отец с братом быков, вернутся – по кульку изюма нам принесут. А ещё больше радости, если дадут с барыша копеек по шести, тогда сами покупки делаем, как большие!

По соседству с Ильинкой был казахский аул. На лето казахи угоняли скот куда-то далеко, к большому озеру, а осенью возвращались. К тому времени в степи травы стояли по пояс, тут кони и проводили зиму – тебеневали. Казахи кормов им не заготовляли, и себе ни овощей, ни хлеба не сажали.

К тому времени нашей героине Пелагее было восемь лет, и она уже представляла собой рабочую единицу. Так что в школу ходить ей не пришлось – была дорога каждая пара рук. Училась только младшая сестра Параша. Девочка этим очень гордилась, и с удовольствием учила старших детей по вечерам читать и писать, подражая при этом своей учительнице Анне Наумовне.

С появлением железной дороги приток переселенцев стал сильно увеличиваться. Желая ограничить их число, чиновники перестали их прописывать, наделять землёй, помогать обзаводиться скотом. Людям оставалось только наниматься в работники, в батраки. Однако с началом войны им опять стали нарезать землю, прописывать – так появились сёла Волошинка и Баскунчак. Надо было кормить армию, ведь неизвестно, сколько продлится война.

Пока были силы, люди работали много и тяжело, а когда приходила старость – это был лишний рот в семье, и шли старики побираться. Такова была суровая правда жизни. Сейчас даже трудно себе представить, чтобы восьмидесяти – девяностолетние старики в ветхой, как сито, одежде из домотканой материи летом и зимой ходили из села в село, иногда покрывая очень большие расстояния, нищенствовали.

– На Пасху мама с бабой, бывало, напекут большой таз булочек и раздают нищим. Булочки кончатся, а нищие всё идут, идут… С одеждой было особенно плохо, шили её больше из самодельной ткани, из своего полотна. Овечья шерсть шла на изготовление сукна. На зиму женщины вязали носки до колен, а выше под юбкой ничего не было – не принято было ни в Ильинке, где жили киевские хохлы, ни в соседнем с нами селе, где жили донские.

Так заведено было до самой Отечественной войны. А ведь зимы в наших местах жестокие! Бывало, поедут бабы на санях за сеном или соломой в поле – все коленки от мороза полопаются! И тут мы узнали, – продолжает вспоминать Пелагея Васильевна, – что переселенцы с Волги – самарские женщины – носят чулки и… штаны. Стали тогда мы, молодые, тоже вязать себе тёплые штаны да носить тайком от родителей. Вот такая дикость была! – вместе со мной удивляется моя собеседница.

– Купить же одежду было не на что. Уж на что невест старались приодеть, а и у них – девушек на выданье – редко у какой было по три плохоньких платочка на голову. Стоили они тогда десять копеек! – старушка улыбается, и в этой улыбке отражается мудрость опыта всех ста лет её жизни.

– Дикость была и в другом, – продолжает моя собеседница. – Что в мире делалось, мы тогда не знали. Даже желающим не разрешали выписывать газеты, получали их только поп да учитель. Пока дождутся оказии, чтобы привезти их из города на лошади, да пока найдут время прочитать, пока весть

от одного до другого человека дойдёт – все новости устаревали. И про революцию узнали не сразу, краем уха услышали, но не поняли. А когда в Японии произошло страшное землетрясение, большая часть суши ушла под воду с огромным количеством жертв и весь мир ужасался, в Ильинке об этом

узнали только через полгода…

В 1918 году пришло время и Пелагее выйти замуж – вышла. Через

два года муж умер, не оставив о себе ни особых сожалений, ни детей. Мать Прасковья радовалась, что дочь выдалась в батькину породу – у тех много детей не бывало, а то и не было вовсе. В то время это было большое преимущество!

А потом наступила чёрная дата: 3 мая 1919 года. Эту дату навсегда запомнили все «ильинцы». Некая односельчанка по фамилии Марчихина ночью в бане гнала самогон, утром на тарелке понесла в дом уголёк печь растопить – спички надо было экономить. А его ветром возьми и сдуй! На дворе нечисто было, солома под ногами загорелась моментально. А день жаркий, ветреный, пожар очень быстро стал распространяться по селу – все постройки-то деревянные, крыши-то из камыша и соломы. Больше ста домов сгорели в одно мгновение – четвёртая часть села!

Хорошо ещё, что было уже семь часов утра – люди на ногах, скот и птица – у Ишима. По сухой траве огонь пошёл дальше в степь, в сторону Александровки, что в семи километрах от Ильинки. Там все выехали в поле, чтобы не допустить огонь до своих домов. После этого пожара словно всё сразу рухнуло – кончилось благосостояние, начались болезни, голод, в село вошёл Колчак…

Кто скрывался от мобилизации белые расстреливали, и это

было не самое страшное. Брата Андрея, которому к тому времени было тридцать четыре года, вместе с другими односельчанами ЖИВЫМИ закопали в землю. Яму для себя они рыли сами… Вот тебе и революция…

В двадцать лет от холеры умерла Параша, наша грамотейка. Не выдержав всех утрат и ударов судьбы, в 1922 году умерли мать с отцом – обоим было всего по шестьдесят семь лет. Баба Горпина поехала «умирать» на Украину, но прожила ещё долго.

А наша героиня Пелагея опять осталась за старшую – надо было

младших сестёр и братьев доводить до ума. Вокруг свирепствовали голод, тиф, больные редко выздоравливали, врачей не было. Смертность намного превышала рождаемость. Ближайший медработник – фельдшер в Явленке, фамилия его была Кац. Заболев сам туберкулёзом, он поехал в Москву

лечиться и там умер… Но понемногу всё наладилось. Купили корову, дети подрастали, Пелагея о личной жизни и не думала, да и женихам взяться было неоткуда – молодых мужчин в селе совсем не было.

– Вдруг узнаём, – снова трогая меня за плечо, вспоминает

Пелагея Васильевна, – приехал в наше село какой-то военный в чине капитана. Занимается подготовкой молодёжи к армии – село-то казачье! Умный, грамотный, красивый! Невесты наши заволновались, стали принаряживаться.

– Не знаю, где он меня увидел, только однажды приходит – и сразу свататься! Я не ожидала – ни сном ни духом, и отказала ему. – Не верю глазам – У СТОЛЕТНЕЙ ЖЕНЩИНЫ ОТ ПРИЯТНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ РОЗОВЕЮТ ЩЁКИ, вот она – власть любви! А собеседница продолжает:

– Как-то сидим вечером дома, за окном молодёжь песни распевает, гуляют, гармошка играет. Всё это – не для меня, я уж на себе крест поставила, да и надеть в люди нечего. Вдруг стук в дверь. Заходит приезжий капитан с двумя товарищами, поставили на стол четверть самогона, сели. Что

делать? Принесла я квашеной капусты, картошку холодную поставила, выпили. Опять он о женитьбе речь заводит. Ну как его при людях обижать, тем более – выпроваживать? Я уж к тому времени присматриваться к нему начала, думать о нём – к первому-то мужу у меня никаких чувств не было.

Так и остался Сергей Никифорович Личман у нас…

Немного помолчав, Пелагея Васильевна продолжила:

– И прожили мы с ним ни много ни мало – шестьдесят годочков. Оказалась я всё-таки материнской породы, – смущённо улыбается она, – восьмерых родила! Вырастили до взрослых лет пятерых. Всем дали образование, все в люди вышли. Алексей наш был редактором в газете, Василий – бухгалтером в облфо, Ольга – районный зоотехник, Мария – специалист по молоку. Каждый год добавляются внуки и правнуки, я уже и счёт потеряла. И они все имеют хорошее образование, ни один в милиции на учёте никогда не состоял, я всеми горжусь! У бабы Горпины уж какая тяжёлая

жизнь была, и то она сто два года прожила, а мне уже сто три… Слушаю иногда, как люди вокруг жалуются, и знаю: бывало и потяжелее. ВСЁ ВЫДЕРЖИМ, МЫ ТЕРПЛЯЧИЕ!

Так сказала мне долгожительница, а она знает…

Воспоминания П.В.Личман, 1898 г.р.

ЕЩЁ ОДИН СЮЖЕТ

«Человек предполагает, а бог располагает» (укр. пог.)

История их любви началась, как в известной казахской песне, всеми любимой «Дударай». Поётся в ней о том, как молодая украинская девушка Мария влюбилась в казахского паренька Дударая.

– Как и где встретились твои родители – казах и украинка? – спросила

я свою давнюю знакомую Зою Жунусовну Кольцову, в девичестве – Камашеву.

– О-о, это целый роман! – ответила Зоя. Так оно и оказалось. Будущий отец Зои, Жунус Камашев, родился в Кокчетавской области. Видно, способным был парень, если ещё до войны выучился на педагога – тогда и шесть классов было много.

Когда началась война, немедленно был призван в армию. В одном из боёв на Украине, при отступлении, был тяжело ранен. Наши ушли, «не заметив потери бойца». Истекающий кровью Жунус остался на территории, занятой фашистами. На него в лесу случайно наткнулись двое местных мальчишек, о чём и рассказали у себя в деревне. Самым сердобольным оказался Гордей Сядро, сам имеющий троих взрослых детей. Ночью на тележке он привёз молодого бойца домой, определил его «на жительство» в загон, к телёнку. И сами они теснились там же, в сарае – в доме обосновался

немецкий офицер.

Гордей неплохо знал немецкий язык и, ежеминутно рискуя своей семьёй, сумел усыпить бдительность опасного постояльца. Теперь можно только попытаться представить, каких страхов стоило всем его домочадцам укрывать раненого бойца Красной Армии под носом у фашистов. Надо отдать

должное и односельчанам – никто их не выдал, наоборот, помогали чем могли.

Больше всех переживала за Жунуса Гашка, дочь Гордея. Это была пригожая дивчина, на год моложе Жунуса, а самому парню ещё не было и двадцати. При её горячем участии раны быстро зажили, и молодой человек встал на ноги. Что он хорошо сложен и красив, теперь заметили и другие девчата, но к тому времени молодые люди уже полюбили друг друга.

Встал вопрос – как быть дальше, парень-то явно не местный? Всем миром решили: надо его женить! На ком? Конечно, на Гашке, пусть довершает акт милосердия! Так Агафья Сядро стала женой Жунуса Камашева.

В это время всю сельскую молодёжь с Украины отправляли на работу

в Германию – насильно, конечно. Там же оказалась и молодая семья. Жили люди в бараках, в лагере, а работали у местных немцев, на фермах. Жунус старался из лагеря не выходить – была опасность, что в нём узнают бойца-красноармейца. Жили на то, что удавалось заработать Агафье.

В 1942 году родилась первая дочь Рая, на следующий год – вторая, Зоя. Прихожане местной церкви, немцы, иногда старались чем-то помочь лагерникам – отдавали ненужные вещи. У Камашевых даже появилась старенькая детская коляска, на ней-то и повезли детей да кой-какой скарб, когда заключённых погнали вглубь страны, дальше на запад – Советская Армия наступала!

Как ни подгоняли фашисты, как ни торопились сами лагерники, одна группа ослабленных людей отстала. Среди них были и Камашевы. У Агафьи в это время приключилась рожа на ноге, и женщина сильно страдала. Вдруг кого-то осенило: что же мы бежим от своих – к чужим? Повернули

назад, на звук разрывающихся мин и снарядов. Было страшно, знали, что рискуют жизнью. Погибнуть можно было и от вернувшихся конвоиров, и от своих. Тут и подгонять не надо было – торопились изо всех сил назад, не зная, что их ждёт.

Повезло – неожиданно вывернули наши танки. Вот радости-то было!

И что же сделали наши – свои, родные, спасители? То, чего и враги не делали: разделили семьи. Мужчин стали гонять на допросы, кого-то опять отправили в лагерь – уже в свой. А Жунусу почему-то повезло: ему поверили, и он был оставлен в армии, дослуживать.

Куда деваться Агафье? Она подалась на родину, к своим родителям – поездом, с двумя крошками. Ни напоить их, ни накормить, ни обогреть была не в состоянии, но – чудо – довезла живыми! Как вспоминала потом сама Агафья, рассказывая дочерям об этом эпизоде: «Вы уже и не пищали!..»

Родное село было разрушено, многие земляки погибли или потерялись, но родители Агафьи оказались живы, это было счастье! Гордей Сядро сильно постарел, сдал, и к нему уже иначе, как «дед», не обращались. Но, чем мог, старался помогать, поставил внучек на ноги.

В 1946 году Жунус Камашев из Австрии, где закончил войну, приехал за семьёй, радости-то было – живой, здоровый, не забыл! И печали – Агафье предстояла разлука с родиной, с родными, друзьями и подругами. Поплакали, как водится, обнялись, поцеловались на прощанье, и отправились в далёкий, неведомый Казахстан. В Петропавловске в учителях нуждались. Городской отдел народного образования выделил комнату в бараке и обеспечил работой – Жунус Камашевич стал преподавать математику.

Жизнь налаживалась. В 1949 году появился ещё один ребёнок – долгожданный сын. Назвали его Жакен, наследник отцовской фамилии. Отец был горд! А, кроме фамилии, ничего и не было… Жила семья скромно, как все тогда, но дружно. Время летело быстро, строили планы на будущее, растили детей. И картошку. А как же без картошки? Без картошки пропадёшь! Картошка – главная еда, даже у директора Института Усовершенствования Учителей – Жунуса Камашевича Камашева! На лето 1952 года, вместо отпуска, он был отправлен в детский дом, в село Архангелка, для усиления педагогического состава коллектива. Денег подзаработать не мешало – дети подрастали.

В это время с проходящего на Дальний Восток поезда снимают женщину с пятилетней девочкой – у женщины начинаются роды. Второй ребёнок, мальчик, появился в одной из городских больниц, куда теперь их деть, ведь у пассажирки ни знакомых в Петропавловске, ни родных? Денег,

конечно, тоже нет. Определили временно в детский дом, в ту же Архангелку.

Здесь они и встретились – молодая белоруска Александра и тридцатишестилетний Жунус.

Растревожила женщина сердце педагога! Жалел, конечно, и Агафью, и детей, прикидывал так и этак, но в романтическом угаре внезапно

вспыхнувшее чувство оказалось сильнее… В один из летних дней Агафья вместе со старшей дочкой Раей поехали из города на попутке, в кузове грузовика – самом популярном тогда виде транспорта – в Архангелку. Там

у них была посажена картошка. Надо было прополоть её, окучить. И Жунус там, поможет. Погода была хорошая, светило солнце, сладко пахло цветущим донником, тёплый ветер перебирал волосы, жизненные перспективы радовали… Эх, не о сытной зиме думать бы в тот момент Агафье! Может, увидела бы тогда мужа во встречной машине, может, иначе бы сложилась дальнейшая жизнь, вся судьба её и детей! Семилетняя Зоя с маленьким братишкой были во дворе, когда к дому подъехал грузовик и папка забежал во двор:

– Быстро собирайтесь, поедем к бабушке!

– Ура-а! К бабушке! – обрадовались дети. Отец подсадил их, грузовичок рванул с места и помчался… к вокзалу! Билеты уже были взяты, у вагона их ожидала какая-то чужая женщина – высокая, худая, с девочкой и маленьким

ребёнком на руках. Зое она сразу не понравилась, ничего не понимающие дети забеспокоились, да кто их спрашивал!

– И поехали мы по свету счастья искать, – говорит мне уже семидесятилетняя Зоя Жунусовна. – Первую остановку сделали в Челябинске – здесь похоронили младенца, появившегося на свет два месяца назад. Поехали дальше – вокзалы, вокзалы, много их было. Запомнился Ленинградский вокзал в Москве, где жили несколько дней…

Когда Зоя Жунусовна окажется здесь через несколько десятков лет, она легко вспомнит всё, что видела здесь маленькой девочкой. Жунус, вероятно, предпринимал попытки устроиться в столице с новой семьёй, но большой город их не принял. Тогда поехали к брату Александры, Володе, в Ростов-на-Дону. Приняли их хорошо, даже обрадовались родне, как

бывает поначалу, прожили неделю. Как ни старалась новая подруга Жунуса принять чужих детей – не получалось. Попадало им и за дело, и без дела! Однажды заплаканная Зоя вышла во двор и обратилась к одной из соседок:

– Тётенька, дайте мне ручку и бумагу, я напишу своей маме, пусть она нас заберёт!

– А разве Александра – не ваша мать? – ахнула соседка. Время было суровое, правоохранительные органы косили правых и виноватых. Можно было за кражу детей – тогда слова «киднепинг» ещё не существовало – схлопотать крупные неприятности! И без того Жунуса Камашева уже

несколько раз приглашали в военную комендатуру для объяснения по поводу причин его нахождения во время войны на оккупированной территории.

– Везите детей к матери! – сурово сказал брат Володя сестре, не желая быть соучастником преступления.

Вернулись в Казахстан, на этот раз оказались в Актюбинске. Кучей, как цыгане, высадились на перроне, куда идти – не знают. Ни денег, ни знакомых, однако нашлась добрая душа. Проходивший мимо железнодорожник расспросил их, посочувствовал и пригласил всю ораву к себе. Сам он жил

более чем скромно, и гостей поселил в сарае. А они и этому были рады – не впервой!

Вскоре Жунус Камашевич получил направление на работу в село Хлебодаровка. С трудом «тянули» от получки до получки, но отец частенько «радовал» детей и новую жену:

– Ничего! Скоро мы и Раю заберём! – скучал без дочери.

Маленький Жакен ничего не понимал, а Зое очень хотелось к маме. Много-много раз, каждый день она представляла, как мама их найдёт, обнимет! Тот майский вечер запомнился ей на всю жизнь. Мачеха послала их купить молока, кислого – так дешевле. Пошли вместе с братиком.

Солнце склонялось к закату, тяжёлый бидон оттягивал детскую руку.

Далеко в степи кто-то бежал навстречу… Да это же сестрёнка Рая! Бидон выпал из рук, молоко разлилось. Зоя зарыдала и побежала навстречу. Сёстры обнялись после долгой разлуки. Рая тоже плакала в голос, захныкал и Жакен. Оказалось – и мама здесь! После года разлуки она снова

обнимала всех своих детей! Всё это время она их разыскивала, куда только не обращалась!

Зою от мамы уже было не оторвать, а вот маленького Жакена подоспевший отец сразу схватил на руки:

– Не отдам, сын – мой!

И в самом деле, не отдал, уехали без Жакена. Но Агафья

не могла с этим смириться! И был суд. Как только ни поливал Жунус Агафью и её семью! Мол – неграмотна она, ума детям не даст, что она – дочь пособника фашистов и предателя Гордея Сядро! Чего только не говорил о семье, спасшей его жизнь – о своих спасителях! Удивительно трудно иногда

понять человеческую психологию! И это – интеллигентный человек!

Только второй суд, московский, присудил ребёнка матери, это случилось через два года.

В 1958 году Агафья Гордеевна побывала, наконец, на родине. Матери уже не было, а отец, узнав, как честил его зять, только вздохнул:

– Бог ему судья!

Любил ли Жунус свою новую подругу? Наверное, да. Доказательство тому – четверо детей в новом браке. Все дети Жунуса Камашевича – и от Агафьи, и от Александры – выросли достойными людьми. С Зоей мы работали на одном заводе в Петропавловске – на ЗИМе. Всего четыре года

разделяют даты нашего рождения, но я – послевоенная. В этом – огромная разница.

Конечно, перенесённое в детстве и жизнь без отца сказались на здоровье Зои Жунусовны, но это не сломило, а закалило её характер. Не получив значительного образования, тем не менее работала она почти сорок лет на ответственной должности, цену себе знала, держалась перед всеми – и перед начальством – с достоинством, была принципиальна, и взгляд её спокойных светлых глаз, словно проникающих в душу, мог выдержать не каждый. Зоя Жунусовна жива, она воспитала двух сыновей, до сих пор живёт в маленькой квартирке, которую когда-то отдел образования города дал её отцу:

– Родилась в концлагере, в бараке, в бараке и всю жизнь прожила, БАРАК стал моей судьбой, – говорит она.

Конечно, будь с ними отец, всё было бы по-другому, жить

было бы легче и лучше. Сын от второго брака, Тимур Жунусович Камашев – человек, известный в Казахстане, в мире большого спорта, продюсер. Раньше

его частенько показывали в передачах из Астаны по телевизору. Внуки Жунуса пошли ещё дальше.

Сломленная предательством мужа и жизненными невзгодами, давно успокоилась Агафья (1917–1965 гг.). Жунус прожил восемьдесят лет (1916–1996 гг). Александра, может быть, жива и сейчас. Живут дети, растут внуки и правнуки Жунуса Камашева, он любил их всех.

О чём же наш рассказ, в чём его сюжетная канва? О том, что не сложилась песня любви Жунуса и Агафьи? Нет! О том, что В ЖИЗНИ ВСЕГДА ЕСТЬ МНОГО СЮЖЕТОВ ДЛЯ НОВЫХ ПЕСЕН!

Воспоминания З.Ж. Кольцовой-Камашевой, 1943 г.р.

СУДЬБА ИГРАЕТ ЧЕЛОВЕКОМ!

«Проси много, а бери, что дадут» (укр. пог.)

Узнав, что фамилия моей соседки Жигульская, зашла

узнать, не знает ли она тех Жигульских – из моего детства?..

Оказалось, что не только знает – переписывается, родственница! Показала мне письма, дала адрес – они теперь живут в Белгороде. Разговорились.

У самой Марии Алексеевны оказалась очень интересная биография. Были в её жизни тигры, ракеты, прокажённые, смерч… – вот её рассказ.

– Корни моих предков – на Украине, в Херсоне, это со

стороны отца – Алексея Исаевича Резникова. Первое воспоминание о нём – это то, что он меня наказал – я раскрошила хлеб. Хоть и было мне всего два с половиной года, а запомнила на всю жизнь! Большим грехом это считалось!

А вскоре отца забрали на войну – Первую Мировую. Мама же, Василиса Никифоровна Снежко, со своими родителями приехала восьмилетней девочкой из Екатеринославской губернии, из села Власовка.

После отъезда отца на войну из Херсонской области всем в доме заправляла его мать – Акулина Фёдоровна. Она была молдавских кровей, предприимчивая женщина. Чтобы прокормить семью, стала торговать всякой мелочью – конфетами, гвоздями, мёдом, сахаром. За ними ездили в Троицкое – большое село. Куда бы бабушка ни шла – мы с сестрой следовали за ней, уцепившись за подол. Однажды меня сочли достаточно большой и взяли с собой, когда поехали за товаром. Да, наверное, пожалели – я орала всю дорогу!

Знала бабушка, как принимать роды, как лечить испуг, рожу, бессонницу, умела помочь и больным животным. Как-то у нас самих заболела лошадь, Акулина Фёдоровна прорезала у неё на груди кожу, заложила что-то и зашила – лошадь быстро выздоровела. Известны ей были и молитвы на все

случаи жизни. Я запомнила, что она каждый вечер перед сном клала крест на четыре стороны и читала:

– Пресвятая Богородица! Закрой ворота золотыми ключами, поставь сторожей с мечами! – и тогда все спокойно ложились спать. Был случай, что нас ночью хотели обокрасть и, непонятно почему, ушли… Мы так и решили: молитва помогла! Я тоже всю жизнь читаю эту молитву – меня ни разу не

Обокрали, а пережить всякие времена пришлось…

Удивляюсь – раньше у всех стариков зубы были здоровые. Бывало, идём в какой-нибудь церковный праздник по деревне – в Рождество, Крещение или на Масленицу – все вокруг нарядные, все в церковь сходили, у всех дома столы накрыты – дал бы только бог гостей! Гостям рады, не приведи как! А у кого нет гостей – сидят на лавочках за воротами,

семечки лузгают. Кто-нибудь крикнет, увидев знакомую:

– Заходи, кума! – кума заходит не одна, гости угощаются. По домам поп ходит с молитвой, поздравляет, освящает все углы в хате. Ему дают, кто что может – яйца, зерно, сало. Поп, как и все крестьяне, тоже занимался своим хозяйством… Когда положено было – постничали, причащались, исповедовались. Боялись и Бога, и чёрта, и нечистой совести, старались не грешить.

А в общем, неграмотные были, мало что знали. И вот представьте – пасу я за деревней гусей, и вдруг по небу, на котором я раньше, кроме птиц, ничего не видела, летит что-то огромное, страшное и гудит! Было мне лет девять. Я перепугалась – и домой, про гусей забыла! Сами они потом пришли. Бабушка пересчитала – двух гусят не хватает. Посылает меня искать – я не иду, слова вымолвить не могу, стучу от страха зубами, а рассказать не решаюсь – не поверят! За гусятами пошли мама с бабушкой, нашли их в яме, в которой глину копали, а меня бабушка от испуга оловом отливала. Так я впервые увидела самолёт.

Однажды, когда выдался неурожайный год на сено, приехали молодые мужики из соседней деревни и разобрали нашу соломенную загату (загородку) – на корм своей скотине. Дедушка Исай не смог её отстоять, расстроился – и умер. Это когда уже произошла революция, у людей помутилось в голове – чужое стали считать своим. По улицам бегали

солдаты, стреляли. Заезжают как-то к нам двое верхами, давай шарить по

клетям, по сундукам – кого, чего ищут? Увидели овёс, попросили коней покормить. Насыпали мы им овса в торбы, сколько они хотели. Увидели спички – «продайте!», вытаскивают деньги, а деньги тогда уж ничего не стоили. Бабушка:

– Не надо, у меня самой сын в армии, ТАК берите! – а что скажешь вооружённым людям? Мы стоим рядом с бабушкой, за подол держимся, боимся. Уехали незваные гости, приезжают другие:

– У вас белые были?

– А мы откуда знаем, белые ли, красные ли? Были двое!..

Как-то слышим: опять стучит по крыше, стреляют! Выглянули – а по всей улице солдаты идут – винтовки вперёд, на груди красные маки! Расположились по домам, и у нас тоже. Неделю жили! Магазин бабушка к тому времени, конечно, прикрыла и дверь заколотила.

В 1921 году пришёл с войны отец, в плену был. Много стран повидал – в Германии, Австрии, Франции был, увидел, что и лучше можно жить, чем мы жили, однако вернулся – по родине скучал, по Украине. А как Родина его встретила? Выслали его, и нас с ним, в Кустанайскую область, село Успеновка Фёдоровского района. С Украины – в Казахстан!

Ссыльные там, на Тоболе, занимались огородничеством. Посадит меня отец, бывало, на телегу, и отправляемся с ним на далёкую делянку. Медленно быки идут, кругом – благодать, лето! По сторонам дороги хлеб колосится, смотрим – у кого из односельчан какой хлеб уродился. Пока я до места на телеге доеду – отец верхом на коне в других местах побывает, то сделает, другое, и сюда, ко мне, вовремя поспеет. Загрузит на телегу дрова или пшеницу – и опять след его простыл. А я еду себе, правлю быками – раньше дети с мала это умели. Домой быки идут намного веселее, быстрее – вот

тебе и скотина, понимают!

Раньше все скошенную пшеницу в снопы вязали, а у нас в деревне считали это лишней работой – вязать снопы. Косили хлеб механической косаркой, а охапки скошенного сена ставили по-разному. Если предвиделась плохая погода, дождь, ставили вниз колосьями, а если хорошая – четыре

охапки снизу ставили навстречу колосьями другим четырём – сверху. Делалось это потому, что дичи в тех местах было ужас как много – гуси, утки, козары, аисты, цапли. Прямо подходят к снопам – и щёлк, щёлк, весь урожай могли склевать раньше, чем зерно просохнет!

Мы, дети, стерегли, без дела-то, как сейчас, время не проводили. Если только по праздникам удастся поиграть со сверстниками. Когда снопы просохнут, их увозили на ток и там каменными катками молотили. Провеивали лопатами – подбрасывали зерно вверх, полова отлетала в сторону. Молотилки-то позже появились, работать на них было легче, но хлеб

обрабатывался нечисто. Многие семьи агрегаты покупали вскладчину. К тому двору, чья очередь молотить была, их подтаскивали на лошадях, тут же с ними – и рабочая сила. Дружно жили, помогали друг другу!

Зима была большая. Женщины занимались ткачеством, пряли, вязали, шили, вышивали. Дом у нас к тому времени был хороший, на всю улицу видный, хоть и из самана сложен – высокий, под железной крышей! У соседей-то – под камышом. Все хозяйственные постройки крепкие, и улица – центральная!

В 1924 году государство объявило льготную аренду на 12 лет на вольных землях – на целине. Дворов двадцать наших односельчан подались в Чистые Чандаки, продали дом и мы. Это – там же, в Кустанайской области. Область-то огромная! Когда приехали в Чандаки, там одна казахская кибитка стояла – чистое поле, лесов нет, а земля ох и чёрная! Мы срезали верхний пласт – на телегу его, и везли каждый на своё место – строили дома. Мне в то

время было лет четырнадцать. Я – к казашке-соседке:

– Тётя, скажи, как по-казахски «ведро»?

– Шелек, – говорит. Ох, и любопытная я была! Немного казахский язык

выучила. Стали мы снимать хорошие урожаи хлеба, сена, и работали много. Помню, как-то подъехали мужчины, подогнали пресс, запаковали сено, увезли – отец продал. Купили на эти деньги корову, работящие-то люди нигде не пропадут! Я выросла, повзрослела, стало мне семнадцать лет, начала ходить на вечеринки. Раньше клубов не было – парни вскладчину снимали у кого-нибудь из бедных женщин или стариков избу на вечер, рассчитывались больше продуктами. Приглашали девушек, дети постарше набегут по-

глазеть, кто-нибудь с гармошкой придёт. Танцуем – вальс, польку, краковяк, карапет, коробочку, поём «Светит месяц, светит ясный», играем в разные игры – в кольцо, жмурки, в пояс. Когда парень провожает, бывает, и по-

целуемся…

Гуляешь только со своими ребятами! Обычно компании по улицам группировались, не дай бог, чтобы влюбился кто в тебя с другой улицы! Но уж если произошло такое, парень старался договориться с ребятами: «Можно на вашу улицу ходить?». Моды тогда простые были – зимой все ходили в полушубках да валенках, а летом девушки носили «двоечки» – кофта и юбка из одной ткани. Годами моды не менялись, носили и материны, и бабушкины платья из старых сундуков.

Я уже дружила с одним парнем из Успеновки, где мы раньше жили, обещала замуж за него пойти. Прослышал об этом другой – Иван Доновский, тоже оттуда. Приехал он в Чистые Чандаки, и уговорил меня. Красивый! Я самовольно, никого не спросив, уехала прямо к Ивану домой – назад, в Успеновку, надоело мне с быками в поле управляться. Из мужиков-то у нас в доме только отец, меня уже за большую держали, и спрос был соответствующий. Мои родители плохо отнеслись к моему поступку – обида на всю жизнь, ведь работы им больше стало.

СУДЬБА ИГРАЕТ ЧЕЛОВЕКОМ…

Привёл меня в дом Иван – десятой, я – первая сноха! Новые родственники рады – старший сыночек женился, да ещё характер проявил – чужую невесту увёл. Ну и новая рабочая единица появилась… В новой семье больше было работников – Митя, Дуся, Миша, да отец их. Здесь мне со свекровью больше приходилось заниматься домашним хозяйством, это всё же легче, чем в поле пахать.

А вскоре и свёкор решил выехать на новые земли, в хутор Восточный. Сначала выехал с двумя сыновьями и роднёй, дом построили. Потом перевезли нас, младших детей, всё хозяйство. Уже поздней осенью свекровь родила двенадцатого ребёнка, я тоже родила – сразу после неё. Тогда иметь больше десяти детей была норма, другие и больше пятнадцати имели. Хорошо помню, говорили:

– Вон Дегтяриха – сама маленькая, а двадцать два нарожала!..

Потом в моей новой семье женился другой брат мужа, а это

значит – нас, старших, надо отделять. Стали мы всей семьёй саманы делать – кирпичи из глины с соломой. Прекрасный дом выстроили – не хуже, чем был у моих родителей. Сама я уголочки с гайкой (отвесом) вывела. Сколько трудов стоило построить такой чудесный дом, все старались! Дом поставили напротив родительского – того, который мы продали. Теперь МОЙ дом был самый лучший на улице! В это время нашей Кате было полтора годика. Выделили в семье нам лошадь, корову, курей… Такое счастье – почув-

ствовать наконец себя самостоятельными, ХОЗЯЕВАМИ СВОЕЙ СУДЬБЫ! Только не человек – судьбой, СУДЬБА ИГРАЕТ ЧЕЛОВЕКОМ…

В нашем государстве разве могли допустить, чтоб люди были счастливы? 1930 год… Пришли к свёкру «раскулачивать». Его посадили

в повозку и увезли, дом конфисковали, а свекруху с кучей детей – мал мала меньше – выгнали на улицу. Куда ей деваться? Пришли к нам.

Снова приходят комсомольцы – горлопаны, которые только на собраниях горазды кричать – хозяйства-то у них никакого, приносят предписание: «Ивана Доновского с женой выслать на Аральское море!». Мы – молодые, сильные, большой семьёй не обременённые – дармовая рабочая сила для заселения новых мест. И другая проблема решается —

свекровь с детьми обретают крышу…

Моя собеседница через восемьдесят лет так, словно её обидели вчера, плачет:

– Ни одной зимы не пожили в новом, построенном с таким трудом и усилиями доме, своей семьёй, как мечтали!.. – нет, не забыло сердце обиду! – Ладно, не будем об этом, – она справляется с горечью. – Как объявили нам, что нас – на высылку, оделись мы, накинула я шаль пуховую, только что законченную – сама вечерами после тяжёлой работы при лучине вязала.

Завернула ребёнка, выходим на крыльцо – стаскивают с меня

шаль прямо с головы, здесь же, у родного дома! – и Мария Алексеевна опять не справляется с чувствами, плачет. Потом продолжает:

– Даже не помню, в чём ехала. Март месяц был, почти зима. Вот так: одни трудятся, другие на халтурку норовят! С нами ещё брат мужа поехал, Михаил, сам захотел, ещё не женатый. Повезли нас в райцентр Фёдоровку, на станцию. Через три дня прибыли мы в Аральск. Женщин с детьми

поселили в бараках за колючей проволокой, а мужчин, прямо по тонкому льду, погнали на острова. Весна, трещины, вода поверх льда! Куда ногу поставить? Стали тонуть – там, здесь… Тогда те, что похрабрее, рванули по льду в сторону, к берегу, к железной дороге, что вела на Оренбург.

Паника, неразбериха! Охранники рукой махнули: что их считать – утонул или убежал, какая разница? Вычёркивали нас всегда из списков живых и из жизни одинаково равнодушно… Пропали и муж Иван, и Миша, а живые или нет – не-

известно…

Мы живём в сырых, промозглых бараках. Взрослые мёрли, а что говорить про детей? И моя Катенька простыла и умерла от воспаления лёгких, я одна… Что делать? Скоро вода на озере очистится, нас в рыболовные бригады на острова повезут, а жить и сейчас надо, надо чем-то кормиться.

Я рискнула – пошла в Аральск и нанялась в прислуги, сначала к латышам. Мои хозяева – тоже ссыльные, жили на квартире. Помню – сижу с их ребёнком на земляном полу, играем… А скоро они уехали, рассчитали меня честь честью. Квартирная хозяйка помогла мне найти другую семью – муж бухгалтер, жена кассир в государственном магазине. У них двое детей и сестра-калека лет тридцати – руки-ноги больные после ушиба в детстве.

Я тоже ушиблась сильно в детстве, поэтому договорилась с хозяевами, что стирать не буду. Корову я доила, отправляла в стадо.

Воду мы покупали у водовозов, которые развозили её по городу в больших бочках. Когда придёт время стирать – затопим баню, нагреем воду, настругаем мыла, добавим соды, нашатыря нальём – и кипятим часа два. Калека наша за огнём следит – подкладывает в огонь колючки. Кругом же пустыня, где дров взять? Потом хозяева сами полощут бельё, а уже вешаю сушить, снимаю и глажу – я.

Добрые хозяева купили мне сундучок, одеяло – это после собственного-то дома сундучку радуюсь! Завелось у меня своё хозяйство. И ему я не успела порадоваться – в комендатуре стало известно, что я из ссыльных. А тогда никакой связи между вольнонаёмными и осуждёнными не допускалось, меня снова грубо забрали – за что такие муки?

Сначала-то нас все местные боялись, думали, что мы преступники, особенно местные – каракалпаки. Потом поняли, что нас незачем бояться. Те из местных, что сначала убежали, стали возвращаться. Начали чему-то учиться у нас, дружить, даже жалеть. Меня послали на остров Возрождения, где больше одинокие работали. Год прожила я на этом острове посреди Аральского моря, оно тогда огромное было – корабли ходили! Нам было трудно, особенно зимой – пять километров было до места работы. Мы вязали рыболовные сети, сажали невода – на сорочок привязывали, готовили другие снасти к рыбалке.

А рыбы сколько было! Тоннами вытаскивали, а меньше не становилось – лещ, усач, жерех, сазан, судак, краснопёрка, осетр, шамая – сельдь. Кто из наших на острове Кугарал работает, кто – на Трёхгорке или на острове Авань, и везде рыбы – море! Пойдёшь погулять на пристань, видишь: подходят плашкоуты, астраханки (лодки) – рыбу выгружают носилками, на тачках везут взвешивать. Приёмщики сваливают её в лабазы на сваях. Тут же рыбу моют, чтобы удалить слизь, спускают на тачках в ледники. Там рабочие в фуфайках разравнивают рыбу в чанах палкой, солят. Когда она просолится, по мере надобности её вымачивают до кондиции и нанизывают по четыре штуки на вешалки, уносят под навес для просушки. Затем коптят и отправляют по назначению.

Жили мы в бараках, работали по восемь часов. Из того, что зарабатывали, высчитывали сначала по 20 %, потом – по 5 % – якобы за то, что «перевезли». А что каждый где-то имел дом, хозяйство, семью, детей и всё потерял – про то с кого МЫ САМИ должны были спросить? Никто не знал, что ждёт нас впереди… Я уж много раз убедилась – СУДЬБА ИГРАЕТ ЧЕЛОВЕКОМ, как мышью, а правильнее было бы сказать – ГОСУДАРСТВО…

Бригадиром у нас был Александр Никифорович Манузин. Его жена должна была вот-вот родить, когда его с ней и родителями выслали из УРАЛЬСКА В АРАЛЬСК. Их также разделили, и о судьбе жены он ничего не знал. Бригадир уделял мне знаки внимания, но я ещё надеялась на встречу с мужем – ведь я его любила. Потом из сильных молодых женщин организовали рыболовные бригады. Если у мужчин невод был 1000 метров, то у женщин – 500. Увезли нас в Офицерскую бухту – рыбачьте! Работали мы в две смены. Ловить рыбу надо на зорьке – утренней или вечерней. Тогда рыба идёт нереститься в тёплые воды, на прибрежные отмели. Бригадиром у нас опять был Александр Никифорович. Бежит, бывало, кричит:

– Айдате, девки, быстрее, зорька сейчас будет! – залезем мы в лодки, плывём, забрасываем невода-волокуши. Бригадир помогает забросить сеть, расправить мотню, а девчата на берегу воротушку крутят – вытаскивают крылья невода. Потом все вместе мотню вытаскиваем – в каждый заход килограммов по 200 рыбы бывало!.. Летом нас отправляли на огороды в Биг-Баули, год шёл 1933-й, голодный. На день нам выписывали по 400 г чёрного хлеба и по полкило сахара – на месяц. Хорошо, что бригадир был добрый:

– Ешьте, девчата, только нигде ничего не бросайте, чтобы не видно было, – и мы ели помидоры, огурцы, арбузы. Не сытые были, но и не совсем голодные. Жили в сараях, где раньше кроликов разводили, далеко в степи. В двух километрах – ближайшая деревенька. Потом опять послали в Аральск. Саша, бригадир, всё меня не забывал, иногда навещал, всё надеялся. Помню, даже письма друг другу посылали зашифрованные – цифровые. А-1, Б-2, В-3, Г-4… А приедет – посидим, поговорим. Выйду его проводить – бывало, и поцелуемся – вот и вся любовь. Голодные были все, а голодному человеку ни до чего…

Затем меня направили в город Муйнак, в устье Амударьи, на её впадении в Аральское море. Госпароходство, пристань, рыбозавод – он же и мясной завод – вот и все предприятия. Степь, только кое-где заросли джиды – карагача. Дома, построенные из камыша. Камыш косят зимой, вяжут шомы —

столбы из пучков его стеблей. Он там высокий растёт – по три и более метра. Ставят шомы вертикально, обмазывают глиной, крышу накрывают только кугой.

Сначала я на рыбозаводе работала, тяжело. Потом пошла

санитаркой в больницу и уборщицей в магазин. Супруги, Мулдаш и Зина, работавшие в магазине, сначала меня на честность проверяли – всё-таки ссыльная. Там деньги оставят, здесь… Потом поняли, что мне можно доверять, хотели из меня продавца сделать, но меня это не привлекало.

Почему-то мне очень хотелось работать в связи. Я малограмотная была, как и большинство тогда, а тут учитель русского языка, Андрей Иванович Антипенко, в 1935 году организовал курсы ликбеза. Я три месяца походила, научилась на счётах считать, писать. Но когда я всё же стала работать

на почте, то сначала терялась – не знала, сколько надо дать сдачи с рубля, если клиент купил марку или отправил телеграмму. Мне определили месяц испытательного срока. Со временем я перестала робеть, у меня стало всё получаться.

Мне уже передали, что муж с деверем живые, убежали, да боятся о себе весточку подать, поймают – тюрьма будет. К тому времени отца моего отпустили, но у себя в деревне он поостерёгся селиться, во избежание рецидивов. С сыном Иваном, моим мужем, уехали в Ташкент. Сколько лет ещё это будет продолжаться – неизвестно, замужняя, называется… Сижу как-то возле барака, вяжу носки и думаю – как жить дальше? Выходит со двора знакомый, Андрей Жигульский.

– Ты далёко? – спрашиваю его.

– Фотографироваться, айда со мной! – отвечает. Встала я, как была – в халате, с вязаньем в руках, так же и перед фотокамерой села с ним. И стал этот снимок нашим свадебным. Бабка его недовольна была:

– Что это тебе, девок мало? Взял замужнюю!

Саша Манузин, мой бывший ухажёр, сам приехал удостовериться, точно ли я замуж вышла? Постоял около моего окошечка на почте, повздыхал, уехал в Аральск, устроился ревизором в «Рыбкооп» – и тогда только женился. СУДЬБА ИГРАЕТ ЧЕЛОВЕКОМ…

Наконец, кончился наш срок, стали мы вольными, в 1936 году дали нам паспорта на руки, да скоро снова отобрали – записали нас в колхозники. Вот она, наша «воля»! Стала я мужу говорить:

– Ты что, всю жизнь рыбаком будешь? Давай учись! – перешёл он на катер, учеником моториста, выучился. На все руки был мастер! Купили мы досок, высушили. Он сам лодку сделал, привесили мотор – получилась моторная лодка. Была у нас и другая лодка – маленькая, железная, стал муж

на себя рыбачить. На столе всё рыба, рыба – варёная, жареная, пареная, вяленая, солёная, копчёная. «Хе» – из рыбы, пельмени – и те рыбные, как здесь картошка, так там – рыба. А мяса-то иногда хочется, но в магазинах в то время хорошего куска не достанешь.

Купили ружьё. Стал муж с охоты лысух, утей приносить. Зимой человека по три на кабанов ходили, за один заход штук по нескольку, бывало, заваливали! Старались свинок брать – мясо лучше. Ходить на кабанов – дело опасное, это свирепый зверь, клыки – с ладонь. Кабан если разбежится —

его не остановить, уже не свернёт, не дай бог его ранить легко! Успеешь в сторону отскочить – твоё счастье! Досталось как-то и моему Андрею, попал в мялку: срезал его кабан клыками, поранил, едва живой ушёл. Вот видите на снимке – пять кабанов в тот раз завалили!

С собой на охоту берут собак, у нас для этой цели три овчарки жили. Мужики санки берут, мешки с едой – и уходят в камыши на месяц. Битые туши обкладывают порохом, чтобы шакалы не растащили. В то время в Приаралье и тигры водились – камышовые. Камыш стоял – как лес, легко в нём заблудиться, пропасть. Птицы много – чего им не водиться? Но как люди узнали, что тигры – последние, записанные в Красную книгу, так все

засобирались на охоту. Лестно было повесить у себя на стену шкуру последнего тигра… Кто-то и повесил… Теперь уже этот факт забыт…

Я продолжала работать на почте, в кассе. В 1937 году поехала в Боровое отдыхать, в то, которое в Кустанайской области – первый раз поехала. Дали нам две путёвки – на кумысолечение. Со мной поехал старик, каракалпак. Народ тогда был тёмный, бедный, забитый, всего боялся. Многие и поезд впервые видели. Едем, и вдруг я вижу – «Станция Фёдоровка»!..

Встало перед глазами всё моё прошлое: отец, мать, детство моё, муж, дочь… Вспомнила: это здесь нас грузили в вагоны, как скот, оцепление из чекистов, застывшие от неизвестности и безысходности людские взгляды, детский плач, рыдания взрослых… Сердце у меня чуть не остановилось:

– Сиди, деда, – говорю своему спутнику, – я выйду, поесть

что-нибудь куплю! – иду по перрону, ноги не держат, словно вчера всё было. Неужели это всё было со мной не в кино? Или приснилось? Вдруг слышу:

– Эй, девка, ты не Доновских ли сноха? – поворачиваюсь, знакомое лицо, старуха, а кто такая – не помню.

– Она самая, бабушка! А живёт ли кто здесь из Доновских сейчас?

– Живут. Иван-то твой, слышь, в России где-то, в Свердловске, а либо в другом каком месте. – Кипятком меня обожгло! Любила же я Ивана! Всю судьбу мне разрушило государство, миллионам людей! За что? Как

забралась в поезд – не помню. Больше на родине не была. Тяжело…

СУДЬБА ИГРАЕТ ЧЕЛОВЕКОМ…

Детей у нас с мужем долго не было – сказалась тяжёлая работа в детстве, в юности. В 1935 году замуж вышла, а родила только в 1948-м, неудачно – пуповина задушила ребёнка, девочка была. Потом снова девочку родила, Надей назвала, в 1954 году Саша появился – мне уже сорок три года было. Я с детьми дома, муж по рыбзаводам ездит. Женщин много, РЕЗАЛКИ – астраханки, литовки, полячки, татарки – ссыльных много было. Разгулялся муж, выпивать начал, как-то даже домой привёл полячку: мол, ей негде переночевать. Я приняла, накормила, спать на кухне, на раскладушке,

предложила лечь. А она, видать, сильно испугалась – совсем не прилегла. Всю ночь на коленях стояла, молилась – тогда же разбоя много было, она не знала, куда попала и чего ей ждать. Утром Андрей пошёл на работу и её увёл.

Один раз я уходила от мужа, да детей жаль – и так сколько безотцовщины кругом. И соседи по бараку очень хорошие были – семья каракалпаков, бедный, но очень гостеприимный народ. Только зайдёшь на минутку по делу – они сразу сажают тебя, скатёрку перед тобой кладут, развернут – а там

лепёшка из джегура, беленькое такое зерно. Часто и лепёшка-то – последняя.

– Кушай, Джей-нан! – чтобы не обидеть хозяев, отщипнёшь кусочек:

– Рахмет! Рахмет! – от них я совсем хорошо научилась говорить, вспомнила и старые уроки. Другие соседи – корейцы, ссыльные с Дальнего Востока. Детей куча, а в доме чисто-чисто! Иногда попросят посидеть с младшей девочкой:

– Моя ходить на склад! Эта Наташка – твоя сноха будет, за Сашку замуж отдам! – а жениху, как и невесте, по три года… Как-то прибежала:

– Пойдём, белить поможешь! Дочка зятя русского везёт! – их дочь училась в Алма-Ате. В еду корейцы много перца кладут: рыба ли, капуста ли – всё с перцем! Готовят тоже чисто, но я у них никогда даже не угощалась – они собак ели. Специально держали на привязи, откармливали и резали.

Ещё семью высланных чеченцев помню – к тому времени мы уже вольные были, они – нет. Сын их женился на нашей почтальонке, русской девушке, она родила сына. Через несколько лет их освободили – и они уехали все вместе на родину. Через короткое время наша почтальонка вернулась, плачет: чеченцы у себя ребёнка оставили, а ей денег на дорогу дали:

– Возвращайся в свой Муйнак!..

Места вокруг Арала незавидные – пустыня, она же – природный очаг проказы, страшного заболевания! Мало о ней знали, считалась не заразной, а человек гниёт заживо – у него отпадает нос, пальцы, целые конечности…А сначала лицо становится похоже на львиную маску, и синеет. На острове Урга находился лепрозорий. Больных из населённых пунктов изолировали туда и никогда уже не выпускали. Заболевших без разговоров забирали из семей – хоть взрослых, хоть детей. Некоторые люди всю жизнь состояли на учёте, как носители этой заразы, но она в них не проявлялась.

Как-то к нам на почту зашёл врач из лепрозория – подписку на газеты сделать. Приятный мужчина, уже в годах, разговорчивый, улыбчивый, Казаченко – фамилия, и с тех пор стал частенько заглядывать, говорить

умел и любил. В Пятигорске у него жила жена, бездетная, а здесь он сожительствовал с каракалпачкой, имел от неё ребёнка.

Как-то он зашёл, как всегда, поздороваться, поболтать, пригляделся к молоденькой нашей сотруднице, которая недавно замуж вышла, взял её за руку, увёл. Тут выясняется, что она состояла на учёте как носитель проказы.

Мы вспомнили, что в последнее время лицо у неё стало меняться – блестящее, синее. Я ещё хотела спросить у неё, чем она мажется, да постеснялась. Больше никто её не видел, ни мы, ни родные. Потом-то я и сама стала различать таких людей, заболевших проказой.

Мы с семьёй продолжали жить в длинном-длинном бараке, в нём же находились контора и склад «Аралрыбвода», общежитие, гостиница. В ней останавливались приезжие ихтиологи, врачи, мотористы. Как-то в городе сделали очередной профилактический осмотр, и тут выяснилось, что у нас во дворе постоянно бывал другой прокажённый – капитан одного из катеров, казах. Как все казахи, он сильно плевал во дворе, харкал, тут же играли наши дети…

Забрали и другого сотрудника на почте, от которого я всё время принимала деньги и документы – тоже больной оказался. Врачи нас в один голос убеждали, что это не заразно, однако когда в одной медицинской семье

оказалось, что нянька при ребёнке была прокажённая, семья немедленно выехала из города!

Со временем я стала настаивать, чтобы мы обзавелись своим домом. Муж в то время выезжал на заработки – ондатру ловил, сдавал в «Промхоз» выделанные шкурки и тушки – кормить на звероферме чернобурых

лисиц. Под расписки денег назанимали и, когда соседи-калмыки стали собираться на родину, купили у них дом за 10 000 рублей, два года потом рассчитывались…

А на острове Возрождения, где мы когда-то рыбу ловили в Офицерской бухте, сделали атомный полигон. Туда забирали из города собак, кошек, старых ишаков – для испытаний, рыбаки же продолжали там рыбу ловить – хорошо шла! Мы просили их рассказать, что там происходит,

что за полигон? Но они говорили, что дали подписку, сто подписей каждый поставил – не разглашать. И однажды оттуда запустили в космос ракету с лайкой – первой пока. Потом были и другие запуски, и стали у нас, где никогда

ничего не происходило, чудеса случаться: то северное сияние возникнет – красиво, но жутко, непривычно. В другой раз кум по морю плыл на катере, и вдруг из моря возник столб воды под самые тучи – смерч! Сроду такого не случалось – вышел жуткий огромный столб воды на берег, к городу, и обрушился, рассыпался. Тяжёлые лодки через дома перекидывало! Залило весь город! В низкой его части по пояс в воде ходили! Кинооператоры из Москвы наехали, снимали – в кино потом показывали. Наша почтовая контора в бывшей церкви находилась, так стол залило, телефон испортило. Пришлось повыше перебираться, на амвон! Внизу досок настелили – вода не

сразу ушла…

Поговаривали, что все чудеса не к добру – стали дети уродами рождаться, а море стало сохнуть – приток Аму-Дарьи изменил своё русло. Не стало в городе пресной воды, за ней плавали далеко на катерах, где недавно суда ходили, стал расти камыш, пески надвинулись. Рыба

в море стала дохнуть, и первый – осётр. Эта рыба нежная! Пристань вдруг неожиданно – за несколько дней – в степи оказалась, вдали от воды.

Организации стали закрываться, люди – разъезжаться. Уехал к жене и врач из лепрозория, своего ребёнка от гражданской жены он уже давно отправил жене в Пятигорск, та охотно приняла девочку. Нам врач тоже посоветовал

уезжать.

Пустыня всё надвигалась, полигон закрыли, лепрозорий перевели. Теперь нет этих островов – пустыня, только ветер поднимает с пылью споры проказы и ядовитый диоксин, от которого мрёт всё живое… Сразу-то всё не бросишь, мы жили там до 1962 года. Кум семью перевёз в Троицк, а сам вернулся подзаработать напоследок. Муж ушёл с работы и окончательно

приохотился к пьянке. Дом наш был оформлен на меня, и, когда нашёлся покупатель, я его продала за 8000 рублей.

Муж мой Андрей Жигульский родился в Боголюбове и очень

хотел на родину, мы поселились в Петропавловске – в сорока километрах от его села. Дети выросли, разъехались. Стали мы стареть, вышли на пенсию, то к дочери поедем, то к сыну. Как-то в поезде попутчица пригляделась к моему мужу:

– А дед-то у вас нехороший!.. – говорит. Я пригляделась, ничего не заметила, да и не поняла, что она имела в виду, не переспросила. А через несколько дней он умер. Было ему 82 года, мне сейчас под 100 – давление мучит, то да сё, а ещё пожить охота! Я этих разговоров, что плохая жизнь, не поддерживаю – почему, говорю, плохая? Ведь в магазинах всё есть. Да, денег, бывает, нет, но надо потерпеть. И не такое терпели. И ещё интересно – что впереди нас ждёт? Никто не знает!

СУДЬБА ИГРАЕТ ЧЕЛОВЕКОМ…

Воспоминания М.А.Жигульской, 1910 г.р.

УПАСТЬ В ТВОИ ОБЪЯТЬЯ

«Счастье что солнышко – показалось, и скрылось» (укр. пог.)

Крайний справа Леонид Галепин, студенты ветеринарного техникума

«Привет из далёкой, цветущей Западной Украины, из города Проскурова! Эх, Олечка, ты не представляешь себе, как я соскучился по тебе! Сейчас бы

с большим желанием упал в твои объятья, на твою пышную грудь!..»– так в конце 1938 года писал своей жене молодой солдат срочной службы Леонид Галепин. А она жила и работала в Петропавловске, ждала писем, и ещё – ребёнка, их ребёнка. И вспоминала, ведь, по сути, совсем недавно закончили они с Лёней петропавловский ветеринарный техникум, получили распределение в Караганду, нашли там квартиру – тогда ещё их ничего не связывало. Парень стал заведующим ветлечебницей, она проверяла качество мяса на городском рынке. Он – красивый, кудрявый, речистый – нравился всем девушкам. И её – стройную, длиннокосую, темноглазую – парни провожали взглядами. Стоит ли удивляться, что под общей крышей обоюдная симпатия Ольги Лазыниной и Лёньки Галепина быстро переросла в пылкую любовь?

На той же квартире в Караганде проживала и ещё одна молодая пара, жили

все дружно и весело. После работы, наскоро поев, мчались в клуб, где всех желающих учили танцевать польку, краковяк, и вальс-бостон. Оттуда прибегут домой – и опять весёлые шутки, крик, смех! Ведь они – образованные молодые специалисты, впереди – огромная жизнь, жизнь, полная счастья, надежд, улыбок и, главное, любви!

Молодожёны ещё только собирались «расписаться» и отпраздновать первую годовщину свадьбы, как неожиданно пришла повестка: Родина призывала выполнить гражданский долг каждого молодого человека – отслужить в Советской Армии. Что ж, три года – не три дня, но ведь они когда-нибудь пройдут… Жизнь такая большая, главное, они нашли друг друга!.. – и Ольга обещала ждать любимого, а как иначе?

«Милая Олечка, шлю тебе боевой привет из города Проскурова! Я работаю при нашей доблестной коннице! В свободное время я мечтаю о нашей будущей счастливой жизни!..» – писал он своей жене. – «Видела бы ты, какие здесь сады, какие яблоки выращивают! Уже сейчас всё в цвету, и люди здесь хорошие… «Рожать Ольга поехала поближе к маме, в Чистовский совхоз. В апреле появился сын, Эдик. «Дорогая Олечка и сын Эдик! Я очень рад, но представляю, как вам сейчас трудно. Время очень быстро идёт, надеюсь скоро возвратиться. Эдик уже будет говорить «мама», ну и, конечно, «папа». Мне страшно хочется знать все подробности вашей жизни. Наш небольшой кусочек совместной жизни незабываем! Или твои чувства уже тронулись холодком?..» – беспокоился молодой солдат, муж и отец.

Ольга вернулась на работу, сына пришлось оставить у матери. Беспокойство о нём и ожидание скорого уже возвращения мужа – вот основные составляющие жизни молодой женщины, они оба считали дни до встречи…»Олечка, храни мой костюм, скоро пригодится! Я мечтаю купить что-нибудь для Эдика. У нас тут для покупок заведены особые книжки, но они есть только у штатных работников. Я жив, здоров, крепок и силён! Ты удивишься – я ещё вырос. Получаю в месяц восемь рублей пятьдесят копеек, на эти деньги надо купить зубной порошок, крем для бритья, лезвия, воротничок, махорку. Здесь очень жарко, и в такую погоду хочется иногда ПОПИТЬ МОРСУ. Я как составляющий боевую единицу завтра еду в город Бердичев на тактические учения. Целую бессчётно раз мою дорогую Олечку и маленького Эдика. До скорой встречи. Лёня».

«Скоро, скоро увидимся!..» – думал каждый. А вместо так горячо предвкушаемой встречи выпала… бессрочная разлука. ВОЙНА!.. Из-за быстрого и неожиданного наступления фашистов многие части нашей армии попали в окружение, и письма перестали приходить. А скоро пришло извещение: «Пропал без вести». Ольга забрала у матери из деревни подросшего сына и переехала в Петропавловск. Она старалась не терять надежды – ждала, верила в лучшее, но шло время, и стало понятно: новые письма не придут. Оставалось перечитывать старые:

«Спасибо за фотографию сына. Я жадно всматриваюсь в это маленькое существо и думаю – каким он вырастет? А также вспоминается его мамаша. Ты, наверное, отчасти изменилась. Интересно, похудела или стала солидной,

Полной? Буду любить тебя всякую, и обязательно всю мою жизнь!». Что ж, муж исполнил своё обещание, как и Ольга исполняла своё – ждать… Ведь ждала она мужа и хранила ему верность всю жизнь. После войны Ольга Васильевна Галепина работала в товарной конторе при железной дороге, куда привозили скот, и одновременно на мясокомбинате. «Маленький Эдик» вырос и стал Эдуардом

Леонидовичем. Он закончил физический факультет Политехнического института в Новосибирске, стал инженером. Живёт и работает где-то на Украине, куда попал по распределению после института. Теперь он почти в четыре раза старше своего отца и сам имеет взрослого сына.

Я познакомилась с ним, когда он приезжал в наш город, чтобы увезти мать к себе, ведь ей далеко за восемьдесят, но Ольга Васильевна отказалась:

– Куда я поеду? Здесь жизнь прожита, соседи у меня очень хорошие. Вот видеть плохо стала, так врачи мне обещают сделать операцию. Врач сказал – без очков читать буду! – и бережно положила руку на солидную пачку старых, пожелтевших, давно протёртых на сгибах писем, написанных прекрасным каллиграфическим почерком мужа, которые она и без того помнила наизусть.

Больше семидесяти лет эта сухонькая пожилая женщина с белыми-белыми волосами не видела их автора, да и прожила она с ним вместе всего один год из своей огромной жизни. Никогда не пыталась искать другого счастья, и тем не менее не они ли, эти ветхие письма, дают ей импульс жить? Жить, чтобы помнить, ведь пока жива она, и её Лёня тоже жив, пусть только в её воспоминаниях…

Воспоминания О. В. Лозыниной, 1918 г.р.

ПРОШУ ОТЦОВСКОГО СОВЕТА

Рассказ сына Леонида Галепина и Ольги Лозыниной, Эдуарда.

«Я хорошо помню послевоенные годы, лет восемь мне было. Страшно боялся темноты, но матери часто приходилось оставлять меня одного. Зато день наступит – весело! Зачастую голодные и всегда безнадзорные мальчишки, мы любили кататься по узкоколейке – тогда в Петропавловске от вокзала до улицы Пушкина, через весь город, по улице Красноармейской, ходил поезд для рабочих. Мы, мальчишки, к нему цеплялись. Нас, конечно, пытались сгонять, тем больше чести было доехать до конца!

На Привокзальной площади, где сейчас такой великолепный сквер, было большое озеро, в нём купались, зимой катались на лыжах. Представьте – от Рабочего посёлка, где мы жили, до Борков – через весь город – идёшь на лыжах, устанешь. Далеко, это же километров десять! А приедешь туда – и всё забудешь – весело! Туда съезжались мальчишки со всего города. Сначала-то, пока маленький, горки пологие выбираешь, потом поверишь в себя, разойдёшься – покруче. Проголодаешься за день, заедешь в кусты, в заросли шиповника – и лакомишься подмороженной ягодой. Она растает во рту – вкусная да мягкая, вот и вся еда за день.

А родители у всех – на работе. Хлеба по карточкам на семью выдавали – всего ничего. Самое сладкое после войны, что перепадало, – это натёртая, подсу-

шенная в печи морковка, лакомство! На каникулы ездил к бабушке Пелагее в деревню, в Чистовский совхоз. Бабушка рада, сразу блины затевает, на столе

появляются сметана, масло, сливки… Благодать! В городе-то такого не попробуешь! И всё это от нашей коровы Марты. Не такая уж она удой-

ная была, но мы все её очень любили за характер – ласковая и покорная. Тогда же на коровах возили грузы, как на быках, другого транспорта не достанешь. Машин было мало, и все – в государственной собственности. Уголь там, дрова,

картошку, мебель – да мало ли что по хозяйству понадобится – перевезти!

Мы Марту никогда не понукали хворостиной. Может идти – идёт, старается, понимает. Устала – встанет, отдохнёт, мы ждём, не торопим. Тогда и жизнь была неторопливая, а всё равно везде успевали. Бывает, приедем на сенокос –

взрослые косят, а мы, дети, сгребаем. Для нас специально

полянку со спелой земляникой сберегут, в перерыв мы и лакомимся.

Однажды с нашей коровой беда приключилась – добралась она в поле до проса, объелась, а этого со скотиной нельзя допускать. Зерно перевариваться не успевает, животное вздувается – и конец. Видим – мучается корова, а что

с ней – не поймём, живот раздулся, задыхается, умирает наша кормилица!

Тогда побежали мы на ближайшую железнодорожную станцию и по прямой связи сообщили о беде матери в город, в товарную контору. Она быстро приехала, дала корове касторки, показала, как надо массировать живот, и уехала. Не один час с коровой отваживались, спасли!

Как-то в телегу запрягли годовалого бычка – вместо Марты. Всё-таки это не коровье дело – повозки таскать, жаль нам было Марту. А бычок непривычен был к повозке, да ещё на него овод напал. Он как понёс! Тётки мои, Оня (может, сокращённое Анисья) и Вера,

спрыгнули с телеги и мне кричат:

– Прыгай! Прыгай! – да куда там прыгать! Телега уже на полном ходу. Вцепился я в доски на дне, чтобы не свалиться, и несёт меня неведомо

Куда, только кусты мимо мелькают. Кончилось тем, что телега перевернулась, я сильно разбился. Хорошо – больница была недалеко, принесли меня туда без сознания. Очнулся – врач улыбается:

– Ну, слава богу! Теперь долго жить будешь!

Брат матери, дядя Аркадий, вернулся с войны по ранению – разрывная пуля попала в левую ладонь, осталось только два пальца, а война ещё не кончилась. Охоту очень любил и нас, мальчишек, приучал. Ждём, бывало, охотничьего сезона. Дадут мужики в руки ружьё 12-го калибра подержать, а то и стрельнуть – и начинаешь ощущать себя героем Фенимора Купера или Майн Рида. А сколько зверья за время войны развелось! Но обычно мы на зайцев ходили. Нас с Генкой брали на загонку. Взрослые выследят зайца и посылают мальчишек в обход. Шумишь, кричишь, палкой по берёзе бьёшь – он и выскочит на выстрел! Особая страсть была – косулю подстрелить. Бывало, и повезёт… Домой приходишь с добычей, как мужчина!..

Рос я в основном один, маму нечасто видел. Тогда же, кроме основной работы, ещё общественную давали. А мама – энтузиастка была, как многие тогда. Я много читал. А общества девочек вообще избегал – терялся. На улице среди сверстников храбрецом не считался, однако в классе слыл почему-то за хулигана, что мне льстило. Сажали меня подальше, чтобы «не мешал уроки вести». А я никогда и не мешал – не знаю, почему такое мнение сложилось.

В восьмом классе сидел позади Нелли Кибирской. Вся она была, как из сказки – красивая, и отличница к тому же. Наверное, это была первая любовь, но я не понимал. Меня тянуло поговорить с ней, но она меня боялась, избегала,

отворачивалась. Когда я уже после армии вернулся в город, Нелли устроила встречу одноклассников, пригласила и меня к себе домой. Была она тогда студенткой Новосибирского института железнодорожного транспорта, хотел я с ней в тот вечер решительно поговорить, ещё на что-то надеялся – ведь я её так

и не забыл… Смотрю, она сидит, разговаривает с Колькой Целых, моим дружком. Был он в то время курсантом Курганского военного училища политруков. Хотел я принять участие в разговоре, и вдруг впервые почувствовал, насколько

я не подхожу. Нелли и в школе была развитая, а в то время и подавно. А что я в армии мог узнать, какое там развитие? Тогда сам понял, что мне надо учиться. Мать не возражала:

– Отец был бы доволен. Он тоже хотел учиться! – разговоры про отца никогда не прекращались. Натворю я что-нибудь по мелочи – сразу про отца, что бы он сказал? И привык я с этой точки зрения взвешивать свои поступки. Поехал в Томск, поступил на физический факультет Политехнического института. Все годы учёбы проходил в армейской гимнастёрке, а в торжественные моменты надевал

отцовский костюм, сохранённый матерью. Хороший был костюм – шевиотовый!

Как-то послали нас, студентов, от института на уборку овощей. Жили мы в деревне, в условиях, далёких от санитарных норм. Когда вернулись – чувствую, что-то со мной не в порядке, какой-то зуд по всему телу… Как быть? Понимал, что надо идти в кожно-венерологическую больницу, а мне стыдно, вдруг там врач – женщина? Скажет: раздевайся! Не знаю, как быть… Ребятам в общежитии сказать

тоже стесняюсь, но они сами заметили. По их совету я пошёл в мединститут, на военную кафедру. Уж там-то, наверное, учатся и преподают мужчины! Пришёл, мне сказали:

– Идите в аудиторию номер двадцать три! – нашёл, захожу. Боже, куда я попал? Преподаватель, женщина-медик, ведёт лекцию, полная аудитория студентов, а я должен служить наглядным пособием своей болезни, притом я ещё не знал – какой, может, позорной… При моём появлении все встали – наверное, это была компенсация за позор. И, надо же – большинство присутствующих девушки! Я был настолько парализован, что со мной проделали все манипуляции, раздели догола…Оказалось – классическая чесотка!

Жена у меня медсестра. В своё время она проявила немалую настойчивость, чтобы убедить меня жениться. За это я ей благодарен. Наверное, это у нас наследственное – нерешительность в вопросах женитьбы, вот и отец мой на матери так и не женился…. А вот сыну моему, Константину, никак не повезёт встретиться с волевой женщиной – ему уже за тридцать, а он не женат. Какие-то комплексы… Да, много нас, выросших без отцов, никогда их не видевших. Но мой отец настолько присутствовал в нашей жизни – мать о нём без конца вспоминала, других мужчин в нашем доме не бывало, – что ощущаю его, как реально присутствующего в моей жизни до сих пор.

Иногда думаю о родителях – какое поколение! Идеалы были у людей, принципы, жизни свои молодые за Родину отдавали и в тылу, и на войне. Не торговались – отдавали всё, что имели. Вот вы предлагали отцовские письма в ар-

хив отдать или в музей. А для нас с матерью они не исчерпали своего значения. Матери не будет – я буду хранить, меня не будет – сын у меня есть… Отец погиб на Украине, и я теперь живу там, пытаюсь искать его следы. Побывал в городе, откуда он писал свои письма – теперь он называется Хмельницкий. На территории военной части, где он служил, фашисты сразу организовали огромный концлагерь, лагерь смерти – надо было как-то «перемалывать» большое количество советских военных, сразу попавших в плен… Моржет быть, одним из них был мой отец…

Я уже сам намного старше своего отца, а всю жизнь мысленно с ним советуюсь, разговариваю с ним. И, знаете, думаю – мы не хуже своих отцов!

Во всяком случае, надеюсь…»

В конце концов Эдуард Леонидович всё-таки увёз мать к себе на Украину, и я потеряла их следы…

Воспоминания Э.Л. Лозынина-Галепина, 1938 г.р.

НЕ ЖИЗНЬ – КИНО…

«Не тужи – перемелется, всё мука будет» (укр. пог.)

Певица Тамара-ханум с камеристкой Фёклой, которую она называла Марией.

Родители мои – переселенцы из Западной Украины. Отец, Степан Николаевич Пережигин, служил в царской армии много лет, после каждой побывки мама, Фёкла Егоровна, в девичестве Стеклянникова, рожала ребёнка. Умерла мама молодой, рожая десятого ребёнка – Фросю, отец в это время служил в Японии. В связи со смертью матери он был переведён служить в Петропавловск. Семья наша проживала в селе Жагрине Беловского сельсовета Мамлютского р-на. Половина детей умерла в младенческом возрасте, живых нас оставалось пятеро, мне, старшей, было пять лет. По возможности нас поддерживали родственники, у которых и своих детей было много.

В один из церковных праздников дядя Прохор с женой Татьяной собрались в город, и взяли с собой меня и Фросю – самую маленькую мою годовалую сестру, по дороге она часто плакала. Подъехали к великолепному зданию – я, конечно, таких ещё не видела. Это был Петропавловский Вознесенский собор, в 1934 году его разрушат. Били колокола, народу много, весело! Мы вошли в храм, по одну сторону прохода стояли военные из местной казачьей части, по другую – гражданские, началась служба.

– Ты видишь отца? – спрашивает тётя.

– Вижу, – говорю, отец молился в шеренге военных. Стояли долго, когда закончилась служба, первыми вывели военных. Проходя мимо нас, он коснулся моей головы – тоже заметил. После этого все прихожане стали тесниться вокруг батюшки. Тётя Таня попросила какую-то женщину передать девочку под благословение, и отдала ей свёрток с моей сестрёнкой:

– Поднесите к причастию!

– А как её имя?

– Ефросинья.

Только та женщина отвернулась, передавая ребёнка, тётя меня схватила за руку и повела к выходу из храма. Быстро переменила платок на голове, я ничего не поняла. Дядя Прохор с папой стояли возле кошёвки, я стала плакать:

– Тятя, там Фрося! – меня успокаивают:

– Ничего, тут ей будет хорошо, ей титю дадут, и она плакать не будет. А потом мы её заберём… – мы уехали, отец остался продолжать службу. Какие были мои годы, а мои детские руки уже были нужны для работы – там гусят попасти, тут за ребёнком присмотреть. Надоела – отсылают к другим сироту на работу. Раннее ли утро, поздний ли вечер – бредёшь в Белово, Бескозубово, Налобино, Лебёдки, Студёное, Щучье – между ними где три,

где восемь километров, иногда и в Мамлютку – за двадцать километров. Никого не волновало, дойдёшь ли ты?

Стала постарше – отдавали меня в няньки, в батрачки. Как сейчас помню – отец вернулся со службы домой, для него затопили баню, он идёт мыться с сыном Павликом, лет девяти. У отца веник под мышкой, у брата в руках узелок с чистым бельём. Отец – ещё крепкий мужчина сорока лет…

Скоро отец женился, мачехой стала Фёкла из деревни Боровково. Своих детей у неё было трое, да нас четверо, родились ещё два мальчика от отца – Федя и Вася. Нам, маленьким, поиграть охота, да некогда – надо зыбку качать, пелёнки менять. Привязалась я к братишкам. Ко мне и брату Фёдору мачеха хорошо относилась, а вот Фёклу и Павла не любила…

В 1922 году реквизировали у деревни всё зерно – и начался страшный голод. Чтобы как-то прокормиться и хоть что-нибудь заработать, отец нанялся в другую деревню жать рожь, а чтобы жене было полегче, взял меня, восьмилетнюю, с собой. Хозяева, как водится, работы много спрашивали, а есть мало давали. Встанем с тятей до восхода солнца, пойдём в поле, давай

жать. Отец положит охапку ржи, а я рядом – завязочку из той же ржи. Наломаемся, пока солнце-то высоко встанет! Сядем обедать, отец мне почти

всё отдаст, а я и не понимаю, съем и ещё прошу.

В одно прекрасное утро раным-рано слышу: хозяйка кричит:

– Что вы там долго спите, уже солнце взошло! – я испугалась, соскочила с полу, побежала во двор – там на старой шубе в телеге отец спал. Схватила его за руку, свисающую к земле:

– Тятя, вставайте! – а рука холодная… Пришли старики, качают головами, неодобрительно на хозяев поглядывают, а что скажешь! Кто гроб

сделал, кто из одежонки что-то принёс, похоронили. Хозяева мне даже шубу нашу не отдали. Пошла я домой, а навстречу – сестра с младшим братишкой несут нам с отцом чистое бельё к бане. Встретились мы между Лебёдками и Налобиным, там мельница раньше стояла. Около неё мы и заснули, когда вместе вволю наплакались, предвидя свою горькую судьбу.

Так и вышло – узнав о смерти отца, мачеха взяла своих детей и двух общих – Федю с Васяткой, и ушла к родным в свою деревню. Фёкла с Фёдором стали жить у другого дяди в Налобино, а Павлик никому не нужен, то к одним придёт, то к другим. Где покормят, а где голодным переночует – грязный, худой, вшивый, иногда только я ему выскоблю голову. Не

было у него определённого места, и так – до шестнадцати лет…

Фёкла к тому времени показала себя хорошей работницей у хозяина, на которого она батрачила. К тому же была она диво как хороша, выдал её хозяин за своего сына, и Фёдор к тому времени женился. Пошли мы как-то с тётей Таней на дальний огород, к вечеру возвращаемся. Смотрим издали – окно в хате распахнуто. Тётя мне шлёп по голове:

– Это ты окно не закрыла?

– Нет, тётечка, закрывала!

Заходим, а в горнице на лавке под окном сидят Федя с Васей, им тогда три-четыре года было. Я обрадовалась, обнимаю их, а тётя хмурится – ей уже сказали, что мачеха умерла и детей по родне раздали. Как быть? Своих бы бог дал выкормить. Народ заходит, сочувствуют. А мальчики такие славные! Сидят, притихли, чувствуют – судьба их решается. И решилась. В воскресенье опять собираются дядя с тётей в город, посадили с собой маленьких братьев. Мальчики плачут, а взрослые глаза прячут. Я прошусь с ними в город – не берут. Поехали они, а я с нашей собакой за ними бегу, долго

бежала! Уже лес начался. Дядя мне:

– Вернись! – а я бегу, братья на телеге плачут, тётя сердится. Стегнул дядя меня кнутом, отстала – дыхание зашлось. Вернулась домой, плачу. Окружили меня старушки, дети, утешают:

– Не плачь, скоро они обратно приедут и братишек привезут. – Да, приехали они действительно скоро, слишком скоро – не успели бы доехать даже до города, одни приехали. Я всегда думала, что остались братья в том лесу, а волков тогда мно-о-ого было. И про взрослых-то, встретившихся с волками, в то время рассказывали истории – одну страшнее другой. Однажды у дяди Прохора пошла горлом кровь, и он умер. Старший его сын Егор женился, тут стали раскулачивать, и батраков перестали нанимать, чтобы не прослыть кулаками. Не стало мне жизни никакой, пошла тётя Таня к председателю:

– Что мне с Нюркой делать? Дома работает, а в поле не может… – а тут к соседям гости приехали, посоветовали:

– Пусть едет в Челябинск, там устроится, – старший брат Фёдор говорит:

– Одна она не поедет, – забрал жену, ребёнка, сестру Фёклу, у которой недавно два ребёнка и муж умерли от тифа, и мы поехали искать счастья.

Попали мы в Златоуст, там большой металлургический завод был с царских времён, да и сейчас есть. В городе сажа, копоть, дым, снег чёрный, холод, квартиры нет…

– А давайте поедем в Ташкент! Есть, говорят, такой город в тёплых краях, – говорит Фёдор. Сказано – сделано, поехали. Действительно – всё теплее и теплее, просто теплынь стоит, даже жара. Приехали, вокруг узбеки – приветливые, доброжелательные, вежливые, ко всем обращаются «сестра», «брат». Купишь какой-нибудь пустяк – они руку к сердцу прижимают: «рахмат». Торгуют, сидя на земле, платки расстелили… Оставили мы шмотки

около них, и пошли искать работу.

Устроились в садах – урожай снимать яблок – целые вороха! Мы их складываем в ящики, грузим в телеги, и ешь – сколько хочешь! Мы и ели, растолстели все, жили прямо в поле – тепло, комаров нет. А что скорпионы, фаланги бегают – так пусть, у нас у каждого средство при себе в баночке имеется. Там в хлопковое масло сажают скорпиона, он, не видя выхода, жалит себя в голову – ИЗ РОТУ ЯД выходит (!) в масло, и это средство помогает, при укусе растирают им. Видят работодатели – не могу я тяжёлые ящики таскать, отказали мне, я пошла на вокзал. Захотела есть, купила лепёшку, немного молока, макаю и ем. Подходит богатая покупательница, я к ней:

– Тётя, вам не нужна нянька?

– Сейчас я тебя прям с базара возьму в дом!.. – я заплакала, а молочница говорит:

– Вы что, не видите, что она только из деревни? Вишь, какая смиренная!

Женщина решила меня взять, приводит в дом. Муж – начальник ГПУ, два ребёнка, собака. Говорит:

– Я няньку взяла, теперь работать пойду, – муж ругает её:

– Взяла неизвестно кого, без документов. Собирайся! – мне говорит. А мне что собирать, всё на мне. Посадили меня в машину, повезли в милицию. Стала я плакать, стёкла бить:

– Что я вам сделала, украла что-нибудь? Отпустите! – а там молодой адъютант был, успокаивает меня:

– Не бойся, тебе только документ выпишут! – завели меня к следователю особого отдела, спрашивают, когда я родилась. А я даже года не знаю. Стали они у меня руки рассматривать, определили: примерно с 1914-го, и число поставили – 14 февраля. Выписали мне паспорт и говорят:

– Теперь ты ташкентская гражданка. Вернулись мы назад. Хозяйка всё деревенское с меня сняла, одела по-городскому, и стала я выглядеть, как барышня, работаю. Жили они хорошо, и ко мне относились по-доброму. Как-то слушаю я патефон, вдруг телефон звонит, взяла трубку. Молодой мужской голос спрашивает кого-то.

– Нету, – говорю, – здесь таких, ошиблись!

– А что это за музыка?

– Пластинка, песня «За чашкой чая», – говорю.

– Ну-ка, дайте мне послушать… – приложила я трубку к пластинке, потом он спрашивает:

– А не могли бы мы встретиться?

– Я домработница.

– А я солдат, Василий Бабунин, прохожу в Ташкенте срочную службу.

Встретились мы, понравились друг другу, ходили вместе в театр, в кино, на танцы. В тот период член советского правительства Ворошилов побывал за границей, где его пригласили на танец, а он не смог – как корова на льду. Вернувшись, он рассказал об этом случае, и дал указание советской молодёжи учиться танцевать фокстрот, танго, вальс. Мой кавалер меня и конфетами угощает – «подушечками». А я у хозяев уже к шоколадным привыкла. Домой прихожу, смеюсь, говорю хозяйке:

– Смотрите, какими он меня конфетами угощает, – а она говорит:

– Видишь, какой он внимательный!

Хотел он на мне жениться, послал матери мою фотографию. Я хорошенькая, сижу в беретке. Думала, понравлюсь ей. А она даёт ответ: «Мне сноха в шляпе не нужна», осталась я без жениха. Но к тому времени для меня и другие возможности открылись – я познакомилась со многими людьми, ходила на занятия в спортивную секцию, и были у меня три подруги —

Даша, Дуся и Мотя, тоже няньки. Сговорились мы и решили объявить бойкот хозяевам – пойти работать прядильщицами на текстильный комбинат.

Хозяева нас отпускать не хотели: где вы жить будете, на чём спать? Но мы ушли, сняли у узбеков комнатку с земляным полом, намазали его коровьим навозом от скорпионов, раздобыли две кровати и спали по двое. Пошли на работу на камвольный комбинат.

Началась война. Государство от нас требовало трудовых подвигов, и мы их совершали! Тяжёлую работу я никогда делать не могла, а мелкую, кропотную – хорошо получалось. И стала я стахановкой – по нескольку сменных заданий выполняла. Получила Государственную премию и семь правительственных наград! А после работы бегали в госпиталь ухаживать за ранеными.

Я уже в возрасте была, надо было замуж выходить, а за кого? Встретить хорошего человека не получалось, поклонников было много, но не желающих жениться. Один зубной техник за мной прямо по пятам ходил! Но больные меня предупреждали: «Не связывайся с ним, он трепло!». Другие

искали выгоды, так откровенно и говорили: «Нюрастик, ну почему у тебя нет трёх «к»? Это значило – Квартира, Корова, Картошка. Один мне вроде нравился, напросился в гости. Мы с девчатами пельменей наделали с начинкой из ливерной колбасы, накрыли стол, вилки положили. Пришёл, сели, а он пельмень из тарелки рукой выловит, насадит на вилку, и в рот отправляет… Я несколько раз из-за стола выскакивала, в кухню убегала – смех меня разбирал. К тому времени мы уже на другой квартире жили. Хозяйка, учительница Надежда Александровна, говорит мне:

– Давно ли ты сама-то вилкой есть научилась? Научишь и его. – Но я отказала, а тут женатый стал за мной ухаживать – жена у него пила. Но ему сорок шесть лет было, старый, ему тоже отказала. Так и без женихов оказалась, осталась старой девой.

Хозяйка я хорошая была, любила чистоту. Неплохо для женщины в домработницах пожить – многому научишься. И рукодельничать сильно любила. А свободного времени у меня совсем не бывало, даже спала мало. На дежурстве в госпитале всё что-нибудь вяжу. Тут обратился ко мне один

солдатик раненый: «Ну-ка, дайте посмотреть». Попросил у меня ниток, и такую прекрасную салфетку связал – вот она. Потом оказалось – это Юрий Калашников, СЫН ТОГО САМОГО ЗНАМЕНИТОГО Калашникова, что автомат изобрёл!..

Моя сестра, красавица Фёкла – помните, которая вышла замуж за хозяйского сына, родила двух детей, а потом всех лишилась и была привезена братом Фёдором в Ташкент – к тому времени с уборки фруктов из сада давно ушла, устроилась на конфетную фабрику Ахун-Бабаева. Как-то в Узбекской республике устроили партийный съезд, а для обслуживания

в буфете понадобились красивые официантки. Я уже говорила, что Фёкла была высокая, стройная, имела прекрасное лицо, её и послали в буфет. Там на неё положила глаз знаменитая певица Тамара-Ханум – ей хотелось иметь красивую костюмершу. Сама-то она на лицо некрасивая была, грубая. И взяла она мою сестру к себе, стала Фёклу Марией звать.

Случилось это ещё перед войной, а к тому времени, о котором я рассказываю, они уже весь белый свет объехали – и в Голландии были, и в Германии, и в Англии, везде. Из Норвегии мне сестра хорошую ткань привезла, из Китая – банку с чаем, из Японии – платок. Интересный случай в Чехословакии произошёл. На концерт Тамары-Ханум пришёл наш брат Павел. Он там бурильщиком работал, и не знал, что за кулисами сидит костюмершей его сестра Фёкла, уже потом это выяснилось… Тамара-Ханум была не узбечка, а армянка. Приду я сестру навестить, а Тамара Артёмовна сядет ко мне на диван, обнимет за плечи и говорит:

– Знаешь, Анечка, миленькая, скоро так будет: сидишь ты здесь, а вон там в углу ящик стоит, и мы будем кино смотреть прямо дома! Или телефон покрутишь – и будешь говорить прямо с Москвой или с братом Павлом за границей! – Тамара Артёмовна уйдёт, а я сестре: «Совсем меня за деревенскую дурочку считает, так я и поверила!». А сестра: «Нет, она правду говорит». Верю я, и не верю. А позже оказалось – правда.

В войну Ташкент был забит ранеными. Как-то пришёл состав – ну совсем некуда размещать солдатиков, решили отправить во Фрунзе. Медперсонал фронтового госпиталя на колёсах вернулся на фронт, а здесь наскоро стали формировать медсопровождение из своих – не хватает. Тогда стали набирать из спорта одиноких – а я же спортсменка была! Поехала я в сопровождении на несколько дней, а прожила там, в Киргизии, сорок лет! Как получилось? Приехали мы во Фрунзе, сдали раненых, разместили их

в бывшей типографии. Что дальше делать – ни своих, ни родных… Вдруг встречаю… Николая Павловича Киворкова, соседа нашего ташкентского! Его, профессора-биолога, пригласили в недавно образованный Киргизский мединститут в качестве замдиректора, он и взял меня к себе техничкой.

Позже, во время ежовщины, он был репрессирован, одиннадцать месяцев сидел в тюрьме, и уже Берия его выгнал. Тогда он уехал в Новосибирск, где работал корреспондентом, там и умер. А пока работаю я у него техничкой. Как-то мою пол в лаборатории, а лаборантки возятся с микроскопом. «Что за такая штука – микроскоп?» – думаю, подошла: «Дайте посмотреть!». Мне дали, и открылся для меня другой мир! Тут оказалось,

что нужно им тоненькой иголкой разрезать пополам москита, а у них это никак не получалось, ведь москит меньше комара.

– Давайте я попробую, – предлагаю им, и попробовала. Получилось с первого раза! Руки прядильщицы и вышивальщицы приспособлены к точным, мелким движениям, лаборантки глазам не поверили. Дали другого москита, ещё… Всех разрезаю точно пополам, как по линейке, идеально!

Тут заходит профессор кафедры биологии Ида Адольфовна Тарвит:

– Что это – у вас новая лаборантка?

– Вы только посмотрите, что она вытворяет! – говорят ей лаборантки.

Взглянула та в микроскоп и сразу:

– Немедленно зачислить её студенткой! – а я:

– Мне хоть бы ликбез закончить…

– Неграмотная? Не может быть! Тогда будешь работать лаборанткой.

И стала я работать с мышами, с органами человека, готовить всякие наглядные препараты для студентов: вот язва желудка, вот рак лёгких, а вот киста… Обработаешь как надо, зафиксируешь, зальёшь формалином. Вредная работа, но интересная, только вот платили мало… Сижу я как-то во дворе, вяжу да жалуюсь дворничихе:

– Никак не могу я встать на ноги, приодеться как надо. Вязать-то я вяжу от доброй души то тому, то другому, а никто за это и копеечки не даёт! – а она:

– Я тебе помогу! Тут одна женщина уезжает, а чтобы её не обокрали, надо у них днём дома сидеть, сторожить – хоть вяжи, хоть вышивай… – а на работу в институт я ходила в то время с пяти до десяти вечера. Познакомилась я с семьёй Браунов, неделю я с хозяйкой Верой Владимировной побыла, и уехала она в Ленинград на полгода на переподготовку, там у них и дочь-студентка училась. Оставила на меня Вера Владимировна квартиру, мужа, двух детей-близнецов – они в пятом классе учились, какое там вязанье! Квартира запущенная – стала я отстирывать бельё, белить стены, потолки, мыть окна, протирать мебель, чистить кастрюли. Хрусталь, сервизы, китайские вазы – всё засверкало!

Как-то вынесла одежду из шкафа на улицу проветрить, выхлопать, а из хозяйского костюма деньги вылетели. Посчитала – пятьсот рублей! В месяц тогда я получала от тридцати до семидесяти рублей. Видно, что хозяева про эти деньги давно забыли… Отдать – не отдать?.. Захожу я в дом, вся семья за стол села, кушать стали, ещё какой-то чужой мальчик в гостях был, тоже сидит со всеми. Я в шутку говорю:

– Кто что потерял, чур, пополам! – дети давай соображать, что потеряли, отец смеётся, на них смотрит. Я к нему:

– Александр Абрамович, а вы ничего не потеряли?

– Нет, – улыбается. Тогда я положила деньги на стол, он вспомнил:

– А-а, это я партвзносы хотел заплатить… Ну что ж, разговоры наши, а деньги ваши, вы отныне с доверием вошли к нам в дом! – и опустил свою руку на мою, чтобы я не снимала её с денег. Я не отказалась. С тех пор уже никогда не сомневалась, что надо во всех случаях поступать честно! И с тех пор стала ещё лучше работать на хозяев, со всей душой.

У них была собака, которой ноги никогда не мыли, а она лазала везде – диваны, кресла, одеяла, покрывала, всё было замызганное. Отчистила я диваны, кресла, стулья, отстирала покрывала, отбелила простыни. А что делать с ватными одеялами? Я предложила заказать новые, хозяин не

Возражал, только спросил: «Сколько денег надо?». Купила я новой ткани, ваты и отдала киргизке, соседке, которая этим занималась. Она так красиво простежила их! Постельное бельё хозяин менял сам. Только подаёт мне

узелок с грязным, а я ему – чистые, накрахмаленные. Он меня каждый раз благодарит. Дети стали выглядеть аккуратно, собаке отвели место…

Приехала хозяйка – глазам не поверила. Решила, что по ошибке в чужую квартиру зашла. Подарила она мне большой набор кастрюль, а сверху – чайник. Себе, наверное, привезла. Предложили мне остаться, стали мне платить в месяц сто рублей и ещё дополнительно – в два раза больше, чем я получала на работе. Кажется, вазу переставь – и за это заплатят, хорошие люди! Помогли они мне шубу купить – я её до сих пор храню, встала я на ноги! У себя дома всё завела, приоделась, стала в отпуска ездить – везде побывала. Только один раз попала я впросак.

Мне разрешалось в квартире делать всё, кроме одного: трогать книги. В кабинете профессора вся стена была заставлена учебниками и всякими томами. Как-то хозяева уехали на Иссык-Куль отдыхать, я решила воспользоваться их отсутствием, побелить потолки. Залезла на лесенку, взглянула сверху на книжные полки – а они чёрные от пыли! И книги все в пыли, не выдержала я. Стала накладывать их в детскую ванночку и выносить во двор, все выхлопала, протёрла, расставила, любуюсь. Чудо как хорошо стало: чёрные корешки – с чёрными, синие – с синими, красные – с красными.

Приехали хозяева. Вошёл Александр Абрамович и ахнул:

– Что ты наделала? Как же я теперь нужную литературу искать буду?

– Всё на месте, – успокаиваю я его, не поняла его горя, ведь я так и осталась неграмотной, ни одного класса не закончила! Как-то получаю телеграмму: «Ваша сестра тяжёлом состоянии, выезжайте». Поехала я в Ташкент. Сестра Фёкла-Мария уже на пенсии была. Загорелось у неё как-то масло на плите в сковородке, она хотела фартуком прихватить сковороду, снять с плиты – загорелись фартук, платье. Она выскочила с кухни в общий коридор – никого нет. Там даже ведро с водой стояло, собирались пол мыть. Но она ничего не видит, растерялась, бегает туда-сюда вся в пламени, потом упала вверх лицом, кричит. Тут люди прибежали, потушили огонь, увезли в больницу. Когда я приехала, она лежит, как космонавт, вся в бинтах, а лицо зелёнкой намазано.

– Мария, ты меня видишь? – спрашиваю.

– Вижу, только глаза и остались, – отвечает она. Три месяца я была около неё – прикорну на стуле, посплю немного, и опять ухаживаю за ней. Дали мне барсучьего жира смазывать кожу, а я его нигде даже подсунуть под бинты не могу, только на запястье немного удалось подсунуть. Профессор увидел – замахал руками: «Перестаньте, нельзя!». Я медсёстрам коньяк, конфеты покупаю, чтобы они лучше ухаживали, а они даже перевязок не делают, мол, всё равно умрёт…

Через три месяца от неё завоняло – гниёт заживо, а бинты не снимают. Я вызвала брата Павла из Новосибирска, да ташкентская родня подъехала. Захожу я к профессору, говорю: «Забираю я сестру, раз вы не лечите». «Она всё равно умрёт», – говорит он. «Так пусть умрёт дома», – ответила я. Закрыл он голову руками, чтобы не видеть – он не имел права отпускать, и мы унесли Фёклу на носилках. Только носилки и были казённые. К тому времени простыни, подушки, матрас уже были нашим заменены. Участковый врач отказалась ходить к нам: зачем забрали из больницы? А мы и сами не знаем, правильно ли поступили. Да и какие мы медики, все неграмотные – кто что знал, что подсказывали люди, то мы и делали.

Павел привёз овечьего кала, сметанкой приготовленного. Сняли мы бинты – ужас! Где у неё раньше резинки были на трусах – рука проваливается, такие канавы. С груди подняли коросту – оказалось, это не кожа, а сгнивший бинт, под ним лужа гноя. Раздели всю, намазали где калом, где мазью, и лицо – сплошная короста. Стала её лицо каждый день барсучьим жиром обливать, а сестра смерти молит, просит: «Отвезите меня в больницу, тут вы мне долго умереть не дадите!». Я говорю ей: «В больницу к тебе я больше шага не сделаю!» Боли у неё были ужасные, как она терпела – не знаю, лежала голая под пологом…

Однажды короста с лица, как маска, снялась, и мы увидели, что… вся её красота осталась! Даже лучше стала, помолодела – ни одной морщинки не осталось! И с этого времени стала она поправляться. Я уже давно во Фрунзе съездила, уволилась, и всё была около сестры. Три месяца в больнице, и восемь месяцев дома у неё. Тамара-Ханум приезжала несколько раз, навещала, сочувствовала, но материально не помогала, я все свои сбережения истратила. Пошла как-то посмотреть свою старую квартиру,

а там эвакуированные живут. Вещи мои – все у домоуправа, сохранились.

В общем, когда сестра на ноги встала, я её приодела, и пошли мы к участковому хирургу, которая отказалась к сестре ходить. Она даже лицо закрыла: «Неужели это Маслова Фёкла?».

Потом повезла я сестру во Фрунзе – у меня же там квартира оставалась. И вот, надо же так – приехали мы в апреле, а в мае сестра умерла от камня в жёлчном пузыре. Ей неправильно диагноз поставили – мол, поджелудочная железа больная. Стали ей через день после поступления операцию делать, а уже жёлчь разлилась – камень прорвал. Ничего не смогли сделать! Зря были все мои труды… Я продала квартиру, переехала в Ташкент, пошла работать в больницу в отделение грудной хирургии – нянечкой, а скоро меня сделали младшей медсестрой. Так жизнь и прошла.

Никаких секретов долголетия я не знаю. Работала всегда, себя не жалея и вперёд не загадывая. Детей у меня не было… Жалеть об этом? Опять же – на некоторых детей посмотришь да и думаешь: «Не стоит». Иногда старушки мне даже завидуют: свои-то дети их совсем заели. Вот скоро

Пасха, я заказала новое платье, из ситчика. Всё перестирала, перегладила, накрахмалила. Отчистила всю кухню – пойдём, покажу.

Всё это мне говорила 90-летняя женщина, Анна Степановна Пережигина, которая без стона не могла подняться с дивана и ни-че-го не видела! При этом вокруг всё сияло чистотой в её маленькой квартирке на улице Хименко, в Петропавловске. Блестели стёкла фужеров в шкафу, сияли белизной накрахмаленные салфетки, связанные когда-то руками умелой хозяйки. Я вспоминала свою неухоженную квартиру, и мне было стыдно.

– У меня же ещё сестра живая, ей 96 лет! – продолжает рассказ моя собеседница. – Спрашивает как-то своего сына: «Зачем барана завели?». Он пошутил: «Умрёшь – будет тебе на поминки». Сноха его остановила: «Зачем так шутишь? Не узнать дело – кто вперёд умрёт». Так и случилось – восемь лет уж его нет, а сестра есть. У сына большая собака была, он всё ей головы бараньи покупал, а люди не знали, что для собаки. Шушукались: «Криминалист, а головы бараньи ест».

Как живу? В восемь часов утра просыпаюсь, кровать заправляю – видишь, какая она у меня нарядная, как невеста! Потом поищу себе на завтрак что-нибудь сделать – пельмени часто делаю с куриным фаршем. Потом

делаю то, что с вечера надумала. Сегодня хотела стёкла почистить, да солнце горячее – не буду (на стёклах – ни пылинки). После обеда – когда как. Врачу говорю: «Что со мной? Аппетитом не страдаю, температуры нет, а вся больная, и в туалет ходить – проблема». – Я слушаю Анну Степановну и поражаюсь – в комнате ни пылинки, белейшие салфетки накрахмалены, хрусталь перетёрт, на кухне и-де-аль-ный порядок, и всё это – у слепой хозяйки… А пожилая женщина продолжает:

– Раньше у меня нога кривая была – поломала в Ташкенте, когда пришёл состав с ранеными. Тесно было, у нас с другой женщиной раненый на носилках, она мне говорит: «Сдай назад!». А сзади лежали другие носилки, вверх ножками. Я оступилась, упала и копчик сломила – перелом, ушиб. Сложили, да неправильно срослось, и так жила несколько лет. Рухман, доктор в мединституте, занимался этими проблемами, к нему всегда большая очередь была. Я попросила профессора, с которым работала, он поговорил с Рухманом, и мне исправили. Замуж можно было выйти, да у меня ничего не было. Тогда деревенские понятия были у всех: замуж идти – надо перины, подушки, половики тканые, полотенца вышитые иметь, а у меня не было. Пока всё завела – время ушло…

Фёкла-сестра у нас ни на кого не похожа была. Два брата и я – похожи, а она – ни на кого, ни на отца, ни на мать, красивая! «Выблядок» её иногда звали. Может, и не наших кровей – отца-то подолгу дома не бывало. А кто говорил – на Костю, дядю, похожа, он в церкви пел…

Была она добрая, весёлая. Все вещи, что из-за границы привозила, раздавала родне. Помните, я говорила – её в богатую семью взяли? Старший сынок Костя трёх лет от дифтерита умер, а муж и двухлетний Дима – от оспы. Больше Фёкла замуж не выходила – а как, когда «сидишь на колёсах» – всё время в разъездах? Девушка ли я? Нет, конечно. Двадцать лет я встречалась с мужем подруги – и никто не знал! «В своём лесу сырость не разводят»… А теперь всё – в далёком прошлом… Вспомню – кажется, это не моя жизнь была, а какое-то кино.

Давно, давно нет ни Анны Степановны, ни её последней сестры…

И только эти страницы хранят память о жизни их семьи, их самих…

Воспоминания А.С. Пережигиной, 1914 г.р.

ПОСЛЕДНЕЕ ФОТО

«Жив смерти боится» (укр. пог.)

– Родилась я в Сумской области, Краснопольском районе, в селе Хмелёвка – на Украине, в 1911 году. Ещё до революции переехали в Казахстан – из-за земли. Не все, старшие дети остались на родине, у них уже семьи были. Купили родители

в Симаково Мамлютского района избушку. С ними нас было четыре сестры. Взяли землю, сажали по крестьянству… Потом отец поехал в гости к сыну в Самару и там умер. Что делать женщинам в деревне? Мы и надумали переехать в город Петропавловск. Сначала я приехала к двоюродной сестре Ольге Степановой, она устроила меня на мясокомбинат в мясопорционный цех. Много ли тогда воровали? Нет, милка, вот как перед Богом клянусь! Зачем воровать? Нам раньше по 20 копеек за килограмм обрези по многу выписывали – целыми брикетами. Ну а есть там, на работе, конечно, ели. Потом переехала мать с сёстрами.

Как-то на вечере у подружки познакомилась я с парнем – Григорием Михайловичем Поповым, дружили с ним полгода. Целовались ли? Нет, милка, раньше не целовались, это щас целуются. Посидим возле нашего домика в Рабочем посёлке, на улице Парижской Коммуны, и расходимся. Мне 18 лет, ему – на три больше, это было в 1938 году. Была я девчонка совсем – кудрявая-кудрявая, и он хорош собой – смотри, плохой, что ли? Стал он мою мать просить: «Мы хотим пожениться». Согласилась мать, увёл он меня к себе, стали жить вместе.

Отец у него замечательный чеботарь был: нанесут ему обуви починять: тапочки, туфли, сапоги, на новые заказов наделают – сидит, работает целыми днями. Как-то мне новые туфли сшил, да со скрипом – по деревенской моде. А я-то уже городской себя считала! Чем только ни отмачивала, чтобы не скрипели.

Муж Гриша, надо сказать, у меня был охотник. Сядет на лисапет, и уедет охотиться на несколько дней. Через год родился сын Валентин, а скоро началась война. Мужа забрали на фронт, надеяться не на кого, надо работать. Опять пошла на мясокомбинат в консервный цех. Мясо варили в огромных котлах, солили, приправу клали сколько надо, жарили мозги, печень, почки. Всё у меня скоро получалось, начальство довольно.

Когда первый тестомес поставили, меня – туда, и тесто у меня очень хорошее получалось, а это бывает не у всех! Начальник цеха Иван Алексеевич всегда меня хвалил! Работали много, днём и ночью. За продукцией, консервами, приезжали на грузовиках и на лошадях в любое время суток. Большую часть отгружали по железной дороге – тогда наш мясокомбинат входил в десятку крупнейших в Союзе, обеспечивали мы и фронт, и тыл! Не только работой занимались. В свободное время прямо здесь же пряли, вязали, шили для фронта, с иголками и спицами не расставались – в любую свободную минуту старались что-то сделать. Там же зачастую и спали.

– Ой, сильно фронту помогали! – восклицает с чувством Надежда Гавриловна, – только себе помочь не могли – не вернулось с войны большинство наших соколиков! А мне письма регулярно приходили, я уже начала надеяться, что муж, мой Гриша, вернётся – год-то уже 1945-й начался… Гриша, и правда, приехал в наш город в командировку – за солдатами. Прибежал к нам домой, а ему говорят: «Мы её сами уже неделю не видели». Пошли они вместе на мясокомбинат:

– Позовите мне жену, – говорит муж на проходной, – четыре года не виделись!

Начальник цеха Иван Алексеевич Колесников – хороший такой был – говорит:

– Надя, к тебе муж приехал! – я переоделась, вышла. Поздоровкались по ручке, и мой начальник вышел познакомиться:

– Вы на сколько дней? – спрашивает у Гриши.

– На три, – отпустили меня, выписали колбасы, ветчины, мяса, спасибо им…

Три дня пролетели быстро, уехали они, повезли последний призыв. В плохое не верилось, уж теперь мы точно знали: скоро встретимся! Война заканчивалась, вот последнее его фото…

Я беру в руки пожелтевшую фотографию. Хорошее лицо молодого, но много испытавшего человека, читаю на обороте: «Отправлено из Москвы 19.03.1945 года от мужа Гриши на долгую и добрую память жене Наде и сыну Валентину. Смотрите, Надя и Валя, ЭТО ФОТО ПОСЛЕДНЕЕ. Жив буду – увидимся! Ваш муж и отец Гриша Попов». Как будто чувствовал лейтенант Григорий Попов – фото оказалось последним. Разбомбили их состав немцы на подходе к фронту!..

А сын рос хорошим:

– У нас было небольшое хозяйство, – продолжает рассказ моя собеседница. – Государство всегда опасалось, чтобы люди не разбогатели, потому и давило во все времена. А в тот период убивали интерес к хозяйству налогами – трудно было

и курицу, и козу держать, что уж говорить про корову. У нас было всё же несколько куриц, и вот пропала белая курица, куры были считаные, жалко – да что поделать… А через некоторое время заходит она во двор и приводит с собой целых одиннадцать цыпушек! Видать, ей надоело, что мы все яйца забираем, она где-то нанесла яички и высидела потихоньку! Мы все обрадовались, и больше всех – сын Валька, он тогда в пятом классе учился, стал сам за ними ухаживать.

Когда вырос, стал так же, как отец, охотником и рыбаком. Работал на двух работах – сварщиком и шофёром. Была у нас старенькая машина, и он везде успевал. Правда, не хотел жениться, равнодушен был к женщинам. Жить бы нам с ним вдвоём, да радоваться. И вдруг в 1993 году он неожиданно умирает. Как это называется – ахвар, ухварт сердца. Как вы сказали? Да, инфаркт…

На мясокомбинате я проработала 35 лет и два дня, стахановка. Сколько любовников было? Не любила никого! Ещё, правда, два раза выходила замуж, да уж такого, как Гриша, больше не нашла. Ещё один деревенский, свой, когда жена

умерла, приходил свататься – а зачем я пойду, когда у меня свой муж хороший был, прямо золотой человек! Сейчас мне 88 лет, пожить ещё хочется – смотри, какая

квартира хорошая! Только бы мне девчонку какую на квартиру взять хорошую, и котёнка. На днях хотела во дворе кошку поймать, да разве её поймаешь?

Вот так и живу – ни богу свечка, ни чёрту кочерга…

Воспоминания Н. Г. Катенёвой, 1911 г.р.

САМА СЕБЕ ХОЗЯЙКА

«Не угадаешь, где упадёшь, где встанешь» (укр. пог.)

Корни наши – на Дону, мы из казаков, но я про это почти ничего не знаю, родители всё скрывали. А помнить себя начинаю уже в селе Боголюбове, под Петропавловском. Когда мама, Черникова Анна Андреевна, умерла в 1918-м году на сорок втором году жизни от чахотки, мне было четыре года. Детей у нас в семье было много – Ксенофонт, Иван, Севастьян, Осип, Арсений, Зоя, две Анны и я. После смерти мамы бездетная семья сельских учителей сильно просила меня, младшую, у отца, но он не отдал. Из самого раннего детства помню, что мне очень нравилось расцарапывать ему лицо. Сосуды у него находились близко, начинала идти кровь, меня это забавляло, а отец всё

терпел. Старшие дети уже жили отдельно, самостоятельно. Из подростков оставались только Осип, Арсений, Зоя и я, самая маленькая.

Меня отдали в семью брата Севастьяна, только он повторит родительский подвиг – у него родится десять детей. Жена его, Анисья Яковлевна (отец – Жигульский Яков Ионыч) была золотой человек! И несчастный. Каждый год она рожала детей, но большинство умирали – легко ли хоронить детей? Выросли только Вася, Валя и Оля, я у них воспитывалась до двадцати трёх лет. Пока была маленькая, нянчила младших детей, пасла гусят, выполняла посильную работу по дому и на огороде. Когда в праздники звонил церковный колокол, тётя Анисья

посылала нас, детей, в церковь, помолиться. Мы отстаивали всю службу, а когда возвращались, на столе нас уже ждало угощение: варёное мясо, картошка, сдобные калачики, блины, еды хватало на всех.

Когда наступало тепло, закрывали дом на замок и на всё лето отправлялись на пашню. Там у нас в лесу домик стоял, а как хлеб уберём – снова возвращались домой. На огородах выращивали всю мелочь, запасали на зиму, хранили в погребах. Лёд, запасённый с зимы, сохранялся в погребе всё лето.

От времени Октябрьской революции память сохранила одну картину. Как-то я вышла во двор, а там мёртвые люди лежат, наши односельчане, мужчины, человек десять, все голые. Белые или красные – не знаю, ведь мне было лет пять. В том же году мобилизовали моих братьев, Ксенофонта и Ивана. Больше мы их не видели. У Ивана к тому времени был четырёхлетний сынишка Вася, а Ксенофонт ещё не был женат.

В 1934 году братья Севастьян, Арсений и Осип переехали жить в Петропавловск. Купили насыпной домик на углу улиц Хлебниковской и Горького. Арсений устроился на мельницу Полякова, слесарем. Познакомился с Марусей, поженились. Немного погодя, когда мне исполнилось восемнадцать лет, я тоже приехала в Петропавловск и устроилась на ту же мельницу. Большие сита называют рассева, я следила, чтобы они бесперебойно работали. Так до 1940 года и работала на мельнице, рабочей.

Молодая была, как время тогда проводили? В субботу, воскресенье обязательно ходили в парк. Там повсюду строго следили за чистотой, были красивые статуи, клумбы с цветами. Цветок сорвать – упаси бог! Тут же подойдёт милиционер, строго выговорит и оштрафует. Милицию тогда боялись как огня – ОРГАНЫ! Ведь молодёжь в городах – это дети сосланных, раскулаченных, да и в городе у каждого есть знакомые – осужденные, сосланные, а то и расстрелянные знакомые.

В городе было два кинотеатра – «Ударник» и «Октябрь», да в парке – летний кинотеатр, танцплощадка, зоопарк, цирк. Весной в парке бушевали черёмуха, сирень, а воздух был такой, что голова кружилась! А, может, от молодости кружилась. Подружка у меня Шура была, жили по соседству. Ухажёры случались, но чаще натанцуемся – и домой, иногда кто-нибудь проводит. Так я познакомилась со своим ровесником, Сашей Михайловым. Интересный, чуть повыше меня, стали дружить. Как-то пригласил он меня в кинотеатр «Ударник», пошли, а билетов не достали. Саша предложил:

– Пойдём, сходим к моему другу!

Я согласилась, пошли. Идём по улице ЛАГЕРНОЙ – теперь СОВЕТСКАЯ называется(!). Долго идём, до конца, я уже сердиться начала. А оказалось – он хочет меня с матерью познакомить, домой к себе ведёт! Приняли меня хорошо. Татьяне Митрофановне, его матери, я, видать, понравилась, потому что скоро Саша пришёл к моему брату Севастьяну, у которого я жила, свататься. Брат был не против, только говорит:

– Такая беднота и вы, и мы, какая свадьба? Так живите!..

Но Сашина родня не согласилась, устроили молодёжный вечер. Молодёжь тогда была скромная, в присутствии взрослых слово боялись сказать, верили в Бога, а скоро война началась. Свекровь мне говорит:

– Поля, Сашу вот-вот заберут в армию, сходите, распишитесь! Хоть шесть процентов бездетных, как у холостяков, высчитывать не будут!

Мы сходили, расписались, ЗАГС был тогда во дворе Главпочты, Сашу вскоре и забрали. В это время формировали 314-ю стрелковую Панфиловскую дивизию, и он ещё месяц в городе жил. Поселили их в казармах на территории горвоенкомата, за парком, видеться с родными не разрешали, так целый месяц и жили. Быть рядом – и не повидаться, может,

в последний раз? В какой-то выходной я приоделась и пошла. Идти далеко – от 3-й Горбольницы до Горвоенкомата – самую длинную улицу из одного конца города в другой! Притормозила попутная машина с цистерной, оказалось, нам по дороге. Так и получилось, что мимо часового я проехала в машине, беспрепятственно, прямо на территорию военкомата! Хожу по территории, озираюсь, где искать Сашу? Подходит ко мне сержант:

– Кто вы такая? Что здесь делаете? Почему без пропуска? Сейчас же уходите! – обидно, а что поделаешь, ушла. Ещё обиднее было узнать, что В ЭТО ЖЕ ВРЕМЯ Саша искал меня. Отпросился, пришёл домой, а меня нет… Так он и не узнал, где я была в это время, скоро их отправили на фронт.

Семья мужа ко мне относилась очень хорошо, исключительно! Вот когда только я узнала, что такое МАТЬ. Утром свекровь зачастую старшую невестку разбудит корову доить, а меня жалеет. Татьяна Митрофановна на фронт

проводила двух сыновей, мы ждали писем, надеялись на лучшее.

Мой Саша прислал несколько писем, а в 1942-м году пришло извещение: «Пропал без вести под Ленинградом». А про Павла, его брата, вообще ничего не написали, не сообщили – где он был и что с ним стало. Жену его Катей звали, вот и расти, Катя, вашего с Пашей сына сама! Все войны начинают мужчины, женщин не спрашивают. Дело женщин, считают они, рожать и выращивать сыновей, которых государство растить не помогает, а забирает на войну в любое время. Так было всегда, разве это справедливо?

Когда Саша уехал, я почувствовала, что беременна. Не решилась я рожать! Сама от всех завишу, ещё обузой с ребёнком на чью-то шею повеситься. Тогда все жили бедно, ели впроголодь, а одевались и вообще кто во что попало. Думаю – вернётся муж, наладится жизнь, ещё дети будут.

Тогда аборты запрещались, знакомая врач-хирург Клавдия Григорьевна, тем не менее, мне сделала. Свекровь упрекнула: «Родила бы, разве бы мы не помогли?». Но дело уже было сделано. Только через несколько лет мне врачи скажут, что детей у меня уже не будет никогда…

А пока я надеялась, что муж найдётся. Так бывало с некоторыми солдатами после их пропажи. Стала работать буфетчицей на Старом элеваторе, потом – торговать пивом. Утром прихожу на пивзавод, отчитываюсь за вчерашнее, сдаю деньги, снова выписываю пиво. Во время войны сначала одну-две бочки давали, потом стали три-четыре на день

Давать, везу их на телеге на торговую точку. Что скрывать, бывало, и «навар» приличный имела. А бывало, наоборот – подбежит какой-нибудь нахальный военный без очереди, сунет ведро и деньги комом:

– А ну, красавица, налей! У меня тут всё точно! Тороплюсь! – нальёшь, покупатель умчится, начнёшь считать – всё рубли да трёшки, мелочь, денег не хватает… А очередь ревёт:

– Давай быстрее!

Вечером, бывает, пересчитаешь выручку и за голову схватишься: то ли сама обсчиталась, то ли обманули? Ну а так посмотреть со стороны – весёлая, красивая, молодая, окружённая мужчинами, в белом фартуке стою, качаю насосом пиво – пенятся кружки, сыплются деньги, раздаются шутки,

пьяные заигрывания, улыбки! Стою вот этак как-то, работаю, вокруг меня всё кипит – тогда я в кинотеатре «Ударник» работала, от пивзавода. Зашла свекровь, постояла, посмотрела, послушала, а слышать она в последнее время худо стала, и говорит:

– Ох, Полина, разве ты будешь Шурку ждать? Вон какие ребята вокруг тебя вьются! – а у меня и мыслей дурных не было, ждала Сашу. Ждала,

пока была надежда, а как не стало – ушла жить снова к брату. Свекровь же так и лишилась обоих сыновей, остались вместо них только четыре строчки в Книге памяти…

Всё бы ничего на пивзаводе, да по сельхозработам замучили – одинокая, бездетная, чуть что из первых посылают на прополку, на уборку. Здоровье-то у меня всегда было неважное, тяжело мне это давалось. То на току работаешь, то молотилку крутишь, то на соломокопнитель поставят – техника примитивная, много ручного труда. На квартиру, бывает, едва

ноги притащишь. Хозяйка накормит, валенки в печь поставит с краю, смотрит – а я уже сплю. Утром наденешь тёплые валенки – и опять в стужу на весь день! А как-то хозяйка не рассчитала, и один валенок в печи сгорел, беда! Что делать? Без обуви я какой работник? Можно сказать, пострадала на производстве, и выдал мне колхоз в виде компенсации шерсти на новые валенки. Поехала я в город, заказала обувку мастеру – тогда больше ценили работу частников, они качественнее изделия катали. А потом как-то встречаю знакомую, Таисию Павловну, она была зампредседателя ОРСа «Главмука»:

– Полина, ты где работаешь?

– На пивзаводе, замучилась, всё по колхозам, по колхозам…

– Пойдём к нам!

Так я стала работать буфетчицей в столовой на старом элеваторе, оттуда меня перевели на 641-й завод (позже – им. Кирова), в магазин. В 1942–1944 гг. я выдавала талоны на хлеб. Всё бы ничего, но с талонами много возни было – их надо было наклеивать на бумажные ленты, чтобы сдать и отчитаться. Все вечера при керосиновой лампе приходилось просиживать, отдыхать не успевала. А то, бывало, отоварю знакомым хлебные карточки

вне очереди – очередным не хватало, им надо было на другой день приходить, скандал!

Потом опять на Старом элеваторе, стала работать не от ОРСа, а от Горпищеторга. У меня в магазине вся мелочь была: обувь, парфюмерия, галантерея – тогда любых товаров был недостаток. В 1951–1955 годах каждый продавец работал за себя, не было коллективной ответственности. Если

продавец заболел – магазин закрывался. А план-то давать надо!

У меня печень больная была. Как-то схватило, приступ начался – положили меня на операционный стол и вырезали желчный пузырь. Вовремя – уже гнойный был, и дали мне инвалидность. Ушла я на Колхозный рынок, в ларёк, а там холодно, тоже часто на больничном сижу. Всё это время живу у брата – уже восемь лет, и захотелось самой хозяйкой пожить. В 1954 году сосед-казах стал продавать дом за 12 000 рублей, огромные деньги! Кое-как набрали 6 000, остальные взяла в кредит, в банке. Чтобы не жить одной, брала девушек на квартиру. Сразу ставила условия: чтобы бак был полон воды, чтобы помогали убирать снег во дворе, это выполнялось беспрекословно! Бывает, ещё снег идёт, а они:

– Пойдёмте снег убирать!

– Подождите, – говорю им, – вот перестанет идти, тогда и уберём!

Племянник Вася, сын Ивана, он 1914 года рождения был, мне сильно помогал – хороший, тёплый сарай поставил, баньку построил, туалет. А как настанет весна – еду в Бишкуль, беру шестьдесят цыпушек, пятнадцать гусят,

десять утят, выращиваю. Старых кур и петушков съедаю, уток продаю, а молодые курочки яички несут. В зиму хороших несушек оставляю, остальных – под топор. Огород у меня был большой, я рассады весной много на продажу выращивала. Как-то соседка мне говорит:

– Я слышала, вы рассаду продаёте. Не могли бы мы поменяться? Рассаду – на зерновые отходы? Она на элеваторе работала, им выписывали отходы, а сами рабочие потом их перепродавали дороже. Договорились. В очередной раз привезли ей во двор машину отходов, ссыпали. Приходят рабочие, по списку получают в мешки – кому сколько положено. За двести корней рассады соседка мне дала девяносто шесть вёдер! Два мешка я продала, остальное – птице. Лет шесть этак мы менялись…

По воскресеньям брат Севастьян с женой Анисьей Яковлевной и с детьми в баню приходили. Нагреем в баке на чу-

гунной печке шесть вёдер воды и моемся, хорошо! Однако здоровье у меня не лучше, а хуже становилось, стала я искать работу в тепле, нашла – стала шить варежки, перчатки, краги в артели «Галантерейщик», на углу улиц

Амангельды – Партизанской, в частном доме. Я – инвалид второй группы. Потом сделали вторую операцию – фиброма матки. Когда пришла в себя, сказали, что можно было и не делать, зря разрезали. Мать у меня умерла

на 42-м году жизни, отец – на 54-м, одна сестра – на 38-м, другая – на 36-м году, сестра Зоя умерла в Боголюбове в 23 года от простуды, родив одного сына Николая. Брат Арсений имел трёх детей и умер на 46-м году жизни. Осип имел четырёх детей, и умер в 83 года. Севастьян прожил 71 год, а я, наверное, в тётку Михевну пошла – она совсем старая померла. Я к ней в гости ездила в Боголюбово, посмеивалась над ней, старухой, как она на печку карабкалась греться, да какие казусы с ней при этом происходили – пукала. Смешно мне было, думала, сама никогда старой не буду, ох и смеялась же я! А она:

– Подожди, дочка, и с тобой то же будет!

И точно, сейчас я в её возрасте, а на печку бы залезть не смогла. А казусы тоже происходят, плохая стала, очень плохая! Недавно вот блины завела, стою, пеку и понять не могу – в чём дело? Масло горит, а блины не пекутся. Позвала соседку – объясни, в чём дело? Оказалось, у меня сковорода с маслом на одном диске электроплиты стоит, включённом, а я в другую сковороду тесто лью, которая на холодном диске – блины не

пекутся, а масло горит.

На улицу теперь выхожу редко, и то по стенке. Не знаю, есть ли Бог, но

кто-то должен быть… Иногда раздумаюсь – что такое моя жизнь? Без матери рано осталась, но людей вокруг меня всегда много хороших было. Никогда не голодала, а холоду и тяжестей натерпелась. Что детей нет – не жалею. Разве бы я столько прожила? Мне же специальная диета нужна. Другой раз сильно захочется запретного – свининки, или копчёностей, или острого чего-нибудь. Не выдержишь, съешь и сразу покаешься – боли ужасные! Если бы не береглась, загнулась бы уже давно.

А с другой стороны, подумаю – разве это жизнь? Не было бы войны – была бы у меня семья, дети, внуки, цель в жизни была бы. Всё разрушила, отняла война, лишила мою жизнь смысла. И сколько нас, таких горемык, у которых вместо мужа – пожелтевший портрет на стенке. Хорошо ли жить долго? Нет, ночью, бывает, плачу: где моя смерть? А утро наступит, опять жить охота. Вот так я и прожила: без мужа и без детей…

Сама себе хозяйка!

Воспоминания П.П. Манохиной, 1914 г.р.

РЫЖИК-ПЫЖИК

«Род в род идёт» (укр. пог.)

Село наше под Томском, Ново-Николаевку, образовали староверы, переселенцы с Украины, два столетия назад – за землёйв Сибирь ехали. Выбрали высокое, красивое место. С одной стороны – поля, с другой – река, за рекой лес стеной стоит. Места эти были богаты зверем, птицей, рыбой и прочим. Первым делом на новом месте поставили молельню, потом уже стали рубить избы себе. Огромные, в полный охват брёвна покрывали тёсом, клали русские печи, окна вставляли с двумя рамами. Каждая семья получала наделы земли – ближние и на дальних еланях. Когда уходил весенний паводок, у каждой семьи на своих землях образовывались озёра, полные рыбы. У кого больше карась, чебак, у кого – окунь, щука. Бывала и рыба покрупнее. Весной забивали сваи, ставили запруды – запасали воду для мельницы.

Федот Анфиногенович Пепеляев (1878–1930 гг.) приехал молодым, неженатым парнем вместе с родителями, помогал отцу строить дом. А когда весной забушевала черёмуха, влюбился в Стефаниду Афанасьевну Татар-

кину (1886–1939 гг.). Поженились, как водилось тогда, осенью. В молодой семье, как и в других, сажали хлеб, косили сено, били постное масло, солили рыбу и грибы, и… рожали детей. Какие-то умирали, какие-то, самые сильные, выживали. Крестились в молельне двумя перстами, в положенное время

постились и, конечно, очень много работали.

Лучшие пряхи – семи – восьмилетние девочки. Они сидели за прялками, пока пальцы не сотрут до крови. Каждой девочке с десяти лет начинали готовить приданое. Сначала для старших сестёр, потом для себя. Приданое включало в себя шубу чернёную из овчины – крашеную, длинную, платья, кофты, юбки, бельё, полотенца, скатерти, полог-сетку для спанья – от мошки, полог для зерна, десять мешков под зерно. Одежду и столовое бельё надо было украсить вышивкой и кружевами.

Моя мама Стефанида Афанасьевна ткала особенно тоненький холст на полотно, основа его – хлопчатобумажная, уток (поперечная нить) – лён. Получалось очень прочно и долговечно. На улице бегали, играли только самые маленькие дети, девочки играли в тряпичные куклы, мальчики – в лапту. Мяч был сделан из туго набитых тряпок, тяжёлый. Поддадут таким в бок – закричишь не только из озорства! Все мальчики в нашей

семье походили на мать, все девочки – на отца, а отец у нас был огненно-рыжий!

– Мама, – рыдала я не раз, размазывая слёзы по щекам, – зачем ты за рыжего пошла? Теперь нас рыжими дразнят!

– Полюбила, вот и пошла! – отвечала она, смеясь. – Может, и ты в рыжего влюбишься! – как в воду смотрела! Бывало, отец соберётся на дальний покос, мы – я, Алик (Назар) и Лёмка (Володя) – бежим за телегой:

– Тятя, возьми с собой!

– Некогда мне носы вам вытирать!

– Тятя, возьми! – так и бежим, пока тятя не ожжёт нас вожжами.

Было у нас в хозяйстве три лошади, три коровы, пять овец, куры. Гусей не держали – мошка разъедала им носы. Собирали в лесу ягоды – смородину и землянику. Костянику за ягоду не считали – так было её много. В основном все продукты потребляли сами. Но если нужны были деньги, ездили в Томск, за 120 километров – возили мясо, масло, мёд, ягоды на продажу. Назад везли мануфактуру, инструменты, сахар, пряники.

Как-то мужики подрядились водку возить из города в сельпо, отец взял с собой меня. Возвращались, естественно, «весёлые». Чтобы подстраховаться и не потерять меня по дороге, отец привязал меня верёвкой

к бостряку. Дорога ухабистая, да и мужики не переставали «поддавать».

Когда вернулись, оказалось, что один мужик потерял дорогой швейную машинку. Это была дорогая потеря! Назад ехал чуть не десять вёрст, пока нашёл, повезло, что раньше других наткнулся на свою потерю!

Да, случался с отцом грех, бывало, и выпивал. Мать в таких случаях не церемонилась – связывала ему руки и закатывала под лавку – пока не проспится, с кем греха не бывает? Случался грех и с нами, с детьми, другого рода. Раньше женщины трусов не носили, а что говорить про детей? Как-то мы соблазнились с подружкой, Катей Гилёвой, соседскими огурцами. Залезли на чужой огород, набрали. Катя благополучно спрыгнула с забора, а я повисла на юбке вниз головой. Ткань крепкая – мать сама ткала, вишу – задница голая. Прибежала хозяйка, настегала меня крапивой, потом сжалилась, отцепила. Прибежала я домой, на печь залезла – весь зад горит. Но больше переживаю, что придёт соседка, матери расскажет, до-

станется мне снова «на орехи». Мать спрашивает:

– Что с тобой?

– Заболела! – так и отсиделась.

В другой раз с младшей сестрой Дашей на закорках (на плечах) отправилась в половодье – вторая вода, уже летом – к затопленным домам. Через реку идём по слегам – мосткам, а вода прёт мутная, поверх перекинутых слег, я и шагнула мимо. Сама маленькая, плавать не умею, но

выкарабкалась и сестре не дала утонуть! На болота ходили за ягодами, заготовляли на зиму картошку, грибы, капусту, орехи. Обычная еда была – редька с квасом, пареная в корчажках брюква. Ставили сусло, варили пиво, запаривали сушёную черёмуху.

В 1930 году стали сбивать людей в колхозы. Отец не пошёл, его забрали как вредителя – больше ни он нас, ни мы его не видели. Без отца жить стало трудно, пошла я в няньки в семью Николая Викентьевича Лукинёнка (потом он станет 1 секретарём горкома партии в городе). Было мне лет пятнадцать. Первый раз пошла менструация, я так испугалась: живу у чужих людей, посоветоваться не с кем. Хозяйка заметила, успокоила: не бойся, это бывает у всех девушек! И научила, что надо делать.

В родной деревне я жила до 1937 года, потом подруга поехала к брату в Кемерово, и я с ней. Опять поступила в прислуги. Хозяин – инженер, работал на «Коксохиме», хозяйка – преподаватель, один мальчик. Печь топила, полы мыла, нянчилась. Потом соскучилась по маме и через несколько месяцев подалась назад, домой. Шла пешком, идти надо тридцать километров. Когда

пришла в какую-то деревню на пол-дороге, в окнах уже зажигали свет. Постучала в крайнюю избушку, попросилась переночевать. Не помню – накормили ли, а ночевать оставили, утром пошла дальше. Пришла к сестре Дусе, мы с ней родились в один день, поэтому обеих и назвали одинаково —

Евдокиями. Она была старше меня на десять лет, замужем за Иваном Ефимовичем Колдобиным, имела трёх детей. Мать с младшими детьми в это время жила у неё, старший брат работал пожарником.

У сестры была большая изба. В горнице стояли сундуки с тряпками, плательный шкаф, старинное трюмо, комод, венские стулья и материна кровать. На окнах много комнатных цветов – иранки (герань), вьюн (плющ), фигус (фикус), комната светлая! По-городскому жили… Хоть и было мне уже восемнадцать лет, а с парнями я не дружила. Одна была мысль – как закончить школу? И снова поехала, на этот раз – в Томск, нанялась в няньки.

Мой новый хозяин был учёный, а жена его малограмотная. У них было двое детей. Днём хозяйка – тётя Соня – ходила в шестой класс, в школу для взрослых, а вечером ходила в школу я. В одну зиму закончила два класса – второй и третий.

Потом перешла к другим хозяевам – Овчинниковым. Михаил Иванович был старшим техником радиоузла, Таисия Гавриловна – юрист. Передо мной у них старушка работала, ей они отказали. Хорошие хозяева, добрые. Я дружила с одной девушкой, Полиной. Когда стирала, она приходила

посидеть с детьми. Однажды хозяйка приезжает с работы и спрашивает:

– Я Герочке (пятилетнему сыну) кольцо золотое давала поиграть. Где оно? – это был гром среди ясного неба, хоть бы она меня предупредила!

– Не знаю, – говорю, – не видела! – везде искали, даже на помойку ходили – не нашли. Я плачу, расстраиваюсь. Хозяйка пошла на биржу, где домработницы на учёте стояли, нажаловалась. Меня вызвали, стыдили:

– Хозяева вам доверяют, надеются на вас, а вы что делаете?

Я опять плачу, клянусь, что не видела колечка, а что Полина была – забыла сказать, вылетело из головы! Так тяжело было чувствовать себя без вины виноватой, что я как-то взяла за печкой, в общем коридоре, верёвку, и пошла на чердак – хотела задавиться. Да, видать, не судьба была – какая-то

женщина там бельё развешивала. Вернулась я, хозяйка уже и сама не рада. Стала за мной приглядывать, стала разговаривать, мы помирились.

Я продолжала учиться, а тут приходит письмо из дома – мама умерла. Сижу в школе, слёзы на тетрадку капают. Учитель пожилой был, подошёл:

– Ты что плачешь?

– Мама умерла!.. – пожалел он меня, а я ещё сильнее расплакалась.

Закончила школу с отличием. Началась война, снова поехала в деревню.

Матери нет – что мне там делать? И учиться хотелось дальше, и к городу привыкла. Если бы хоть специальность какую иметь… Опять поехала в Томск, иду по Ленинской, ищу счастья. Вижу – Зойка навстречу, одноклассница, поступила в школу медсестёр:

– Пойдём, может, и тебя возьмут! – взяли, дали место в общежитии. Много девушек было с Нарыма – дети сосланных родителей. Получали мы паёк – 200 г хлеба в день и один талон на столовую, впроголодь жили. Должны были учиться два года, а мы и года не проучились, выдали нам дипломы. Пять девушек сразу мобилизовали в армию, а мы стали работать в Томском Военном Госпитале № 334, ухаживали за ранеными. Жили в бывшей лаборатории восемнадцать человек.

Мне было уже двадцать три года, когда я придумала замуж выйти. Был у нас в госпитале киномеханик, некрасивый, женатый. Я его «Петром Первым» называла – Пётр Ананьев, жена его бросила. Стали мы жить с ним в радиоузле, спали на диване, готовили на плитке. После первой ночи я его возненавидела, однако жили мы четыре месяца. Потом его жена приехала в Батурино и отдала его матери их общего сына, сын был больной, рахитик. И говорит мне Пётр:

– Давай моего сына заберём у матери!

Отвечаю:

– Как я его буду воспитывать, если нет у меня к нему материнских чувств? – ушла от него назад в общежитие, а он уехал. Война закончилась, я продолжала работать в госпитале. Как-то положили к нам в отделение молоденького солдатика с бронхитом, рыженький блондин. Понравился он

мне, Павел Черников. Я с ним поласковей – он и втрескался в меня! Вышел из госпиталя, мы продолжали встречаться – в кино вместе ходили, иногда в общежитие заходил. Два года с ним встречались!

А тут Яков Демьяныч предложил мне стать его женой, я согласилась. Говорю Павлу, рыжему-то:

– Я замуж выхожу!

– Что тебя заставило?

– Возраст, мне ведь тридцать два года, а тебе всего двадцать.

У него слёзы прямо по шинели побежали. Был он сирота, с сестрой жил. И мне горько – любила я его, но больше мы не виделись.

А Яков Демьяныч Шевелёв мне давно известен был – он работал рабочим в нашем же госпитале, от скуки на все руки. Был женат, имел двоих детей, прошёл всю войну, много наград и… здорово пил. Когда он с войны вернулся, жена ему сказала:

– Жить я с тобой буду, а спать – нет! – и продолжала встречаться с другим. А ему уже около сорока лет было. Предложил мне замуж за него идти, я ему говорю:

– Вы же пьёте!

– Даю честное партийное слово – брошу! – я поверила, уехали мы с ним на Ангару, к его сестре, в рабочий посёлок Макарьево. Я стала работать на пристани в медпункте фельдшером, Яков Демьяныч – заведующим базой. На тридцать пятом году родила дочь, на тридцать восьмом – сына. Пить водку муж не бросал, пока не стала его хватать кондрашка, приступы одышки одолели. Вот тогда только он испугался, действительно бросил пить, переехали мы жить в Петропавловск.

Муж был эрудированным человеком, хоть грамоты ему, конечно, не хватало, и пристрастился он уже на пенсии к литературному труду, картины писал. Публиковался в газетах, писал стихи, осмысливал политические события в мире, вёл дневники, писал рассказы, повести. Талант у него был всесторонний, да поздно за ум взялся. Мужчины же, как дети, не понимают, что водкой увлекаться – укорачивать себе жизнь. Поздно он понял, как много в жизни интересного, мог бы по другой дороге пойти! Наверное, в этом виновата война – пережив страшное, не скоро может человек опомниться.

Потом он умер, здесь, в Петропавловске, и похоронен.

Живу я хорошо, среди людей, к тому в гости схожу, к другому – телевизор посмотреть вместе, поговорить. Иногда и ко мне приходят. Сын-то у меня, уже взрослый, потерялся где-то в Кургане, а имел жену, ребёнка. По папиной пьяной дорожке пошёл. А дочь в Новосибирске живёт, с семьёй.

Я здесь одна. Зовёт меня дочка к себе, да я пока не еду.

Как-то нашёл меня муж умершей подруги, Василий Григорьевич Бондарев – ему сейчас восемьдесят пять лет. Когда-то он был председателем колхоза, бывший фронтовик, у него четверо детей, а поговорить ему не с кем.

Приходит иногда. Я для него и пирог с рыбой испеку, бывает, тяжело мужчине одному. Иногда он прикидывает: не жениться ли на мне? – Евдокия Федотовна смеётся, – да квартиры мы свои детям завещали. И не получится у нас ничего – возраст!.. – и хозяйка поправляет белый платок на своей белой голове. На белой-белой голове, которая совсем недавно – так кажется хозяйке – была ярко-рыжей! Никто не дразнит теперь её «рыжик-пыжик», и она больше ничем не отличается от своих подруг…

(Теперь я потеряла следы Евдокии Федотовны, которую дочь всё же перевезла к себе в Новосибирск, но храню архив её мужа с дневниками, письмами, литературными зарисовками.)

Воспоминания Е.Ф. Шевелёвой, 1919 г.р.

КОМАНДОВАТЬ Я ЛЮБИЛА

«На майдане народу много, а один голова» (укр. пог.)

– Зажигай-ка, мать, лампадку,

Скоро-скоро я помру…

Так пела молодая здоровая женщина, укачивая младенца, такой и запомнила свою мать Шура, сидевшая в это время на печке. Вокруг неё жались остальные дети – мал мала меньше. Ждали отца семейства, который из города Петропавловска, где они жили, поехал на три дня в Корнеевку за продуктами. Только в деревне их можно было достать, это был тяжёлый

1920 год. А песня оказалась пророческой. Когда после удачной поездки вернулся довольный отец – удалось добыть полмешка муки – кормить было некого, даже дом уже стоял заколоченный. Холера унесла жену и двух детей – половину семейства. Так Шура в семь лет осталась сиротой. Сначала пожила

в семье старшего брата Гриши, который уже работал кузнецом в депо на железнодорожной станции и был женат.

– Жена брата, Паша Коржова, сильно меня любила, ленточки в косички заплетала. А потом отец женился, увёз меня к новой жене, в деревню – вспоминает Александра Никифоровна Козлова. Мы с ней живем в соседних пятиэтажках, в 20-м микрорайоне Петропавловска, сидим во дворе на лавочке, беседуем.

– «Городская вошь, куда ползёшь?» – дразнили её дети мачехи в Архангелке, куда они с отцом переехали из города. Дразнили, только недолго. И маленькой Шура умела постоять за себя, бойкая была. Как-то накинулась на обидчицу, дёрнула за ухо – вырвала серёжку. Кровь, крики! Отца дома не было, ей грозила расправа, но Шура твёрдо решила не давать больше себя в обиду, и… сбежала!

– Иду я по дороге, плачу, – вспоминает Александра Никифоровна. – Едет дед на быках: «Дочка, садись. Куда ты?». «В город!» – и всё ему рассказала. «Миленькая, мы с бабкой вдвоём, айда к нам жить!» – говорит старик. «Как же, дедушка, у меня ведь отец есть!». Довёз меня незнакомый дед до Петропавловска, помог знакомых найти, Михайловых. Жили они в казённом доме на улице Пушкина – Пролетарской. Вымыли они меня, утешили, через некоторое время здесь отец меня и нашёл. Немало ещё

всякого натерпелась Шура – и милостыню просила, и пухла от голода, и много ещё чего другого, а характер всё-таки имела боевой!

Когда немного подросла, отец стал её брать с собой в качестве работницы – ходил внаймы, ни от какой работы не отказывался, надо было выжить. В то время целыми семьями вымирали от голода, а он всегда умел заработать, был трудолюбивым и находчивым, Никифор Ильич Капустин.

Так, одно время подряжался строить людям саманные кузни, целых восемь кузен построили они вместе с дочерью!

– Потом отец поселил меня на квартире в Явленке, снял в аренду сарай и стал агентом по заготовке мяса. Он закупал по деревням молодых свиней, поросят, – продолжает рассказ собеседница. – Моей обязанностью было их доращивать, штук по сто свиней бывало! Мне в то время было 15 лет.

Работы, тяжёлой работы, свалилось много на мои детские плечи, но выросла я, вопреки всему, здоровой, сильной. Мешок корма или муки не всякий мужик поднимет, а я не только поднимала – несла, куда надо. Воду возила каждый день на быках из Ново-Никольска в огромном чане, а ведь его надо было ещё наполнить! Потом отец работал на кожзаводе в городе, на конфетной фабрике, строил Новый элеватор, был сборщиком налогов. Налоги тогда платили больше натурой – гусями, утками, курами, свиньями, собирал и сдавал государству.

А я стала жить в городе, нанялась нянькой в семью прокурора – жили они напротив кинотеатра «Ударник». Потом – у военного комиссара Ивана Тарабанова, жена его учительницей была. Стала я нянчить их дочь Ниночку, привязалась к ним. Хозяева целый день на работе, а я дома – мою, стираю, варю. Когда их в Семипалатинск перевели, поехала с ними. Дядя в дивизион утром уходит, тётя – в школу, я – за хозяйку. Растоплю печь, напеку хлеба, булочек, еды всякой наварю. Придут хозяева вечером – а у меня чисто, тепло, пахнет вкусно, и Ниночка уже спит. Нацелуют они меня, нахвалят, а я радуюсь.

Пойдём гулять с Ниночкой в город, я – как барыня: платье шёлковое, юбочка в складочку, туфли лакированные, волосы кудрявые – завивалась. И стало мне семнадцать лет. С подругами иду в парк гулять, а то и в театр – ОТЛЁТ была! Спортом, кроме прочего, занималась – АЛИТБОЛОМ, на коньках, лыжах каталась, пела в самодеятельности, выступала в клубе. Все говорят: «Ну и молодец, эта Шура Капустина!» – продолжает рассказ Александра Никифоровна. И влюбился в меня молодой лейтенант – Иван Горбань, интересный парень! Когда поехал в Алма- Ату на учёбу, обещала его ждать.

Пошли мы однажды с Ниночкой на базар, купили большой арбуз, катим его катком по дороге. А на площади казахов мно-о-го лежат на земле – голодные, вшивые, грязные,1932 год был. Тогда государство боролось за их оседлость – с кибиток сняли, а чем жить – не сказали. Русского языка не

знают – куда идти, кого просить?.. Подошёл ко мне один с корзиночкой, толкует, мол, кушать нечего! Повела его домой, положила ему в корзину горячего хлеба – прямо из печи, крупы всякой, арбуза отрезала. Он обрадовался, сразу съел булку хлеба – и умер на моих глазах… Лежит прямо у дома, я плачу. Тут дядя приходит с работы, я ему всё рассказала.

– Ага! – говорит дядя, – Теперь тебя посадят!

– Пусть саджают, – говорю, – мне человека жалко! – позвонил куда-то дядя по телефону, приехала машина, труп забрали…

Мне двадцать лет… Стала я просить отпустить меня в Петропавловск – по тяте соскучилась. Хозяева не хотели отпускать: «Как же ты жениха ждать будешь?» «А мы перепишемся», – говорю, попрощались. Приезжаю в Петропавловск, и узнаю, что тятя умер. Опять я к тёте Шиме Михайловой —

она работала уборщицей рядом, в НКВД.

– Мы тебя не бросим, – говорит она, – живи, сколько хочешь! – три года прожила у неё. Вокруг – военные… Как-то 7 ноября была приглашена в драматический театр. Ну, как всегда раньше бывало, состоялась торжественная часть, концерт, потом – танцы. За мной старший лейтенант приударил, мне он не понравился – корявый после оспы, да ещё картавит,

я убежала. Однажды сидела с гитарой в руках на лавочке за воротами,

пела – жила я по-прежнему на Пушкинской, около здания НКВД. Мимо шёл парень, присел рядом:

– Как хорошо вы поёте! Можно посидеть с вами, послушать? Давайте познакомимся – Виктор Харламов! – как пристал, пристал! А на другой день пришёл свататься… Подумала я, подумала: сколько жить одной, по квартирам да у чужих людей? Парень, вроде, хороший. Так вышла замуж, увёз он меня в Шартанду – там у него была своя квартира. Он на службе, я в буфет устроилась. Кругом ссыльных с Кавказа много – чёрные, воинственные, непонятные. Я говорю:

– Витя, поехали назад, я их боюсь! – уволились мы оба, и – в Петропавловск, опять к тёте Шиме! Я устроилась на телефонную станцию, в 1936 году родила сына Толю. Война… Мужа немедленно забрали на фронт – военный. Однажды слышу по радио:

– За такой-то подвиг Ивану Горбаню присваивается звание Героя Советского Союза! – а позже ещё раз мне встретилась фамилия бывшего же-

Ниха, в списках погибших после войны… К тому времени, оказывается, он стал ТРИЖДЫ ГЕРОЕМ! Я долго плакала, а муж, Харламов Виктор Фёдорович, вернулся живой, но израненный, контуженный. Стали мы снова налаживать мирную жизнь. В 1948 году случилась беда. На месте, где в 1934 году снесли большой собор, в районе нынешней центральной площади, образовалось большое озеро, где купались мальчишки. Один стал тонуть, мой Толя полез его спасать. Тот выплыл, а мой двенадцатилетний сын утонул… Через четыре года, в 1950 году, родился Борис.

Двадцать два года проработала Шура телефонисткой на станции связи, вела большую общественную работу. Характер у неё не изменился – крутой остался, и не одна соседка прибегала в случае нужды за помощью, когда мужья бушевали после пьянок. А бывало тогда это нередко.

– Сынок рос, я продолжала работать телефонисткой, к тому

времени у нас уже собственный дом был – на ДСРе, свет проводили во все

дома, радио, и главное – я сама была хозяйкой! Водопровод первая на участок провела, ох и сад у нас был! Белым-бело весной, а осенью яблок – море! Я ничего не продавала – у нас специально во дворе у дома были вкопаны столы, скамейки – для соседей. Навалим яблок, ягод – приходите, ешьте на здоровье!

Я по-прежнему ничего не боялась. Чуть что у соседей случится, ко мне бегут – помоги! Одна из соседок – сестра Первого Секретаря ЦК Казахстана Кунаева, бывало, ночью со всеми шестью детишками прибежит ко мне – муж разгулялся! Я их накормлю, постелю, спать положу, сама схвачу палку – и на мужа её! Он матерится, а я хлещу его! Я высокая, он маленький, мой сын Борька кричит:

– Не бейте, мама, убьёте!.. – но больше всего сосед боялся, что я Кунаеву позвоню. Бывает, приду к ним, а соседка больная лежит, ребятишки плачут, печь холодная, дров нет. Я опять мужу нагоняй даю – слушается!

В другой раз сосед-ингуш разгулялся. В трусах, пьяный, среди ночи во дворе жену бьёт! Отобрала у него палку и его же отходила, мужика! В другой раз сосед-белорус пьяный дом поджёг. Я вместе со всеми побежала тушить пожар, а он в ведро бензина налил и хотел в огонь вылить. Я как ударила

ногой – весь бензин на него и опрокинулся. Он испугался, что сам загорится, и убежал. Потом был суд, посадили его на восемь лет.

У меня звание было – младший лейтенант связи. Как члена женсовета меня везде знали – и в обкоме, и в горкоме, и в милиции. В НКВД – само собой, там все свои были, знакомые. Пойдём, бывало, в Рабочий посёлок, обходить нуждающиеся семьи – там будь начеку, бандитов много! А на всякий случай я ремень в сумочке носила… Присмотрела однажды там сруб недостроенного дома, где банда собиралась, вызвала милицию, всех забрали! Муж за меня боялся:

– Ты когда-нибудь нарвёшься! – говорил.

Сын Борис отслужил в армии, стал работать корреспондентом в бишкульской газете, потом выучился на юриста и уехал в Магадан. Муж, с которым я прожила 35 лет, умер. В 58 лет осталась одна. Решительности было не занимать – продала дом, раздала всё нажитое, и с одним чемоданом прибыла к сыну – в Магадан! Борис в то время работал на ответственной должности. Хотя на пенсию могла спокойно жить, но не сиделось дома —

не из таковских. Нашла себе работу, да какую! Как раз по характеру, – и моя собеседница с удовольствием вспоминает то время, когда взялась заведовать общежитием, где жили 70 молодых мужчин.

И каких – бывшие «власовцы»! Осуждённые после войны и отбывающие срок наказания, тоскующие по дому, в её лице они обрели настоящую мать. Под её грозным оком в общежитии прекратились пьянки и матерщина, в комнатах стало чисто и по-домашнему уютно. Зарплата «слабых духом» подопечных ею конфисковывалась безоговорочно, и ложилась на их сберкнижки, которые у неё же и хранились. У «мамочки», как называли её и бывшие вояки, и матёрые уголовники. Команды её строго выполнялись – с ней было лучше не связываться, на руку она была тяжела.

– Я их жалела, ведь это начальство сдало их немцам. Разве их спрашивали? А они скучали по матерям, и меня любили – то и дело в своей тумбочке я обнаруживала подброшенные конфеты, печенье, мармелад. Ещё у меня две уборщицы в распоряжении были, и тридцать семь квартир, где надо было следить за порядком. Хоть и было мне уже под шестьдесят, ох и шустрая я была!

Семь лет с ними проработала, а потом пришлось уйти – переехала в другой посёлок, там же, под Магаданом. Опять на работу устроилась, сторожем около какого-то склада. Он всегда закрытый, что охраняла – не знала. Однажды меня завели внутрь и говорят: «Посмотри, что охраняешь». Я ахнула: горы золотого песка, несчитанные связки пушнины… Подобрала там негодного мужичонку, очистила, отмыла, стала за него зарплату получать. Накупила ему одежды, обуви, год возилась! Женила его, да на другой день дочь его «невесты» выгнала из дома. Что делать?

В это время я надумала домой в Петропавловск ехать, а мужичок-то мой подшефный – из Борового. Решила взять его с собой, семье вернуть.

Так-то он хороший был, только нужна была ему крепкая рука. Приехали в Боровое, какая-то бабка на улице узнала его:

– Мыша! Да який же ты гарный! Вин николы таким не був! Вот так баба! – встретились мы с его женой и детьми. Отец Михаила был по золоту в Магадане директор, и сам он был на хорошей должности, пока пить не стал. А пить он стал оттого, что жена гулящей была. Уехала она с детьми из Магадана, но и до сих пор, в Боровом, за ум не взялась. Дети порадовались за отца, но сказали, что с их матерью он пропадёт. Он и сам, увидев запившуюся жену, отказался.

– С тобой, – говорит мне, – жить хочу!

Так я в шестьдесят с лишним снова женой стала и прожила с Михаилом Васильевичем Козловым 25 лет. Шесть лет назад у меня умер сын пятидесяти трёх лет, а через год – муж, теперь я одна. Внучки живут на Камчатке, я их сама воспитала! Вот, стараюсь от дома далеко не отходить, вдруг позвонят? Нет, не звонят! Молчат… Только государство не забывает, всё мне бесплатно. И на телефонной станции не забывают.

Связала я своими руками 56 половиков, немного продала, а больше дарю. Хочешь, и тебе подарю? Стою как-то у магазина с половиком, пытаюсь

продать, а какой-то мужчина с меня глаз не сводит – мне же больше семидесяти не дают (ей в это время было 86). «Давай, говорит, вместе жить!» – а у самого ноги нет, а другой ещё есть – без руки, такие у меня теперь женихи… Недавно племяннице отдала 7000 тенге, ей нечем детей кормить. Ну а я, если умру, надеюсь больше на государство – похоронят! А то ещё поживу. Зиму-то почти пережили, ну а летом грех умирать!

Пожилая, но ещё красивая, крупная женщина перебирает снимки, на которых – вся жизнь её семьи, семьи, от которой никого не осталось. А я смотрю на неё и думаю: «Воистину, мудр не тот, кто много жил, а тот, кто много видел». На её глазах, с её участием родилось, сформировалось,

а потом разрушилось огромное государство, изменилась система человеческих ценностей, сформировалось поколение новых людей с другим мировоззрением. А, главное, свою большую и многотрудную жизнь прожила она достойно!

Воспоминания А. Н. Козловой, 1913 г.р.

СЫН БОРИС

«Горькому Кузеньке горькая и долюшка» (русск. пог.)

Я была знакома и с сыном своей соседки Шуры, Борисом Харламовым. Знала от него, что женился он на детдомовской девушке – дочери репрессированных родителей-москвичей Людмиле Матюшенко. Видела много её детдомовских снимков: сначала подмосковных, потом петропавловских, видно, и детей целыми детдомами ссылали в пятидесятые годы – подальше от столицы с глаз долой.

Вместе они уехали в Магадан – тогда все по комсомольской путёвке

или по зову сердца ехали на большие стройки. У них родилось три девочки. Жена умерла рано, Борис дорастил дочерей, поставил на ноги, потом снова женился на женщине с тремя детьми, поставил и их на ноги. Всё это было уже

в Магадане – и тут стало подводить здоровье, за короткое время – три

инфаркта. Врачи сказали: срочно уезжайте, если хотите жить, желательно – на родину! Всё оставив второй жене с её детьми (как обычно поступают мужчины, и ничего – родным детям) – квартиру, машину, всё остальное – поехал к матери в Петропавловск. Она в это время жила со вторым мужем

в однокомнатной квартирке в нашем 20-м микрорайоне, тесно…

Он был полный, очень чистоплотный, высокограмотный, всегда от него пахло хорошим дезодорантом, приятный на вид. Надумали мы с его матерью женить Бориса – сколько одиноких женщин страдает! Я сама повела его к одной женщине, которая очень страдала от одиночества, познакомить. Оказалось, она уже приняла какого-то мужчину, но Борис ей понравился:

– Приходите через месяц, посмотрю, как с тем поживётся.

Я решила больше сватовством не заниматься, но Борис сам нашёл

другую женщину, стал жить с ней. И жили бы, но её сын был против. Разошлись. Дома у матери тесно… И её муж – не отец родной… Тут Борис встречает знакомого, который заведует Домом для престарелых. Пригласил Бориса жить туда, условия жизни хорошие – отдельная комната, вкусная еда.

Цветущая усадьба с огородом, чистые комнаты, достойное содержание. Только… вокруг умирающие старики и подванивает лежачими больными. Один телевизор на втором этаже, который включают в четыре часа, а в восемь выключают, и полное безделье, безнадёга… Только смерти ждать, а ему – только пятьдесят лет… И родные три дочери есть, и три приёмные где-то живут… Умер в пятьдесят три года от очередного инфаркта… Матери в это время, Александре Никофоровне Козловой, которая, по её словам, ЛЮБИЛА КОМАНДОВАТЬ, было под девяносто. Она прожила ещё несколько лет…

Воспоминания Б.В.Харламова, 1950 г. р.

ЧУДНО, ЧТО ДОЛГО ЖИВУ

«Горько, горько, а ещё бы столько…» (русск. пог.)

– Когда я родилась, детей рано работать заставляли, с семи лет. А мне как первой больше других досталось. Остальные дети, кто после меня был, хоть в школу ходили – тогда положено было четыре класса закончить, а я так и осталась неграмотной, – вспоминает Устинья Макаровна Широченко. Раньше мы с ней жили в Рабочем посёлке на одной улице Ново-Ленина, звали её тётя Гутя. Была она тогда, в нашем детстве, уже зрелая женщина. Дочь её Зоя воспитывала двух деток – Любу и Гену. Сейчас мы опять соседи, только уже в новом микрорайоне города, живём в соседних пятиэтажках. Микрорайон новый, а мы – нет. Мне под шестьдесят, ей – под девяносто. Я пришла по-соседски её проведать да расспросить о внуках, с которыми мы вместе росли. И подумала – вот знакомы всю жизнь, а как мало я о ней знаю, попросила рассказать.

– Жили мы в деревне Сливное Мамлютского района Северо-Казахстанской – теперь – области, – продолжила рассказ Устинья Макаровна. – Скота отец, Макар Елизарович, и мать, Агафья Петровна Сусловы, много держали – сколько-то коров, сколько-то быков, лошадей, овец… Не помню – много! Пахать детей не заставляли, а боронить приходилось. Посадят верхом – потом-то сама стала залазать – и вперёд! Три

огорода больших было. Снимем огурцы – целая куча, солили в кадках, хранили в погребах. Сажали всего помногу – картошку, свёклу, морковь, арбузы… Дыни сажали на назьме – сладкие-сладкие! Вот говорят – потепление климата, а сейчас они почему-то в нашей местности не растут.

Было нас у родителей четыре дочери и пять сыновей. Все много работали, но и отдохнуть умели – в божественные праздники ни за что не брались! Деревня была богатая, ни про какой голод слыхом не слыхали. Потом государство решило сделать и тех, кто работает, и тех, кто бездельничает, одинаково счастливыми. И пошло-поехало: скот, сохи, бороны, зерно – всё отобрали, кого-то сослали неведомо за какие грехи, самых работящих хозяев. Лучшие дома отобрали, контор наделали – всё на наших памятях! Начался голод, мякину толкли и ели! Прямо все, кто ни

есть, дрищут кровью – дизентерия!

В 1930 году я вышла замуж за односельчанина – Андрея Алексеевича Широченко, его сестра была замужем за моим сродным (двоюродным) братом. Помню, не стали нас венчать в нашей деревне – идите, расписывайтесь в конторе! Мы поехали в другую деревню, в Коваль. А вообще-то народ больше молиться в деревню Голодная (теперь Казанская)

ходил. Андрей мне нравился, был он очень хороший человек, царство ему небесное! Сколько прожили – а прожили мы десять лет, – я его даже чёртом не назвала. Нет, один раз, правда, всё же назвала, так он удивился, переспросил: «Как ты меня назвала?..» Хорошо жили, дружно.

Пошли дети, первая Зоя – в 1932 году, другая девочка один день прожила, даже имя не успели дать. Аркаша – такой ангельчик был – умер в два годика и восемь месяцев – от дизентерии, страшный голод! Гена умер в таком же возрасте – от воспаления лёгких. Мы слабые от голодухи были,

и дети слабые, лечить некому и нечем. Жалко ли было деток хоронить? – Устинья Макаровна смеётся тоненьким детским смехом. – Про то одна подуш-

ка знает. Долго, по году, бывало, плачу по ночам! А кому пожалуешься? Вокруг, с приходом новой власти, словно чёрный мор: и взрослых, а больше детей, не успевают закапывать… Всё на наших глазах, всё на наших памятях…

От славы раскулаченных уехали мы в город Верхний Уфалей, на Урал. Потом – в Курган. Муж стал работать на железной дороге старшим кондуктором. Тогда работающим давали один железнодорожный билет, куда хочешь, и два раза в год – по своей дороге Омск-Челябинск – на всю семью. Ох, и поездила я тогда! В Минском была, в Оренбурге, ещё много где. В Москве была! Жили мы у знакомых, из их окошка Красную площадь видно. Мы всё смотрели на Мавзолей, где Ленин похоронен. Охрана, ох, большая! Сильная охрана! А люди идут и идут, очередь всё время! Я? Нет, не ходила, не видела Ленина, не люблю на мёртвых смотреть! Да и сколько он горя принёс… – всё на наших памятях!

А в Кургане когда жили, шибко плохо с хлебом было! Всё либо в Челябинск, либо в Петропавловск надо было ездить за ним. Ну, вот и решили переехать в Петропавловск, как сейчас помню – 9 мая 1940 года, поехали… В Кургане-то солнце было, тепло, дети в сандалях, в трусах. А как доехали – погода изменилась. В Петропавловске уже снега по колено! Идём с вокзала по железной линии в Рабочий посёлок, к сестре Фросе Пыхтиной – она жила на улице Островского. Муж ругает меня, что дети легко одеты…

Купили мы избушку недалеко от сестры, на улице Ново-Ленина, и сруб готовый для нового дома, хотели строиться. А через год – война! Кабы в Кургане жили, мужа бы не взяли, бронь на железной дороге была. А в Петропавловске он на «Маслопроме» работал, удобно – только линию

перейти. Ушёл на войну, тогда здесь 314-я дивизия формировалась. Отправи-

ли их сразу под Ленинград, и скоро пришло известие: «Пропал без вести». Потом уже, после войны, сосед Иван Чалов рассказал, что последний раз видел Андрея, когда в разведку вместе пошли…

Такая же судьба и у его отца была – погиб в Первую Германскую, оставив сына – моего мужа – трёх лет от роду… И мой отец тоже воевал в Первую Германскую, был ранен в лёгкие навылет, а всё-таки прожил де-

вяносто лет! И осталась я с двумя детьми – Зоей и Сашей. Мать моя

к тому времени умерла в Кургане, и папка с дочерью – моей сестрой Прасковьей – переехал ко мне. Пана-то грамотная была, ФЗУ (фабрично-заводское училище) закончила, в Кургане она метеорологом в аэропорту работала. А здесь, в Петропавловске, стала работать начальником цеха на

мясокомбинате.

Война. Дисциплина. Работали много. В те годы наш мясокомбинат был один из самых крупных в Советском Союзе, обеспечивали фронт мясными консервами. Бывало, по трое суток Пана не приходила домой, а молодая. Придут, бывало, подружки, зовут её в киятр, в городской сад – не

Идёт, этим она ленива была. С ней интересный случай был. Подростком ещё, шестнадцати лет, увидела она сон, будто стоит где-то, а вокруг много народа. Вдруг входит старец в длинной белой рубахе подпояской, положил на стол «Книгу Жизни» и говорит ей:

– Если хочешь, я прочитаю по ней твои дела – плохие и хорошие. Здесь записаны все твои грехи. А умрёшь ты 29 сентября 1941 года…

Жутко и стыдно стало ей от людей, которые всё слышали, и она проснулась, а сон запомнился. Прошло пятнадцать лет, 30 сентября 1941 года она шла по коридору в конторе здания мясокомбината, которое и сейчас стоит – упала и умерла – кровоизлияние в мозг от переутомления… К тому времени и сестра моя, Фроська Пыхтина, умерла.

Я работала в военкомате – стирала на солдат, потом перешла по соседству на автобазу, уборщицей. Война, жили мы с папкой и моими двумя детьми – Зоей и Сашей. Пока папка с нами жил – хорошо, корову держали, быка, сами сено заготовляли в Абрамовке, свиней, кур держали. По-

том уничтожили – они на огород лазят, да ладно, когда на свой, а то, бывает, на соседский, не укараулишь, беда… Отец-то без жены в пятьдесят три года остался, сначала хотел посвататься к одной ещё в Кургане, да невеста в бане

угорела – тогда много людей угорало от печек. Помню – рядом с нами, на Ново-Ленина, вся семья с восемью детьми угорела. А здесь, в Петропавловске, хотел на Брюшинихе жениться, а её на дороге случайно не то лошадьми стоптали, не то машиной сбило. И решил он: значит, не судьба…

Я тоже замуж не шла, чтобы детей не рожать, своих бы двоих, Зою да Сашу, вырастить! А женихи были, Илья Хрущов да и его брат Осип шибко уговаривали! Особенно Осип – «Поехали, говорит, на разъезд в Кондратовку, там жить будем!», но я всем отказала. Дети у меня родились в Кургане, а ВОЗРАСТАЛИ здесь, в Петропавловске, досталось им. Когда уже отец умер, затеяли мы с ними дом строить. Все вокруг строят, а мы в избушке живём. Тот сруб, что мы покупали, был давно продан, а новый ставить – не на что.

Тогда взяла я ссуду на работе в 1958 году, продала, что было у нас хорошего – пальто, швейную машинку, и купила у Сонюшки Мулдашевой – соседки – брёвен. Наняла мужиков, они поставили каркас дома, и стали мы с детьми шлак возить на тележке от железной дороги, опилки с глиной топтать, засыпать стены, обмазывать их навозом. Саше к тому времени восемнадцать лет стало – недоедали, недопивали, надрывались, а строили, никто не помогал, всё – своими руками. Сейчас-то я жалею – тогда люди ещё не понимали, как лучше, старались жить в своих домах. А в то время можно было получить квартиру! Либо уж построили бы мы дом ближе к церкви… В общем, не понимаю, как мы его построили – хороший, высокий, до

сих пор стоит!

Дуська, другая сестра, жила на соседней улице, работала столяром на заводе. Мебель нам поделала – шкаф, комод, стол, тумбочку. К соседям я ни к кому не ходила, этим я не интересовалась, чтобы зубы чесать – нужды нет! Человек я, что ли, такой? Пятьдесят лет на улице Ново-Ленина прожила – потом её в Ломоносова переименовали – и ни у кого не была! К Омельчужке только иногда забежишь на минуту, да к Соне Мулдашевой – рядом была, всё-таки. Ей, бедной, тоже досталось – одна троих детей вырастила…

Если у меня было время, любила вязать. Штук пять скатертей связала! Те уже износились, эта одна осталась, со мной живёт и живёт. Те скатерти были из юрочных (сложенных юрком) ниток, быстро пропали, а с ними и мой труд. А эта – она разглаживает сморщенными руками затейливую кружевную скатерть на столе – из ГУМАГИ (хлопчато-бумажные нитки), со стола не убираем, а она носится и носится! Вот это – филейная вязь, это – решеть…

Я уж позабыла, сколько, а Зойка говорила – я уже больше тридцати лет на пенсии живу. Если бы пенсию добавили, можно было б почаще в церковь ездить. Я когда сижу вечером одна дома, лампадку зажгу – мне светло, сижу у окошечка, ни о чём не думаю, а то ещё дурные мысли в голову полезут!

Молитвы читаю. Господь ещё в начале веку народился. Хорошо, как умру – Зоя жива будет, отпоёт в церкви! Неотпетому покойнику плохо, они совсем на другой стороне – отпетые на энтой, а неотпетые – на той… А грешники прямо в ад идут! Зое сейчас шестьдесят семь, прожили мы хорошо. Соседи, смотришь, пьянки устраивают, домашних гоняют, то отец за взрослым сыном с топором гонится, то сын с тем же топором – за отцом… Или соседям контры устраивают…

Нет, в нашей семье никто никого не ругал, не бузовал! Сами себе хозяевами были, и с соседями мирно жили. Зойка-то моя и то говорит: «За то тебе Бог веку дал, что никому зла не делала. Живи, говорит, живи, а то мне

кабала будет – внуки сюда придут, а им не работать – спать больше нравится». Сейчас-то мы с ней живём – рай господень: хлеб и сахар

есть, а мясо – это уж отвыкли. Хотели всё купить с килограмм – дорого! А теперь и пост пришёл, теперь – нельзя! Молоко, хлеб, сахар – вот моя еда. Хорошо… Сметаны хотела на днях взять, не взяла – дорого, а молоко беру – постный суп есть неохота. Каждый день – литру молока. Зоя – пол-литра выпивает… Булку хлеба разрежем пополам, я свою половину неделю

могу делимть, а Зоя может сейчас же съесть. Когда яблочко ели? Это уж я не помню, когда. Это же денег много надо, правда? Есть люди – ПИКУЛИРУЮТ (спекулируют), они едят яблочки, а мы – нет.

Я пока видела глазами – пряла, вязала по заказу, не все же умеют. Так мне, бывало, и маслица приносили – кто чё. А сейчас я не вижу… В магазинах, слава богу, всё есть, только-либо в карманах денежки были б. Картошки у нас нет – были бы молодые, сажали бы – хлеб и молоко. Тем и довольны мы, что с протя нутой рукой не ходим. И денег не будет, кажется – не пойдём! Совесть-то ещё есть! Так у меня всё есть, штанов вот только нет, отцовы кальсоны донашиваю, сносились. Все сейчас так живут, правда?

С сестрой Дуськой мы живые ещё, мне сейчас восемьдесят восемь, ей – восемьдесят два, она недалеко живёт. Я-то к ней бегаю, а она уже не может, и когда помрём – не знаем (больной «Дуське» почти сто лет сейчас, а моей героини давно нет). Жить стало неинтересно – то болит, друго болит, а каждый день то сварить, то постирать надо! А в Кургане ещё брат НАТОЛИЙ живёт, от мамы он маленький остался, вырос на моих руках. Когда из армии вернулся, приехал в Петропавловск, мы его не узнали. Молодой ещё – ему всего седьмой десяток. Сноха-то недавно приезжала, а его

давно не видела.

Мне самой чудно, что долго живу, и когда помру – не знаю…

Воспоминания У. Макаровны. Широченко, 1910 г.р.

ТРАКТОРИСТКА

«Живём не тужим – бар не хуже: они на охоту, мы на работу; они спать, а мы работать опять; они выспятся да за чай, а мы цепами качай» (русск. пог.)

В памяти она, как живая, а вот фотографию в своё время не догадалась у неё попросить, жаль. Героиней она себя не считала, но была – на плечах таких скромных тружеников и держится до сих пор наша страна, но подумать об их благополучии и счастье никому пока недосуг… Маленькая, хрупкая, сильно пожилая женщина, она постоянно ремонтировала или мастерила лавочку у нашего подъезда, на которой любила посидеть – и своротить – молодёжь. Безропотно подметала вокруг лавочки поутру шелуху от семечек, заботилась, чтобы сливные воды с крыши не подтекали под дом, разрушая фундамент, восстанавливала разрушенный заборчик у подъезда…

Уже лет десять нет Анны Аркадьевны – и мы живём без лавочки, дождевая вода из разрушенной трубы шурует прямо под фундамент и в подвал, а от заборчика остались только воспоминания… Царство небесное доброй, незабвенной Анне Аркадьевне Петровой!.. Вот её рассказ.

«Мы переехали в Казахстан в голодные тридцатые годы с Украины. Когда мать померла, мне шестнадцать лет было, отец после этого жил ещё пять лет. Десять детей родила моя мать, восемь из них умерли в разное время, остались

живыми мы с братом, Владимиром Аркадьевичем Кучеренко. Сталину я благодарная за весь его труд, он сколько раз в тюрьме был, на каторге за народ страдал, тридцать лет страной руководил! Он победил в войне злого фашиста, если бы не он, мы бы давно в Германии были батраками. Хоть и говорят, что он строгий был, а я люблю строгих начальников – где строгость, там и дисциплина. И после войны, когда он деньги менял, он делал это не как Назарбаев – за тысячу рублей два тенге. Я стала часто поминать Сталина в церкви за упокой, как своих родителей.

Во время войны я пять лет работала на тракторе. Когда председатель сельсовета стал набирать людей в трудармию, он наметил меня, так как у меня не было детей, а директор МТС сказал:

– Я бронь на неё наложу, она у нас такой механизатор – любого мужчину заменит! Бери любую другую.

Муж мой пришёл с войны в обе руки раненый, не мог кусок хлеба в рот положить. Я уволилась из механизаторов, стала работать техничкой в районной конторе. Брат Владимир до фронта был близко знаком с Дусей Ивановой, уйдя на войну, он оставил её беременной – ту беременность она абортировала. А когда Володя пришёл с фронта – взял её за ручку и в дом привёл, женился. Она была домохозяйкой, а он – завхозом в нашем сельсовете, у них родились три дочери и сын.

Была я совсем неграмотная, да немного сама научилась – могу читать и писать, только плохо. Тяжело всем было и до войны, и в войну, и после, но мы не согнулись, не дрогнули! Заменили ушедших на фронт мужчин, сели за рычаги тракторов, встали за штурвалы комбайнов, только после такой тяжёлой многолетней работы родить ребёнка я уже не смогла. Так вот и живу одна, как кочерыжка. Спасибо – племянники не забывают. А свою страну и Сталина я всё равно люблю!».

Воспоминания А. А. Петровой, 1920 г.р.

А ИВАН-ТО ТВОЙ ЖИВ!

«В добрый час молвить, в худой помолчать» (укр. пог.)

Было это в 1956 году, в Мамлютке, под Петропавловском. С проходящего по Транссибирской железно-дорожной магистрали поезда высадился целый десант молдавских цыган – с перинами, узлами и невероятным количеством детей. Тогда, в середине прошлого столетия, не диво было увидеть где-нибудь за городом или в городе, на пустыре, настоящий цыганский табор – с лошадьми, шатрами, телегами, кострами, походной кузницей, песнями, гадалками и прочей экзотикой. Я хорошо

помню то время, у нас, в Рабочем посёлке Петропавловска, цыгане

всегда селились на месяц-другой на большой поляне у бывшего

железнодорожного переезда, в районе Старого элеватора.

В то время для государства это была актуальная проблема – цыгане. Они не желали подчиняться общей дисциплине, продолжали кочевать, не хотели работать на производстве, не желали отдавать детей в школы, даже документов не имели. А между тем в Советском Союзе шла борьба за всеобщую грамотность, ну никак не подходили цыгане под общую линейку!

Погружённая в дремоту жаркого летнего дня, Мамлютка моментально ожила: закудахтали куры, спасаясь от предприимчивых черномазых подростков; закричали местные бабы, предупреждая соседок и срочно собирая с верёвок не высохшее после стирки бельё; залаяли на незваных гостей собаки, охраняя хозяйское добро. Молодые, старые цыгане и цыганки вместе с детьми, шатались по селу, предлагая свои услуги – кому лошадь подковать, кому обручи на рассохшуюся бочку набить, кому погадать, заодним попрошайничая и зорко приглядывая – что где плохо лежит и где на огородах начал зреть урожай…

Для деревни прибытие цыганского табора – большое событие! Дрёма моментально спала с жителей, каждый стал думать, как воспользоваться ситуацией. Больше всех заволновались бабы – надо было с помощью карт ли, рук ли, колдовства ли прояснить прошлое или переменить будущее. Из потайных мест доставались последние сбережения, изворотливый бабий ум изощрялся в пожеланиях, а старая Федосья пошла в сарай, нашла в гнезде пару тёплых яиц и, пряча их под фартуком, который днём никогда не снимала, вышла за ворота: «Пусть помянут моих Ваню и Алёшу», – думала она о погибших на войне, на Украине, сыновьях. Никогда не забывала она о них, болело материнское сердце, хоть и прошло после получения

похоронок пятнадцать лет.

По улице шла старая полная цыганка, держа за руку смуглого малыша, их глаза встретились. Ещё ни слова не успела вымолвить Федосья, протягивая цыганке яйца, как услышала от той:

– А Иван-то твой жив! – и пошла дальше, не останавливаясь, к богатому дому в конце переулка, укладывая бережно яйца в карман. Федосья словно онемела – она так и не успела слова молвить. Ей бы побежать за вещуньей, выспросить всё, выпытать, вымолить, да ноги не слушались! Едва добрела до своей лавочки у ворот, и рухнула – в глазах темно, а сердце словно ожило, потеплело от несбыточной надежды!

Все эти годы младший сын, Николай, был рядом, но дня не бывало, чтобы мать не вспомнила Ивана и Алёшу, и чудилось иногда, что те живы. Никому не говорила она, что свечи в церкви ставила «во здравие», а не «за упокой». Ещё сочтут односельчане сумасшедшей, ведь и товарищ Ивана, приезжавший на побывку ещё в сорок четвёртом году, уверял, что Иван погиб на его глазах в 1941 году, под Одессой. Правда, потом и сам пропал в этой мясорубке… Уже и мужа – отца Ивана – не стало, умер несколько лет назад, а мать всё болела за своих деток: неужели где-то лежат их косточки, и не могла такого представить. Да разве для того матери рожают детей, чтобы мочь себе такое хотя бы вообразить?

Когда-то они сами, их деды и прадеды жили на Украине. В двадцатые годы были раскулачены и сосланы на Волгу, в Сызрань, обжились со временем и там. Первого сына, Ивана, призвали в 1939 году, послали служить на Западную Украину, почти на их родину. Через два года пошёл служить второй сын, Алексей. И тут – война! Старшие сыновья воюют, младший же сын попадает, как немец, уже не в армию, а в трудовой лагерь, престарелых же родителей с Волги, ввиду приближающихся фашистов, высылают сюда, в Северный Казахстан. Идут репрессии немецкого населения, снова отнимают имущество, семьи раскалываются, одних – сюда, других – туда, люди теряют связь друг с другом.

Федосья с мужем поселились под Мамлюткой, горевали о сыновьях. И чёрный день настал – пришла похоронка на Ивана. Алексей продолжал воевать, писал письма, но через год пришла похоронка и на него. Война закончилась. Николай из лагерей вернулся живой и почти здоровый, женился, пошли дети, завели хозяйство. Все вместе много работали, и труды стали окупаться. Новый, хороший дом построили уже в самой Мамлютке. На жизнь было грех жаловаться, вот только после переезда в новый дом все связи с родиной, с родными и знакомыми, были окончательно утрачены.

И вдруг эта странная цыганка, эти непонятные слова, эта невероятная надежда… Был бы сын живой, нашёл бы их, сообщил о себе… Впрочем, куда? Давно никто не знает, где они осели, а кто и знал, сами давно пропали… Да и им самим ничего о других не известно… Старая Федосья теребила сына, сноху, те стали предпринимать активные попытки выйти на связь с родными, знакомыми, бывшими односельчанами.

И что же? Иван в самом деле нашёлся, живой! Оказалось – живёт

он с семьёй в Новосибирске! И наступил день, когда на перроне Мамлютского вокзала он обнял своих родных! Почти неузнаваемый, но близкий и родной!

Я не берусь описать чувства матери, почти двадцать лет не видевшей сына и большую часть этого времени считавшей его погибшим… Разве можно найти для этого слова? А в Мамлютке Ивану понравилось – семья Николая жила

намного зажиточнее, сытнее и вольготнее, чем его семья в большом городе.

– Переезжайте к нам, поможем и построиться, и хозяйство завести, чего вам жить впроголодь? – звали его Николай и мать, решено было соединиться. Через год Иван снова приехал уже на похороны матери – то

ли её сердце радости не вынесло, то ли она сама запрограммировала себя дождаться встречи. И снова было решено – надо соединяться, переезжать в Казахстан! Но вдруг в 1957 году немцам разрешили вернуться в Поволжье! И переехал Иван в Сызрань, куда его давно тянуло. А Николай стал нашим земляком. Он по-прежнему живёт в Мамлютке. От него самого я и узнала эту удивительную историю…

ЖИЗНЬ – ПОЧТОВЫЙ ТРАКТ

«Хотя шуба овечья, да душа человечья» (укр. пог.)

А ведь не настолько далеко в историю ушло такое явление, как «почтовый тракт». И в нашем городе Петропавловске до недавнего времени жил человек, который родился на «бекете». Так казаки называли почтовые

станции. Это Михаил Григорьевич Скиданов, он прожил почти сто лет, и от него я узнала много интересного.

«Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранился? Погода несносная, дорога скверная, ямщик упрямый, лошади не везут – а виноват смотритель!..» Знакомые строчки? Ну, конечно – Пушкин! Вплоть до первых лет советской власти, несмотря на наличие телеграфа и железной дороги, существовал и Сибирский почтовый тракт. На нём и стояло село Рублёвка – одно из связующих звеньев почтовой связи между Петропавловском и Карагандой.

Верстовые столбы отмеряли точно по двадцать пять вёрст от одной станции до другой, где на постоялом дворе можно было отдохнуть, заказать чаю или варёных яиц, дождаться лошадей, а то и переночевать. Здесь шла регулярная перевозка пассажиров, грузов и – самое главное – ГОСУДАРСТВЕННОЙ ПОЧТЫ! Станция обычно представляла двухэтажное деревянное здание, Рядом – никаких пристроек, сараев строить не позволялось, очевидно, из соображений пожарной безопасности. В нашей местности содержателями станций обычно бывали казаки. Государство заключало с ними контракт и давало ссуду на приобретение сорока пяти – пятидесяти лошадей.

В Петропавловске бекет находился в районе нынешней ГАИ, около старой крепости. Там до сих пор сохранился двухэтажный дом, похоже, он и был бекетом. Заведовал им в последнее время существования некий Попов.

Корольковы – потомственные почтосодержатели в Астраханке, а Першины – в Богодуховке. А станционным смотрителем в Рублёвке был старый новоникольский казак Суставов. В селе его любили за трудолюбие и весёлый нрав, и в свои восемьдесят лет он исправно содержал почтовую станцию.

Как и на других станциях, здесь сновали государственные чиновники по своим делам, предъявляя подорожную грамоту, требуя свежих лошадей. За молодыми конюхами здесь приглядывали старшины – с них был особый спрос, ведь почтовая лошадь – не крестьянская доходяга. Особый корм – овёс и сухари – обусловливал лёгкость конского хода и выносливость в дороге! Ямщиков держали человек двенадцать – обычно из числа казахов, за шесть рублей в месяц, это была хорошая работа, ею дорожили.

«Почта прибыла!» – новость разносилась мгновенно, ни секунды промедления! Большие кожаные баулы с двумя ручками – какой на половину, а какой и на весь центнер весом, с документами, деньгами и ценными посылками бережно переносятся в другую повозку и… только свист ямщицкой плети раздастся, да пыль заклубится вслед… Но иногда, случалось, не хватало лошадей, тогда выручали местные жители. Во всяком случае, в окрестности станции многие этим и жили.

Хоть и быстро бегали почтовые лошади, а новости по стране, особенно до деревень, доходили туго – газеты в селе имели право получать только поп да учитель. Когда в начале века в Японии случилось жуткое землетрясение и четвёртая часть этой страны ушла под воду, в Рублёвке об этом узнали

только через полгода. Кроме государственных чиновников, через станцию следовали обычные пассажиры. Много людей ехало из Москвы, Санкт-Перербурга. По одному и целыми семьями ехали в Боровое – на популярное тогда кумысолечение, которое хорошо помогало, в частности, от туберкулёза, да и просто отдохнуть.

Всем умел угодить смотритель Суставов, за что и пользовался расположением пассажиров и начальства. Одна беда – дела передать было некому, сыновей у него не было, только две дочери да жена. Таким и запомнил его Михаил Григорьевич Скиданов – крупный, статный, неутомимый старик в полувоенном френче и сапогах, зачастую навеселе и всегда с прибауткой. Казалось, дано ему прожить два века, но получилось по-другому. После революции у станции, до тех пор работавшей, как часовой механизм, появились сбои в работе – не было того, другого, мобилизовывали людей на гражданскую войну, отбирали лошадей. А главное ясности не было – как жить

Дальше?

Когда явился уполномоченный Колчака и реквизировал сразу тридцать лучших лошадей, восьмидесятилетний Суставов впервые заболел.

А когда «красные» пришли с постановлением забрать остальных лошадей, он и вовсе на всё махнул рукой – делайте, что хотите! Подогнал старый собственный экипаж, обтянутый облезшей давно кожей, запряг собственную пару лошадей, посадил рядом жену, дочерей. Поклонился большим поклоном родной земле, перекрестился, простился с теми, кто случился рядом, с трудом взобрался на сиденье кучера и сам взял в руки вожжи – будто

разом постарел на много лет. А всего через год прошёл слух, что умер. Кончилась его жизнь вместе с почтовым трактом…

Воспоминания М. Г. Скиданова, 1903 г.р.

СТАНЦИОННЫЙ СМОТРИТЕЛЬ

«Храни себя от бед, пока их нет» (укр. пог.)

Ну и красавчик был новобранец! А как улыбнётся!.. За рост да за красоту Григорию Скодинову (фамилия со временем потерпела изменение), деду Михаила Скиданова, и выпала редкая честь служить в Лейб-гвардии – Девятом Семёновском полку в столице Санкт-Петербурге, охранять царский трон! Было это ещё в позапрошлом веке. Отец Григория, Архип, крестьянин Харьковской губернии, очень гордился сыном, удостоенным служить в полку, где сам Суворов когда-то прошёл путь от солдата до генералиссимуса! Может быть, в глубине души он надеялся, что и сын его, Григорий, сделает военную карьеру, избежит тяжёлой участи земледельца…

Вышло не так – отслужив положенное, сын вернулся на родину, женился. Отец разделил собственную землю на трёх сынов, скудными оказались наделы. И вдруг – Столыпинская реформа! Звали смелых людей на новые земли, обещали многое. После долгих мытарств, в 1907 году, переехал Григорий с семьёй под Петропавловск, в село Рублёвка. Стали жить

при почтовом бекете (станции). Круглый год мчались чиновники разных рангов по государевой нужде, предъявляли смотрителю подорожные грамоты, да покрикивали, требуя свежих лошадей. Беда, если лошадей не окажется! А это случалось, тогда выручали местные жители.

Хоть степь в этих местах на вид скудная – один ковыль, а рожала целина хорошо: и хлеб, и масличные культуры, на славу, однако Григорий много земли не пахал. Всего две-три десятины засевали они пшеницей и овсом, да с четырёх десятин заготавливали сено для трёх лошадей да двух коров – жили в основном за счёт заявок с бекета. Свежие лошади всегда

были наготове…

Между тем семья увеличивалась, ждали пятого ребёнка, когда началась Первая мировая война. Григорий Архипович немедленно был мобилизован на фронт. Стоит ли говорить, как тяжело приходилось его жене Прасковье Григорьевне? Вскоре из пяти детей остались двое – Миша и Илюша. В два годика Илюша умер от дизентерии. Землю Прасковья Григорьевна продолжала обрабатывать, выращивать урожай. Иногда староста давал в помощь пленных – это были румыны, бессарабы, чехи. В 1916 году, после ранения, отец вернулся домой больным, с повреждёнными после газовых атак лёгкими. Через четыре года он умер

в возрасте всего сорока восьми лет. Время и без того тяжёлое —

гражданская война, голод, болезни, безденежье. Сначала у хозяев вымерла скотина, потом смерть стала косить людей. Как жить?

Повела мать старшего сына, тринадцатилетнего Михаила, к богатому хозяину. Мальчишка… Желающих наняться в батраки много, надежды

мало.

– Умеет ли малец быков запрягать? – спросил хозяин.

– Умеет!

– Пусть покажет! – мальчик сноровисто запряг, не впервой.

– Ладно, пусть остаётся!

Это была большая удача. Работал мальчишка от Троицына дня до Покрова, полгода, старался, и получил по уговору 25 пудов пшеницы и новые штаны. Зиму кое-как пережили. К весне Миша подрос, и нанялся уже работать как взрослый – пахал, косил, копнил, ставил стога, молотил, заготавливал кизяки, делал саман для построек. Все эти работы и для взрослого тяжелы, а что говорить про мальчика… Заработал грыжу, но осенью подвёз на хозяйской телеге к своему дому уже 40 пудов пшеницы! Своё зерно молотил по снегу, когда хозяйское лежало уже в амбарах. Михаила радовало, что сёстры его и младший брат играли в куклы, ходили в школу – как положено детям. Время революции прошло как-то незаметно…

– В это время началась индустриализация страны – вспоминаеит мой собеседник, Михаил Скиданов. – Мы стали выпускать свои машины, трактора. Народ был малограмотный, и потому тогда, если человек выучился на водителя машины, тракториста – это было всё равно как сейчас – на лётчика. Выучился я и на тракториста, и на водителя, наступил 1933 год, потом 1934-й. Работал я в Возвышенском районе области.

Как-то приехал из рейса, зашёл к начальнику политотдела, а у него мужчина сидит – огромного роста, в форме лётчика, из Москвы, уполномоченный. В тот год урожай отличный удался, но была угроза, что не успеем с уборкой – хлеб мог уйти под снег. Вот и ехали уполномоченные из самой Москвы, чтобы мобилизовать все силы на уборку. Я зашёл в контору, а мой начальник и говорит уполномоченному:

– Вот вам шофёр, – тот встал, руку подал, представился, жаль, что я не запомнил фамилию. Сели мы с ним в мою машину, поехали в Булаево. А впе-

реди нас другая машина ехала, везла Сергея Мироновича Кирова, приезжавшего с той же целью в нашу область. Они свернули перед нами в Чаглинский совхоз. Через два месяца Сергея Мироновича убьют в собствен-

ном кабинете…

Потом Михаил Григорьевич переехал жить в город Петропавловск, шесть лет проработал в облпотребсоюзе сначала водителем, потом – заведующим механическим складом.

– Жили тогда у нас в городе китайцы, люди хорошие, трудолюбивые, пищу готовили по-своему. Было у их артели несколько цехов – квасной, алкогольный, конфетный, в селе Кривозёрка сажали большие огороды, овощи выращивали. В 1939 году стал я работать у них: возил продукцию в городские буфеты: мёд, яйца, конфеты, овощи всякие. Машина у меня была ГАЗ-2А. Как-то вызвали меня в НКВД и неожиданно предложили работу, я пошёл, а через месяц все гаражи в городе объединили в одну автобазу.

Скоро началась война. Какой-то умник из начальства распорядился, и погрузили нас, водителей, вместе со всеми машинами, в железнодорожный эшелон, отправили на запад, под Можайск. А когда маленько опомнились да потребовались машины тому же начальству, им докладывают:

– Нет в городе ни одной машины!

– Вернуть!!! – уже за Казанью мы были. Сняли нас с эшелона, двое суток стояли в поле – не было горючего. Потом достали где-то, заправились и своим ходом вернулись в Петропавловск. Наложили на нас бронь, то есть водители не подлежали мобилизации на фронт. А хотелось сразиться с врагами лицом к лицу! Работать же и во время войны, и после было тяжело – дороги плохие, иногда по нескольку суток сидишь в какой-нибудь колдобине вдали от населённых пунктов – ждёшь помощи. Мокнешь, мёрзнешь, страдаешь от жары, от холода, от дождя, без еды и питья. От машины не уйдёшь – воровство большое было, за груз надо отвечать. Из-за нервов я сильно заболел желудком и целых три года провалялся в больнице. Потом снова работал, а в 66 лет пошёл на пенсию.

Вот и получилось, что вся жизнь моя – как длинный почтовый

тракт. За одной станцией – другая. Тяжёлой была жизнь, не надеялся, что стану долгожителем. И по статистике водители долго не живут – слишком много стрессов на дороге испытывают.

Было Михаилу Григорьевичу Скиданову 95 лет, когда он рассказал мне свою историю. По жизни его сопровождала верная подруга Матрёна Си-

доровна. Много лет она работала санитаркой в бывшей поликлинике на улице Красноармейской. Горе и радость делили супруги ни много ни мало – семьдесят лет!

Воспоминания М. Г. Скиданова, 1903 г. р.

НЕХОРОШИЙ ХАРАКТЕР

«Счастью не верь, а беды не пугайся» (укр. пог.)

– Родилась я в 1913 году, в селе Медвежка под Курганом. В семье было десять детей, с родителями – двенадцать. Мать моя, Пелагея Терентьевна Колесникова, красивой была, а детство у неё было очень тяжёлым. Жили они на Украине. Сиротами с братом остались, когда ей было три года, а ему —

шесть. Кто-то их пожалел, вырастил, но с братом разлучили. Снова встретились с ним, когда им было по шестьдесят лет, стариками. Брат так всю жизнь и прожил на Украине.

Пелагея, когда подросла, работала у немцев в экономии – так зажиточные хозяйства в тех местах назывались, там и встретилась с моим будущим отцом, тоже батраком – Сидором Тимофеевичем Родно. Поженились и подались с ним в Казахстан, на вольные земли – государство приглашало туда желающих приложить руки к земле. Получили они надел земли, рады без памяти, здесь и ОКОПИРОВАЛИСЬ. Своими руками построили дом из самана, как все, длинный такой дом. В одной горнице пол деревянный, в другой – земляной. Гладко так руками вымажем землёй, края выведем, уголки – красота! И прочный…

Помню: в горнице круглая печь, мы, дети, встанем вокруг, греемся и семечки лузгаем. Много кожуры на пол нащёлкаем, потом подметаем. Мать всё время на кухне – готовила, и на пашне работать успевала. А ещё женщины и дети пряли, ткали ткани, полотенца, ковры, дорожки, шали вязали, сита

плели из конского волоса – всё самим делать приходилось, денег на покупное нет. Сестра Валя особенно рукодельница была, всё у неё получалось! Не училась нигде, а шила всей семье шубы, пальто, костюмы, платья…

Отец, Сидор Тимофеевич, тоже на все руки мастер – и столяр, и плотник, и кузнец, и печник, ну и, конечно, земледелец. В праздник если одну рюмку водки выпьет – и всё, мать совсем не пила. Отца мы боялись и уважали, даже став взрослыми, строгий был! Перед едой, помню, приказывает:

– Молитесь! – все падаем на колени и молимся. А если кто ослушается – за ухо его или на соль коленками. Минут двадцать-тридцать

Стоим, больно, плачем!

– А ну, вставайте! – долго такой урок помнится, в другой раз приказы повторять не надо – по струнке ходим! Работали все с детства – сначала гусят пасли, потом начинали за животными ухаживать. Сеяли, кроме пшеницы,

лён, КОНОПЛЁ. Коноплё после уборки недели по две в озере вымачивали, потом вытаскивали, сушили, мяли руками, ногами, били деревянными колотушками. Человек по пять стоим, топчемся. Потом отец сделал механическую мялку, ткацкий станок – тоже его работа.

Мой брат Егор молодым погиб – ездил на заработки в Карталы, как-то вёз домой тридцать пять рублей, кто-то позавидовал: убили, деньги забрали. Другой брат, Анастас, войну прошёл, жил в Донбассе, лет до шестидесяти. Детей у него не было. Гриша с Медвежки переехал жить в Алма-Ату. Тимофей, лет тридцати, погиб в аварии – жил Тимоша в другой деревне, по соседству. Заехал он как-то, до гибели ещё, ненадолго с товарищем домой, познакомил. Мы и понравились с Михаилом друг другу. Было мне лет двадцать в 1933 году. Сватать меня приехала его мать, гречанка – красивая, черноглазая, но неграмотная. И стали мы жить в Возвышенском совхозе, в бараке, в одной комнате с его матерью, прожила она 72 года. Голода у нас не было —

ячмень, пшено мололи и ели.

Через год после свадьбы поехала я, беременная, навестить своих

родителей, там и родила, прямо у них дома, сына – приспичило ему… На-

звали его Альберт. Почему? Начальника мужа так звали, вот и сына назвали, чтобы потом тоже начальником стал. Имя это мне понравилось, необычное. По-домашнему – Алик. В 1936 году переехали в город Петропавловск. На углу улиц Куйбышева – Моторной, где сейчас детсад стоит,

построили домик, опять из самана. Сами топтали глину с соломой… Много это работы, тяжёло. Алик, сын, к тому времени семь классов закончил, у баптиста Тагильцева выучился на фотографа: тот в городском парке держал фотомастерскую. Затем сын закончил водительские курсы и в армии служил

уже шофёром на Дальнем Востоке, в Советской гавани.

После армии приехал к тётке в Москву, встретил в Люберцах хорошую девушку, женился. Невестка – красивая, кудрявая, высокая, но вспыльчивая, как я, и внучка Ольга вспыльчивая. Жили они здесь, в Петропавловске. Сын, кроме работы, любил на рыбалку съездить, на охоту. А тут приходит известие из Чистовского совхоза, где мать мужа, свекровь жила. Пишут – пошла она к сестре Марфе в соседнее село, и не дошла, пропала, убили, верно. Так

и не нашли…

А сыну нашему в тридцать четыре года почки внезапно отказали, тоже умер. Остались мы без единственного сына… Работала я в Петропавловской городской поликлинике, которая на Красноармейской была, в старинном здании, санитаркой. Здание и сейчас стоит, а людей сколько сгинуло за время его существования… И нам с дедом уже по девяносто лет. Как меня муж зовёт? Мотя, а я – его, если в добром здравии (в хорошем настроении) – Мишенька. Только это редко бывает, нехороший у меня характер! Доктор в прошлом году пришёл, ругает, что в больницу не ходим. Спрашивает:

– Сколько лет вы вместе живёте?

– Семьдесят, – говорим.

– И не надоели вы друг другу?

– Нет, – говорим, – не надоели. Правда, Мишенька?..

Рассказ М. С. Скидановой (в девичестве – Родно), 1913 г.р.

ЛОШАДИНОЕ СЕРДЦЕ

«Нужда научит горшки обжигать» (укр. пог.)

В семье нас было шесть детей, жили мы в Архангелке – переселенцы с Украины – вспоминает моя собеседница, Безуглова Валентина Яковлевна. – Из раннего детства сохранилось в памяти, что брат Тимоша

принёс из школы перед Новым годом стеклянный шар – ёлочную игрушку. Надо знать жизнь, которой жила старая деревня: тяжёлый труд с детства, грязь, пот, вши, клопы, грубая одежда из самотканых материй, грубая речь, чтобы представить, какое впечатление на меня произвела обычная сейчас ёлочная игрушка! Она была необыкновенная – нереальная, загадочная, хрупкая… На тот момент это было самое красивое, что я видела в жизни!

Конечно, мне хотелось её подержать в руках, но Тимоша берёг её как зеницу ока. Прятал он шарик в горнице, в угловом столике. Однажды я улучила момент, когда мама была занята на кухне. Шмыгнула в комнату, просунула руку, и… вот оно, зеркальное чудо в моих руках! Боже, как волшебно

преломлялся свет на его поверхности!

Внезапно в комнату вбежал Тимоша и вскрикнул. Я попыталась убежать и, конечно, уронила шарик, осколки брызнули в разные стороны! Брат заплакал, и хотел свести со мной счёты, но мама не дала меня обидеть.

Неподалёку жили бабушка и дедушка – родители отца, они меня очень любили, я у них почти всё время и жила. «Наша дочка» – называли они меня. Бабушка всё младшего сына Андрюшу ждала из армии, специально для него посадила грядку огурцов. Не дождалась – в 1916 году ходил страшный тиф, целые семьи вымирали за несколько дней. Мёртвых собирали, складывали в общие ямы, обливали известью и сжигали – если некому было хоронить. Бабушка с дедушкой умерли, их похоронили дочери. Тут и Андрюша вернулся.

В это же время умерла моя мама. Помню, надели на неё самое лучшее платье – шерстяное, розовое, венчальное, и понесли на кладбище. Я так плакала! Не потому, что маму было жаль, а потому, что на кладбище

меня не взяли – было мне пять лет, я не осознавала потерю, просто хотелось пойти со всеми вместе. Сестра Ульяна к тому времени была уже замужем за Сазоновым, жили они на разъезде в Кривозёрке, имели дочь Надю. Узнав, что родители умерли, Уля бросила мужа, забрав дочь и своё приданое – пять овец, вернулась в родной дом и стала воспитывать нас, сирот. Потом она вышла замуж за Семёна, родила четырёх сыновей и дочь Валю. Сыновья

у неё выросли подлые.

Когда Колчак из Омска заходил, страшно было. Помню, раз во двор заехал вооружённый казак на коне – шея и пол-лица пуховым платком замотаны, в крови. Ну и испугались мы, дети! А чаще всего мы просто ничего не видели и не понимали. Сестра Тася меня и Валю закутывала обычно

потеплее в шали, и мы сидели у соседей в подвале, дрожа от холода и страха. Когда выпустят из подвала – стрелой мчимся домой, залезем на печь, греемся. Там у нас форточка была прорезная. Жарко, бывает, станет, а раздеваться нельзя – вдруг опять стрелять начнут, надо будет быстро

к соседям бежать снова в подвал, спасаться. Откроем форточку – не надышимся!

У другой сестры Таси муж был хороший – Пётр Петрович Смагин. Первая жена у него умерла от родов, он и женился на моей сестре. На свадьбе ей выносят ребёночка: вот тебе, невеста, подарок от жениха! В это время мы переехали в город Петропавловск. Тогда Зенков большой богач был, скотом торговал, сын его учился за границей. Тася стала работать на кожзаводе. Ещё был завод «Кожхимик», где хозяином был Димитряков. У него в прислугах была красивая девушка. Мой дядя Андрюша, которого мать не дождалась, на ней женился. Он в то время тоже работал на кожзаводе. У них родилась дочь

Клава, которая сейчас директор школы на Бензострое, и сын Володя. А дядя Андрей потом погибнет на фронте.

Скоро Тасиной семье дали комнатку в бараке, я стала жить у неё.

В 16 лет пошла работать – по четыре часа работала на шпальт-машине. Потом сестра говорит: увольняйся и учись в школе, стала я учиться. Там же, на кожзаводе, была школа. Преподавали сосланные с Украины поляки, муж и жена, их дочь Ванда очень хорошо танцевала и руководила самодеятельностью. В клубе кожзавода ставились целые балетные спектакли, которые пользовались большим успехом у горожан – зал всегда был полон. Потом я училась в школе, бывшей царской гимназии, что в районе

Телебашни, девочки и мальчики – отдельно.

После школы мне хотелось быть портнихой, но неожиданно оказалась на курсах машинисток – брат оплатил. Учила нас какая-то нерусская женщина по американской системе. На этих курсах подружилась с Валей, полненькая такая девочка. Я оказалась способной в этой области, и занятий не пропускала. Каждый день включала в работу новый палец. Система такая, что большие пальцы почти неподвижно лежат на определённых буквах, а остальные работают так, что на клавиатуру и смотреть не надо – только на лист. Со стороны смотреть на это было непривычно. Мне всё это очень нравилось, выучилась я за месяц, а моя подруга не смогла. Стала я работать в профорганизации на том же кожзаводе. Начальник как-то посмотрел, как я работаю, и говорит:

– Валя, что ты по клавиатуре, как рак, ползаешь? Надо вот так – пальчиком, пальчиком… – я и стала работать пальчиком. Только когда

я утратила способность работать всеми пальцами, узнала, что квалификация моя стала ниже. Время от времени ездила к сестре Тасе в Атбасар, они к тому времени уехали. Она была в совхозе управляющей молочной фермой. Там было много ссыльных из Ленинграда, помню, они часто получали посылки

из дома. Там я и познакомилась с Сашей Безуглых, он работал на той же ферме счетоводом. Пристал он ко мне и пристал!

Как-то погостила я у сестры, забрала её сына Славика с собой – Тимоша просился, и собралась уезжать. Сестра плачет – она рассчитывала, что я останусь насовсем, а что там: аул и аул, я уж к городу привыкла! Мне и место секретаря в политотделе нашли. И Саша не хочет, чтобы я уезжала – да что мне он!.. Уехала… Через некоторое время я снова приехала – по делу. Саша обрадовался, думал, что из-за него. Мне девятнадцать и ему

девятнадцать… Ничего он был, только вредный, к спиртному уже имел склонность – у его отца-то в сарае всегда стоял ящик водки, и матерился он вовсю. Я к этому была непривычна и слово грубое даже сказать не могла.

Судьба у Саши была тяжёлая. Мальчишкой его отец отдал

в юрту богатому казаху, целыми днями он пас скот – овец, коров, а мать Сашина от беспокойства чернела. Рано Саша и пить научился. Потом он переехал на молочную ферму скотником – там в основном казахи со скотом управлялись, да доярки работали. Но он всё-таки выучился на счетовода. А мать его работала в магазине – продукты выдавала по карточкам.

Встречались мы с ним, посидим, бывает, возле дома на лавочке. Нет, без поцелуев, целоваться я не любила – а, может, Сашу не любила. И решили мы с ним пожениться, привёл он меня к себе домой. Свадьбы не

Было – просто зарегистрировались в сельсовете. Было у них в доме три комнаты, а одной мы и стали жить. Многого я не понимала тогда. Никогда не забуду: расписались мы с ним, а соседка говорит:

– Валечка-Валя, ну какого ты мужа себе выбрала? – значит, она уже тогда видела, что он негодный для жизни… В Атбасаре на автобазе было две колонны машин, и до войны было две женщины-шофёра. А как война началась да мужчин – и мужа моего – забрали, за рули сели женщины, жёны.

Муж больше писарем при штабе на Украине был, иногда штаб выезжал на фронт, писал он мне хорошие письма.

А мне начальство велело заведовать автобазой: всё надо было оформить, наладить работу, кроме меня было некому. Я всё делала, автобаза работала хорошо. Там много чего можно было присвоить – на складах много

добра всякого, но я работала честно. Когда появился человек, которому можно было передать эту работу, мне за хорошую работу дали самую лучшую корову, она давала по восемнадцать литров молока! Продала я её за четыреста рублей, и переехала с сыном в Петропавловск – ему тогда два

годика было. Вернулся муж, он работал счетоводом в райисполкоме. Я устроилась секретарём-машинисткой, а муж пришёл в организацию и уволил меня:

– Ты будешь работать, а ребёнок будет скитаться?..

А на самом деле – из-за ревности, такой ненормальный! Сам пил, гулял, а я всё жила с ним да думала, что вот-вот разведусь. Да и от людей стыдно было – разводиться. Сын вырос, я стала работать в райкоме партии на Красноармейской, помощником секретаря. Три раза в месяц собирали всех директоров заводов, принимали решения, писали протоколы, а я всё это оформляла. И хозяйственная работа была – в нашем распоряжении для разъездов по городу и области была лошадь, её надо было кормить, а корм искать. У меня тогда сильно нога болела – на лесозаготовках вагон с двухметровыми дровами стоял, его подвинули, и меня придавило, нога почернела…

Нет, как сразу родителей у меня не было, так и жизни никакой не было! Трудно я жила, много работала. В райкоме у меня отдельный кабинет был, я была второе лицо в промышленном отделе райкома. Это был эвакуированный райком из города Иванова. Промышленный Центральный

Сельский райком партии, и в каждом районе города был свой райком. Стоял он там, где сейчас кукольный театр построен.

Во время войны, так подумать, я неплохо жила – начальник керосину давал. Все кизяком топили, а мне, как барыне, машину дров привозили. Сын рос, жили прилично. На улице Ленина парткабинет был – где сейчас Дом политпросвещения – а мы жили во дворе, сами деревья посадили. Сын ещё маленький был – посадили в его честь берёзку. Сын рос хороший, послушный, хозяйственный. Помню его лет двенадцати – я уходила из

дома рано, а он оставался: вымоет посуду, пол, наденет шерстяные носочки и садится уроки делать. Я приду – он всё за книгами: «Иди, – говорю, – покушай да погуляй во дворе», а он всё учит. А то, бывает, повинится: «Мама, ты

сказала столько погуляй, а я на полчаса больше гулял»…

Отец его любил, а он отца – нет, муж в это время устроился главным бухгалтером в Трест столовых и ресторанов. По вечерам обычно сидим с сыном, занимаемся каждый своим делом, мужа дома нет – шляется где-то.

Сын: «Мама, проверь на счётах!» – я проверяю его примеры. Звали сына Олег, а я Аликом называла, было у него два хороших товарища. Иногда говорит:

– Мама, можно Саша у нас переночует?

– Можно, – говорю, мать у Саши пьющая была. Поставлю вазу с конфетами на стол – Саша всё съест, дома он такого не видел. Часто мы с сыном в кино ходили. Как-то после работы решили сходить всей семьёй в кино, а после муж в ресторан пригласил. Сидим, сделали заказ, а официантка водку несёт – муж-то там регулярно засиживался, она уж знала, что ему надо. Я возмутилась:

– Вы что, уже его за пьяницу считаете? – это было в ресторане «Ишим», – Какое вы право имеете распоряжаться нашими деньгами и желаниями? Разве мы это заказывали? Тем более, мы с ребёнком пришли!

А мужа и без денег кормили, поили, он же там всё время обитал, да ещё из Треста, знали – в долгу не останется!

Сын поехал в Новосибирск, закончил медицинский институт, приехал, работал в областной больнице, женился. Появился у них с Галей сын Игорь, жена работала гинекологом. Олега часто по области вызывали на операции. Бывает, забежит домой поесть, а его уже из больницы разыскивают: «Да ты хоть поешь!» – говорю ему. «Мама, что ты такое говоришь? Там человек умирает!» – и умчится. Очень он был хороший

и специалист, и сын, и муж, и отец – лучше не бывает! Любил бывать на природе, ходить за грибами, ездить на рыбалку. Мы купили ему новую машину «Москвич», потом модно стало иметь «Жигули» – мы взяли их прямо

со склада.

Казалось бы – живи и радуйся! А тут он поехал с другом Володей на Сергеевское водохранилище рыбачить, и… утонул, несколько месяцев его не могли найти. Не стало в нашей жизни ни радости, ни счастья… Жена его подлой оказалась, тут же стала с его же товарищем «кадрить», потом всё, нами купленное сыну, – квартиру, машину, продала и уехала в Москву. Через пять лет она умерла – ноги больные были. А внук Игорь сейчас не то в Индии, не то в Ирландии, врач-офтальмолог…

Муж мой умер в семьдесят лет, всю жизнь собирались развестись и не успели, пятьдесят лет прожили! Жизнь вспоминаю как очень тяжёлую – самоотверженная работа, вечные нелады с мужем, смерть сына. Почему я всё выдержала? И ещё сама долго живу… Не знаю, сердце у меня лошадиное, что ли?..

Воспоминания В.Я. Безугловой В.Я., 1913 г. р.

ВЕРОЙ И ПРАВДОЙ

«У всякого Павла своя правда» (укр. пог.)

«Корни наши с Черниговщины, предки обосновались в Западной Сибири. В 1914 году я был призван из села Копыловка Ишимского уезда Омской губернии на действительную военную службу, и в составе команды гренадёров направлен на фронт. Нас сразу бросили на передовую…» – Воспоминания об участии в Первой мировой и Великой Отечественной войнах Никандром Кузьмичом Бухониным были написаны несколько десятилетий назад, когда ему было восемьдесят лет. Вас не удивляет это обстоятельство?

«…Когда произошла революция 1917 года, я, служа верой и правдой царю и Отечеству, как раз заработал отпуск домой. Целые эшелоны военных шли в тыл, народ был вооружён. От большевиков было указание на фронт

не возвращаться, началось безвластие. В 1919 году все мужчины в нашей деревне были мобилизованы в армию Колчака. Тут начали нас чехи драть нагайками и шомполами…» – бережно хранила младшая дочь Никандра Кузьмича, Александра Никандровна, все свидетельства прошлой жизни её

семьи. Это поразительно – такое отношение к документам ушедшей эпохи, ведь сама она закончила всего четыре класса приходской сельской школы. К тому же, как она говорит, «всю жизнь просидела под коровой» – работала дояркой в своей Копыловке, где прошла жизнь многих поколений семьи Бухониных.

А ещё больше воспоминаний она хранит в своей памяти. Без напряжения, как о близко знакомых, рассказывает Александра Никандровна про людей, ушедших из жизни задолго до её появления на свет. И из середины позапрошлого века, не торопясь, мысленно мы переносимся к его концу, затем – к началу прошлого века, к его середине… Время летит незаметно, рассказ моей собеседницы сопровождается старинными

документами и пожелтевшими фотографиями. Вот выписка из метрической книги за 1893 год, удостоверяющая, что 23 сентября был рождён, а 24-го крещён Никандр, сын законных супругов, православных Кузьмы и Екатерины Бухониных, жителей села Копыловки.

А вот его свидетельство об окончании Ишимского уездного училища в 1905 году. Красочная грамота с царскими двуглавыми орлами и портретом императора Николая II за 1916 год извещает, что её владелец успешно закончил курс учебной команды при тридцать шестом Сибирском стрелковом запасном батальоне и направляется на фронт. Приказ № 22031 от 1 августа 1920 года гласит: «Выдать красноармейцу Бухонину рубашек – три, утиральник – один, носовых платков – два, кальсон – три, а также ботинки и шинель».

Хозяйка семейного архива, Александра Никандровна Бухонина, несмотря на страшные испытания, прожила огромную жизнь, не на словах, на деле демонстрируя своим детям и внукам примеры жизнестойкости, добра и трудолюбия. И ещё – интеллигентности, ведь такое отношение к документам прошедших эпох – не частый пример. А для неё добрым примером наверняка послужил отец – деревенский мужчина, не бог весть какой грамотный, но посчитавший необходимым записать свои воспоминания об исторических со-

бытиях, свидетелем которых он был – в назидание детям, внукам и правнукам!

Всего два месяца назад к одной из моих знакомых приехал дядя из Москвы – профессор, дипломат, очень преклонного возраста, работавший ранее в самых высших государственных учреждениях России. Я не поленилась, выбрала время и поехала к подруге, с которой давно знакома и у которой до тех пор никогда дома не бывала – зашла специально, чтобы познакомиться с таким человеком!..

Да, впечатление на меня он произвёл очень большое! Профессор по-прежнему живёт активной духовной жизнью, делает разного рода изыскания в литературе – для себя. У нас в Петропавловске он надеялся найти какую-то речь Кунаева и какую-то редкую книгу, провёл в библиотеках и архиве города значительное время. Когда я услышала от него, с какими людьми ему приходилось иметь дело по работе, ахнула – Сталин, Киров, Берия, Молотов,

Тухачевский, Микоян… И удивилась: такой необыкновенный человек, а не испытывает элементарной потребности поделиться воспоминаниями с сыновьями, с обществом – ему ведь это вполне по силам. И не только в ученическую тетрадь мог бы записать, как это сделал деревенский патриот, – опубликовать! Сейчас профессор в очередной раз пересмотрел свои политические взгляды, и в настоящий момент – он подчёркивает это – снова является горячим сталинистом! Впрочем, он доволен, что оба его сына живут в Америке…

Получается, у безвестных жителей какой-то Копыловки более гражданская позиция в вопросах прошлого страны, уважаю таких людей!

Признаться, я горячо убеждала Александру Никандровну расстаться с частью дорогих её сердцу реликвий в пользу краеведческого музея, но не смогла её убедить. А много лет спустя и сама убедилась, что она поступила правильно: её дети и внуки так же дорожат семейным архивом, мой им респект!

Не очень давно я позвонила внуку, чтобы кое-что уточнить в её воспоминаниях, и с удовольствием узнала, что Александра Никандровна

Дегтярёва жива. Значит, она прочитает большой материал, посвящённый её семье. Их воспоминания, воспоминания двух сестер Бухониных и их мужей Бекетова и Дегтярева, я записала ещё в 1999 году: «Были и мы рысаками!», «Верой и правдой», «Судьбы простое полотно», «Достойный сын Отечества», так познакомьтесь с ними!

Воспоминания А.Н.Бухониной – Дегтярёвой, 1924 г.р.

БЫЛИ И МЫ РЫСАКАМИ!

«Храни себя от бед, пока их нет» (укр. пог.)

Давно, давно не звонил большой колокол в казачьей станице Пресновка, что под Петропавловском; не собирал атаман большой казачий круг, чтобы держать совет; не отправлялись молодые казаки на царскую службу, когда в 1919 году в семье Бекетовых появился маленький

Петя. Была революция, да о ней мало что знали, станица ещё во многом сохраняла черты казачьего быта. Работали все, от мала до велика и от зари до зари. А как же иначе – все сельские работы надо начать и закончить в свой

срок – посадить и убрать урожай, заготовить сено, дрова, обиходить скот, птицу.

Монотонно стучит молотилка, давно ушли подёнщики, а хозяева работают. Куча необмолоченной пшеницы, кажется, не убывает. Летит полова, забивает дыхание, катится пот, покрикивает отец, Михаил Никитович Бекетов, крепкий хозяин – до утра надо закончить всю работу… Зимой другие заботы. День короток – до полуночи сидят женщины при лучинах или керосиновых лампах в зависимости от достатка: прядут шерсть, ткут дорожки, вяжут носки, корзины плетут, лапти – фабричную-то обувь беречь надо для праздников! В то время ещё жили большими семьями, сыновей на сторону не отпускали – ведь земельные наделы давались на мужскую душу…

После революции – гражданская война. Как говорится, белые придут – грабят и красные придут – грабят, разорили всех зажиточных хозяев вчистую. Даже у немощных стариков не стеснялись залётные солдаты обеих армий последние горсти муки из сельниц выскрести. Землю, инструмент

обобществили, скот сами хозяева, какой успели, порезали, а отданный в общественное стадо подох от голода. Нет смысла сажать пшеницу, овёс, просо – всё равно отберут, стали поля зарастать сорняками. Начался голод.

– Русское население оказалось более инициативным, как-то крутились, старались свести концы с концами, – вспоминает Пётр Михайлович Бекетов, – и всё равно много народа умерло, но особенно – казахи. Они привыкли жить в степи своим манером, работать если не на себя – на богатого родственника, кое- как выживали, хоть и тоже с трудом. А когда богатых не стало – растерялись. Русского языка не знают, куда идти и кого просить за себя? Бывало, в поле работаешь, увидишь – в лесу, в шалаше каком-нибудь, в балагане или в избушке-пластянке казах мёртвый лежит, а то и несколько, одни кости…

В армию Петра Бекетова взяли ещё в конце тридцатых, сразу после женитьбы. Сначала служил в Горьком, оттуда отправили охранять границу с Румынией: Котовск, Бельцы, на Днепре тоже служил. Солдат срочной службы Пётр Бекетов уже предвкушал возвращение домой, встречу с родными, сына, наконец, увидит, и вдруг – война! Она перечеркнула все планы. Только во сне

иногда память возвращала ему кусочек мирной, довоенной жизни. Вспоминались мать, отец, младший брат, жена. Отец где-то воюет, а скоро и брата призовут на войну, доведётся ли снова увидеться с родными?

Боевое крещение принял Пётр под Одессой. Как-то на посту задремал, увидел сон: стучит молотилка, льётся зерно, летит полова, что-то кричит отец, мать, Ульяния Евсеевна, зовёт ужинать… Почему мать такая молодая и почему так громко стучит молотилка?.. Проснулся, нет, это не молотилка, это стучат пулемёты. Автоматные очереди прошивают воздух справа и слева, а вот и шеренги наступающих фашистов. Как же их много! Старший сержант Пётр Бекетов стряхнул дрёму и приник к прицелу пулемёта:

– Получайте же! Ага, кажется, попал! – здесь, под Одессой, линию обороны сначала держали за городом, в окопах. Бомбили вражеская авиация и артиллерия, танки утюжили наши позиции по всем направлениям. Уже не

раз остатки боевых подразделений схватывались врукопашную с фашистами! Действовал приказ самого главнокомандующего, Сталина: «Ни шагу назад!», да и как отступишь – позади заградительные отряды, свои застрелят, если побежишь! Отойдёшь, бывало, нужду справить – уже тебя окликают:

– Эй, солдат, ты куда пошёл?

Но сила неимоверная навалилась, вражеская! Запомнилась Петру дата – 21 августа 1941 года. К этому времени бои уже шли на улицах и площадях Одессы. Сотни кровавых уличных схваток вспыхивали и затихали в разных частях города. В этот день он был ранен в руку, затихнет бой в одном месте – вспыхивает в другом. Семьдесят три дня сопротивлялись героические защитники города Одессы! Наконец был получен приказ: «Оставить город!».

И город ОДЕССА стала городом АНТОНЕСКУ!.. – в честь фашистского диктатора Румынии. Разъярённые враги не могли стереть город с земли, они стёрли его название, отныне не должно было даже звучать – «ОДЕССА!».

А молодой боец Пётр Бекетов получил первую боевую награду – медаль «За отвагу в рукопашном бою»…

С полученным ранением солдат попал в госпиталь, туда и приходили письма из родной станицы – Пресновки. На больничной койке было время вспомнить и мирную жизнь в родной деревне, и службу в армии. А затем – снова фронтовые будни. На этот раз после госпиталя попал в Западную

Белоруссию, дважды в результате кровопролитных боёв узловая станция Молодечно переходила из рук в руки!

– Это был ад кромешный, одна фашистская танковая атака повторялась за другой, нам не хватало ни бойцов, ни подходящих орудий. 12-дюймовые гаубицы, предназначенные для уничтожения ДОТов и ДЗОТов, выкатывались нами против танков. Себя не жалели, и наводить долго не надо

было – цель была перед нами, только успевай заряжать! Строчили по врагу и пулемёты, – вспоминал Пётр Михайлович.

– Огонь! – отдавал приказания командир роты, старший лейтенант Шульга. – Огонь! Огонь! Огонь! – убит последний пулемётчик, Шульга сам ложится за пулемёт. К концу одной из атак прямо в голову был убит и он.

Его зарыли в шар земной,

А был он лишь солдат,

Всего, друзья, солдат простой

Без званий и наград.

Давным-давно окончен бой,

Руками всех друзей

Положен парень в шар земной,

Как будто в мавзолей!

– так писал поэт-фронтовик Орлов, а грудь рядового Петра Бекетова украсила вторая боевая награда – орден Красной Звезды, ведь в том бою им было подбито целых три фашистских танка «Фердинанд»! К тому времени ему стало известно – отец, Михаил Никитович Бекетов, погиб подо Ржевом, шёл 1943 год…

Кто не знает про тяжелейшие бои на Орловско-Курской дуге? Только тот, кто совсем ничего не знает о Великой Отечественной войне. К сожалению, в последнее время таких людей становится всё больше. Так вот, и там участвовал наш земляк Пётр Бекетов! Он недоумевает, благодаря чьим

молитвам остался живым в той мясорубке? Но своей кровью полил он и землю Орловщины – тяжёлая рана в ногу и контузия…

Кенигсберг – нынешний Калининград – это первоклассная крепость, построенная на совесть средневековыми мастерами. Здесь предусмотрено, что каждый дом – каменный, с толстенными стенами, узкими окнами – при необходимости превращается в крепость, блокгауз. Не зря Гитлер именно здесь наметил свою ставку, в этих подземных казематах. Его Ставка – целый город под землёй с самыми последними, на тот момент, средствами связи. И – абсолютно безопасный! Ни бомбёжка, ни артиллерия сюда не достанут!

Дома-цитадели нашим воинам приходилось штурмовать каждый отдельно, применяя артиллерию. Из окон, из-за стен летели пули, мины, снаряды. Ров, окружающий саму крепость, надо было чем-то наполнить, и наполняли… солдатскими телами, только потом прорвались к самой крепости! Совсем невероятные счастливчики не остались лежать здесь под скромными бетонными стелами, а хоронили здесь не по одному солдату – десятки, сотни лежат под каждым скромным надгробием! Так вот, старшина Бекетов Пётр – один из этих невероятных счастливчиков!

В составе Третьего Белорусского фронта, в Первой Воздушной армии, уже списанный на нестроевую службу, Пётр снова участвовал в жесточайших схватках, командуя расчётом из пяти человек в зенитной артиллерии, за что и получил «орден Отечественной войны первой степени.

Должно быть, крепка материнская молитва! Да молились за него и жена с сыном, очень надеялись на встречу…

Я была в Кенигсберге-Калининграде в восьмидесятые. Удивительно – во время войны были разрушены только современные здания, которые все пришлось поднимать заново. А крепость и дома при крепости как стояли в двенадцатом веке, так и стоят, только кое-где выщерблены снарядами стены. А ведь они пережили не одну войну! Здесь, кроме немцев, воинственных пруссаков, отметились шведы в лице Карла ХII, финны и даже Бонапарт! Пережили каменные дома-крепости время, измеряемое столетиями…

Что ещё меня поразило – это место упокоения не очень славного победами царского полководца времён Наполеона – Барклая-де-Толли. Это под его руководством русская армия отступала под напором французских войск до Москвы. С великой любовью и уважением в барельефах запечатлена вся его жизнь, богатый, достойный памятник! Над могилами

же сотен наших солдат – лишь дешёвые бетонные столбы…

Только через три года после светлого Дня Победы, в 1948 году, попал Пётр Бекетов, наконец, в родную Пресновку. Там ждал сын, кое-как перебивавшийся у родни, а жена не дождалась, хоть обещала, умерла…

Однажды в гостях у женатого друга он увидел молодую женщину, словно писаную акварелью: прекрасные, тонкие, совсем не деревенские черты лица её могли бы вдохнвлять поэтов! Друг заметил реакцию Петра:

– А что, женись! Ты – герой войны, она – герой тыла, будет тебе хорошей подругой, а твоему сыну – матерью! – так Прасковья Никандровна Бухонина, наборщица районной газеты «Путь Ильича» и общественная деятельница (она возглавляла сельский женсовет), стала женой и верной

спутницей Петра Михайловича Бекетова. Позже они переехали жить и работать в город Петропавловск.

Медали и ордена за боевые заслуги едва умещаются на широкой груди Петра Михайловича, на всех городских праздниках и парадах он – почётный гость. Когда раньше отмечали в Одессе юбилеи освобождения города от гитлеровцев, вспоминали и его – присылали открытки, буклеты, благодарности, а однажды выслали кусочек одесской земли, земли, которую он защищал.

– Храню, покуда жив, вспоминаю своих молодых товарищей, не вернувшихся с войны, много их было. Сыну велел на свою могилу положить.

Да-а! Были и мы рысаками!.. – потом поправился: – Нет, не рысаками, а тяжеловозами. Ну, мы ещё потопчем землю! Правда, старушка? – и он обнял за плечи свою жену. Прасковья Никандровна слушает мужа с доброй улыбкой, в ней ещё проглядываются черты бывшей красавицы, она

узнаётся по фотографии, снятой в молодости. Женщина легка на ногу, вот только плохо слышит, но согласно кивает в ответ на слова мужа. Она всегда согласна со своим Петей!

Когда я с ними познакомилась, им обоим было далеко за восемьдесят. Пётр Михайлович ещё вполне сохранил жизнелюбие и интерес к окружающему. Командир и воин – таким он был, таким остался. По правде сказать, только такой миролюбивый и добродушный человек, как Прасковья Никандровна, и мог вынести его подчас буйный характер, что скрывать!.. И руку иногда поднимал на жену бывший вояка. Но, наверное, не случайно они встретились, такие разные. Работали, воспитывали сына, перенесли вместе много невзгод, прожили большую жизнь, под всякую беду подставляя свои плечи. Несмотря ни на что, долгой жизнью благословил их Господь. Значит, они это заслужили. Низкий вам, земной поклон и добрая память!

Воспоминания П.М. Бекетова, 1919 г.р.

СУДЬБЫ ПРОСТОЕ ПОЛОТНО…

«Счастье не конь, не взнуздаешь» (укр. пог.)

Воспоминания жены Михаила Бекетова, героя рассказа «Были и мы рысаками!», Прасковьи Никандровны Бухониной.

– Встань-ка, мама, встань пораньше

И послушай на заре:

Не твоя ли дочка плачет

На чужой на стороне?..

Так пела Пана Бухонина, когда в 30-х годах переехала в город Петропавловск с двоюродной сестрой Дусей из Копыловки, Пресновского района. У обеих за спиной было голодное детство, непосильный уже с детства труд, но об этом не хотелось вспоминать. Мечтали девчонки о красивой городской жизни, о счастье, о любви, а работать пришлось идти на кирпичный завод… Тяжёлый труд для молодых девушек, и оттого песни пелись только грустные. Поплачут подружки, пожалуются друг другу на невзгоды – и опять за работу.

Может, в прислугах будет легче? Устроилась Пана нянькой в семью Полозковых – кормили, одевали, и ладно, денег тогда нянькам не платили. Хозяева хоть и добрые, но молодой девушке хотелось чего-то другого. Нет, не получалась красивая жизнь, не встречалось счастье, и любовь обходила стороной!

Не выдержала Пана, вернулась домой, пошла работать уборщицей в типографию районной газеты «По ленинскому пути». От природы она была очень хороша – тонкие черты лица, длинные косы, опускавшиеся ниже талии, красивая фигура. Одевалась, как городская барышня. Редактор газеты Хамидуллин обратил внимание на неё, посоветовал:

– Пана, ты такая молоденькая и красивая девочка – учись, станешь

наборщицей…

– Как я стану наборщицей, я ведь неграмотная! – девушка чуть не заплакала, однако начала приглядываться к труду квалифицированных работников, понемногу овладевать грамотой. Беспредметные до тех пор мечты о красивой жизни и счастье приобрели реальные черты, формы:

для начала стать грамотной! Грамотных в то время в деревне было немного, ужасно трудно и непривычно было взрослой девушке сидеть над учебниками, когда деревенская молодёжь на окраине села вовсю веселилась под гармошку после работы. Иногда даже посмеивались над ней – придумала учиться!.. Другие в её годы детей заводят!

Но мало-помалу Пана всему научилась, а когда началась Великая Отечественная война, она уже считалась лучшей печатницей в типографии. Кроме основной работы, Пана вела большую общественную. В это время типографию перевели в районный центр, Пресновку. Прасковья Бухонина

красовалась на Доске почёта среди самых лучших работников

типографии и одновременно заведовала женотделом при районном комитете партии.

Между тем шла Великая Отечественная война. После тяжёлой смены работницы из типографии не уходили: вязали варежки, носки, делали

кружки из консервных банок – с посудой и в тылу, и на фронте, как и со всем другим, было туго. Собирали посылки для бойцов, грея себя в холодной типографии мыслью о том, как приятно будет получить солдатам подарки, согретые женскими руками, писали письма и вкладывали их в посылки.

«Будьте на них похожими», – называлась статья, опубликованная в то время на страницах их районной газеты. В ней описывалось, как добросовестно трудятся работницы типографии, как много делают для победы. Уважаемым человеком и красивой, уверенной в себе женщиной стала к тому времени Прасковья Никандровна Бухонина. Когда она проходила по улице в строгом тёмном платье с белым кружевным воротничком и роскошными косами, короной уложенными вокруг головы, на неё оглядывались все… девчонки – мечтали быть похожими. А больше смотреть было некому: женихи воевали на фронте.

Годы не ждали, один за другим проходили незаметно.

– Подожди, вот кончится война, придут мужики, и сразу тебя кто-нибудь замуж возьмёт, вон ты какая! – утешала подруга Катя Коржова, жена начальника пресновской милиции. Годы и в самом деле шли, а с фронта пока приходили одни похоронки. Вот и война закончилась, в деревне только инвалиды да девки-перестарки, с женатыми Пана не связывалась, всё ждала своего любимого. Пане уже тридцать лет… и тридцать два… и тридцать четыре… Удивлялась только на себя: годы идут, а мечты не меняются, да всё о том же – о счастье, о любви…

Однажды к Коржовым в гости зашёл их друг – представительный молодой мужчина с военной выправкой, их познакомили – Пётр Бекетов, фронтовик, вся грудь в орденах и медалях. Хоть и была Пана на четыре года старше, все заметили, какое впечатление произвела она на Петра. К тому времени остался он один с малолетним сыном Михаилом, названным в честь деда, погибшего на войне.

– А что, – сказал муж Кати, Фёдор Кондратьевич, – Пана женщина

хорошая, она герой тыла, ты герой войны, женись! Своих детей у неё нет, будет хорошей матерью твоему ребёнку! – так неожиданно наша героиня стала

сразу женой и матерью. Когда Прасковья Никандровна уходила на пенсию, у неё было пять правительственных наград за добросовестный труд.

– И как же это вышло-то,

Что всё шелками вышито

Судьбы моей простое полотно?..

– пели они с подругами на прощанье в типографии. Коллеги через газету пожелали ей доброго здоровья и долгих

лет жизни. И медали, и благодарности, и пожелтевшие реликвии в виде газетных заметок до сих пор бережно хранятся в этой семье. Видно, пожелание коллег долгих лет жизни было сделано от души, потому что накануне второго тысячелетия ей исполнилось 85 лет.

Так было счастье или нет? Как у всех, жизнь оказалась не простой, характер у мужа – не из лёгких, но они прожили вместе всю жизнь, оба стали долгожителями и вместе, рука об руку, подошли ко второму тысячелетию!

– И всё сбылось и не сбылось,

Венком сомнений и надежд переплелось.

И счастья нет, и счастье ждёт

У наших старых, наших маленьких ворот…

– так пела любимая певица нашей героини Майя Кристалинская. Сын Бекетовых давно живёт в Павлодаре, у него выросли двое детей, повзрослели уже и их дети. Иногда приезжают, звонят, пишут… Чего ещё?..

Воспоминания П.Н.Бухониной-Бекетовой, 1915 г.р.

У КАЖДОГО – СВОИ КАВЫЧКИ!.

«Счастье с бессчастьем – вёдро с ненастьем» (укр. пог.)

Мои родители – Никандр Кузьмич и Прасковья Ивановна Бухонины – родились и всю жизнь прожили в Копыловке Соколовского района Северо-Казахстанской области, вместе прожили 59 лет. Мама родила одиннадцать детей, а вырастила только четырёх дочерей и одного сына, пережили многое.

1932 год, страшный голод. Кто куда из деревни подался, чтобы спастись. Кум из Забайкалья пишет: «Приезжайте, как-нибудь проживём». Поехали, спасаясь от голода, как до этого их родители подались с Украины, мечтая вволю поесть своего хлебушка со своей пашни. Тятя с мамой в пекарню устроились – сами сыты и нам, бывало, какую-нибудь корочку принесут. Два года там прожили, а домой тянуло – к своей земле!

Чуть полегчало – вернулись, в это время у нас организовали колхоз имени Кирова. Сестра Прасковья, мы её Пана звали, вместе с двоюродной сестрой Дусей, подались в город, в Петропавловск. Устроились на кирпичном заводе, работа тяжёлая, не выдержали, домой вернулись. Пошла Пана работать в типографию. Она совсем неграмотная была, а я счастливая – четыре класса закончила! На пятый год мне совсем не в чем стало в школу ходить, пошла я работать в колхоз. Нам, детям, поручали то дрова пилить для конторы, то за соломой для скота в поле съездить.

Такой случай запомнился: послал нас бригадир в лес по дрова – двух девочек и шесть мальчиков. Что ж, привычное дело, взяли мы пилы, топоры, поехали. Задание каждому – привезти по два воза дров: один себе, другой колхозу, всего шестнадцать возов. Мальчики пилили в две пилы, другие двое отпиливали сучья, девочки таскали отходы в кучи – иначе лесник заругает.

Пока мы всё сделали, темно стало, непогода началась. Дорогу снегом замело, ни зги не видать! Быки не везут, мальчики догадались – распрягли быков, ухватились за хвосты, и пропали в метели.

Мы с Диной Бухониной тоже пошли было, да вернулись – за пилами, с нас за инструмент строго спрашивали! Инструмент мы нашли, а направление

совсем потеряли, бродили-бродили, совсем из сил выбились. Тут попалась нам клуня – в ней на поле зерно хранилось. Мы сообразили, где находимся, да дальше идти не можем. Прокопали дыру, залезли, согреться пытаемся, а зерно холодное, только что ветра нет… Тут слышим голоса:

– Э-эй, кто живой?.. – высунулись, а это бригадир с мужиками, верхом на конях, приехали нас искать.

– Все вы тут?

– Нет, двое нас! – отвечаем.

– Ну, идите домой! – заткнули мы дыру, чтобы снег не набился, пошли. Ребята наши правильно поступили – привели их быки в деревню, только один отцепился, упал. Бык убежал, а мальчишка заполз под скирду: замёрзну так замёрзну! Окоченел совсем, когда его нашли. Положили его поперёк седла, привезли «колхозника» домой. Лет тогда нам было по тринадцать-

пятнадцать. Родители радуются – дети нашлись, бани топят, давай нас отхаживать. У меня ноги отекли, вся синяя. В баню меня родные под руки тащат – ступить не могу, ноги, как чурки. Полмесяца мне каждый день баню топили – парили, растирали… За этот случай выдали нам в колхозе по килограмму хлеба, то-то радости было! И гордости – работники!

А ели тогда люди больше отруби. Картошку, бывало, посадим, а с августа начинаем подкапывать. Придёт время урожай собирать, а картошки уже и нет – одна ботва… А вот в 1937 году очень хороший урожай выдался! Председатель распорядится: тому-то столько зерна, тому-то – столько. Подвезут на телеге, вытряхнут у ворот, а мы его таскаем в сарай, рады! Все сусеки в амбарах забиты! Птицу зерном кормили, и скотине сена тоже хватало…

Однажды приехал нарочный из райцентра Соколовка, объявил о войне и сразу кучу повесток вручил. Что началось! Бабы ревут, мужей-сыновей в дорогу собирают, а те на покосе ещё, ничего не знают… В 1943-м забрали и нашего тятю – Никандра Кузьмича Бухонина (жил до 82-х лет, умер в 1970 году), последним набором, ведь было ему уже пятьдесят лет. Родные наши на фронте стараются, мы – в тылу. Пана, сестра, к тому времени в типо-

графии районной газеты лучшей печатницей стала и большую общественную работу вела.

Дошло дело и до подростков. Послали нас, девушек шестнадцати-семнадцати лет, на курсы трактористов, комбайнёров. Я училась в Токушах и в Борках – зимой, а весной посадили нас на тракторы вместо взрослых мужиков. Я работала с Диной Киреевой, и однажды в поле мотор заглох. Кое-как мы его сняли – на слеги, волоком – в бричку-бестарку. Повезли в МТС, на

стенд, прошлифовать. Два дня там жили, пока всё сделали. Загрузили мы мотор на сани, а лошади не везут. Хороших-то коней на войну забрали, а этих доходяг по работам замотали. Не везут кони, не тянут! Уж мы с Диной и так, и этак – никак! Мотнула одна несчастная коняга головой – Динке губу разбила, кровь рекой льётся. Наконец сдвинулись, я – за вожжи…

Стали к реке спускаться, одна из лошадок вдруг упала, лежит, не может подняться – в глазах слёзы, из-под кожи рёбра торчат. Взяла я её под уздцы, тоже плачу, уговариваю. Поднялась всё же лошадка, трясётся вся, и я трясусь – конец ноября, а на мне ботиночки рваные, сама голодная. Идём дальше по льду – вода кое-где по колено, бредём. Я коням помогаю, подруга кровью заливается, а правит… Насилу живыми доехали до своей деревни. Надо бы мотор в бригаду везти, да мы ног не чуем, опять неделю меня мать в бане выхаживала. Наконец отвезли мотор, поставили – сами. Спрос с нас, подростков, в то время был, как с больших.

Бригадира слушались больше, чем отца с матерью, не получая никаких денег, работали сколько требуется, сами голые, босые. Где бы раньше в таком возрасте какого мальчишку полюбили, так в то время всю нашу ровню на войну забрали, никакого веселья, плясок в деревне не было…

Но когда война закончилась и с фронта стали приходить мужики, вышел приказ: «Передать трактора». Вот радости-то было! Стала я работать уборщицей в конторе, здоровье восстановилось, и молодость – вот она! Чего ещё надо? Прыг, скок – весело!

Познакомилась я с мальчишкой – сиротой из детдома, прилип и прилип! Я голодная, он бездомный – пара, полюбила я его, родила дочку Валю, а сама всё живу с родителями. Дома родные ругаются, беднота, кое-как концы сводим. Ходил мальчишечка, ходил в гости, мучился, мучился – нас

любил, потом его в армию забрали, в танковые части. Писал он мне из Ашхабада, я отписывала. А когда кончился срок службы, принять отказалась – всё бедность, сейчас жалею. Потом другая дочка родилась, Тома, тоже без мужа. Теперь четыре внука у меня растут.

Шестьдесят лет в деревне прожила, из них двадцать лет коров вручную отдоила. Видишь мои руки? А ещё и дома, и в поле, и везде. На старости лет в город перебралась, к дочерям. Вот как-то зять Виктор, муж Вали, мне и предложил:

– Работает у нас в учкомбинате один хороший человек, Семён Филиппович Дегтярёв, давайте вас познакомлю! – познакомились на старости лет. Пришла к нему, а у него не рыто, не мыто, так я здесь и ОКОПИРОВАЛАСЬ. Вот он, мой Сеня, вся жизнь прошла, пока встретились.

Дети, внуки нас не обижают, помогают чем могут. Они – нам, а мы – им.

У КАЖДОГО СВОИ КАВЫЧКИ!.. – глубокомысленно закончила разговор 92-хлетняя Александра Никандровна.

Я виделась с ней снова не очень давно, как и все, она надеется еще пожить. Пожелаем ей этого от всей души!

Воспоминания А. Н. Бухониной – Дегтярёвой, 1924 г. р.

БЫЛ ПАХАРЬ, СТАЛ ДИРЕКТОР

«Не столько роса с неба, сколько пот с лица» (укр. пог.)

– Родился я на хуторе Дудукалов Егорлыкского района Ростовской области в 1913 году – туда родители переехали с Украины, за землёй. Тогда семьи у всех были большие, в нашей было девять детей, с родителями – одиннадцать человек. Земли имели тридцать десятин – сеяли

пшеницу. У всех были хорошие сады, выращивали яблоки, сливы, вишню. Всё это сушили летом и за зиму съедали – на сладкое, сахара-то почти не видели, – вспоминает мой собеседник Семен Филиппович Дегтярев, муж Александры Бухониной. И продолжает:

– Землю выкупали у государства в разных местах, где случится. Пашню – для хлеба и овса, луг – для сена, бахчу – для дынь и арбузов. Из скота семьи обычно имели по две-три коровы, две-три лошади, четыре пары волов, голов по двадцать овец. Дети начинали работать рано – лет с восьми пасли скот, боронили пашню. Если ходили в школу, то после занятий сразу включались в семейный труд. Обычно после четвёртого класса учёба заканчивалась, ведь дальше надо было с хутора переезжать в станицу, учёба тогда не была приоритетом.

Большую радость и облегчение в семейных трудах почувствовали, когда дед Матвей с товарищем поехали в город Ростов и купили в складчину молотилку американского производства – на два хозяйства. Была она деревянная, с паровиком, и стоила одиннадцать тысяч золотых царских рублей! Смолотят зерно себе – помогают односельчанам из шести процентов.

Когда женился старший брат Андрей, его отделили – построили дом во дворе, но работали по-прежнему все вместе.

Произошла революция, молчали: что делается, пусть делается, нас не касается – думали. Заворачивали всеми этими революционными процессами на хуторах и в станицах не столько бедные, сколько хитрые или ленивые. Потом начали нас лишать прав, объявлять кулаками и выселять.

Выселили и моих родителей в село Дивное Ставропольского края. С ними поехали младшие дети Рая, Филипп, Тамара и Саша, а меня не захватили. Перед самой войной их ещё дальше переселили – к Уралу, там они жили три года.

Я от родителей ничего не скрывал, и в 1930 году был принят в комсомол – в школе крестьянской молодёжи – это почти средняя по нынешним меркам. Было это на Севере, куда я выехал по своей воле на работу, название города забыл… Во время войны служил на Чёрном море, в береговой службе, развозил на старом грузовике ГАЗ-51 по военным частям

снаряжение, продовольствие. Потом меня забрал в свою часть полковник Солнцев, два года не отпускал. Здесь машина у меня была марки «Виллис», американская, не новая, но служила исправно. Я её берёг больше, чем себя.

Ночь ли, день ли, а приказ поступил – выезжаешь. То своего начальника везёшь, то пять-шесть офицеров по месту назначения, то донесения и приказы в три-четыре дивизии, то продукты в штаб.

Однажды меня арестовывают по доносу земляка, мол, я – сын кулака, посадили в тюрьму – обыкновенную хату. Дом стоял в опасном месте, простреливался с двух сторон и нашими, и немцами, пристрелят – и не узнаешь, от чьей пули погиб. Четыре дня просидел, не зная, что начальство решит на мой счёт, переживал. Тут я понадобился полковнику Александру Солнцеву:

– Пошлите ко мне Дегтярёва!

– Дегтярёв арестован!

– Такие-сякие, с ума сошли? У него одного машина не ломается, всегда на колёсах, а вы его во враги записываете? Освободить сейчас же!

Гнали фашистов без остановки до Украины, своим ходом дошли, я получил два ордена! И тут глупость сделал, погорел. Полковник Солнцев, мой начальник, три премии мне выписал. Я подумал – потом получу, и выехал на Урал помогать отцу-матери переезжать в Ставрополье – их опять перегоняли.

Так премия и затерялась…

После войны я закончил курсы директоров в Ростовской области и был направлен в Мамлютку, под Петропавловск, где двадцать два года проработал директором автороты. Директор должен знать – сколько у него машин, сколько водителей, что каждому можно доверить. В Мамлютке под моим началом было 130–150 машин. Как-то приехал парень из Ростовской

области, Зимовников: «возьмите на работу!», ну как же земляка не взять? Стал работать у меня. Однажды мне говорят – парторг вызывает, пошёл. Оказывается, земляк ему доложил, что я – сын кулака!

С этой работы сняли, послали в самый крайний, отстающий район, где начальник автобазы слабый оказался. Там 45 машин стоит – водителей не хватает. Прислали сначала 15 человек с Украины, потом ещё. Сели украинцы за рули – и сразу выполнили план – трудолюбивый народ! Потом я объявил:

«Кто лучше будет работать, дадим квартиру к зиме!» Построили сами больше двадцати квартир в тот год, показатели ещё улучшились! Весть, что умер Сталин, застала меня в Кокчетаве – я ехал из Алма-Аты домой, там у меня пересадка была. Все люди в отчаянии были, некоторые так напились от горя, что пошли разбивать окна на станции, вот такие дела… – подытожил свой рассказ Семён Филиппович.

За боевые и трудовые заслуги он был награждён двумя орденами Ленина, орденом Отечественной войны, «За отвагу», медалями «За боевые заслуги», «За освобождение Праги», «За взятие Берлина», «За доблесть», «Отличному шофёру» и другими. Достойный сын своего Отечества!

Воспоминания С.Ф.Дегтярёва, 1913 г.р.

Я СЛЫШАЛА ГОЛОС ЗЕМЛИ!

«Прилетел гусь на Русь, погостит да улетит» (русск. пог.)

– Вы слышали голос Земли? Нет? А я слышала. В сорок третьем, под Ленинградом. «Голос Земли» – это не фигуральное выражение, и самое яркое впечатление в моей жизни! По теории Вернадского, Земля – живое существо, но с этим учёные начали соглашаться только недавно, – так говорит мне

собеседница, Елена Степановна Макарова, ветеран Великой Отечественной войны. Мы сидим у неё дома, беседуем. Вкусно пахнет свежим печеньем – на кухне орудует правнучка моей визави Жанна. Елена Степановна в свои девяносто два года продолжает быть интересным собеседником. Симпатичная, можно себе представить, какой она была в молодости!

– Расскажу, как это было, – продолжает она разговор, – на войну мы с девчонками попали по доброй воле, по зову сердца, сразу после окончания школы. Закончила я к тому времени 10 классов. Сначала нас направили в Оршевскую школу авиамехаников, где мы должны были учиться год. Из-

учали строение самолёта, его обслуживание. Но обстановка на фронте была такова, что через полгода мы уже получили назначение в действующую армию. В это время происходила битва под Сталинградом, решалось всё!

Второй Прибалтийский фронт, 683-й штурмовой авиаполк – ШМАСС… Задача – обслуживать самолёты-штурмовики ИЛ-2. Нас четырнадцать девчонок – Тоня Бондарева, Аня Кутачёва, Чарна Фельдман, Люся Мартышкина, Шура Водясова, Аня Новикова… Мы и за мотористов, и за ору-

жейников, и за заправщиков, и за чернорабочих.

Самолёт после выполнения задания надо прибрать, обмыть бензином – он же весь в моторном масле после разогревания двигателя. Починить следы пуль в крыльях и фюзеляже – обшивка очень тонкая, у нас для этого специальные заплатки, гайки с шайбами были. А перед выполнением боевого задания зарядить пулемётные ленты, вставить пушечные снаряды, подвесить бомбы – весят они от 250 до 500 килограммов. Для этого существуют специальные лебёдки. Реактивные снаряды РС необходимо закатить по специальным рельсам под крылья, заправить самолёт…

Всё это делалось за несколько часов перед вылетом – нельзя

держать самолёт вооружённым. В случае бомбёжки на своих же зарядах можно подорваться! Работали мы под руководством механиков и инженеров, конечно, и на посту стояли наравне со всеми. Самолёт ИЛ-2, штурмовик, хорошо вооружён, тяжёлый, на нём две пушки – у лётчика и у стрелка. Стрелок садится в кабину, спиной к лётчику, его задача – защитить самолёт сзади, в его распоряжении – только пушка. В крыльях устроены пулемёты, под крыльями подвешены бомбы, от величины каждой зависит их количество. Да ещё четыре реактивных снаряда – РС, потом уже узнаем, что это – знаменитые «Катюши». Всем перечисленным вооружением во время полёта распоряжается лётчик.

Штурмовики – машины тяжёлые, маневренность небольшая, поэтому всякий раз их сопровождали истребители – ЯКи, которые прилетали с других аэродромов, встречались они в воздухе. Аэродромы без конца перемещались: только немцы засекут, куда наши самолёты садятся – сразу бомбить начинают. Ну, начальство найдёт другое ровное поле, окружённое лесом – вот и новый аэродром!

– А как же взлётная полоса? Её же готовить надо? – спрашиваю я свою собеседницу.

– Какая полоса, и кто нам её готовить будет? Более-менее ровное поле – вот и достаточно для ИЛ-2. Приземлится самолёт – его сразу загоняют под деревья, чтобы сверху не видно было. Иногда там можно спрятать только часть самолёта, другую надо быстро замаскировать! Рубим ветки, накрываем ими хвост или нос самолёта, натягиваем маскировочные сетки – всё надо сделать быстро! В этой работе принимают участие все, независимо от специализации. Если поблизости оказывались блиндаж, землянки, окопы или траншеи – большая удача, а зачастую отработаем своё – и падаем прямо на землю. Постели никакой – снимешь сапоги, противогаз положишь под голову, накроешься тоненькой шинелькой – и спишь урывками.

Только один раз за два года расположились мы близко к селу, и то не в домах ночевали, а в сараюшках всяких, амбарах. В домах нельзя – вдруг бомбить начнут? Местного населения не видели – все покинули прифронтовую полосу, противник – рядом. Было это под городом Калинином. Авиачасть наша побывала под Ржевом, под городами Белый и Буторино Смоленской области, на озере Селигер, а зачастую мы и не понимали, где находимся. Вопросов тогда было лучше не задавать. Полк делился на эскадрильи, эскадрильи – на звенья, вот в одном из звеньев мы и служили. Друг к другу, а особенно к командирам, обращались по званию. Имён же и фамилий обычно не знали.

– Романы, поди, с лётчиками крутили?.. – легкомысленно спрашиваю я.

– Какие романы? Мы и познакомиться не всегда успевали, за месяц обычно весь лётный состав менялся – погибали когда вместе с самолётом, когда после посадки, от ран. Иногда доходили слухи, что лётчик приземлился на нашей территории или подбит над занятой немцами… Спрашивать не полагалось. Один раз в месяц лётчики получали лётные пайки – мясные консервы, галеты, конфеты, шоколад…

– Давайте, девчонки, вместе!.. – приглашали они нас.

– Что, чай пить приглашали? – опять задаю я глупый вопрос.

– Какой чай? Выползем мы из-под самолётов с ветошью в руках, быстро, всухомятку, угостимся, и назад – время не терпит, работу надо срочно заканчивать! Помыться удавалось редко, а постирать бельё, высушить – ещё реже. Ладно – летом, а зимой какая стирка, ужасно! Как

вынесли всё – не знаю, молодость!.. Но голодными, правда, не были никогда. Каши было вдосталь – перловки, гороха, гречки, без мяса обходились.

И хлеб – когда чёрный, когда белый, когда сухой, когда мягкий – мы без претензий были…

Что мне особенно запомнилось, какой день? Скорее – ночь и утро, сейчас расскажу. Улетели как-то наши лётчики на выполнение боевого задания, мы переживаем – благополучно ли отбомбятся, все ли вернутся, как приземлятся – зачастую ведь приземлялись в темноте, ночью. Никаких

посадочных огней и прочих сигналов, разумеется, не было… Наконец заснули. И вдруг мы, спящие, слышим громкую красивую мелодию, чудный голос Аркаши Романова – мы его в шутку Лемешевым звали, пел он очень хорошо! Голос его нас просто завораживал:

– Бьётся в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза,

И поёт мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза… – мы поняли: прилетели наши! Проснулись, повскакали, пять часов было. Утро чудесное: разгар лета, всё в цвету, птицы поют! Ребята-лётчики тоже радуются – дома! Живые! Молодые, сильные, здоровые, красивые люди! Все мы надеялись дожить до конца войны, каждому не верилось, что с ним может случиться беда. Вот эти ночь и утро запомнились так, словно вчера всё было, до мелочей! А через несколько дней узнаём – Романов погиб! В тот раз песню мы слышали впервые, она только появилась, на другой день мы уже все напевали этот мотив.

Выйдут из строя у нас все самолёты – лётчики улетают за новыми.

Куда? Нас учили в то время подобных вопросов не задавать. Мы опять переживаем – как долетят, долетят ли, передовая – рядом. Запомнился и другой эпизод. Как-то поступила команда капитана Субботина:

– На вылет! – лётчики и стрелки побежали к своим самолётам. А к ка-

питану подбегает один из только что прибывших стрелков – кудрявый, красивый мальчик – и детским голосом говорит:

– Товарищ командир! Не берите меня сегодня! Сегодня я погибну! Разрешите вылететь на выполнение задания завтра! – как завтра? Сегодня стрелков не хватает! Субботин приказал, мальчишка заплакал и полез в кабину. Когда самолёт вернулся, оказалось, стрелок был мёртв… Однажды за стрелка летала наша девочка, сама вызвалась. Как-то, перед наступлением наших войск, мы долго не спали, мечтали о том времени, когда война закончится, домой вернёмся. Лежим на земле, болтаем, вдруг кто-то из

девчонок говорит:

– Послушайте! Что это? – приложили уши к земле. Тут и мы услышали: ЗЕМЛЯ СТОНАЛА! Стонала, как живое существо. Непонятный, страшный, утробный гул! Нельзя было определить его источник – он исходил сразу отовсюду! Сейчас бы я сказала, что гул этот был не техногенного, а геофизического происхождения, но раньше мы таких слов не знали…

Потрясены были, волосы стояли дыбом… Ни до этого, ни после я уже не слышала ничего подобного! Потом всё резко прекратилось, мы не могли прийти в себя. Думали о том, как люди искалечили Землю, какой нанесли урон ей и всему живому, а прежде всего – себе. Ведь задача всех молодых людей, погибших на войне с этой и с другой стороны, была не в том, чтобы убивать себе подобных, а в том, чтобы продлить свой род, закинуть в будущее свою цепочку ДНК! Но этого уже не будет…

Мы видели линию фронта – высокая стена огня на горизонте и грохот

орудий. Земля снова сотрясалась и гудела, но это было совсем другое, вовсе не похожее на то, что слышали мы. Из девочек наших погибли две. Горько это вспоминать…

– А кто похоронами занимался? – спрашиваю я Елену Степановну.

– Был такой – батальон аэродромного обслуживания – БАО, он обеспечивал нас питанием, одеждой, осуществлял всю хозяйственную деятельность, и… хоронил. Закопают да табличку прибьют на колышек или на соседнее дерево – такой-то человек…

– А кто вам письма писал, Елена Степановна?

– За два года получила три письма от матери, она тогда судьёй в Петропавловске работала, и только что похоронила своего сына – моего брата, Виталия. Ему исполнилось 18 лет, работал он на заводе Кирова пескоструйщиком. Заболел вместе с другом тифом, друг выжил, а брат – нет. И что мне пишет мать? Не сюсюкает, не просит беречь себя, нет, она пишет: «Бей врага!», «Себя не жалей!», «Спаси Родину!» Такие раньше люди были…

А тут бомбили наш аэродром, меня ранило двумя осколками в шею. Попала я сначала в Калининский госпиталь, потом перевели в Ивановский, два месяца пролежала, комиссовали. Тогда уже перелом в войне произошёл, стали девушек жалеть. Поехала домой, открывает мне дверь мать, я её не узнала – старуха. Седая, отёкшая от голода, в мужских старых валенках, подошвы подвязаны верёвками, судья, называется… Зарплата у судьи тогда была 500 рублей, а булка хлеба стоила 1500, вот и судите.

Отец, Степан Филимонович Груднистый, в то время тоже воевал, был ранен, демобилизовался уже после войны, в 1946 году, закончил войну в Польше. В 1937 году с ним такой случай произошёл. Отец был прокурором Второго промышленного участка Народного суда в Петропавловске. Как-то там ремонт был – и стул забрызгали известью, ну он взял старый ватман из шкафа, постелил и сел, аккуратный очень был. Уборщица заметила, побежала к прокурору: Груднистый под себя постелил плакат «Все на выборы!».

Отца арестовали, семнадцать дней под арестом просидел, потом, правда, оправдали… Родители очень заняты были, пачками судебные дела рассматривали, с утра до вечера, а после основной работы – ещё

Общественная, мать полностью работе отдавалась! Прибежит уже к ночи, спать пора ложиться:

– Пожрать есть?

Отец шутит:

– На первое протокол, на второе приговор! – Семья, кухня – это мать не волновало, горела на работе! Раньше же многие энтузиастами были.

Когда после моего возвращения встал вопрос, куда идти работать, родители не хотели, чтобы я продолжила семейную традицию – первым-то милиционером был мой дед Иван Шлыгин, в Пресновке, он умер в 1919 году. Его сын Пётр начал с рассыльного в суде, а закончил карьеру Генеральным прокурором Марийской Автономной республики, умер в 73 года. Второй сын Ивана Шлыгина, Валентин, тоже начал с мелкой должности в милиции, прошёл все ступени карьеры, и закончил генералом в Белгороде. Потом переехал в Москву, и там похоронен в 92 года. И дочь Ивана, Лидия, моя

мама, была судьёй. Замуж она вышла за Степана Груднистого, который начал с народного заседателя, а впоследствии стал прокурором.

Понимая всю меру ответственности и все тяготы такой работы, хотели меня родители по другой стезе направить, да не получилось. Когда я приехала из госпиталя, пришёл в гости начальник городского управления юстиции Досанов, принёс в узелке что-то из продуктов – чтобы поздравить

с возвращением. Мать чуть удар не хватил – не привыкла она принимать что-либо, насилу убедили её. А как не послушаешься, ведь Досанов – её начальник! И предложил он мне работу в адвокатуре. Я не отказалась, юридическое образование получила позже. Так всю жизнь и проработала в Северо-Казахстанской коллегии адвокатов, больше сорока лет.

А тогда, в 1945-м, когда закончилась война на западе страны, началась заваруха на Дальнем Востоке. Как-то идёт заседание городского суда, в здании на углу улиц Ульянова и Коммунистической, и я здесь же – адвокат. Подают мне записку: «Звонили с вокзала, там ваш полк, направляется во Владивосток, надеются вас увидеть». Я обмерла – ведь

другого случая увидеться с однополчанами может никогда не представиться! Столько вместе пережито! Что делать? Передаю записку судье, ведущему процесс, умоляю сделать перерыв в заседании. Он меня понял, отложил разбирательство дела на сутки!

Я – бегом через весь город, на вокзал, думала – сердце выскочит. А там и правда наши! Несколько человек так в дверях и стоят, ждут меня. Саша Итальянкин, Иван Хахаль, механик с другого экипажа, ещё кто-то. Обнимаемся, целуемся, плачем! Кто-то мне хорошо знаком, а много и новеньких. Когда дадут поезд – неизвестно, всех к себе в гости не пригласишь – воинская дисциплина! Постояли на перроне, посидели в вагоне, вспомнили

живых и мёртвых, воскресили в памяти разные эпизоды войны. Упросила я Сашу Итальянкина поехать ко мне в гости, я тогда была ещё не замужем, жила с мамой-папой в однокомнатной квартирке полуподвального помещения,

там же, при Городском суде.

Ну, я-то знаю, в чём в первую очередь нуждается воин! Проводила Сашу в общественную баню, в ту, что была на Карагандинской улице, недалеко от нас. Стол накрыли, чем богаты были, и так всю ночь вместе

с родителями просидели, разговаривали. Никто и спать не ложился. На другой день оказалось, что поезд ушёл. Ну, Саша его где-то в дороге догнал. Военные действия на Востоке недолгими были, Саша демобилизовался, вернулся на родину, в город Горький. Переписывались некоторое время. Потом он женился, я замуж вышла, дочь родилась… Переписка прервалась. А с нашими девчонками снова встретились через 25 лет в Кустанае, они в основном оттуда были. И потом я несколько раз на встречи вылетала…

Мы с Еленой Степановной перебираем старые пожелтевшие снимки. Вот рядом сидят на узенькой железной кровати в бедной подвальной комнатёнке двое молодых людей – мама и папа, судья и прокурор. Позади на белёной известью стене вместо коврика не то тряпка, не то шаль какая-то. 1938 год… Кустанай… Там родители начинали карьеру. Вот встреча бывших девчонок-мотористок там же, в Кустанае, спустя много лет. Ну-у, это уже не девочки – солидные дамы! В альбоме старых фотографий мало – не до того раньше было, однако история семьи в редких снимках отражена достаточно. Вот даже фотография прабабушки Агафьи, бывшей крепостной каких-то дворян…

– Что сказать, – говорит мне на прощанье Елена Степановна, – надо, чтобы люди помнили, каких жертв стоила их благополучная жизнь, и больше ценили настоящее. Как ветеран войны я довольна вниманием, которое оказывает нам государство, и желаю, чтобы дети наши и внуки уроки истории учили по учебникам, делали выводы и не испытывали недостатки политики на своём примере…

Я позвонила Елене Степановне Макаровой сегодня, 23 мая 2018 года, узнала, как она? Она в порядке, ведь ей только 95 лет – а она себе дала задание с опережением, и лёгких путей не ищет… Как привыкла…

Воспоминания Е. С. Макаровой, 1923 г.р.

ПРОСТО ГЕРОЙ

«Где строитель гож, там и дом хорош» (укр. пог.)

Вот он идёт по двору среди наших типовых пятиэтажек – высокий, красивый, осанистый, с военной выправкой, герой! Хоть Николаю Ефимовичу Морозову много лет, время его не согнуло, достойную жизнь прожил он —

учился, воевал, работал на железной дороге. Был хорошим мужем и отцом, воспитывал детей, внуков, поднимал их «на крыло». Теперь они ого где!..

Участник Парада Победы 1945 года, он скоро отметит свой 94-й год жизни…

Сейчас живёт один – любимая жена Юля «ушла» раньше его, но он не одинок. И дети его не забывают, и мы, соседи по дому, относимся к нему с большим почтением. Повидать и испытать Николаю Ефимовичу на его веку довелось немало. Дважды раненый в Великую Отечественную войну, контуженый, с двумя осколками в голове, но не выбитый из жизненной колеи, тридцать

три года водил он по Транссибирской магистрали пассажирские поезда,

инструктировал молодых машинистов. Мы с вами ездили на этих поездах!

А ещё он прекрасно владеет пером и продолжает записывать свои

воспоминания, публикуя их в городской прессе. Юлия Друнина с санитарами вытащила его, раненого, с нейтральной полосы, встречался он с нашим

казахским героем, полковником Бауржаном Момыш-Улы во время боёв в Прибалтике, видел на фронте Жукова, Рокоссовского, Баграмяна!

Он сам занимательно и интересно расскажет о своей родословной, известной ему едва ли не на две сотни лет, ведь он не какой-нибудь Иван, не помнящий родства! А многие ли этим могут похвалиться? Дух захватывает и от его воспоминаний о разных эпизодах фронтовой жизни…

От вас только требуется немного терпения и внимания.

ОЦЕНИТ ВРЕМЯ

«Время не семя, а выведет племя» (укр. пог.)

Велика Россия, и кругом – бездорожье! Через мой родной город Мценск, из Киева в Москву, проходил Курский шлях. Много исторических личностей помнил он – Ивана Грозного, Петра I, Екатерину II, князя Потёмкина. По нему на Кавказ проезжали в ссылку Пушкин и Лермонтов… В преддверии Крымской войны в 1855–56 гг. позапрошлого века велась интенсивная постройка шоссейной дороги – готовились к войне. Возле деревни Подмокрое Орловской губернии и расположился армейский строительный батальон. Тут-то, отслужив службу долгую, царскую, и вышел в чистую отставку мой прадед – Егор Морозов. Увидел он Аксинью, тридцатилетнюю вдовушку, муж которой погиб в одной из схваток за Крым. Была ли красива – неизвестно, а что трудолюбива и здорова – точно! А это – главное, что требуется от деревенской женщины. Не сдававшийся врагам, но взятый в плен Аксиньей, Егор женился и стал наконец сам себе голова!

У солдата, отслужившего верой и правдой царю и Отечеству, льгота – он перестаёт быть крепостным. Вольным однодворцем стал он после изматывающей многолетней службы. Большую семью заводить не оставалось времени – родили и вырастили они единственного сына Кирилла, женился тот молодым. Как и все Морозовы в роду, был он хорошим семьянином, трудолюбивым, с трезвой головой. Семья со временем образовалась большая – пять сыновей и дочка Катя.

Больше всего гордости у родителей и зависти у соседей вызывал сын Василий. Как и дед, пошёл он по военной части – служил царю верой и правдой в знаменитом Лейб-Гвардии Семёновском полку! Не раз он рисковал жизнью, совершил не один подвиг на бранном поле, и вышел в отставку унтер-офицером с полным бантом крестов! Это была большая честь для деревенского парня, начинавшего службу простым солдатом. После службы возиться с землёй он не захотел – отвык от труда землепашца, уехал в район Донбасса, в Дружковку. Как бывший военный стал служить в полиции. Здесь и судьбу свою встретил – девушку благородного происхождения, бедную дворяночку. Стала она ему верной подругой, женой.

Время шло, в 1898 году шестнадцатилетним пареньком подался к брату Василию на Донбасс и мой будущий отец Ефим. Василий помог Ефиму устроиться на большой сталелитейный завод Франко-Бельгийского Общества ЮЗА вначале формовщиком, а потом и литейщиком. Огромный

завод принимал заказы на крупные изделия стратегического значения – рельсы, броню, станки. Революционные события 1905 года докатились и сюда. Спаянный рабочий коллектив принял в них участие – организовывал стачки, забастовки, выдвигал свои требования к владельцам. Ефим как сознательный рабочий принимал в них активное участие. Позже парень поплатился за это.

Когда события улеглись, активистов разослали по деревням, чтобы впредь не сеяли смуту, в том числе и Ефима. В деревне его быстро

«оженили» на Груне Трифоновой, появились две дочери. Жизнь в деревне, зависимой и голодной, была ещё тяжелее, чем в городе, и когда появилась такая возможность, Ефим с женой вернулся в Донбасс. Старший брат вновь помог ему устроиться на тот же завод. Принимал Ефим участие и в революции 1917 года, к тому времени в семье уже было четыре девки. Завод национализировали, иностранцев-концессионеров выгнали прочь!

Думали, вот теперь начнётся настоящая жизнь, ведь сами – хозяева, власть Советов солдатских и рабочих депутатов, шутка сказать!..

Однако не тут-то было – заказы на большие стальные изделия из-за границы перестали поступать. В связи с разрухой в стране после войны прекратились военные заказы на броню, рельсы. На огромном заводе стали делать такие пустяки – утюги, кочерги, плиты. Безработица, голод, а когда Донбасский бассейн отошёл к «самостийной» Украине, ожившие гайдамаки заявили: «Кацапы, геть отсюда! Там, в России, у вас помещичьи земли делят!» И отец решил вернуться на родину.

На Орловщине, в деревне Подмокрое, в таких кадрах нуждались – рабочая косточка, грамотный человек, участник двух революций! Хоть и не был он коммунистом, а комиссаром стал – выбрали! Честь большая, но и головы можно было не сносить: в Орле в то время стояла армия Деникина.

Наступал он с юга, от Орла до Москвы оставалось 340 километров! Молодёжь пряталась, чтобы насильно не мобилизовали, и от белых прятались, и от красных, надоело воевать! Однако обошлось, белые прошли мимо. Прокомиссарил отец пять лет, пока не началась политика НЭПа. Вышел указ заселять удобные для земледелия места. Наделы давали по душам – сколько человек в семье, а не как раньше – по лицам мужского пола. Образовалось три выселка по пять дворов. Среди них вышли и Морозовы в посёлок Гремячий, на барские земли, было это в 1925 году. Здесь у них и появился я, долгожданный и единственный сын – это после четырёх-то девок!

Земля требует рук. Не приложив к ней крепко руки, ничего от неё не получишь. Тогда много было активистов, которые только горло драли на собраниях да устраивали реквизицию зерна и скота у тех, кто честно работал на земле. И это в то время, как собственная их земля зарастала сорняками!

Не таковы были Морозовы, и усердие их было вознаграждено: встали мы крепко на ноги! Племянник отца, Тимофей Трофимович Морозов, верил Коммунистической партии, Ленину, был убеждённым коммунистом и вышел

в бо-ольшие люди, став Вторым Секретарём райкома партии в городе Мценске. Поняв, что политика НЭПа ненадолго и весы уже качнулись в другую сторону, он предупредил своего дядю – моего отца, что дело идёт к раскулачиванию и коллективизации. Отцу, понятно, это не понравилось – не о том мечтал он. Каково это – раздавать заработанное в жадные и безалаберные руки? Переписал он свой дом на старшую, уже замужнюю дочь, ликвидировал хозяйство и стал думать – что же делать дальше?

В то время младший брат матери, Иван Иванович Трофимов, работал заместителем начальника Сталинской (затем Донецкой) железной дороги. Вот путевым обходчиком и устроил он отца на железную дорогу. Так мы большой

семьёй из хорошего дома переехали в убогую путевую будку обходчика. Представляете? В дежурную будку обходчика! После этого Сталин объявил о «Великом переломе», и индивидуальные крестьянские хозяйства по всей стране стали объединять силой в колхозы. Так, интуитивно, мой отец не раз в течение жизни принимал правильные решения вовремя.

В семейных хрониках жива память и о Тимофее Трофимовиче Морозове, который в своё время предупредил моего отца о раскулачивании. В то время, как мой отец за советскую власть боролся, но коммунистом быть не собирался, Тимофей был убеждённым коммунистом. Он верил в идеи социализма, был проводником идей Ленина и Сталина, принимал он участие и в претворении «безбожной пятилетки», как её называли в народе. Секретарь Ленинского райкома партии города Мценска, он был исполнителем

воли Сталина в своём городе по разрушению церквей, аресту священников.

Когда моя мать узнала, что краса и гордость города Мценска – Никольский собор – будет взорван, через свою сестру Наталью передала: «Тимоша, это – непрощаемый грех! Будет тебе большое горе!» «Гореть тебе в аду!» – кричали ему вслед и верующие старушки. Всё же в 1932 году наш собор был взорван одновременно с храмом Христа-Спасителя в Москве, и сейчас только на старых открытках да в Интернете можно найти изображение этого чуда

архитектуры.

В 1937 году район не выполнил встречный план по хлебозаготовкам. Тимофей Трофимович был вызван «на ковёр» в Орловский горком партии для нагоняя, ему бы промолчать да покориться, но он ответил, что всё уже собрано и отобрано:

– Неужели вы хотите повторения голода тридцатых годов? Без семенного фонда людей оставляем! Опять дети весной будут «чибрики» собирать! – тогда всем было знакомо это слово: «чибрики» – мороженая картошка, случайно оставленная осенью в поле. В голодные годы их собирали, мыли, чистили, перемалывали, смешивая с мукой или бардой, и ели. Слова Тимофея Трофимовича были расценены как антисоветчина, и стал он просто Тимофеем Морозовым, заключённым, осуждённым по статье 58 / 10 – антисоветская пропаганда. Припомнили ему и то, что у его деда было пять десятин покупной земли!

Поскольку он не признавал своей вины, его бросили в камеру к уголовникам, для них, бездельников и преступников, активный проводник политики государства Тимофей был классовым врагом. Утопили его в ночной параше, жене же, Наталье Ивановне, сообщили, что, якобы, он умер от сердечного приступа. Сбылось предсказание моей матери! А было Тимофею в то время всего тридцать пять лет. Реабилитирован он был в 1955 году…

Интересна и судьба семьи Василия Морозова – старшего брата отца, в своё время оказавшего ему большую поддержку. Свой полный бант Георгиевских крестов, заслуженный военными подвигами и кровью на Первой мировой, в страшные, голодные тридцатые годы он вынужден был

обменять на… пуд муки! Однако семью ему удалось сохранить, и дети выросли достойными подвигов отца. Так, его сын Максим закончил

гимназию, стал членом компартии, первым председателем революционного исполнительного комитета (РНКа) города Мценска. В 1924 году учавствовал в войне с басмачами в Казахстане.

Второй сын Сергей в советские годы был в Сибири директором большого совхоза. Третий сын Никита отличился в Великую Отечественную войну – был командиром партизанского отряда. Впоследствии работал в значительном чине в охране Кремля – охранял Берию. Затем в годы репрессий был сослан в Норильск, в Москву вернулся только при Брежневе.

Многое, многое хранит память о времени, в котором я жил, о событиях, происходивших в стране. Хочу, чтобы дети наши и внуки не только из истории знали о прошлом, но и от нас – живых свидетелей тех дней.

Конечно, участникам исторических событий нелегко разобраться, где правда, где ложь, но время всё ставит на свои места. Только оно – ВРЕМЯ – во всём разберётся, всё оценит.

Воспоминания Н.Е.Морозова, 1924 г.р.

ЗАВТРА БЫЛА ВОЙНА

«Чем ближе беда, тем больше ума» (укр. пог.)

В Петропавловск приехал я в 1950 году, после окончания Тульской школы машинистов, где проучился три года. Позади были трудное детство, оккупация, фронт, потери и приобретения. И стал Петропавловск для меня

второй родиной. Но в старческих снах – а мне уже за 85 – ясно снится настоящая родина – Орловщина! Среднерусская возвышенность, увалы, овраги, дубовые перелески и смешанные леса… Весной начинает тлеть опавший дубовый лист, в рощи прилетают соловьи, и кажется в эту пору, что поёт вся Орловская земля! Деревни, бедные и убогие, размётаны по

лесам, по оврагам, дорог нет… Сейчас-то щемит душу оторванность тамошних деревень от всего мира, а что было в пору моего далёкого детства!

Мой отец – Ефим Кириллович Морозов, в своё время стал участником событий революции 1905 года и у Советской власти был в авторитете, будучи сельским активистом. Но когда в 1931 году в тех местах началась насильная

коллективизация, не согласился подвергнуть этому свою семью! Отдав дом в деревне своей старшей, уже замужней дочери, переехал он в убогую железнодорожную сторожку в четырёх километрах от города Мценска. Стал работать путевым обходчиком на железной дороге. И здесь работал он добросовестно, как привык в своём крестьянском хозяйстве. Настолько добросовестно, что, когда в 1936 году в Москве состоялся слёт стахановцев-железнодорожников, он не только был туда послан от Тульской железной дороги, но и получил награду из рук самого наркома – Лазаря Кагановича, как ударник Сталинского призыва!

Сидеть сложа руки в нашей семье не было заведено, да и скудного отцовского заработка семье не хватало. Надо было чем-то кормиться. На новом месте понемногу завели скотину, распахали землю вокруг сторожки – соток двадцать, поставили сарай. Копать землю лопатой отец не разрешал —

считал, что это вредно для земли и урожая. Одалживал он у своего свата лошадь и сам вспахивал землю, как положено, плугом. Дальше уже – сажать, содержать землю в порядке, было обязанностью матери. Она успешно с этим справлялась, и мы, дети, помогали ей чем могли. Весной 1941 года по какой-то причине получилась задержка с посадкой картошки. В середине мая неподалёку от нас в живописной выемке железнодорожного полотна,

поросшего елями и сиренью, остановился большой табор цыган. Цыганки – известно – карты в руки и пошли по деревням. Мужики тоже не прочь были заработать. И нанял мой отец старого цыгана с лошадью.

Помогал им и кто-то из его товарищей – железнодорожников. И вот наши двадцать соток были вспаханы, картошка посажена под плуг, и все облегчённо вздохнули. Мать собрала нехитрое угощение на стол, появилась

и припасённая для такого случая бутылка водки. Многое память не сохранила, а этот вечер помню хорошо. Уставшие и довольные, отец с цыганом, опрокидывая рюмку за рюмкой, задушевно беседовали за столом, мать возилась у печки, а я, сидя на пороге, готовился ке зачёту по немецкому языку.

К тому времени я заканчивал восьмой класс в школе при железной дороге города Мценска. Хорошо помню и свою учительницу по немецкому языку – Галину Фёдоровну. Она очень любила свой предмет, к нам была очень строгой и требовательной, прийти на её урок неготовым было немыслимо. Все объяснения на уроке давались только по-немецки. Может, этим и объяснялись наши успехи? Тогда я и предположить не мог, что знание немецкого языка спасёт мне жизнь во время оккупации! А пока я громко выкрикивал склонения имён существительных, пытаясь их лучше запомнить. В какой-то момент цыган, сидя за столом, стал внимательно вслушиваться.

– Хлопче, на каком языке ты балакаешь? – наконец обратился он ко мне. Я сказал, что на немецком и что завтра будет зачёт.

– Учи хорошо, хлопче, учи, скоро он тебе понадобится! – сказал цыган.

– На кой чёрт моему Кольке немецкий язык? – возразил отец. – Я его буду готовить в железнодорожные мастера! Цыган помолчал, как бы взвешивая – говорить или нет? Тогда ведь за одно неосторожное слово можно было заплатить жизнью. И всё же ответил:

– Война вот-вот начнётся, хозяин!

– И с кем же будем воевать, чавэла? – недоверчиво спросил отец.

– С немцами!

– Так у нас же с ними подписан договор о ненападении! Вон мы и Польшу с ними разделили…

– Вот оттуда, из Польши, из-за Буга, мы и бежим! – ответил цыган. – Там – громада немецких войск, танки, артиллерия, пехота… Своими глазами видели! Ну скажи, зачем иметь столько войск у дружественной границы?

– А когда вы оттуда? – задумчиво спросил отец.

– Переправились по льду в начале марта, насмотрелись…

– И чем вам не нравится немец? – цыган аж руками замахал:

– Что ты! Они любят только свою нацию! А поляков, жидов и цыган гонят прямо в огненные печи, живьём сжигают! Вот мы и бежим за Волгу!

– Зачем же так далеко? Вон у нас самих сколько военных появилось – целый гарнизон, а техники сколько нагнали! Да если они только сунутся, мы их!..

– Старуха у нас в таборе одна есть – она всё знает! Сказала, что дойдут немцы до самой Волги, а дальше их зима не пустит! О-о, старуха эта всё знает! – покачал головою цыган. Отец недоверчиво усмехнулся, я же вышел во двор. Мне, мальчишке, этот разговор был совсем не интересен. Занимали меня только мысли о завтрашнем зачёте. Я толмил и толмил склонения имён существительных, хоть бы завтра обошлось!

Когда цыган ушёл, отец подозвал меня и строго предупредил, чтобы о слышанном разговоре я никому не проболтался! Но к тому времени я уже кое-что понимал… А через несколько дней отец принёс свою любимую газету «Гудок». Он громко прочитал нам статью ТАСС о том, что в народе ходят слухи, а также западные издания печатают статьи о якобы происходящем сосредоточении немецких войск на наших границах. Что вымысел этот направлен на создание недоверия между двумя нашими дружественными государствами…

– А цыган-то говорил правду! – задумчиво сказал отец, видно, он умел читать между строк. На следующий день отец неожиданно велел матери

в ближайшее же воскресенье отвести Лысуху на базар и продать! Мы ушам не поверили. Лысуху! Нетель, на которую возлагались нами такие надежды – продать!.. Но мать отцу никогда не перечила, и в воскресенье красавица Лысуха была продана. Покупатель нашёлся быстро – сделка была выгодной. Как сейчас, даже на ощупь, помню свой первый, настоящий, шевиотовый костюм, купленный на эти деньги! Хоть и был он взят «на вырост», радости моей не было конца. Мало кто из моих ровесников в то время мог похвастаться такой обновкой! На оставшиеся деньги стали закупать сахар, соль, крупу…

Между тем жизнь шла своим чередом. Наступило долгожданное лето. Давно взошла посаженная картошка, её даже успели прополоть. Я сдал все зачёты, а мимо нашего города стучали колёсами день и ночь поезда. На запад они везли весёлых военных и технику, на восток шли один за другим

эшелоны двухосных товарных вагонов. В них везли репрессированных немцев, латышей, эстонцев и литовцев, их называли переселенцами.

На нашей станции был так называемый «Продпункт», который пытался снабжать «переселенцев» горячей пищей. И мы, комсомольцы-активисты, помогали в свободное время разносить по вагонам еду. Потом кормили и нас. Тогда нам вся еда казалась вкусной!

А потом у наших десятиклассников наступил выпускной вечер, и мы, кто помладше, пришли посмотреть на выпускников. Вчерашние школьницы в крепдешиновых – иногда материных – платьях весело танцевали под «Линду» весёлый фокстрот. Особым успехом у наших девчат пользовались молодые лейтенанты из расположившейся в нашем городке

большой военной части. У нас же, пацанов, эти лейтенанты вызывали жуткую зависть. Нам тоже хотелось походить на этих подтянутых, в новенькой военной форме, недавних выпускников военных училищ! Мы тогда и не догадывались, что через пару лет заменим их на горьких дорогах войны!

Так весело мы провели вечер накануне 22 июня 1941 года!

Воспоминания Н.Е.Морозова, 1924 г.р.

ЕЁ ИМЯ ЮЛЯ

«Кто скоро помог, тот дважды помог» (укр. пог.)

В начале 70-х годов, возвращаясь из санатория с Кавказа, я специально остановился в Волгограде, чтобы посмотреть мемориальный комплекс на Мамаевом кургане. Выглядел он впечатляюще. Мы, группа экскурсантов, значительную часть которых составляли бывшие солдаты Великой Отечественной войны, обратили особое внимание на поворот головы и выражение лица Матери-Родины и попытались представить, что она могла кричать? Экскурсовод, бывший защитник Сталинграда, пояснил

так:

– Она кричит: «За Родину, так вашу мать, до Волги добежали, вояки!».

Не аллегорическую, а живую фигуру девушки-санинструктора видел я в такой же позе на перекрёстке рокадного шоссе Калинковичи – Бобруйск в конце 1943 года. У старшины Веры в санвзводе, на исходной позиции, было около сорока тяжелораненых бойцов, а мы собрались малость драпануть…

Так вот, она остановила нас, бегущих солдат, мужчин!.. О войне много написано, ещё больше умалчивается, а ведь, кроме убитых, бывали и раненые. Бывали и брошенные раненые! Многих ли вытащат с передовой девушки-санинструкторы? Так называли их официально. «Сестра»,

«сестрица» – так окликали их раненые бойцы. А те, кто постарше, называли «дочкой».

Ни у немцев, ни у финнов, ни у мадьяр, ни у японцев женщин, будущих матерей, на передний край боёв не пускали. А у нас во время Великой Отечественной призвали около миллиона молодых девушек, в основном комсомолок, во всех родах войск они были. А сколько батальонных санинструкторов-старшин легло на переднем крае! Там их всегда не хватало – выбивало в первую очередь! Ведь если тяжелораненый боец оставался лежать под огнём, то санинструктор обязан был доползти до него, оказать первую медицинскую помощь и эвакуировать с поля боя.

Диву мы давались – откуда у тоненьких, по-детски хрупких вчерашних школьниц брались материнские мужество и самоотверженность, чтобы в большом мужчине, солдате, поддержать угасающий огонёк жизни? Как им, неопытным и наивным, найти нужные слова, чтобы умирающих заставить бороться за свою жизнь? Шквальный ветер времени не смог погасить в наших сердцах благодарность тем девочкам, в памяти своей мы свято храним их имена.

Вот один из эпизодов моей фронтовой жизни. Днём 4 февраля 1944 года при смене огневой позиции мой расчёт станкового пулемёта был накрыт снарядом. Последнее, что осталось в моей памяти, это то, что кто-то грубо толкнул меня в спину. Огненная гудящая труба подхватила меня, и я потерял сознание… Между тем закончился бой, стемнело, я оказался раненым, оставшимся на нейтральной полосе. Немного пришёл в себя, но двигаться без посторонней помощи не мог. Надежды, что мне помогут, оставалось всё меньше. Настанет утро, и меня обнаружат враги, я даже слышал их

Голоса – их позиции были недалеко…

Вдруг в темноте показалась группа людей. Я испугался – это могли быть немцы. Но нет, оказалось – наши санитары, у них было задание найти убитого ещё в прошлом наступлении героя Днепра, старшего лейтенанта. Они бы и ушли, но я застонал. Бывшая с ними девушка-санинструктор тихо приказала:

– Величко, возьмите за ремень сержанта! Вы сможете идти? – обратилась она уже ко мне.

– Постараюсь! – ответил я. Привели меня в санроту, раздели, сделали противостолбнячный укол, стали заполнять медкарту.

– Юля, ты опять привела чужого? – обратилась недовольная медсестра к санинструктору.

– Ну какой же он чужой? Это Коля из Мценска, – устало пошутила Юля. Я наконец её разглядел – обыкновенная девушка в мужском ватнике, толстых штанах, сапогах-кирзухах и шапке-ушанке, завязанной по-девичьи.

Я тоже громко возмутился – почему это я – чужой? Врач-женщина, присутствующая при нашем разговоре, пояснила:

– Не обижайся, сержант, вы – 307-й дивизии, а мы 48-й Киевской, – и, вздохнув, добавила: – Что же я с вами утром буду делать – ни дорог нет, ни машин?

Мне сделали перевязку, дали стакан горячего чаю, я осмотрелся. В сарае-овине на плащ-палатках лежало более полусотни побитого воинства. Стали засыпать – ведь была уже глубокая ночь. Вдруг вошёл солдат, ординарец разыскиваемого на нейтральной полосе погибшего офицера, и, обращаясь к Юле, сказал:

– Санинструктор Друнина, к комбату! – девушка ушла. Ранение у меня было серьёзное, но только через неделю я был доставлен в настоящий госпиталь ЭГ-1232, в город Ковров. Здесь мне сделали три сложные операции. Более полугода провёл я там, после чего был признан годным

к строевой службе. Потом был снова ранен и снова спасён, в первую очередь благодаря девушкам-санинструкторам Асе Агеевой и Клавдии Чуваевой. Разве можно такое забыть?

А Юлию Друнину я ещё раз встретил, будучи в запасном полку в районе города Пыталова, на старой латвийской границе. Юля тоже была ранена, вылечена и возвращалась на фронт из московского госпиталя. На этот раз выглядела она щеголевато – в диагоналевой юбочке, сшитых на заказ хромовых сапожках, на новенькой гимнастёрке – нашивка за ранение и медаль «За отвагу». Я её остановил и напомнил об обстоятельствах нашего знакомства, поблагодарил. Поскольку я тоже был при полном параде, она с трудом узнала во мне того грязного, измазанного кровью, полуживого, нескладного юношу-сержанта, которого подняли они год назад на торфяном

лугу в Полесье.

В тот же день мы простились. Юля получила назначение в полк самоходных установок, а я, днём позже, попал в Третий Гвардейский Сталинградский механизированный корпус, в составе которого и закончил войну. Через много лет Юлия Друнина станет известной поэтессой. Читал её стихи, посвящённые Великой Отечественной войне. Они были созвучны с моими впечатлениями, полученными на полях сражений. Да и как иначе, ведь мы были почти ровесниками! Из Юлиных стихов видно, какой из неё сформировался красивый и мужественный человек, личность:

Я не люблю распутывать узлы,

Я их рублю – ведь боль мгновенье длится,

Терпения покорные волы —

Не создана быть вашею возницей.

Нет, если надо – всё перетерплю!

Но если впереди итог единый,

Одним ударом цепь перерублю

И в ночь уйду, держать стараясь спину!..

– так написала она однажды, так и поступила – ушла, добровольно ушла из жизни в 1993 году. События нынешнего времени разрушили идеалы её юности, а распутывать узлы она не любила…

А в моей семье тоже появилась Юля, жена. С ней мы и прожили больше пятидесяти лет, справив золотой юбилей нашей свадьбы.

Моя Юля, всю жизнь проработавшая медсестрой…

Воспоминания Н.Е.Морозова, 1924 г.р.

ПОДДАЙ ПАРУ, ЯНУС!

«Баня здоровит, разговор веселит» (укр. пог.)

Известно, что русский солдат шилом бреется, дымом греется, а второй враг его после неприятеля – окопная вошь. Поэтому когда наш старшина – санинструктор Михалыч, бывший фельдшер с Ленских приисков и светлая голова, организовал нас, легкораненых, на постройку баньки, за

дело принялись с большим энтузиазмом! Шуточное ли дело – несколько месяцев наша Седьмая Гвардейская механизированная бригада моталась по латвийскому берегу Балтики! Осень 1944 года выдалась дождливая, земля

промокла насквозь, и каждый километр её брали с большими потерями.

Теперь 3-й Прибалтийский фронт ушёл на запад, а наш, 2-й Прибалтийский, под руководством И. Х. Баграмяна, повернули назад, на так называемую «Курляндскую группировку фашистов», блокируемую нами с суши от Рижского залива до границы с Литвой.

В течение зимы нами предпринимались серьёзные попытки расчленить эту группировку, но, прижатая к морю стотысячная армия немцев и латышей из 46-й СС дивизии, стояла насмерть. Вот здесь-то, в конце февраля 1945 года, я и был ранен у станции Скрунда. На лечение был определён в свой медсанбат. Поскольку раненых было немного, нас не спешили выписывать, тем более, что на фронте дела шли хорошо. А тут как-то внезапно наступила весна. В два дня тёплые ветры Атлантики растопили рыхлый снег, и всё, что было скрыто, обнажилось неприглядным лицом войны.

Убитые уже были похоронены, но разрушающиеся окопы и блиндажи, искалеченные танки, брошенное военное снаряжение и горы обезвреженных противотанковых мин говорили сами за себя – бои здесь проходили нешуточные! Наш, 554-й отдельный медсанбат, приданный 7-й Гвардейской дивизии, разместился в лесу, рядом с мызой старого Януса и его жены Марты. Жили они здесь одни и нам даже обрадовались. Янус был наш знакомый – месяца четыре назад мы уже проходили через эти места, и он нам оказал большую услугу: провёл нашу разведку в тыл немцам. Они укрепились в старом полуразрушенном замке, который нам никак не удавалось взять, потому что в обороне у фашистов стоял танк «королевский тигр». Этот участок тогда и сдерживал наступление всего нашего корпуса.

А вслед за разведчиками ночью прошли сапёры, за ними – две самоходные установки СУ-152 из 62-й армии по прозвищу «зверобои». Утром они прямой наводкой проломили бортовую броню «тигра» – и сопротивление врагов было сломлено. Настроения нашему хозяину Янусу добавляло обещание Михалыча напомнить в штабе бригады об этой его услуге, так ка

он беспокоился, чтобы новые власти не отняли у него последнее, что осталось от большого хозяйства – маленькую мельницу. О пяти коровах, двух лошадях и множестве свиней напоминал только пустой скотный двор. Каменный амбар тоже стоял без дела. Вот в нём-то и было решено построить баньку!

Место для бани было прекрасное – рядом протекала полноводная река Вента. Хозяин не только не возражал, но и сам оказался хорошим помощником. Нашлись у него и необходимые материалы – бочки, краны, змеевик, и работа закипела! Когда садились отдохнуть, мы, молодёжь, охотно слушали рассказы старика Януса. Когда-то он, унтер- офицер полка латышских стрелков, помогал устанавливать Советскую власть в России, а именно – в Москве, в Ярославле. Осенью 1919 года, когда армия Деникина пошла с юга на столицу, навстречу им были высланы латышские стрелки. Решительный бой состоялся на станции Оптуха, на Орловщине, моей родине.

Бывал Янус и в дорогом для меня Мценске, где меня ждала мама. Это меня с ним очень сближало, и я не жалел для него, заядлого курильщика, своей махорки, сам я был некурящий.

Как сейчас помню его невозмутимое лицо старого латыша, его трубку. Сейчас, когда мне почти девяносто, этот старик показался бы мне молодым человеком. Самые сильные впечатления у Януса остались от встреч с Лениным, ведь «красные латыши» несли охрану Кремля, и молодой унтер-офицер не раз стоял у поста № 1 – кабинета вождя революции, который

охотно и запросто общался с охраной. На строительство баньки ушла неделя.

Получилась баня на славу! «Пустили дым» по обычаю – первый раз торжественно затопили печь, потом натаскали воды, и началось…

Когда баня нагрелась – через полчаса – первыми пошли сами строители: заслужили. Вот с мылом было туговато, да и еловый веник – не то, что берёзовый. Зато горячей воды и пара – сколько хочешь! Шайки тоже нашлись. Трещали раскалённые камни, от крутого пара заходились непривычные солдатские сердца!

– А ну ещё поддай пару, Янус! – то и дело кричал кто-нибудь, и Янус поддавал. На следующий день мылись женщины: врачи, медсёстры,

прачки, поварихи. И для них это был настоящий праздник, который совпал с календарным – 8 Марта. На двух «Виллисах» приехали генерал-майор Манчжурин, начальник штаба 7-й Гвардейской бригады 3-го Сталинградского механизированного корпуса подполковник Чевокин со своими ординарцами

и штабными офицерами. Прибыли они, чтобы вручить награды героям и поздравить женщин с праздником. Конечно, они тоже не отказались от редкого на фронте удовольствия – бани!

Славящийся своим искусством парикмахера Гоша Хейфиц, до войны работавший, по его словам, в самом лучшем ателье Харькова, после бани побрил и постриг гостей. С завистью смотрела молодёжь, которых стригли под нулёвку, на причёски офицеров. Не раз, зная Гошину слабость, пытались к нему подольститься, обращаясь по всей форме:

– Товарищ гвардии старшина медицинской службы, прошу при стрижке оставить маленький чубчик! – за такое обращение бывший мэтр парикмахерского искусства, которого в обычное время бойцы костерили во все лопатки, на многое мог пойти! Но – не на нарушение воинского устава, а он гласил – под нулёвку, в целях усложнить жизнь второму врагу бойца – вше! Однако в этот необыкновенный день, после бани, видя доброе расположение начальства, один из раненых, Дмитрий Тюрин, обратился к Манчжурину:

– Товарищ генерал! Война скоро кончится, разрешите нам постричься, как вы!

– Насчёт конца войны правильно мыслите, товарищ сержант! – одобрил генерал, и… разрешил. То-то было радости молодым бойцам! А потом начались танцы. Гармонист Володя на трофейном аккордеоне демонстрировал чудеса, выдавая «хит» того времени:

– Ты ждёшь, Лизавета,

От друга привета,

Ты не спишь до рассвета,

Всё грустишь обо мне…

Мы надеялись скоро оказаться дома, не знали ещё, что судьба нашего корпуса была уже решена – нам предстояло «прогуляться» по сопкам Маньчжурии. Так что уместнее была бы другая мелодия…

Нет, в тот день, 8 марта 1945 года, который так живо сохранила моя память, мы знали: война заканчивается. Если до сих пор у каждого из нас было только две перспективы – или в «земотдел», или в «здравотдел», то реальной стала третья – вернуться домой. Мы были молоды и живы, впереди была целая жизнь! В тот день мы были счастливы!

Воспоминания Н. Е. Морозова, 1924 г.р., умер в 2018 году 94-х лет.

ПАЛЕЦ – ЗА ЖИЗНЬ!

«Придёт судьбина – не отгонит и дубина» (укр. пог.).

Закончилась Великая Отечественная война, фронтовики в товарных вагонах возвращаются домой – пассажирских на всех не хватает. Вокзалы переполнены, люди сутками не могут уехать. А фронтовики рады – войне капут, они живы, скоро увидятся с родными! Выцветшие гимнастёрки многих украшают правительственные награды за подвиги, все радуются как дети. На одной из станций на Украине пожалели они какого-то старичка, затащили чуть ли не на ходу в свой вагон, а старичок оказался непростой! Желая

отблагодарить благодетелей, он начал прорицать – кого что ждёт!

Прошедшие огонь, воду и медные трубы фронтовики смеялись: они не верили ни в Бога, ни в чёрта! А нашему земляку Петру Сивкову старик сказал загадочную фразу: «Не пожалеешь палец – будешь жить!» Короткая эта фраза запомнилась Петру на всю жизнь, не раз вспоминал он о ней, недоумевая, знали об этом и все родные. А тогда вернулся солдат на родину, в своё село Сивково, женился на своей односельчанке и однофамилице Прасковье Сивковой. Полдеревни, почитай, носили эту фамилию. Жить поехали из Казахстана на Урал, в Миасс, надеялись, что там легче будет перенести послевоенную разруху, ведь там работы – завались…

Работал Пётр на большом металлургическом заводе наладчиком, жили скромно, как все тогда. Соседки завидовали молодой женщине – муж работящий, непьющий, мастер на все руки. Далось ему и плотничье ремесло. Сначала построили домик изо всяких отходов, кой-какой, но со временем стали мечтать о лучшем жилище, ведь родился сын Валька, не всю же жизнь провести в этой халупе! Время тяжёлое, миф о том, что на Урале живётся лучше, не подтвердился. Но жить приходилось там – миграция не позволялась, паспортов на руки не давали: живи, где прописан, работай, где стране надо!

С большим, неимоверным трудом, отказывая себе во многом, ценой значительных лишений, дом всё-таки построили, да не дом – загляденье!

Самым красивым он был на улице Первореченской! Новоселье отпраздновали, когда «белые мухи» полетели – начиналась зима. Ну и радости было! После старого новый дом казался особенно просторным: с высокими потолками, приятно пахнущий свежей древесиной. И печь сложили удачную, на славу – так и пышет жаром! Зимы-то на Урале посуровее

наших бывают! Надёжные половицы должны были стать опорой для крепнущих ножек сына Вальки. А какой вид открывался из больших окон! Уральские горы, поросшие хвойным лесом, окружали Миасс со всех сторон – далеко было видно их из окошек нового дома!

Световой день между тем заметно убавился, и показалось вдруг Петру, что света в доме маловато. Но разве это проблема для опытного плотника? Взял он топор в руки – и враз вырубил ещё одно окно на кухне!

Так и ахнула пожилая соседка на другой день после новоселья, забежавшая по какому-то делу:

– Зачем вы это сделали? После вселения нельзя новые окна в хате прорубать, примета такая! Ворота вы себе прорубили, а не окно! Теперь не жить вам в этом доме! – сказала как отрезала. Какие ворота? Хоть и давно мысли летели на родину, в Петропавловск, но куда поедешь без документов? Соседке не поверили, стали обживаться в новой хате, шёл 1953 год. Сталин умер, в голос люди рыдали, оплакивая любимого вождя! И вдруг через два месяца после этого печального события выходит закон: паспорта выдать на руки, людей насильно не держать! Уже через месяц вернулись Сивковы на родину.

– Примета-то сбылась, – горевала жена, – и одну зиму в новом доме не пожили!

– Не плачь, другой построим! – утешал жену Пётр Зиновьевич. В нашем городе купили они на слом старенький домишко по улице Волочаевской, 36, и уже через год на этом месте стоял новый, добротный дом под железной крышей! Да-а, умел работать Пётр Сивков! Время идёт медленно, а проходит быстро. Незаметно супруги Сивковы прожили тридцать шесть лет (в доме под номером 36!) Сын Валентин так и остался единственным ребёнком, он вырос, закончил институт, создал свою семью. Живи, кажется, да радуйся, Пётр, бывший фронтовик!

Но с некоторых пор стала беспокоить Петра шипица на пальце. Бородавка сначала побаливала, потом кожа стала трескаться, истекать

жидкостью. Жена всё пыталась отправить мужа к врачу, но тот отмахивался – некогда! Наконец, пошёл. Врач заподозрил, что дело серьёзное, предложил удалить палец.

– Что вы такое говорите? Как же я работать буду? – рассердился Пётр

Зиновьевич. Пару суставов, однако, удалить пришлось… Через короткое время выше по руке вскочила шишка, потом – другая. Хотели отнять руку, но потом один авторитетный врач сказал: «Не надо его мучить, всё равно уйдёт», и в 1986 году Пётр Зиновьевич Сивков «ушёл» именно так, как за сорок лет до этого предсказал попутчик… Загадка? Мистика? Откровение?

Кто знает, можно ли верить ясновидцам?

Я специально поехала посмотреть на этот дом. Он и сейчас, через половину столетия, выглядит лучше всех соседских – украшение квартала, хотя прошло со времени его постройки ни много ни мало – шестьдесят лет…

В 1986 году умер Пётр Зиновьевич Сивков «от пальца», не удалённого вовремя, а Прасковья Алексеевна пережила мужа на двадцать лет, прожив больше девяноста… От неё я и узнала эту историю.

Валентин вырос, самостоятельно получил высшее образование в Омске, женился, имеет двух дочерей. Девушки получили блестящее образование, как и внуки. Сейчас Валентин живёт в Ставрополе. Все – и дети, и внуки – самодостаточные, успешные люди. Не деньги, а трудолюбие, упорство и ясные жизненные ориентиры оставили потомкам в наследство полуграмотные Пётр и Прасковья. Именно эти качества помогли им постигнуть мудрость современных знаний и многого в жизни добиться.

Конечно, как все молодые и образованные люди, они чужды суевериям и предсказаниям и вряд ли что знают о мистических случаях, произошедших с их предками.

А ведь происходят они и с нами… Но мы не даём себе труда задуматься об этом, спешим… Куда?… Однако, если нельзя изменить судьбу, то, может, лучше и не знать о ней заранее?

Воспоминания П. А. Сивковой, прожила больше 90 лет…

СТОЛЕТНИКИ

«Старое дерево скрипит, да не ломается» (укр. пог.)

Долгожители… Разве это не чудо? Созрели, дали потомство и ушли люди, родившиеся намного позже их, а они, реликты ушедшей эпохи, отголоски далёкого прошлого, хоть и лишились изрядной доли былой энергии, сегодня вместе с нами радуются наступившему теплу, раскрывшемуся цветку, молодой жизнерадостности потомков, родившемуся ребёнку… В нашей области немало долгожителей, причём есть сёла,

давшие их по нескольку – это основанные украинцами Ильинка и Арал-Агаш. С некоторыми я знакома лично.

Признаюсь, я искала секрет, знать который не отказался бы никто из нас – секрет долгой жизни, сохранения здоровья. В беседах неспешных

и длительных выясняла особенности их образа жизни, питания, работы, сна, их ежедневные контакты и поведение в стрессовых ситуациях, положение в обществе и семье. Бросается в глаза, что большинство долгожителей – жен-

щины, а уж их-то жизнь балует ещё меньше, чем мужчин. Я пришла к заключению, что необходимым условием долгой активной жизни является регулярный физический труд и простая пища, других закономерностей не проглядывается.

Может, их щадила жизнь? Нет, все они хлебнули горького до слёз. Может, они от природы имеют атлетическое здоровье? Нет, им свойственны как врождённые, так и приобретённые болезни. Они не лишены вредных привычек, едят мясо и пьют водку. Так что же, гены? Но в тех же самых

семьях годы и болезни давно скосили родных – братьев, сестёр, детей.

Я хочу вас познакомить с некоторыми из этих людей.

ТЁТЯ ТАСЯ

«Там счастье не диво, где трудятся не лениво» (укр. пог.)

Как-то я приехала навестить её, подругу моей матери, тётю Тасю Костюкову, и угадала прямо в день рождения – ей исполнялось девяносто семь лет! Привезла ей бутылку кагора – старушки его любят, бутылку

хорошего шампуня для её чудесных до сих пор волос, да полкило изюма – полезно для сердца. Улыбчивая и ласковая, она, как всегда, наговорила мне столько приятных слов, сколько я и от родной матери, всегда сдержанной, не слышала. Добром помянула и моих родителей, и бывших соседей, которые давным-давно «успокоились». Привезла ей свежие публикации моих заметок про общих знакомых, которых тётя Тася хорошо знала в своё время. И она их обязательно прочитает, в отличие от моих подруг, которые ничем таким не интересуются.

Мы беседовали, она живо расспрашивала про судьбы общих знакомых. Потом вспомнила про жизнь с родной деревне, основанной украинцами, какие песни они пели на своём языке, напоминающие о родине, как второй раз их раскулачили – отобрали единственную корову. Как тяжело жилось им, как распалась родительская семья с её деревенским укладом, как от голода все подались в город и потеряли друг друга…

У самой тёти Таси родилось шесть детей уже здесь, в Петропавловске. Как они с мужем их выкормили, вырастили? Не знаю. Помню, что и меня, единственную, было вырастить не просто моим родителям. Мне всё время хотелось есть, и в шесть лет я объелась лесной ягоды, с тех пор у меня к ней жестокая аллергия. А ели мы тогда всё подряд, а подвяленная в печи мелко нарезанная морковь была лакомством…

Что ела сама тётя Тася в голодные годы, во время войны, когда муж был на фронте, и после, имея шестерых детей? Тогда и овощными очистками, и мороженой картошкой не пренебрегали, и лебедой. За бардой с коромыслом ходили на спиртзавод – поить домашнюю скотинку, когда удавалось завести. Налоги-то были непомерные! Это я и сама помню.

Вчера была передача по ЦТ – учили, как правильно питаться, чтобы прожить долгую жизнь… Смешные люди, будто им это известно… Вон знаменитая целительница из Новосибирска, Травинка, учила всех, учила, столько последователей имела, столько книг выпустила! А сама прожила едва больше шестидесяти. Я люблю людей, которые живут долго. А жить долго в нашей стране, где во все времена изводят народ с методической ненавистью – особая заслуга, мало кому удаётся.

По кладбищу и сейчас страшно идти: лежат молодые мужчины сплошь и рядом, слабаки! Уходят от этой жизни раным-рано, малодушно

оставляя всё на женских плечах… И только фанатическая материнская любовь не даёт жизни погаснуть, только она! Как чувствует себя на Земле человек, намного переживший своих ровесников? Как пришелец из прошлого, засланный в будущее? Интересно долго жить! Родиться при Ленине, пережить всех наших монстров-правителей одного за другим – словно кукиш

им показать: «На-ка, выкуси! Тебя уже нет, а я ещё жива, как ты ни старался!».

Вчера Вера Васильева, артистка, отмечала очередной юбилей. Она ещё «в форме» и даже выходит на сцену. Часто показывают и фильмы с её участием, где она совсем молоденькая. С каким чувством смотрит их она, пережившая почти ВСЕХ товарищей по сцене? Никого не осталось… Редкие «могикане», вроде Этуша и Зельдина, вышли её поздравить. Мне-то «всего» семьдесят, а по городу даже в праздник иду – словно на другой планете – ни одного знакомого лица! Куда все делись?..

Может, секрет долгой жизни в хорошем характере? Вот тётя Тася прожила на виду у всех, достойно, всю свою жизнь. И детей она, почти неграмотная, вырастила достойных, не трепля языком, а на собственном примере. Никого из соседей не обидела, не злобствовала и не завистничала, врагов прощала. Я не обладаю таким качеством, злопамятная, не прощаю

никого. Зато и сижу дома одна, как сыч – никто не стучит в мою дверь, не звонит по телефону… А в этом тёплом доме, в нашем Рабочем посёлке, меня всегда ждал тёплый приём…

Приняли и сегодня. Я приехала проводить тётю Тасю в последний путь… Только… я её сегодня не узнаю. В чём дело? Да ведь я тёть Тасю без улыбки-то ни-ког-да не видела! Потому она и кажется незнакомой… Много соседей, родных, детей, внуков и правнуков утирают искренние слёзы вместо того, чтобы радоваться. Не такая уж это грустная картина, когда пожилые уже дети провожают старую мать! Она их одарила хорошими ГЕНАМИ, и утирающий слёзы старшмий сын её ГЕНА имеет значительные перспективы стать долгожителем!

До последних дней Анастасия Силантьевна Костюкова сохраняла оптимизм и желание жить. Она даже обещала нам дожить до ста лет, но не сдержала слова, видно, не от неё это зависело. И мы на тётю Тасю за это

обижаться не будем, а пожелаем, чтобы следующая её жизнь была полегче!..

Воспоминания А. С. Костюковой, прожившей 97 лет.

СОГРЕЮ ТВОИ РУКИ

«Семеро не один, в обиду не дадим» (укр. пог.)

– Молодой человек, в каком году вам будет сто лет? – обратилась я к незнакомому парнишке на улице. Это его немало озадачило, ведь шёл пока 1999-й год.

– В две тысячи восемьдесят втором, – ответил он, поразмыслив. Мы оба попытались представить, какой будет тогда жизнь, и не смогли. Скоро наши пути разошлись. А вот и скромный домик в проезде на Рижской улице Петропавловска под нужным мне номером. Я очень волновалась, однако

постучала в невысокое окно. Две кошки, сидевшие на подоконнике, не

отреагировали на моё появление, зато залаяла собака во дворе. Её

поддержала другая – там же. Кажется, хозяев нет дома…

Я заглянула в щель между досками забора и была очарована: совсем рядом крошка-жеребёнок стоял на стройненьких ножках около молодой лошади, ему было не больше нескольких дней! Оба животных, насторожив

уши, в упор смотрели на меня. Эта картина была так неожиданна и прелестна, что если бы мне пришлось уйти ни с чем, я бы уже не пожалела о своём визите. Но тут появилась хозяйка лет восьми. Строгим голосом она распорядилась:

– Шарик, Кнопка, замолчите! – собаки тут же послушно утихомирились и завиляли хвостами у её ног. – Вам кого надо? – строго обратилась девочка уже ко мне.

– К вашей ба… прабабушке, если можно.

– Можно, подождите, я отгоню лошадь от ворот, – она хлопнула маленькой ручкой животное по коленке – выше ей было не достать:

– Маша, иди в сарай! И ты, Князь, тоже! – огромная кобыла тут же осторожно развернулась – двор был невелик – и перешагнула высокий порог сарая. Следом, ни на шаг не отставая, прыгнул жеребёнок. Девочка захлоп-

нула дверь.

– Дрессированные они у вас, что ли, с первого слова понимают? – спросила я. – Ого, у вас и свиньи есть? – в сарае раздавалось аппетитное хрюканье.

– Да, недавно купили двух поросят. И корова есть, Марта, скоро и у неё будет телёночек. Вы проходите в дом, а мне надо кур и кроликов кормить, – распорядилась маленькая хозяйка, назвавшаяся Юлей. Она ушла, а я вошла в дом. Хоть себя и подбадривала, было немного жутко – я в первый раз увижу столетнего человека! Как это произойдёт? И в каком состоянии Меланья

Кондратьевна? Наверное, лежит… Однако навстречу мне уже торопилась… сама Меланья Кондратьевна!

– Тут кто-то пришёл! – сказала она громко кому-то в комнате. И собралась выйти во двор.

– Меланья Кондратьевна, не уходите. Я пришла с вами познакомиться! Давайте поговорим, – сказала я как можно громче. Повод был, и я его не упустила – назвав себя, ПОЖАЛА РУКУ, кровь в которой сердце гоняет более века! РУКА БЫЛА ХОЛОДНОЙ.

– Да вы не кричите так, мама хорошо слышит! – обратилась ко мне, войдя в кухню, пожилая симпатичная женщина и пригласила нас в комнату. Я села на предложенный стул, они обе – на диван.

– Дай-ка, мама, твои руки! – она привычно подержала сморщенные ладошки старой женщины в своих больших тёплых руках, согревая. Потом намочила кусок ваты одеколоном и стала энергично растирать. В какой-то момент та застонала.

– Что, больно? Не будешь больше на крышу лазать! Недавно полезла за подушкой, упала и повредила руку – пояснила она уже мне. И представилась:

– Надежда. Мы с сестрой Полиной рядом живём. А мамин домик стоит

на Ишимской улице. Мама гордится, считает, что может самостоятельно жить! Мы её забрали сюда, чтобы легче было ухаживать. Не хотела идти! Сама за водой ходила, сама печь топила. Но нам с сестрой так спокойнее – в любое время сварим, постираем, разогреем… Правда, она после нас всё переделывает по-своему. Ещё и шить пытается, да видит уже плохо. А вот кроит до сих пор хорошо!

Надежда рассказывает, что корни их по материнской линии на Алтае, куда предки приехали с Украины. Отец же, Лосев Михаил Николаевич,

вятич. Жили они сначала в Семипалатинске, но в пятидесятые годы переехали в Северный Казахстан.

– Почему переехали? – обращаюсь я к самой Меланье Кондратьевне, которая внимательно следит за нашим разговором. Всё ли понимает она?

– Не пошло… – односложно отвечает она. Ответы её всегда коротки и многоплановы, разумны. «Не пошло»… – и переехали в Петропавловск.

Купили домик, завели хозяйство, посадили огород, а в садике мальвы. Так они привыкли – полагаться на себя, по-другому не умели. И хоть сами себя на работе не жалели, жизнь не баловала – надо было растить пятерых детей. Однажды случилось горе, и их одиннадцатилетний Илья умер от аппендицита. Уже в пятьдесят лет Меланья родила ещё одного сына – Павла, сейчас и ему пятьдесят. Дети выросли и сами стали, в свою очередь, дедушками и бабушками.

– Мама с папой научили нас не сидеть сложа руки, поэтому как бы трудно в стране не было, у нас всегда самое необходимое для жизни есть, – продолжает рассказ Надежда Михайловна, и вспоминает: – Учили нас не только работать, но и красиво отдыхать. Бывало, отец вымоет бороду с мылом, наденет свой праздничный костюм с медалями – он у нас фронтовиком был, и мы всей семьёй идём в кино, в театр или на танцы в клуб, на Молодёжном. Папа меня учит танцевать, а вокруг шепчутся:

– Смотрите, молодая, а к старику пристаёт!.. – а мы смеёмся и танцуем.

Надежда Михайловна улыбается своим воспоминаниям и снова продолжает, – Отец был на все руки мастер! Бывало, не только матери новую юбку сошьёт, даже туфельки модельные смастерит, разоденутся они и идут гулять в городской парк или в гости. Друзей у них и родственников много было.

В праздники пар по пять собирались – пели, танцевали под патефон или под гармошку. Тогда гармонисты очень востребованы были! Но особенно торжественно они ходили на выборы – рано-рано утром. Это был и для них, и для детей большой праздник, ведь оттуда родители возвращались с лакомствами, угощениями для нас, которыми мы не были избалованы.

Отец прожил семьдесят два года. У всех материных подруг сначала не стало мужей, потом и подруг не осталось… – на глаза Надежды Михайловны навернулись слёзы. – Хоть теперь мне и самой немало лет, за семьдесят, мне страшно подумать, что мамы не станет. Как будем жить без

неё? Она у нас – всему голова… – во всё время продолжения беседы пожилая дочь грела руки старой матери. В комнату вошла маленькая деловитая Юля с кошкой в руках, посадила её на колени Меланье Кондратьевне, как оказалось – прапрабабушке:

– На, баба, грей руки!

Кошка привычно свернулась на коленях старушки, и та стала её гладить. Надежда Михайловна рассмеялась:

– Вот ещё причуда: мама одну кошку считает лечебной, а другую – нет, гонит от себя. А вообще животные – её душа: куры, гуси, утки, этим она всегда дорожила. Считает, что семья должна питаться не купленным, а своим, выращенным своими руками. Может, потому долго и прожила. В прошлом году ни у кого из соседей помидоры не удались, и у нас тоже. А её несколько кустов, которые она сама посадила у самого дома и вырастила, нас выручили – свои! Сон у неё хороший, и аппетит тоже, – продолжает На-

дежда Михайловна. – Ни от мяса, ни от сала до сих пор не отказывается…

Хоть разговор наш был довольно продолжительным, Меланья Кондратьевна во всё его время сидела рядом, принимала участие и не выказывала никаких признаков утомления. Глядя на её осанку, я вспомнила мнение медиков, что прямой позвоночник – необходимое условие здоровья

и продолжительной жизни. Вспомнила и то, как когда-то на Кавказе мне сказали: «У нас потому старики долго живут, что мы их любим!».

И тогда я поняла, в чём основной секрет долголетия Меланьи Кондратьевны Лосевой. Вовсе не в естественной жизни на земле и не в натуральных продуктах, и даже не в прямом позвоночнике… Если бы все дети любили своих родителей так же, как они – их, то ВСЕ старики, конечно, жили бы намного дольше! Когда я уходила, снова пожала руку долгожительницы. ОНА БЫЛА ТЁПЛОЙ…

Воспоминания Н.М. Лосевой, 1930 г.р.

ПОКЛОННИК ЖЕНСКОЙ КРАСОТЫ

«Чем старее, тем правее» (укр. пог.)

– А ты красивая! – первое, что сказал мне Александр Иванович Васильев, которому на днях должен был исполниться сто один год, и оценивающе окинул меня мужским взглядом, – мне понравилось.

– Раз вы не перестали быть поклонником женской красоты, может, вам стоит опять жениться? Я знаю нескольких ваших ровесниц, могу познакомить! У них как раз в женихах недостача.

– И всегда так было – «восемь девок – один я», только зачем

мне ровесница? Я бы женился на молодой – лет семидесяти.

– Разве это дело – жених старше невесты на тридцать лет? Да

молодая и не пойдёт за вас!

– Да-а, когда я сам был молодым, все вокруг казались мне стариками, а теперь наоборот. Но ведь «молодость – это недостаток, который со временем

проходит…» – улыбнулся мой собеседник, и в этой улыбке отразилась мудрость опыта всей его большой жизни.

Родился Александр Иванович в конце позапрошлого века в селе Барском, которое позже было переименовано в духе времени – Октябрьское, это Булаевский район. Свою долю испытаний он получил сполна – много и тяжело работал, был участником двух войн, имеет ранения, награды, воспитал пятерых детей. И – что особенно замечательно – все они твёрдо знают свою родословную.

Первым из их рода в наших краях оказался Агап, он был крепостным, рабом, и барин, не спрашивая его согласия, привёз его сюда из-под Тамбова. Агап родил Петра, Пётр родил Евграфа, Евграф родил Ивана, Иван и родил моего собеседника Александра, Александр – Василия. С Василием я давно знакома – вместе работали на заводе ЗИМ. Василий родил Игоря, а Игорь – Артёма. Это уже восьмое «просчитываемое» поколение Васильевых. Когда шёл этот разговор, лет сорок назад, Артёмка был совсем маленьким, но уже тогда никто не сомневался, что и из него вырастет хороший человек, ведь плохих людей в этой семье отродясь не бывало. И если секрет долгожительства зашифрован в генах, то у Артёмки есть шанс побить рекорд долголетия рода.

А вот рассказ Александра Ивановича Васильева о его жизни и выпавших на его долю событиях. Итак, основателем села Барского Булаевского района был помещик из Тамбова. Для основания поселения выбрал он красивое лесное озеро, которое назвал Звёздочка. Первыми

поселенцами были семьи Васильевых, Почаниных, Козловцевых, Сосновых. Сначала основали десять дворов, потом село разрослось, похорошело. До революции все работали на барина. Строг с работниками он был, ох, как строг! Много на него обид у людей накопилось! Да и как иначе обуздать ленивого мужика? Потому октябрьских событий испугался, убежал в город, в Петропавловск, где и умер вскоре. Тогда и жена его уехала из деревни, вернулась на родину.

После этого батраки, которые ещё опасались – не вернутся ли старые порядки, начал расселяться широко, вольно. Понаехали украинцы.

Александр, наш герой, родившийся 10.08.1897 года, до революции был пастухом, батраком. Старостой села тогда был Федот Степанович Кожаев. А дружил Сашка с ровесниками Егором Васильевым, Никитой и Филиппом Сосновыми. Все много работали, но и отдохнуть умели.

Самым большим, запоминающимся надолго праздником в деревне всегда была Пасха. Утром все члены семей приходили из церкви, где провели ночь, садились за торжественный завтрак. Родители выпивали немного вина, дети нарядно одевались и шли гулять. Кто в беседках сидел, кто около дома. Потом молодёжь собиралась в кучу, играла гармонь, плясали, пели заводные частушки. Потемну прощались друг с другом «по ручке» и расходились по домам.

И запала в душу Сашке красивая девка из кубанских казачек, Ефросинья, по отчеству – Павловна, а отец-то её был не из простых – фельдшер! Только одну неделю и повстречались – забрали Александра на войну, Первую Мировую войну. Всего из их деревни сразу забрали десятерых парней, всех – рядовыми в пехоту. А куда ещё? Запомнились больше всего Александру бои с немцами за белорусскую деревню Раково, под Минском. Тяжело было, многие там навечно улеглись в сырую землю. Так все пять лет

и провоевал, а как жив остался – сам не знает. Тяжело очень было! Наконец вернулся солдат с войны домой, в родную деревню, и опять встретился с Фросей.

– Она ходила, и я ходил, и мы с любовью встречались. Гуляли, пели, танцевали на деревенских вечорках – вспоминает Александр Иванович. – Сначала реденько, потом чаще, а потом и сошлись… Стала Фрося моей судьбой. Родители жили на передней улице у озера, и мы с ними. Было у нас две рабочих лошади. В 1926 году я решил отделиться, и построил сначала одиночку – однокомнатную хатку, потом хотел рядом построить домик побольше. Но тут сестра с семьёй собрались переехать в Омск, а дом свой продать не смогли, стали мы жить в нём. Василий, вот этот, – показывает он на своего уже пожилого сына, пенсионера, с которым и живёт в настоящее время, – родился в 1931 году, девятым ребёнком. Всего у нас родилось двенадцать детей, а выросло – пятеро. Я всё это время конюшил – в колхозной конюшне.

И на Вторую мировую войну меня взяли, воевал под Великими Луками, страшные бои свершались там! Был ранен… – Александр Иванович предъявляет мне доказательство – пожелтевший от времени листок, справку из Архива военно-медицинских документов. Читаю: «Миномётчик, рядовой А. И. Васильев, 1897 г. р., 14.07.1944 г. получил сквозное осколочное ранение левой стопы с повреждением кости, осложнённое остомиелитом у плюсневой кости, и ранение мягких тканей левого плеча. До 18 августа 1944 года нахо-

дился на излечении в ЭГ-1743».

Прожили мы с Фросей тридцать лет, потом она засхудала, засхудала и кончилась… В 1965 году я опять женился, было ей 67 лет. И с этой женой прожил тоже тридцать лет. Получается – царю я воевал, Колчаку воевал, Троцкому воевал, Ленину, Сталину воевал… Друзья хорошие были, да забыл уже их имена, никого нет в живых! Прожил я всю жизнь в деревне, зря в город приехал! Отец немного до ста не дожил. Как-то пришёл я к нему из своего дома – он у себя на печке лежал. «Слазь, – говорю, – пойдём чай пить!» – он тогда ещё крепкий был, махорочку курил. Стал слезать с печки – и вдруг… упал, и умер…

Я беседую со столетним человеком… Маленький, субтильный, светлый, подвижный, приятный на вид – разве кто-нибудь скажет, что ему так много лет? Да никогда! После семидесяти люди уже мало меняются. И всё мне охота у них какой-нибудь секрет узнать! Вот, например, в их громадной родне никогда не было людей, конфликтующих с законом – как это? Другие и за одним ребёнком доглядеть не могут, а здесь – многодетные семьи, родители работали и правильным воспитанием детей не заморачивались… Спрашиваю Александра Ивановича о его опыте воспитания хороших людей.

– Всегда надо детям страсть давать! Но не по-худому, а по-хорошему. И вовремя начать воспитание! Если он смала бывает наказан за плохие поступки, он учится прислушиваться, приглядываться – как правильно поступать? А упустил время, вышел человек из-под контроля – всё, уже ничего он не хочет понимать…

Я выспрашиваю Александра Ивановича, как у него проходит день?

А так. Утром встаёт сразу, как проснётся, рано. Заправляет кровать, умывается, кушает – первое, второе и обязательно чай. По праздникам и от водочки не отказывается. После завтрака сидит на своей кровати, наблюдает за жизнью семьи, конечно, даёт советы. В два-три часа идёт на кухню, обедает сам, один – все на работе, потом отдыхает. В шесть часов, когда

домочадцы соберутся, ужинает за общим столом. В девять часов вечера снова ужинает со всеми, и плотно, в то время, как остальные только пьют чай. Со всеми родными ладит. Василий работал на ЗИМе, теперь пенсионер. Невестка Галя ещё работает фрезеровщицей на заводе им. Куйбышева:

– Мы стараемся его чем-нибудь порадовать. И все, кто к нам приходит, тоже. Он любит конфеты и всё сладенькое. Если лежит, болеет, нам жаль его, стараемся помочь. Врач? Нет, врачи к нам не ходят, да и особой нужды нет, что людей беспокоить? Ведь старость – это не болезнь. Вот

к празднику, Дню Победы, от собеса гостинцы принесли, как фронтовику: сахар, чая две пачки, бутылку растительного масла, гречки, апельсинов, два лимона и бутылку водки. Спасибо, государство не забывает заслуги… – говорит мне Галина, жена Василия. Напоследок спрашиваю своего собеседника:

– А жена какая лучше была? Первая или вторая?

– Конечно, первая. И лучше, и красивее была, вот как ты. Вот сама посмотри, правда? – и мой собеседник показывает фото действительно красивой женщины. – А хочешь, я тебе хорошую песню спою?

– Конечно, хочу. А то мне давно никто ни комплиментов не делал, ни песен не пел, – и Александр Иванович спел хорошую песню:

– ВЗМЕЙСЯ, знамя коммунизма,

Над землёй трудящих масс!..

Во всех лесах дремучих… – и дальше что-то про красных героев…

Отпустил он меня неохотно…

Воспоминания А. И. Васильева, прожившего 103 года.

МЫ ИЗ КРЕСТЬЯН…

«Пашню пашут, так руками не машут» (русск. пог.)

Разговариваю со случайным знакомым, сильно пожилым человеком – Назаровым Сергеем Ильичом:

– Мой отец – Илья Андреевич Назаров, мать – Евгения Ивановна, в девичестве Ососкова. Илья Андреевич и дед по матери, Иван Иванович Ососков, были крестьянами по званию, приехали они сюда за землёй, но в то время им не полагалось ничего – они должны были арендовать землю у казаков. 11 крестьянских семей из Самары арендовали пашни у казаков за Асаново, в трёх километрах от села.

В семье отца – Назарова Ильи, родились девять детей:

1. Николай 1897 года рождения, – в Первую Мировую попал в плен к немцам, где работал на золотом прииске, вернулся в Петропавловск живой, работал на пимокатной фабрике, в 1922 году умер от тифа.

2. Иван, 1899 г. р. – поехал помочь брату, а там холера – «Брату ехидная соседка напустила болезнь»– рассказал Сергей Ильич, заболел, вернулся домой и умер, тоже в 1922 году.

3. Василий, 1901 г.р., воевал в Первую Мировую. Однажды на них двоих вышел немецкий танк. Друг умер от страха, а Василий выстрелил в танк, но не попал. Однако танк развернулся и ушёл. Что-то с парнем стало не так с тех пор. Однажды командир ему говорит: «Назаров, едь, орден получи». Василий поехал за орденом в ставку, но попал в невропатологический диспансер – «крыша поехала» от пережитого стресса – встречи с танком: командовал в больнице врачами, как боевой командир. Видимо, это было временное помутнение, потому что в дальнейшем он женился, у него родились Надя и Володя, умер в 1977 году.

4. Полина 1903 г.р., родила Сашу и Володю, прожила большую жизнь.

5. Алексей 1905 г.р. Участник войны – инвалид, родил пять детей, одну из них Любой звали. «Жена была плохая, самолюбка, не берегла мужа, и он умер в 1965 году от белокровия» – так вспоминает Сергей Ильич.

6. Сергей 1907 г.р., дочери Валя и Зоя, у Зои сын Юра от первого брака, потом родился ребёнок во втором браке, и ещё один – в третьем.

7. Зоя 1910 г.р., родила Славу Кочкина, он был инвалидом, но работал на заводе Кирова. Зоя прожила большую жизнь, умерла от сахарного диабета.

8. Мария 1912 г.р., родила трёх детей, прожила большую жизнь.

9. Вениамин, 1919 г.р., двое детей.

Илья Андреевич Назаров, отец моего собеседника, 1885 г.р., отец всех

перечисленных детей, был небольшого роста, коренастый, переселенец. Прибыл с родителями в 1893 году, а земли – лес, все угодья, давались только казакам. Итак, Сергей уже родился в семье Ильи Андреевича в г. Петропавловске, на улице Крепостная, 25. Помнит, как началась Первая Мировая война 1914 года – 22 июля был хороший, ясный день. Запомнились женщины, которые ходили, собирали помощь народа для фронта. Кто давал не меньше трёх копеек, получал жетон. Было в их семье шесть парней и три дочери. Потом стали поступать пленные немцы в Петропавловск, жили они и в старой крепости, неподалёку.

«В 1914-15-16 г.г. я помогал дедушке на пашне – материному отцу Ивану Ивановичу Ососкову, который продолжал жить под Асаново. К тому времени мою бабушку – жену Ивана Ивановича, бык забодал – рассказывает Сергей Ильич. – В это время мне было 7 лет. Однажды в поле приезжает есаул Грязнов от казаков, у которых мы арендовали землю, из села Плоское, начинает нас притеснять, грубости говорить: «уходите, когда вы отсюда уберётесь? А то пустим вам красного петуха!» Когда он уехал, я спрашиваю деда: «А что такое красный петух»? (Так вот как – власти употребляли казаков, чтобы осуществлять свою власть над народом! Потому и давались им привилегии!)

Куда нам идти? Везде гонят. Было это накануне появления Колчака. При Колчаке страшно было, кто не хотел в Белую армию идти, живыми в землю закапывали! Помню, к нам приходил высокий, стройный военный, колчаковец, садился, высматривал всё. Достанет наган, и крутит его в руках… А мне двенадцатый год… Военный ждал наших ребят, братьев – они прятались от мобилизации. Хотел завербовать их или расстрелять! Но никого не дождался, ушёл ни с чем. Тогда в соседней деревне 14 человек молодых ребят живыми в землю закопали за то, что не хотели воевать в колчаковской армии.

Потом наступила Советская власть, и радость – Колчак прошёл! Землю дадут! Эти 11 семей прибыли из Акмолинской области, но их продолжали притеснять казаки, и они подались за 150 км в степь, в Кундукуль. Это название казахского посёлка, который находится среди казахского мелкосопочника (где Ишим начинается). Остальные прибившиеся к ним люди – кто куда. Некоторые – в Кубыш (сейчас называется Плюшкино), 60 км от города Петропавловска.

Только в 1923 году деду всё же приписали землю – приехал землемер наводить порядок. Я помню, как ходил один мужик с лентой, обмерял, а землемер вёл аппарат. Выдали деду участок земли за Асановым, 5 км, на Кисельном озере. Выписали ордер и на лес – мои родители к тому времени в городе жили.

Везли мы с собой в лес, помню, два топора, пилу, и почему-то опять тот же Грязнов к нам придирался – наверное, начальником каким-то стал – на коне, с плетью! А мне уже 16 лет. Отец робеет, а я Грязнову говорю: «Давай, дядя, дуй отсюда!» – времена-то уже другие были! Тогда мы целый воз леса нарубили на постройку двухкомнатного дома, привезли в город, построили – на улице Крепостной 25.

Родители были очень простые, доверчивые. Всех кормили, пускали ночевать, даже жить. Помню, один калмык жил, два чужих дедушки, мы к этому относились спокойно. Дед Никандр родных не имел, безродный, кое-как кормился на барахолке, пил водку, день где-то проводил, а спать приходил к нам. Шутливый такой был, весёлый! С Венькой-маленьким, родившимся при Колчаке в 19-м году, бывало, занимался, помогал. За семьдесят ему уже было, ветеран Германской войны, в 30-м году мы его похоронили.

Другой дед, с Сенной волости(район города), фамилия его была Гриб, когда ушёл к себе в Сенное, унёс две пары валенок. После отец выбрал время вернуть валенки, они уже были изношены. Вот так, по нескольку человек чужих жили почти у каждого, и в других хатах пускали… Время было тяжёлое, голодное, а люди добрые были, помогали друг другу.

До 1927 года я с дедом и отцом занимался сельским хозяйством, землю в Асаново мы не бросали. Тяжело! Бывало – дождь, отец с лукошком рассеивает семена, а я бороню. А до этого же надо было вспахать! «Ох, тяжёлый это – крестьянский труд!» – думаю я, и говорю отцу:

– Тятя, я не хочу этим заниматься! Тяжело!

– Давай ещё годик!

В 1927 году я отвёл посевную, и пошёл наниматься на железную дорогу, на станцию, ремонтным рабочим – в Асаново же. Кушать мне носила сестра Зоя. Четыре месяца проработал, комсомольцем стал, стараюсь, книжки читаю по железнодорожным делам, азбуку Морзе выучил – стрелочники нужны, ещё помощники на станции. Предлагают – а я боюсь! Вдруг стрелку не туда переведу? Чувствую – не получится из меня железнодорожник!

И, не снявшись с комсомольского учёта, уехал в Петропавловск, стал ходить на биржу труда. Однажды пришёл, нас спрашивают: «Кто пойдёт работать в кузницу на Петропавловский механический завод?» – будущий завод Ленина, он тогда около парка находился. Я поднял руку. Так 25 ноября 1929 года я пошёл на завод молотобойцем, проработал там 1930, 31й год, до прораба дошёл.

А потом как-то напился холодной воды со льдом – в кузнице-то – и получил ринит – атрофию носоглотки. Летом мне дали отпуск, отдохнул на Пёстром, в Доме отдыха. Брат говорит – а он был цеховым секретарём заводской партячейки – «Ты пока не выходи на работу, что-то там решают, куда тебя перевести». И из молотобойцев меня перевели в цех – стружку выносить, уголь возить – тогда у нас ещё паровик был. А врач мне запретил загрязнённым воздухом дышать. Начальник был Чернобай, я просил его сменить мне работу. А секретарь заводской партячейки Бобошин говорит, мол, пусть учится на станочника. Станки болторезные, строгальные, выучился я и сдал на третий разряд, станины строгал. В это время появилась статья Сталина «Головокружение от успехов», и однажды спрашивают меня:

– Назаров, ты почему корову не сдаёшь государству? Ты знаешь, что вышел закон Сталина: «Не иметь живности»? – я малограмотный, а думаю: «Что за Советская власть? Последнюю корову отбирают! Кому будет плохо, если я выпью молочка, брат выпьет? Детей-то в семье много было.» Расстались мы с коровой, а тут и отец умер – в 1933 году.

Потом я работал рабочим сцены в Драмтеатре. Ездили мы с гастролями в Джеты-Гора, Омск, Акмолинск. Артисты – и мы тоже – жили очень плохо, денег не давали. Директором театра в то время был Сухомлинов. Пошёл я тогда продавцом книг на рынок – он находился там, где сейчас 2-я школа стоит.

Хорошо – от дома недалеко, и работа не пыльная, только вот незадача – то недостаток денег, то излишек образуется. Иван Михайлович Рулимов был мой начальник. Однажды у меня не хватило 25 рублей, их высчитали из зарплаты, а это были большие деньги! Я обиделся, и ушёл на другую работу. Много мест работы сменил! Одно время пивом торговал. Человек я покладистый, не скандальный, никому замечаний не делал, помогал. Упадёт пьяный – я ему помогу, не упрекаю.

Женился-то я ещё в 1931 году. С Натальей Савельевной встретился на танцплощадке, в парке. От неё у меня две дочки. Одна, Валя, умерла от поноса двух лет. Другая, Зоя, родилась в 1934 году. С Натальей я жил до 1935 года. Она работала в ларьке на перроне, мы там работали с ней по очереди, получали 300 рублей в месяц. Однажды у неё получилась растрата на 300 рублей, да ещё схлестнулась моя жена с милиционером, ушёл я от неё!

В 1937 году встретил я Гликерию Александровну Бабкину. У неё было две дочки, а работала она в Смирновском совхозе. С ней и жил сорок лет…

Она была интересный человек. Родилась в Иваново, была ткачихой, к ним на фабрику Ленин приезжал выступать. Она видит – у него пуговица оборвалась, говорит: «Давайте, я вам пришью пуговку». Ленин снял пиджак, протянул ей, она пришила. Близко видела и разговаривала с ним, простой человек был с простыми людьми! Об этой встрече она рассказывала в школах нашего города – её приглашали на встречи с пионерами и комсомольцами.

После её смерти женился ещё два раза, и всех пережил. Может, потому, что здоровой жизнью жил – водку пил по праздникам, ежедневно делал зарядку, здорово питался – с вечера нарежу чёрный хлеб кусочками, чтобы зачерствел до утра, утром нажму на них чеснока, и ем. Мне, который хорошо помнил голодные годы, казалось очень вкусно! Также ежедневно размачиваю курагу, изюм.

– В бога я и верю, и не верю. Знаю несколько молитв, которым меня ещё дедушка учил, – рассказывает он.

Участник войны – воевал на Дальнем Востоке, в Манчжурии, стал пенсионеом ещё с 1967 года, умер в 2005 году… В 2018 году я позвонила по стапрому телефону, записанному больше двадцати лет назад – и познакомилась с Юрием, сыном Зои, дочери Сергея Ильича. МЫ встретились, и вот держу в руках ветхие документы: «Свидетельство о рождении Назарова Сергея Ильича» – выписано аж в 1907 году! Зарегистрировано в Крепостной церкви г. Петропавловска – так раньше полагалось…

Вот Военный билет за номером 259519. Солдат, потом – ефрейтор. Военная специальность – наблюдатель и разведчик войск ПВО, авиасигнальщик, гражданская специальность – слесарь 3 разряда.

Вот Красноармейская книжка – окончил 4 класса, получил обмундирование: шапка зимняя -1 шт., шинель – 1 шт., гимнастёрка – 1 шт., телогрейка ватная – 1 шт. шаровары ватные – 1 шт., рубаха нательная 2 шт., кальсоны -2 шт., полотенце – 1 шт., портянки зимние -2 шт., перчатки тёплые – 1 пара, ботинки 1 пара, обмотки – 1 пара., ремень поясной 1 шт., ремень брючный -1 шт., вещмешок – 1 шт., котелок – 1 шт.

Получил – и пошёл на японца! Наград не имеет… Я смотрю на фотографии – скромный человек, красивый мужчина, мужественный воин, достойный гражданин… Прожил почти сто лет, похоронен Юрием, внуком, который тоже недавно стал пенсионером…

Вот думаю – у Ильи Андреевича Назарова, жившего «плохо» при царе, родилось девять детей и почти двадцать внуков. У Сергея Ильича, жившего «хорошо» при Советской власти – выжил один ребёнок и один внук. Этот внук – Юрий Назаров, немного поправил демографическую ситуацию семьи – у него четверо детей и четыре внука, живущие уже в новой социальной формации – так называемой «демократии». Пожелаем Юрию и его детям стать такими же достойными гражданами и долгожителями, каким был их дед!

Воспоминания С.И. Назарова, 1907 г.р.

ЖЕНЯ, ЖЕНЕЧКА И ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН

«Прожитого не пережить, а прошедшего не воротить» (укр. пог.)

В разгорячённом после прекрасного исполнения оперы «Евгений Онегин» зале Петропавловского Областного Театра Драмы имени Погодина ещё не смолкли аплодисменты, когда главный герой спектакля – во фраке, цилиндре и белых перчатках – прямо со сцены вошёл в нашу ложу:

– ЕВГЕНИИ Владимировне от ЕВГЕНИЯ Онегина! – громко произнёс он, с поклоном, в манере девятнадцатого века, вручил букет роз скромной, если не сказать застенчивой, женщине, и поцеловал её руку. Зал снова разразился аплодисментами! Для скромной учительницы так навсегда и осталось загадкой, как лауреат Всероссийского и Международного конкурсов оперных певцов А. Хмыров узнал о ней, нашей землячке – лауреате Всесоюзной народной телевикторины «Ай да Пушкин!», а я, сидевшая в той же ложе, не стала ей «открывать глаза»… В тот год отмечали 200-летие Пушкина, ему и были посвящены гастроли омичей в Петропавловске.

– Как пришёл Пушкин в вашу жизнь? – спросила я бывшую учительницу, Евгению Владимировну Эрленбуш. Она задумывается, потом приносит старую фотографию, на которой снята красивая пара:

– Это мои родители. Папа очень любил маму, поэтому и меня назвал её именем. Её он звал Женей, а меня – Женечкой. Мы жили тогда на Украине, в немецком селе, где он преподавал украинскую литературу. Мы с мамой очень любили, когда по вечерам папа брал в руки однотомник Пушкина, и читал нам вслух его сказки и стихи. Ещё помню, что он очень ждал 1937 год – год столетия со дня смерти поэта, чтобы приобрести юбилейное издание.

Однажды ночью я проснулась – папа пристально смотрел на меня – я и сейчас вижу эти глаза. Он поцеловал меня, и его увели. Это было 13 декабря 1937 года. В эту ночь в селе забрали всех мужчин, но было тихо – ни плача, ни криков. Родным арестованных запретили выходить на улицу, только один отчаянный мальчишка тайком выбрался из дома и проколол шину автомобиля, в котором увозили его отца. Что он мог ещё сделать? «Это дело рук жён врагов народа» – сказал один из чекистов о проколотой шине, и мы поняли, что они ещё вернутся, ведь оставшимся запретили покидать село. На следующую ночь мама собрала узелок, взяла меня за руку, и мы покинули свой дом. Мне было девять лет…

Четыре года жили у тёти в Крыму, а в 1941-м нас депортировали под Петропавловск, в село Бугровое – как немцев. Школу я закончила на «отлично», мои подруги поехали в город учиться дальше, мне же этого не разрешалось, как дочери врага народа. Государство определяло, кому быть грамотным, кому – нет, стала я работать. Однажды захожу в сельскую библиотеку, а на столе – томик Пушкина. У меня сердце так и дрогнуло: ну, совсем, как тот, наш! Вспомнилось время, когда мы были счастливы, когда мы не были врагами народа. Наши семейные чтения, разговоры, мечты, папины сильные руки, его добрые глаза… Мы с мамой уже знали, что больше ПАПУ никогда не увидим, как знали, что и мама никогда не увидит своего ОТЦА, который БОЛЬШЕВИКОМ стал ещё до революции. Как не увидим её родного БРАТА, в своё время убежавшего из дома, чтобы стать БУДЁНОВЦЕМ – ВСЕ ОНИ были АРЕСТОВАНЫ, ОСУЖДЕНЫ по надуманным статьям, и РАССТРЕЛЯНЫ.

Увидела томик Пушкина, слёзы подступили к горлу, я тотчас взяла эту книгу, и несколько лет с ней не расставалась, время от времени продлевая срок пользования, даже на работу носила с собой. Читала и перечитывала, пытаясь представить, что чувствовал отец, читая эти строки. Мама тоже работала. В селе нас звали, как когда-то папа в семье – Женей и Женечкой, а потом закончилась война, пришли с фронта немногие уцелевшие мужчины. Однажды Володя Проводников, молодой учитель, стал читать на память в кругу девушек «Евгения Онегина», и сбился, я ему помогла. Снова сбился – я опять напомнила ему забытое место.

– Да тебе надо учиться! – воскликнул он. Я и сама давно хотела, и, как только стало возможным, поступила в Петропавловское педучилище. За хорошие успехи в учёбе в конце первого полугодия мне подарили… томик А.С.Пушкина «Евгений Онегин»! Продолжила учёбу в институте, по окончании которого работала в своём селе, а потом меня пригласили в городское педучилище, на должность преподавателя русского языка и литературы.

Однажды так увлеклась, что пол-года, забыв обо всём, изучала с учениками творчество одного Пушкина. Но вовремя опомнилась, и была рада, что руководство ничего не заметило. Когда набралась опыта, получила предложение стать заместителем директора по учебной и воспитательной работе педучилища. Это было время его расцвета – во Всесоюзных соревнованиях по качеству образования оно прочно занимало второе место! Наш опыт приезжали перенимать со всего Союза.

Однажды поехала в Бугровое навестить маму, повидать знакомых. Увидел меня соседский мальчик Саша, побежал в дом, закричал:

– Тётя Женя, Женечка приехала! – а Женечке уже за тридцать… Так что любовь к Пушкину у меня от папы, а от мамы – любовь к песне. У меня большая фонотека, и петь теперь, на пенсии, хожу в два хора. А кое-кто из добрых знакомых ещё помнят наши дуэты с моей мамой…

Всё знает о гении наша Евгения! За великолепные знания, остроумие и находчивость удостоена почётного звания «Народный пушкинист». Как-то, включив телевизор, Евгения Владимировна услышала о викторине «Ай да Пушкин!» на знание жизни и творчества великого поэта, которая будет длиться целый год. Тут же прозвучал и первый вопрос: «В какой главе «Евгения Онегина» упоминается Большой Харитоньевский переулок? Вопрос для неё был лёгкий, а мысль участвовать в викторине – привлекательной, и она решила принять участие в соревновании.

Всего вопросов было сорок восемь. Например, таких: «Кого из своих предков Пушкин дважды упоминает в «Борисе Годунове?» Или: «Какой отличительный знак был у лицеиста Пушкина, и где помещался?» Вы не знаете? А она знала! Сложнее было с расходами: ведь на пенсию не разгонишься. Много денег ушло на почтовые издержки, зато телеграмма из Москвы гласила: «Ваши обстоятельные ответы, среди которых не было ни одного ошибочного, свидетельствуют о глубочайшем знании жизни и творчества великого поэта. Вы приглашаетесь на заключительный этап викторины на ОРТ.

Но где найти деньги на поездку, ведь выезжать надо срочно? И вообще – в чём ехать?.. Вдруг раздаётся звонок: «Вы приглашаетесь на примерку костюма, ждём вас в нашем ателье»! – оказалось, бывшая ученица Евгении Владимировны, узнав о её проблемах, за свой счёт заказала ей костюм! И через три дня он был готов. Восьмидесятичетырёхлетняя подруга матери Евгении Владимировны, ради такого дела, отдала ей в долг все свои сбережения. Так, с миру по нитке, и собрали бывшую учительницу русского языка и литературы в дорогу.

В Москве она поселилась в гостинице «Минск». Радостное волнение от встречи участников викторины с единомышленниками заставило нашу землячку забыть обо всех невзгодах. Первым делом пошли поздравить юбиляра. Памятник Пушкину стоял, как всегда, величественный и строгий. Любимый сын Отечества, его гордость, принимал цветы и поздравления от всех гостей столицы. Повсюду ощущался канун праздника. Особенно трогательно и со вкусом оформлена станция метро «Пушкинская».

Знакомства, экскурсии, встречи, театральные новинки – всё предусматривала программа проведения телевикторины. Вот и её заключительный этап. В жюри сидит правнук великого поэта Г.А.Галин. В своё время он, аспирант научно-исследовательского института культуры, изучал журналистскую деятельность поэта. Сейчас Георгий Александрович на пенсии, но продолжает активную общественную деятельность.

Все, конечно, очень волновались. С трепетом открыла конверт и Евгения Владимировна. Задание гласило: «Кому посвящено стихотворение «Подъезжая под Ижоры». Укажите среди рисунков Пушкина на названное лицо». О том, что стихи посвящены Е. Вельяшевой, ей было известно, но портрет… Кто помнит наброски поэта, знает, как они схематичны, тем не менее с этими и другими заданиями наша землячка справилась. Она сумела выйти на следующий тур: на лучшее знание пушкинской Москвы.

Атмосфера проведения телевикторины была праздничная, дружелюбная, настроение у всех приподнятое. В группе была ещё одна женщина из Казахстана. Вдвоём они представляли весь Средне-Азиатский регион. Кавказ представляли четыре человека, один – Прибалтику. Были и посланцы Украины, Белоруссии. Возраст соискателей самый разный. Всеобщую симпатию вызывал Игорь Муратов. Четырнадцатилетний подросток в сопровождении мамы приехал из Охотска. Именно Игорю и улыбнулась удача. Было что-то символическое в том, что победа досталась ему, самому юному участнику телевикторины. Значит, есть кому наследовать всенародную любовь к великому поэту! Как победителю, ему вручили ключи от машины.

После возвращения Евгении Владимировны я побывала у неё в гостях. Маленькую квартиру педагога, полвека посвятившего себя возделыванию нивы образования, можно было бы назвать скромной, если бы не роскошь мыслей, собранных во множестве фолиантов классиков мировой и отечественной мысли, если бы не богатство чувств, заключённых в большой фонотеке. Отовсюду – со стен, с книжных полок, с обложек журналов, календарей и пластинок смотрит на нас Пушкин. А тот, что стоит между нами на столе, то ли думает о своём, то ли прислушивается к нашему разговору. Эту статуэтку работы каслинских мастеров, памятные часы с профилем поэта и соответствующей гравировкой, роскошное издание из «Золотой библиотеки русской классики, а ещё входной билет «на вечные времена» в Государственный музей А.С. Пушкина привезла из Москвы Евгения Владимировна, как признание своих успехов в викторине.

Она ставит на старенький проигрываетль пластинку, и в комнате раздаются дивные звуки: «Я помню чудное мгновенье…» Хозяйка и сама хорошо поёт.

– Значит вы – фанатка творчества Пушкина? – спрашиваю её.

– Не люблю этого слова. Фанатизм – крайность, а я – сторонник гармонии. Пушкин и музыка помогают мне её обретать, когда жизнь выбивает из колеи. Все мои родственники уже в Германии, зовут и меня. Говорят: мы тебе поможем, вывезем все книги и пластинки. Но МНЕ ПОМОЧЬ НЕЛЬЗЯ, ведь не вывезешь всё, что меня окружает, тем более, главную мою любовь, мою страсть – РУССКИЙ ЯЗЫК, язык Пушкина!.. – так сказала мне соотечественница, дедушку, отца и дядю которой ВЛАСТЬ убила без повода, суда и следствия, как врагов народа…

Засиделись мы с Евгенией Владимировной допоздна, а вокруг со стен, с полок, обложек книг и календарей на нас смотрел Пушкин – гений и человек.

Воспоминания Е.В.Эрденбуш, 1927 г.р.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Заметили ли вы по прочтении этой книги такую особенность – фамилии описываемых здесь людей редко говорят об исконном украинском происхождении? Тем не менее, все мои герои либо имеют тамошнее происхождение, либо крепко связаны с УКРАИНОЙ. Я объясняю это тем, что люди, стараясь выжить, вдали от родины были склонны принимать русские фамилии, как сейчас в Украине, полагаю, русские активнее становятся украинцами – жить-то надо… С удивлением я обнаружила, что и почти все РУССКИЕ, если их биографии немного поскрести, оказывается… УКРАИНЦЫ! Вы сами могли убедиться в этом, прочитав данную книгу. Со временем все ШироченКО, ЧерченКО, и МищенКО у нас, в Казахстане, а, может, и в России, потеряли своё «…КО», и стали «…КОВЫ»! Вот почему Украина – МАТЬ ГОРОДОВ РУССКИХ! И на самом деле Россия – это дочь Украины, так о чём нам спорить с братьями нашими украинскими?..

Я самонадеянно подумала, что это – моё открытие. Однако недавно, перечитывая биографию Гоголя работы В.В.Вересаева, столкнулась с таким фактом: в 18 столетии малорусский пан не имел ещё государственного признания своих прав, а в то время только дворянское достоинство давало право на обладание землёй. И малорусское панство кинулось на отыскивание лазеек, чтобы пробраться в дворянство. Легче всего было доказывать своё непростое происхождение через посредство Польши – престиж шляхетства всегда окружал всё польское. И вот какой-нибудь самый обыкновенный козацкий сын Василенко начинал подписываться Базилевским, оставалось только утвердить это документом. С деньгами это было делом не трудным, и вскоре в Малороссии оказалось до 100 000 дворян с документами, в то время, как совсем недавно их были единицы… Так что подобные примеры нас не должны обескураживать – мы же привыкли преодолевать всякие, в том числе и административные, препоны, иначе жить было бы совсем невыносимо.

А теперь рассудим – почему нам ВСЕГДА, ВО ВСЕ ВРЕМЕНА, живётся нелегко. Когда-то я увлекалась фантастикой, и запал мне в память один сюжет, автора которого я забыла. Люди строили-строили для себя общество, в котором можно БЛАГОПОЛУЧНО И ПРИЯТНО существовать – и построили! Сбылась мечта многих поколений! Теперь за них работали и думали автоматы, роботы, механизмы, а люди только получали удовольствия и развлекались. Не надо было и мечтать – всё немедленно исполнялось! Со временем они разучились думать и трудиться, стали просто ПОТРЕБИТЕЛЯМИ. Когда количество ЕДОКОВ в этом обществе начинало превышать запланированное, сиденье в некоем колесе обозрения катапультировало лишнего едока, он разбивался, набегали роботы, соскребали останки, а люди продолжали бездумно кружиться, всё шло дальше своим чередом.

Когда я вижу своих бывших соотечественников, переехавших жить на Запад, вспоминаю этот сюжет. Сначала они тосковали по родине, рвались назад, часто посещали былые руины. Потом охладевали, принимали новый образ жизни, на родину ездить переставали. Теперь они мирятся с беженцами, которые насилуют их жён и дочерей, отдают своих детей в школы, где их с мала развращают или вовсе отнимают, улыбаются приветливо при виде бородатой девушки на улице, демонстрируя свою толерантность – ЗА СЫТУЮ ПАЙКУ.

Я переворошила заново судьбы наших людей, трагичные во все времена существования нашей большой Родины, и подумала: в ТРАГЕДИИ НАШЕГО СУЩЕСТВОВАНИЯ должен быть какой-то смысл… Почему мы так страдаем и сами выращиваем новые и новые поколения своих МУЧИТЕЛЕЙ, ведь ИМИ становятся наши дети? В чём смысл происходящего? НЕ В ТОМ ЛИ ОН, ЧТОБЫ, СТРАДАЯ САМИМ, НЕ ОСТАВАТЬСЯ ГЛУХИМИ К МУКАМ ДРУГИХ ЛЮДЕЙ? Чтобы ОСТАВАТЬСЯ ЛЮДЬМИ, а не становиться самим роботами, глухими ко всему, что не касается нас самих?..

Западные люди мне напоминают личинок пчёл – сидят по свои ячейкам в ульях, их кому-то надо чистить, кормить, обихаживать – без этого они беспомощны… А нам – бывшим советским людям – надо всегда быть начеку, сохранять способность бороться за существование – для этого и нужны нам наши страдания, ведь мы живём не БЛАГОДАРЯ, а ВОПРЕКИ усилиям государства НАС ИСКОРЕНИТЬ!

Короче, гноби нас государство – не гноби, хрен нас возьмёшь! Мы будем жить и дальше – русские, которые ПОЧТИ ВСЕ ИЛИ ВСЕ ВООБЩЕ – УКРАИНЦЫ!..

Content

Любовь Матвеева
Игры судьбы

ОТ АВТОРА

КУРКУЛИ

МЫ ТЕРПЛЯЧИЕ

ЕЩЁ ОДИН СЮЖЕТ

СУДЬБА ИГРАЕТ ЧЕЛОВЕКОМ!

УПАСТЬ В ТВОИ ОБЪЯТЬЯ

ПРОШУ ОТЦОВСКОГО СОВЕТА

НЕ ЖИЗНЬ – КИНО…

ПОСЛЕДНЕЕ ФОТО

САМА СЕБЕ ХОЗЯЙКА

РЫЖИК-ПЫЖИК

КОМАНДОВАТЬ Я ЛЮБИЛА

СЫН БОРИС

ЧУДНО, ЧТО ДОЛГО ЖИВУ

ТРАКТОРИСТКА

А ИВАН-ТО ТВОЙ ЖИВ!

ЖИЗНЬ – ПОЧТОВЫЙ ТРАКТ

СТАНЦИОННЫЙ СМОТРИТЕЛЬ

НЕХОРОШИЙ ХАРАКТЕР

ЛОШАДИНОЕ СЕРДЦЕ

ВЕРОЙ И ПРАВДОЙ

БЫЛИ И МЫ РЫСАКАМИ!

СУДЬБЫ ПРОСТОЕ ПОЛОТНО…

У КАЖДОГО – СВОИ КАВЫЧКИ!.

БЫЛ ПАХАРЬ, СТАЛ ДИРЕКТОР

Я СЛЫШАЛА ГОЛОС ЗЕМЛИ!

ПРОСТО ГЕРОЙ

ОЦЕНИТ ВРЕМЯ

ЗАВТРА БЫЛА ВОЙНА

ЕЁ ИМЯ ЮЛЯ

ПОДДАЙ ПАРУ, ЯНУС!

ПАЛЕЦ – ЗА ЖИЗНЬ!

СТОЛЕТНИКИ

ТЁТЯ ТАСЯ

СОГРЕЮ ТВОИ РУКИ

ПОКЛОННИК ЖЕНСКОЙ КРАСОТЫ

МЫ ИЗ КРЕСТЬЯН…

ЖЕНЯ, ЖЕНЕЧКА И ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН

ПОСЛЕСЛОВИЕ