Аоко Мацуда

Где обитают дикие леди

Aoko Matsuda

WHERE THE WILD LADIES ARE

«Obachan tachi no irutokoro – Where The Wild Ladies Are»

Copyright © 2016 by Aoko Matsuda

© Борисова Р., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Наводим красоту

Я красивая женщина.

Я красивая, умная женщина.

Я красивая, умная, сексуальная женщина.

Я красивая, умная, сексуальная и внимательная женщина. Я…

– Так, правая сторона готова. Теперь переходим к левой, – раздался над ухом голос косметолога. Звук рассек поток аффирмаций, которыми я старательно заполняла пространство своего сознания.

– Хорошо, давайте, – машинально ответила я.

Мастер поправила укрывавший меня фартук и встала слева от меня. Она нажала какие-то кнопки на своем аппарате, и тот дважды пропищал: бип-бип. Таращиться прямо на нее было как-то неловко, так что я перевела взгляд на потолок. И вскоре ощутила, как по моей руке, щекоча, пробегает болевой импульс – осязаемый, но все же терпимый. Аппарат снова пискнул: бип-бип!

Я красивая, умная, сексуальная и внимательная женщина. Я превосходно одеваюсь.

Я красивая, умная, сексуальная и внимательная женщина. Я превосходно одеваюсь, а мой вкус в одежде и аксессуарах безупречен.

Я красивая, умная, сексуальная и внимательная женщина. Я превосходно одеваюсь, а мой вкус в одежде и аксессуарах безупречен. А еще я отлично готовлю.

Аппарат ритмично бибикал, а я тем временем продолжала дополнять список качеств, которыми будет обладать лучшая версия меня. Неторопливо, словно консервные банки на конвейерной ленте, проплывали мимо мои будущие достоинства.

Я красивая, умная, сексуальная и внимательная женщина. Я превосходно одеваюсь, а мой вкус в одежде и аксессуарах безупречен. А еще я отлично готовлю. Испечь торт или наделать сладостей? Запросто.

Бип-бип. Бип-бип.

Я красивая, умная, сексуальная и внимательная женщина. Я превосходно одеваюсь, а мой вкус в одежде и аксессуарах безупречен. А еще я отлично готовлю. Испечь торт или наделать сладостей? Запросто. Все окружающие меня очень любят.

Бип-бип. Бип-бип.

Я красивая, умная, сексуальная и внимательная женщина. Я превосходно одеваюсь, а мой вкус в одежде и аксессуарах безупречен. А еще я отлично готовлю. Испечь торт или наделать сладостей? Запросто. Все окружающие меня очень любят. У меня такая гладкая кожа, что каждый хочет ко мне прикоснуться.

– Вот и все, процедура окончена! Пока посидите, сейчас нанесу вам охлаждающий гель.

Макияж косметолога не отличался актуальностью, зато нанесен был безупречно. Ее покрытые нюдово-бежевой помадой губы приоткрылись в улыбке. В моей голове всплыла не то услышанная, не то вычитанная где-то фраза: «Чтобы изменить судьбу, достаточно приподнять уголки рта. Улыбка – магнит для удачи». «Какие идеальные зубы», – подумала я, а мой взгляд блуждал туда-сюда: то на дверь кабинета эпиляции по соседству, то на халат косметолога – до того белый, что отдавал синевой, – то на комнатное растение в углу или на отбивавшую монотонный ритм ремикса очередного хита колонку. И тут я осознала: подложенное мне под голову полотенце бесцеремонно сминает укладку, которую мне сделали в парикмахерской всего три дня тому назад. Я приподняла шею и просунула под голову ладонь – оценить масштаб ущерба. Кожей на шее я почувствовала, как после процедуры изменились волосы на руке: ломкие и тоненькие, словно детский пушок, – так приятны на ощупь.

Когда я вышла из клиники, супермаркет у станции все еще работал – так что я отправилась в секцию косметики и изучила новые палитры средств, а потом набрала дорогих закусок от Dean & DeLuca и прикупила ремесленный багет, чтобы устроить себе дома роскошный ужин. Я слегка пьянела от этой новой версии себя и в таком состоянии села на поезд до дома. В наушниках зазвучал медовый голос какой-то американской певицы. Слов я почти не понимала – вроде там было что-то про любовь. На экране появилась обложка альбома: ее длинные косы сияли как в мультиках про принцесс. И почему я не родилась блондинкой? Изучая свое отражение в окне поезда, я подняла руку и коснулась своих темных прядей пальцами. Решено: в следующей жизни точно буду блондинкой. Встречу такого же светловолосого красавчика, мы влюбимся и будем много болтать по-английски. Моя следующая жизнь пройдет в окружении красоты: я наполню ее вещами, приносящими моментальное удовлетворение, и мое сердце будет петь от радости. У меня появится столько замечательных вещиц, сколько пожелает душа – и тогда я стану по-настоящему счастлива.

Я промчалась мимо другого супермаркета, где, наверное, уже начались счастливые часы – они всегда снижали цены на продукты перед закрытием. Прошла соседний с ним магазинчик, где пожилая пара с морщинистыми лицами продавала сладости – они уже наполовину затворили ставни и готовились закрываться. Я шла дальше, мимо ободранных постеров, сообщавших о распродаже, которая вот-вот должна начаться – а может, она уже кончилась; мимо вечно пустой парикмахерской, хозяин которой целыми днями просиживал у окна с газетой. Все это не имело к моей жизни никакого отношения.

Вернувшись в свою однушку на первом этаже трехэтажного здания, я только успела расставить на икеевском обеденном столе посуду для ужина и включить какую-то мелодраму с Мишель Уильямс, как раздался звонок в дверь.

Если женщина живет одна – ее жизнь полна опасностей. Я тихонько подкралась к двери – на случай, если надо будет притвориться, что меня нет. Заглянула в глазок и не обнаружила никого.

В дверь снова позвонили. Кто же это может быть? Назойливый коммивояжер? Активист, собирающий пожертвования для какой-нибудь организации? Грабитель, насильник, двое насильников? Банда вооруженных насильников?.. Пока моя фантазия перебирала один вариант за другим, мои руки сами собой открыли дверь – хотя я совершенно не собиралась этого делать. За ней стояла моя тетя.

– Тетушка! Вот так неожиданность!

– Девочка моя! Что с тобой случилось? Выглядишь такой уставшей.

Тетя прищурилась, изучая меня взглядом, и ловко сбросила свои дешманские шлепки – прямиком на мои туфли от Фабио Рускони и балетки Repetto, аккуратно построившиеся у входа.

– Как тут тесно, к тебе прямо не зайдешь! – крякнула тетя и протопала в комнату. – Эх, опять горбишься… впрочем, как всегда. Ну-ка, давай выпрями спину. Во-от, другое дело! – Она похлопала меня ладонью по спине, и я вытянулась, растерянно уставившись на потрескавшиеся подошвы ее шлепок, валявшихся теперь на полу. – Да уж, какая тут осанка, шагу негде ступить! – воскликнула тетя. – Эх, вся в мать. Та тоже вечно скрюченная ходила. Как будто родилась горбатая, не иначе. Я ее вечно одергивала, но стоило отвернуться, как она опять сгибалась. А ведь тело – это отражение характера. О господи, а это еще что такое?!

Не медля ни секунды, тетя плюхнулась за мой безупречно сервированный обеденный стол. Легкий стул в стиле минимализма, подобранный в комплект к столу, застонал: он совсем не привык держать на себе такое грузное тело. А я осталась стоять, с подозрением глядя на выемку толщиной в палец, появившуюся на паштете из жареных овощей. На экране продолжался фильм: солнечные лучи красиво разливались по рукам Мишель Уильямс, вызывая во мне приступ очередной зависти к этим светленьким девушкам, которым ни разу в жизни не приходилось переживать о депиляции.

– Ну и жара! – выдохнула тетя, отворачивая ворот. – Выпила бы сейчас целое море. У тебя найдется что-нибудь попить?

Через тетину кофту с дешевыми фиолетовыми и золотыми блестками, складывавшимися в форму тигра, виднелся невзрачный серый топ. Она посмотрела, как я подхожу к холодильнику.

– Боже, даже холодильник – и тот крошечный! Как у тебя там вообще что-то помещается? – прыснула тетя.

– Есть только грушевый сидр.

– Грушевый сидр? А нормального ничего не нашлось? Ну, вина, например? – Тетя взяла протянутую бутылку. – Ой, да тут на полглотка! Так дело не пойдет, – сказала она, прилично отхлебнув. А потом, широко улыбнувшись, добавила: – Хотя на вкус ничего так.

Тетя осталась у меня на ужин и досмотрела фильм до конца. Сюжет ее мало интересовал: она внимательно разглядывала комнату и вспомнила про кино, только когда показали сцену, где героиня Мишель Уильямс принимала душ. На этом месте у тети отвисла челюсть.

– А знаешь, странно это все-таки! У иностранок такие бледные волосы на руках и ногах – еле заметные. Зато там, внизу, – темные как у нас.

– Точно, – согласилась я. Это она верно подметила.

– Я где-то слышала, что волосы там внизу у людей того же цвета, что и брови. Но разве такое возможно? Это же самое нежное и уязвимое место, и оно нуждается в защите. Поэтому тело выращивает там самый плотный и темный покров, который только может.

– Наверное, кто знает.

– Да ладно, нечего скромничать! Мне интересно, что ты об этом думаешь!

Проигнорировав тетин вопрос и ее ладонь, застывшую на месте после хлопка по столу, я отправила в рот еще немного «цезаря».

Начались титры, и я поставила диск на паузу. Тетя облокотилась на стол и заговорщически наклонилась ко мне – так словно она целый вечер только и ждала этого момента:

– Так, похоже, пора переходить к делу. Ну что ж, юная леди. Расскажите, чем вы сегодня занимались?

– Э-э? – Я в растерянности посмотрела на тетино лицо, тронутое морщинами.

– Не притворяйся, все ты понимаешь. Что, думала, я не узнаю, как ты пошла и разбазарила силу своих волос?

– Силу волос?

– Я так распереживалась, что сразу побежала к тебе. И что я вижу? Они у тебя теперь на ладан дышат! Кошмар. А это что за розовый хлам у тебя тут валяется?

Тетя с невыразимым отвращением сжимала двумя пальцами лососевую подушку, на которой сидела.

– Вообще-то розовый цвет приносит удачу в любви! – завопила я. Тете удалось задеть меня за живое. Я сжала кулаки, чтобы она не заметила мои ногти цвета фуксии.

– На какую такую удачу в любви ты надеешься? Ты ходишь с такой кислой миной, будто тебя заставили грызть лимон!

Мы уставились друг на друга.

– Но…

– Что, хочешь сказать, тебя устраивает твоя жизнь? Правда, что ли? Думаешь, я не знаю, что тебя бросил бывший? Что ты открыла мне дверь только потому, что надеялась увидеть там его? А вот фиг тебе, это я пришла! Твоя старуха-тетка, которая знает про тебя все! Молчишь? Нечего сказать? Ты даже не замечала, как он тобой пользовался! До чего ты докатилась! Как можно быть такой дурой?!

Тетя с натиском бульдозера продолжала ездить мне по ушам, гусеницами сдирая с меня последние остатки терпения. Ящик Пандоры вот-вот откроется – она ломала крышку, как нетерпеливый ребенок ломает картон подарочной коробки, чтобы скорее узнать, что внутри. В глазах темнело, кровь приливала к пальцам ног.

– Я…

– И что ты собираешься делать дальше? Так и будешь шляться по всяким салонам красоты и проматывать деньги на шмотки и банки с косметикой? Мол, пусть увидит, какая я красавица, и приползет назад? Ха! Ты такая предсказуемая. Даже жаль тебя. – С этими словами тетя ухмыльнулась.

Это было уже через чересчур. Я встала, готовясь к встречному наступлению. Тетя качнула головой, принимая вызов.

– По-твоему, это нормально – ворваться ко мне домой и начать ездить по ушам? Я тебя пустила-то только потому, что не хотела обижать. А вот ты сама ничьи чувства явно не бережешь. И вообще, ничего, что ты умерла год тому назад? Ты ведь повесилась. Сигэру обнаружил твое тело в петле, когда приехал домой с пар. Зрелище настолько выбило его из колеи, что он до сих пор толком не оправился. Ты хоть представляешь, какую глубокую травму ты ему нанесла? И после этого ты вот так по-хозяйски заявляешься ко мне? Если уж ты теперь призрак и можешь проявляться в нашем мире, то я бы на твоем месте отправилась к Сигэру!

Заметив, что мой запал начал иссякать, тетя поморщила нос и взмахнула руками, словно ничего особенного не происходит.

– У Сигэру все нормально. На самом деле он быстро пришел в себя, хоть и продолжает ходить ко мне на могилу каждый месяц. А вообще, раз уж у него столько свободного времени, чем торчать на кладбище, пусть лучше поищет себе подружку. Или двоих. Вот только он слюнтяй и болван, этот Сигэру. Таскает мне мою любимую еду, оставляет на могилке, мол, угощайся. Как трогательно. В общем, сделай мне одолжение: увидишь его в следующий раз – передай, чтобы приходил пореже.

– И как, по-твоему, я должна ему такое сказать? – Я вдруг почувствовала такую усталость, что рухнула на стул. И тогда, собрав остатки храбрости, я наконец задала ей вопрос, который не решалась задать раньше: – Тетя, а зачем ты это сделала?

«Ну да, конечно, – думала я про себя, – не решалась. Скорее уж не могла – разве можно спросить о чем-то у мертвой?»

Тетя улыбнулась и заговорила елейным тоном:

– А не скушать ли нам десертик?

Я нехотя поставила воду для чая и достала с полки пачку ванильного печенья, которую приберегла для особого случая. Попробовав печенье на вкус и убедившись, что оно ей нравится, тетя стала рассказывать:

– Да достало меня все, честно говоря. Я же была любовницей-содержанкой. Я имею в виду отца Сигэру, ну, ты его знаешь. Было нам лет по двадцать, встретились, влюбились – а оказалось, у него уже невеста есть. Ну и пошло-поехало, да так поехало, что длилось три десятка лет. Хотя, вообще, я была с ним счастлива. Пока ни с того ни с сего в один прекрасный день он не заявил: «А теперь все кончено». Да, благодаря ему мне было где жить, я могла работать в его баре, к тому же он пообещал материально поддерживать меня еще какое-то время. Но в наших отношениях он решил поставить точку. Представляешь? Еще таким тоном мне все это выдал – мол, я такой щедрый и добренький… ух, как же я тогда взбесилась.

Тетя на ходу вспоминала подробности: под конец она говорила так, будто речь шла о случившемся вчера. И чем отчетливее она вспоминала, тем больше злилась.

– И тогда я покончила с собой. Я толком не соображала, что делаю, и ты не представляешь, как сильно я потом раскаивалась. Но тогда мне казалось, что я смогу отомстить, сделать ему по-настоящему больно. Как же я ошибалась! Эх, надо же быть такой дурой!

Тетя уставилась куда-то вдаль. Казалось, она нащупывает что-то в глубинах памяти – пытается вычленить тот самый момент, когда произошло непоправимое, и прожить его заново, поступить иначе.

Вглядевшись в тетино лицо, я попыталась вспомнить, как она выглядела, когда работала в баре. Бар был не самый статусный – не из тех, где у персонала принято носить традиционную одежду. Но тетя всегда носила эффектный макияж и внимательно продумывала свой образ. Даже в не самые лучшие дни она не расставалась с фирменной ярко-алой помадой. Неуловимый лоск сопровождал ее всюду: трудно было представить ее во всей прежней красе, глядя на нее теперь.

Я не сводила глаз с тети, как вдруг она повернулась ко мне с выражением нарастающей озабоченности.

– А помнишь, как мы с тобой и твоей мамой ходили смотреть кабуки? – Вопрос застал меня врасплох. – По-моему, ты тогда только в школу пошла. Эх, никогда не забуду театральные бэнто, которые мы ели в антракте! Но я не про них. Скажи, ты помнишь, какую пьесу мы смотрели в тот день? «Дева из храма Додзё».

– Какая-какая дева?

– Там про женщину, которую предал возлюбленный. Она превратилась в змею и проникла в храм, где он танцевал на ритуальных церемониях. Тебе тогда очень понравилась эта девушка. Что, правда не помнишь? Эх, никакой романтики в тебе!

Тетя похихикала надо мной, а я принялась исследовать содержимое своей памяти, и вскоре в моей голове под аккомпанемент барабанов и протяжный вой бамбуковой флейты возник женский силуэт. Силуэт дрожал, покачивался, вращался вокруг своей оси, не останавливаясь ни на мгновение.

Во время спектакля я не понимала ни слова из того, что говорили актеры. Мой детский ум воспринимал их речь как какой-то иностранный язык. Во время первого действия на сцене появился немолодой мужчина с напудренным добела лицом и заговорил, но я ничего не разобрала. Выходили другие актеры, потом куда-то исчезали, а некоторые оставались. Я скучала до зевоты, а зад затекал от долгого сидения. Когда действие наконец закончилось, я выдохнула с облегчением.

В антракте мама с тетей распаковали бэнто, чтобы мы смогли перекусить. Они стали обсуждать, как хорош был тот актер или та сцена. Я попыталась объяснить им, что вообще не поняла, о чем идет речь, но они не восприняли меня всерьез:

– Что ты такое говоришь? Они же по-японски говорят. Просто слушай внимательно и все поймешь.

Когда занавес поднялся и началось второе действие, я принялась себя утешать: если что, выскользну со своего места и пойду посижу где-нибудь в фойе театра. В дальней части сцены музыканты исполняли песни под аккомпанемент сямисэна и барабанов, но я не понимала ни слова. И вот, когда я уже места себе не находила от скуки, появилась она – женщина в кимоно. Точнее, мужчина, исполнявший женскую роль героини Киёхимэ. Киёхимэ выпорхнула на сцену и стала танцевать.

О, она была просто невероятна! Ее танец начался сдержанно, женственно и даже возвышенно, но постепенно наполнялся мощью и энергией. В нем было нечто странное, если не сказать потустороннее – и он не прекращался ни на секунду. Она танцевала целый час без перерыва. Костюм Киёхимэ состоял из нескольких кимоно – одно поверх другого, и ей помогали сбросить очередной слой ровно в тот момент, когда это было необходимо: танцуя, она словно перетекала из одного образа в другой, а предметы в ее руках волшебным образом трансформировались. Ничего похожего я прежде не видела. Я подалась вперед, стремясь уловить каждое ее движение. В заключительной сцене Киёхимэ собрала всю свою силу, чтобы вселиться в храмовый колокол – и оказалась на его вершине в великолепном сиянии своего последнего одеяния.

Когда спектакль кончился, я плохо понимала, что происходит. Тетя с любопытством посматривала на меня. Вложив мне в ладошку блинчик-дораяки[1], она спросила:

– Видела, как сияло кимоно на Киёхимэ в последней сцене? – Я кивнула. – Так блестит змеиная чешуя, – пояснила тетя.

– Киёхимэ просто невероятна, – говорила тетя теперь. – Неудержимый натиск, потрясающая энергетика. – Она чуть наигранно устроила подбородок на ладонях и мечтательно добавила: – Вот и мне надо было поступить как она. Стать змеей, проникнуть к нему в сердце, добиться своего. Целых тридцать лет вместе! Ради чего я ломала эту комедию, будто мне все равно? Сдерживалась, вела себя «по-взрослому». А однажды пришла домой и повесилась. Нет, ну серьезно. Кошмар, это так унизительно. Вот наложить на него смертельное проклятие – это совсем другое дело! Да и было ведь за что. Он это заслужил. Тоже мне, вздумал под конец еще и рыцаря корчить! Сволочь, ни о ком кроме себя не думал. Как это мелочно – только о своей заднице беспокоиться. – С этими словами тетя откусила большой кусок печенья и принялась громко им хрустеть. – Поэтому я кое-что задумала.

– Задумала?

– Да. Уверена, еще не поздно. Я целый год тренировалась, чтобы проявляться вот так вот в вашем мире.

– Тренировалась? Этому, значит, научиться можно?

– Вроде того. Терпение и труд.

– Ничего себе, звучит круто.

– Да нет, это ерунда. Нет перчинки. Когда я тебе в дверь позвонила – ты наверняка тоже подумала: раз она призрак, зачем тогда звонит? Могла же она просто появиться в моей комнате. Нет, теперь я хочу по-настоящему крутую способность. Такую, чтоб он обделался от страха.

– Хм… – Я не нашлась что ответить и тоже откусила печенье. Вкусно, но уж как-то слишком изысканно, что ли. Хочется побольше ванили. Интересно, а каким был на вкус тот дораяки, который тетя мне давала после спектакля? Понравилась ли мне булочка, то бобовое варенье внутри?

– В общем, ты ведь уже поняла, к чему я веду? Твои волосы – это твоя сила, и она должна остаться с тобой. Бежать избавляться от них только из-за того, что тебя во второй раз бросил этот бегемот, – что может быть глупее? Волосы – это дикое начало внутри тебя. Его пробивающиеся росточки. Подумай как следует, как тебе с ним подружиться. Я не хочу, чтобы ты убивалась из-за какого-то мужика. Я хочу, чтобы ты сражалась как Киёхимэ. В волосах – твоя сила.

Тетина тирада заставила меня погрузиться в воспоминания. Я припоминала, что у нее и при жизни были такие склонности. То и дело она начинала распинаться про «первородную дикость», когда привозила очередной ворох домашнего мыла или когда хной красила волосы в грязно-красный. Оригинальная она, конечно, женщина. И как так вышло, что ее больше нет? Кажется, только теперь я осознала, что тетя пришла из мира мертвых. Я мысленно поблагодарила ее за то, что она выбрала навестить меня, а не Сигэру – хотя он тяжело скорбел о ней с самого дня ее смерти.

– Так ведь Киёхимэ превратилась в змею. А у змей шерсть не растет, – пошутила я.

– Я не про это. – Тетю утомляла моя въедливость. – Ты знала, что есть постановки «Девы из храма Додзё», где танцовщиц двое? – Она дерзко улыбнулась, словно на губах у нее была та самая красная помада. А потом вдруг сделалась серьезной и взяла мои ладони – да-да, с лаком цвета фуксии на ногтях. – А давай мы обе станем чудовищами? – Она посмотрела мне прямо в глаза. – Когда я освою новый трюк, ты первой увидишь меня в другом образе.

С этими словами тетя ушла – встала и вышла через дверь. «Но зачем?.. Ты же привидение, могла просто исчезнуть», – крутилось у меня в голове.

– Ты же привидение, – стоя в общественной бане, повторила я.

Слова растворились в облаках влажного пара, клубившегося повсюду.

Тетя совсем не походила на призрака. В отличие от меня – рассеянной трусихи, которая два месяца напролет крутила в голове эти дурацкие аффирмации, убеждая себя, что с ней все нормально. То ли дело тетя: в ней жизнь била ключом.

Энергично втирая в кожу органическое мыло, я обдумывала сказанное тетей. Она хотела, чтобы я «как следует» подумала, как мне подружиться с волосами. Что все это значит? Это же просто волосы, какое ей дело?

Нет, значит, это не «просто волосы». Я и сама воспринимала их совсем иначе – как ношу, от которой я пыталась отделаться. Я их сбривала, выщипывала – а они все отрастали и отрастали. Бесконечная война на истощение. И не я одна ее вела – почти все женщины сталкивались с удалением волос на теле. Я вспомнила девушек, сидевших в фойе косметологической клиники. Здесь, в бане – то же самое. Молодые, зрелые, пожилые – все скоблили станками по рукам и ногам. Комки черных волос вперемешку с пеной уносились в слив.

Как я вообще оказалась в бане? Видимо, не случайно – в тот вечер, после ухода тети, отказал нагреватель воды в моей ванной. Испугался призрака, не иначе. Какой бред, если так разобраться, – двадцать первый век на дворе, а нагреватели по-прежнему ломаются. Допотопное устройство вышло из строя и похоронило коммунальный рай современности. Я стояла голая и тщетно клацала выключателем, который отвечал мне угрюмым, сдавленным щелчком, звонко отражавшимся от стен. Когда я оставила надежду и позвонила, чтобы вызвать ремонтников, мне ответили, что они приедут не раньше чем через два дня. Целых два дня! Нет, не так я представляла себе двадцать первый век, когда читала в детстве мангу[2] и смотрела фильмы про будущее. Двадцать первый век, в котором все еще есть место сломанным нагревателям и общественным баням – это не будущее. Это какая-то жалкая пародия.

Я сидела на полу общественной бани среди множества голых женщин. Их тела полировали лезвия бритвенных станков, которые делали кожу гладкой и безволосой. Я не сомневалась – так им гораздо лучше. Но с каких пор это стало считаться лучше? Кто первый додумался, что бритая кожа красивее небритой? А кем была женщина, которая первой сбрила волосы у себя на теле? И как эти двое убедили всех остальных, чтобы они тоже начали брить руки и ноги? А почему я, хоть и родилась гораздо позже, тоже считаю бритые ноги красивыми? Почему в двадцать первом веке я оставляю кучу денег в салоне эпиляции? Вся поразительная мощь современных технологий брошена на то, чтобы избавлять нас от волос мгновенно и безболезненно.

Банные стульчики и резиновые коврики елозили по полу со смешным звуком, разносившимся по бане. Вокруг я видела женщин с только что выбритыми, гладкими телами; видела тех, кто брился какое-то время назад; видела и пожилых дам, которые уже не слишком переживали по поводу наличия волос. Почему вообще волосы стали для нас такой проблемой? Я вдруг подумала, что меня могут принять за извращенку – чего это я так внимательно рассматриваю волосы на чужих телах. Я подхватила свой душ и, намочив волосы, стала энергично массировать кожу головы шампунем, чтобы на что-нибудь отвлечься.

В тот дурацкий день, когда он меня бросил, я забыла побрить руки. Когда я про это вспомнила, то забеспокоилась – заметит он или нет, обратит ли мое внимание. Я костерила себя за то, что надела футболку с коротким рукавом, разглядывала торчащие длинные волоски, пыталась незаметно заглянуть и посмотреть, что там под мышками. Именно этим я была занята в момент, когда он, сидя за столом напротив меня, что-то пробормотал – так тихо и неразборчиво, что мой погруженный в мысли о волосах мозг отказался воспринимать его слова. Я спокойно переспросила – что-что? – как он вдруг принялся рассыпаться в извинениях.

Сидя в вагоне по дороге домой в тот вечер, я уставилась на рекламу салона эпиляции – хотя никогда прежде не обращала на нее внимания. Красивая длинноногая женщина в коротеньких шортах улыбалась мне с плаката. Безупречная светлая кожа, стройные гладкие ноги, напомнившие мне змей. Я не могла оторваться: в этот момент я осознала всю трагичность произошедшего. Это случилось потому, что у меня на теле были волосы. Потому что ни руки, ни ноги, ни тело не были идеально гладкими. До чего же я неухоженная! Разве так можно? Вот почему он мне изменял, вот почему он от меня уходит. Он все время сравнивал мое тело с другими – шелковистыми, нежными – и сделал соответствующий выбор. Мысли проносились в голове словно в бешеном калейдоскопе, и желание избавиться от волос стало всеобъемлющим. Я уже не думала ни о чем другом – моя сила улетучилась. Осталась только мечта о безупречной гладкости.

Смывая с головы шампунь, я задумалась, почему тетя отказывала мне в праве избавиться от волос. Я ведь их на дух не переносила. Как же мерзко было все время о них думать. Вот стоит мне привести себя в порядок, обрести нежную и гладкую кожу, как сразу появится прекрасный новый мужчина из моих светлых грез. А вместо этого приходит тетя и словно ушатом ледяной воды разгоняет мои мечтания прочь.

Дожидаясь, пока остывшая вода в душе снова нагреется до комфортной температуры, я рассматривала свои руки – сначала одну, потом другую. Смотри, тетушка. Видишь, какие гладкие? Процедура сработала. Я погладила себя по коже и почувствовала, как по щекам потекли слезы. Я направила душ себе на лицо, чтобы никто не заметил.

Вообще-то тетя была права. И я это прекрасно понимала. С волосами или без – я это все равно я. Все тот же человек, что и прежде. Черт, ну какая я дура. Вот зачем он мне все это вывалил? Про свои «дозревшие чувства к другой женщине». Он их что, раскладывал на солнышке возле окна, чтоб они побыстрее «дозрели»? И что он ожидал услышать в ответ? «Ну, что ж, твое право». Тоже мне, ответила. Надо было хоть разозлиться. Если бы я чуть-чуть задумалась над его словами, то поняла бы, что он говорит ерунду. Вместо этого я просто сделала вид, что все нормально. А почему? Ради чего? Мне что, промыли мозги?

Коробочки воспоминаний вскрывались одна за другой. Темное, туманное месиво памяти раз за разом формировалось в картины прошлого.

– Я иду, – говорит мне Месиво, заполняя пространство вокруг. А я все вскрывала коробочки. Вторую, десятую – они никак не заканчивались. Я на ощупь хватала то одну, то другую – и каждая ощущалась как последняя. – Иду, иду. Я близко, – повторяет Месиво. – Осталось совсем чуть-чуть. Ты почти все открыла. – Кругом ревущая чернота. Чернота, вместившая тоску, гнев, ярость, раздражение и глупость, которые накопились в теле. Еще три… нет, четыре. Вот теперь три, две, а вот последняя. – Иду, – твердит Месиво у меня под кожей, изнутри, так близко, что его голос рассекает мои лопатки. – Иду! – И чернота уносит меня прочь, вырвавшись наружу из тела.

Какое странное ощущение на ладонях… Открываю глаза, смотрю вниз: между ног все черное. Напротив – запотевшее зеркало, в котором ничего не разобрать, кроме черного пятна, напоминающего нечто демоническое. Я прикасаюсь к лицу. На ощупь оно как макушка – волосы, волосы. Мои руки, ноги, тело – я вся с головы до кончиков пальцев покрылась волосами. Блестящие черные волосы – никаких сеченых кончиков, никаких проплешин. От укладки на голове, кстати, и следа не осталось.

Я протягиваю руки вперед и смотрю на себя в изумлении: невероятно! Мое тело хранило внутри себя такие крепкие, такие черные волосы – я великолепна, я прекрасна!

Осмотревшись, я замечаю перепуганные, недоумевающие взгляды других женщин: еще бы, не каждый день посреди бани ни с того ни с сего появляется волосатое чудовище.

О нет, думаю я. Они же меня видят. Вскакиваю и бегу к двери. Банный стульчик подо мной опрокидывается и падает набок. Вся раздевалка визжит и голосит, а я как ни в чем не бывало достаю из своего шкафчика сумку. Тихо выхожу из бани и сворачиваю на полузаброшенный переулок, где когда-то был торговый ряд, и бегу что есть сил. Быстрый бег и вечерний ветерок действуют как фен, и я ощущаю, как мои волосы высыхают. Приятное чувство. Еще какое.

Добравшись до дома, я встала перед ростовым зеркалом и стала рассматривать странное создание в отражении: не медведь и не обезьяна, а что-то совсем другое, с головы до ног покрытое блестящими, все еще немного влажными волосами. Волосы как у Садако из «Звонка», но примерно вдвое короче. Тут я поняла, какой сильный персонаж на самом деле Садако. Она умела появляться не только из колодцев, но и с телеэкранов. А это кое-чего стоит! То же самое казалось и Окику, и Оивы, и всех прочих именитых ёкаев[3], которых я могла припомнить. И все они заслуживали уважения. Чтобы твой призрак проявился в мире, нужны тренировки и железная сила воли.

Из приятных грез меня выбило нечто жуткое. Волосы на руках, там, где я сделала эпиляцию, были тоненькими и слабыми. Ни силы, ни блеска, ни объема. Что же я наделала? Тут же последовал новый повод для беспокойства: превратиться в чудище – это, конечно, круто, но что мне делать дальше?

На следующее утро я начала программу укрепления волос – стала есть как можно больше нори и печени. Бобы и яйца тоже добавились в рацион. Втирая массирующими движениями масло для лошадиной гривы в проплешины на руках, я просила у фолликулов прощения. Заодно я наносила масло и на другие части тела.

Теперь я подружилась с этим черным месивом внутри себя. Оно стало послушно моей воле и больше не мешает мне работать. Пока коллеги ходят на всякие курсы по саморазвитию или просто развлекаются в свободное время, я восстанавливаю силу своих волос.

Каждый день перед сном я трансформируюсь, чтобы посмотреть, как там мои волосы. Я тщательно расчесываю их брашингом из кабаньей шерсти. Не знаю, помогло ли лошадиное масло, но залысины на руках почти полностью заросли. Я стала думать, какой зоной мне заняться теперь, но пока не определилась окончательно.

Я буду продолжать заботиться о своих волосах, пока не найду достойное применение – а после придумаю новый, свой собственный трюк. Когда-нибудь у меня появится возможность явить миру свою дикость, и я ее не упущу. Как сделала Киёхимэ. У нее волос не было, у меня они есть – но дикость у нас с ней общая. Я получила способность – сверхспособность, в которую вложу всю себя без остатка. А что я за существо такое – дело десятое. Меня вполне устроит остаться безымянным чудовищем.

Тетя пока ко мне не заглядывала – наверное, продолжает оттачивать новую способность. Какой бы она ни оказалась, тетя – само совершенство. Я очень надеюсь на ее скорое возвращение. А пока я наполняюсь своей новой силой и живо представляю: мы с тетей неудержимо танцуем вдвоем, в роскошных сияющих кимоно.

Пионовые фонари

– Добрый вечер!

Звонок в дверь звенел уже третий раз подряд, но Синдзабуро не поднимался. Из-за стальной двери раздался женский голос. Едва дыша, Синдзабуро в напряжении застыл на диване. Он испытывал свинцовую тяжесть во всем теле – о том, чтобы подняться, невыносимо было и думать. Обычно, случись такое, дверь открыла бы жена, но Обон уехала к родителям. К тому же время было десять вечера. Синдзабуро не знал, кто пришел, но считал неразумным в такой час звонить в чужую дверь – а неразумно поступавших людей он не любил. С ранних лет он хорошо научился различать, что разумно, а что нет. Повзрослев, он занялся торговлей и в профессиональной сфере вел себя весьма разумно. Даже когда на фоне реструктуризации компании в кризис его сократили, он продолжил поступать разумно: тихо ушел, не причиняя никому неудобств.

Это случилось полгода тому назад. Жена уже начала осторожно намекать Синдзабуро, что неплохо бы найти новую работу. Синдзабуро с ней соглашался, но почему-то не мог заставить себя что-нибудь делать. От одной мысли и тело, и голова будто свинцом наливались. Он пролистывал вакансию за вакансией с непреходящим чувством, что все работодатели в Интернете лгут. Впрочем, мысль посетить службу занятости лично тоже вызывала у него отвращение. Как он вообще докатился до того, что стал нуждаться в содействии службы занятости? Невыносимо ощущать себя таким ничтожеством. К тому же он верил в свой талант и в то, что ему есть что предложить миру. Ведь он никогда никому не мешал, всегда играл по правилам и всегда поступал разумно. Как же так получилось?

Пока жена была на работе, Синдзабуро попробовал себя в роли домохозяина – не слишком усердствуя. По правде говоря, он целыми днями валялся на диване в выцветшем и затасканном спортивном костюме и превращался в бесцветную аморфную лужицу. День проходил за просмотром по телевизору старых сериалов, который чередовался философскими размышлениями в духе «а вот если бы сейчас была эпоха сегуната[4] и меня бы уволили – я бы считался ронином?»[5] Ведь «ронин» звучит куда круче, чем «безработный».

– Добрый вечер!

Опять этот голос. С улицы, сквозь занавеску гостиной, был виден комнатный свет, так что незваный гость знал наверняка: дома кто-то есть.

– Ох, да черт бы тебя побрал!

Синдзабуро поднялся с дивана и поплелся к двери, стараясь двигаться как можно тише – хотя за годы практики уверился, что он так не умеет и заглянул в глазок.

За дверью стояли две женщины, одетые почти одинаково: черные костюмы, белые рубашки, телесные колготки, черные туфли. Одной было на вид лет сорок-пятьдесят, другой – около тридцати. Та, что постарше, с пугающей сосредоточенностью уставилась на дверь, а вторая скромно смотрела под ноги. Странная парочка. В голове Синдзабуро завыла тревожная сирена. Никто в здравом уме не открыл бы им дверь. А ведь у него самого не лучший период в жизни, и тратить последние силы на всяких странных личностей явно неразумно.

Женщины, похоже, поняли, что Синдзабуро стоит за дверью, и старшая снова повторила: «Добрый вечер!»

Синдзабуро догадался, что все это время его приветствовала только она, старшая. Ее молодая спутница стояла, не шелохнувшись, и смотрела под ноги. Она развернулась так, что через глазок ее лицо видно было немного в профиль – словно ей не все равно, с какого ракурса ее увидит Синдзабуро. Да и вообще, она явно была из тех, кто озабочен производимым впечатлением. Работая в продажах, Синдзабуро приобрел насмотренность на человеческие повадки и научился подмечать мелкие детали, чем немало гордился.

Синдзабуро осторожно заговорил:

– Что вы хотели?

– Добрый вечер! – дружелюбно улыбнулась старшая. – Мы торговые представители и обходим окрестные дома с наилучшими побуждениями. Простите, что беспокоим в такой поздний час. Но, возможно, вы смогли бы уделить нам пару минут своего времени?

Стоило с ней заговорить, как Синдзабуро ощутил невыносимую усталость. К этим глупым женщинам он не испытывал ничего, кроме отвращения – они покусились на его драгоценный отдых и вынудили идти к двери. «Вы что, не видите, как я устал? – крутилось у него на языке. – Вот уже шесть месяцев у меня нет никаких сил».

– Простите, но нет. Уже слишком поздно, – отрезал Синдзабуро.

Услышав короткий и резкий ответ Синдзабуро, смотревшая под ноги молодая девушка подняла голову и тихим, дрожащим голосом произнесла:

– Ну как же так? Пожалуйста, проявите гостеприимство.

Если бы ивы могли говорить, подумал Синдзабуро, их голоса звучали бы так же. Он и моргнуть не успел, как женщины уже сидели у него в гостиной за журнальным столиком. Более того, сидели они на его любимом диване, а самому Синдзабуро пришлось довольствоваться неудобным кухонным стульчиком, который они с женой заказали в Интернете. Он даже не помнил, как принес стульчик в гостиную и уселся на него, подложив под зад подушку из «Маримэкко», которые так обожала его супруга. Синдзабуро никогда не мог разобрать, что за узор на ней изображен, но сейчас этот вопрос не слишком его волновал.

Пока Синдзабуро соображал, как так вышло, женщины внимательно рассматривали его. Четыре ноги, обтянутые колготками с блеском, выстроились в идеальной прямоты сияющую линию. Теперь его внимание безраздельно принадлежало женщинам, и они с непроницаемыми лицами одновременно протянули ему визитки, напечатанные на белом, как их собственная кожа, картоне.

– Позвольте нам представиться.

Синдзабуро опешил – визитки женщины протянули абсолютно синхронно. Очнувшись, он взял сразу обе и прочитал написанные на них имена. Старшую женщину звали Ёнэко Мотидзуки, а ее молодую напарницу – Цуюко Иидзима.

Отложив визитки, Синдзабуро обратил внимание, что на журнальном столике уже стоят три чашки зеленого чая. «Когда это я успел заварить чай? – подумал он. – Не могли же они пробраться на кухню и приготовить его сами?» Более того, на столе оказался и прибереженный им для особого случая ёкан[6], нарезанный аккуратными ломтиками. Пока Синдзабуро пытался все это осмыслить, заговорила Ёнэко:

– Мы прочитали фамилию на табличке возле вашей двери. Получается, вы господин Хагивара? Верно? Простите, а как ваше имя?

«И зачем им знать, как меня зовут?»

– Синдзабуро, – ответил он, хотя совершенно не собирался отвечать. Словно язык двигался сам по себе.

– Син-дза-бу-ро, – медленно проговорила Цуюко.

Синдзабуро поежился: слишком уж томно произнесла его имя. Никто прежде так его не называл.

– Очень рада нашему с тобой знакомству, Синдзабуро.

В елейном тоне и игривых интонациях этой женщины было что-то чересчур фамильярное. Синдзабуро отвел взгляд. Неужели она думает, что раз она красивая – ей все можно? Алебастровая кожа, пышные волосы цвета вороного крыла, кокетливый взгляд – все это, безусловно, прекрасно. И тем не менее, если описывать Цуюко одним словом, самой меткой формулировкой было бы «жалкая».

Не дожидаясь приглашения, Цуюко сделала глоток чая, и ее губы оставили красный липкий след на краю чашки. Синдзабуро вдруг понял, что как продажница эта женщина совершенно некомпетентна. Да и ее напарница, судя по всему, тоже.

– С вашего позволения я сразу перейду к делу, – сказала Ёнэко, вытягивая шею, словно высунувшаяся из-под панциря черепаха. Синдзабуро нехотя кивнул, намереваясь прослушать их заготовленную речь и выставить вон. Ёнэко заговорила, и ее печальное выражение лица превратилось в траурное.

– На долю дорогой Цуюко выпали большие несчастья, господин Хагивара. Она родилась в очень уважаемой и влиятельной семье – а теперь вынуждена тянуть лямку простого коммивояжера. Эта трагедия не случилась бы, если бы не безвременная кончина ее матушки, оставившая маленькую дочку на воспитание одинокому отцу. Отец Цуюко был человеком добрым, но слабохарактерным и очень скоро вступил в связь с со своей служанкой. Что ж, как ни прискорбно это признавать, сильная воля дана далеко не всякому. Так вот, эта служанка, а звали ее… ой, я знаю, как трепетно нынче относятся к персональным данным, поэтому предположим, что она была Кунико. Так вот, господин Хагивара, советую вам соблюдать исключительную осторожность в присутствии женщин с именем Кунико. Потому что видите ли какая вещь: эта самая Кунико до того заворожила отца Цуюко, что стала его второй супругой. И словно этого ей было мало, она задалась целью присвоить себе его будущее наследство. Для этого Кунико принялась кормить его всякими россказнями о Цуюко с утра до ночи… а он, как вы помните, был человек не самый волевой. Да и вообще, любят мужчины стерв… правда ведь, господин Хагивара? В общем, кто бы сомневался, что он развесил уши и, жадно внимая каждому слову Кунико, охладел к своей дочке. Цуюко не выдержала жестокого обращения и сбежала из дома, даже не доучившись в школе. С тех самых пор ее жизнь – череда трагедий. Вот например…

– Позвольте, а какое отношение все это имеет ко мне? – прервал наконец ее разглагольствования Синдзабуро. Ёнэко так экспрессивно и ритмично чеканила слова, что позавидовал бы любой артист ракуго[7] – так что он далеко не сразу сумел вставить реплику. – Зачем вы пересказываете мне ее биографию?

Ёнэко явно не ожидала, что ее перебьют, и лицо ее исказило нескрываемое раздражение. Холодным тоном она продолжила:

– К вам лично – никакого. Но раз мы с вами встретились, значит, так было суждено. Нас с вами связывает незримая нить. И Цуюко очень хотела, чтобы вы выслушали ее историю.

Цуюко кивнула в подтверждение, утирая слезы белым платком, волшебным образом оказавшимся у нее в руках.

– Вы сюда что, побираться пришли? Какая еще «незримая нить»? К тому же вы ведете себя странно – и это еще мягко сказано. Сначала называете себя торговыми представителями, а теперь начинаете рассказывать слезливые истории! Что-то тут не сходится!

Когда Синдзабуро принялся излагать доводы разума эти двум неразумным женщинам, он наткнулся на их искреннее непонимание.

– А что в этом такого?

– Так, послушайте, – остановил их Синдзабуро. – Хватит притворяться дурочками. Я сам в свое время с товаром по домам ходил, так что кое-что в вашем деле понимаю. Врываться в чужое жилье и вести себя таким образом – недопустимо.

– О, господин Хагивара, так мы с вами коллеги! Что ж, вот вам еще одно подтверждение нерушимой связи между нами. Какое чудо! Правда, Цуюко?

– Точно-точно, Ёнэко!

Синдзабуро с ужасом смотрел на то, как эти двое впились друг в друга глазами.

– Но судя по вашей фразе, господин Хагивара, сейчас вы оставили профессию. Простите за любопытство, но почему? Уж не в реструктуризации ли бизнеса дело? Столько компаний проводят ее сейчас. – Ёнэко наклонилась вперед и уставилась Синдзабуро в глаза.

«Да как таких на работу принимают?! – возмутился Синдзабуро. – Похоже, ее даже не обучали». Он так поверил в свое превосходство над ней, что из снисхождения ответил – хоть и не собирался:

– Да, вы правы. Меня сократили в рамках реструктуризации.

Сказав это, Синдзабуро почувствовал, как его голова опускается вниз – словно он чувствует себя виноватым. До этого момента он никому не рассказывал о сокращении, кроме своей жены.

– О, Синдзабуро! Как я вас понимаю! – пронзительным голосом воскликнула Цуюко. Она подалась вперед и склонила свой хрупкий силуэт над журнальным столиком, положив ладонь Синдзабуро на предплечье. От холодного прикосновения он отдернулся назад и сложил руки на груди. Цуюко взглянула ему в глаза: ну ладно, будь по-твоему. Она скромно посмотрела в сторону, а потом снова перевела взгляд – более дерзкий, чем раньше, – на него. Синдзабуро снова отвел глаза.

– Цуюко, ты так добра и нежна! И посмотри, как черство он отреагировал! Господин Хагивара, неужели вам ничуть не жаль бедную Цуюко?

– Разумеется, мне жаль, что так вышло. Но вы ведь не за сожалениями сюда пришли! К тому же ничего из ряда вон выходящего я пока не услышал. Всех нас жизнь по-своему помотала.

Они недоверчиво выпучили на него глаза.

Ёнэко с заметным изумлением прокомментировала:

– В какие бессердечные времена нам выпало жить! Вот в старину любой, кто лицезрел неописуемую красоту Цуюко, сразу готов был отдать за нее жизнь. А уж если еще хоть малую часть ее бедствий описать – то и подавно. Так ведь, Цуюко?

Цуюко снова поднесла к глазам платок и начала всхлипывать – пока ее всхлипы не переросли в наигранное, заливающееся рыдание. Синдзабуро не сомневался – притворяется. Возмутительное поведение гостий раздражало его все больше:

– Так, хватит. Всех жалеть – никаких сил не хватит. Вы вот вообще ничего не сказали по поводу моего увольнения. Бессердечные! Если уж надеетесь на мое сочувствие – неплохо бы самим проявить его ко мне.

Договорив, Синдзабуро обратил внимание, что Цуюко и Ёнэко сидели с совершенно равнодушными лицами. Заметив его смятение, Ёнэко безразлично добавила:

– Ну, мужчины же сильный пол. Вас благословила сама природа. Все у вас будет нормально, я даже не сомневаюсь. А вот насчет Цуюко я совсем не уверена. Женщины существа слабые. Как Цуюко выживать одной? Спросите себя. Выдержит ли она? Как вы считаете? Думаете, что и мне нелегко приходится? О, за меня не беспокойтесь. Подумайте лучше о Цуюко. Ну и к тому же вам не обязательно ради нее умирать. От вас требуется гораздо меньше. Достаточно всего-навсего приобрести у нас товар.

Синдзабуро не замечал, как все это время Цуюко готовилась выложить товар на стол, – и момент был выбран безупречно.

Выглядит как фонарь. Хм, кажется, у таких есть специальное название.

– Это фонари торо[8], господин Хагивара! – Ёнэко торжествующе улыбалась, словно читая его мысли. Все-таки эта парочка была подкована в продажах.

– Последнее время традиционные фонари снова на пике популярности, господин Хагивара! Они вписываются в любой образ и интерьер и станут замечательным аксессуаром. Многие наши покупатели выбирают торо так, чтобы они сочетались с праздничным кимоно, в котором посещают летние праздники. Кстати, сейчас Обон[9] – а значит, самое время вывесить торо за дверью, чтобы духи ваших родственников заглянули навестить ваше жилище. Внешняя часть отшивается из премиального шелка с узорами в виде пионов – девушкам эти цветы очень нравится! Вы ведь женаты, господин Хагивара?

– Синдзабуро! – укоризненно воскликнула Цуюко. – Какая досада. А как же я?

– Такова жизнь, моя дорогая Цуюко. Синдзабуро, вы даже не представляете, чего она натерпелась от мужчин. Я так за нее переживаю – места себе не нахожу. Так, о чем это я?.. Ах да: женщины очень любят получать наши пионовые фонари в подарок. Не сомневаюсь, ваша супруга тоже такой оценит. Говорят, на Западе мужчины дарят пионы своим любимым, но от наших такого не дождешься. Не поймите неправильно – вы-то ведь наверняка не такой, господин Хагивара! Вашей супруге, должно быть, непросто приходится с тех пор, как вас сократили, – так что самое время сделать ей приятный сюрприз. Согласны?

– Синдзабуро! Как же ранит меня мысль о том, что ты подаришь этот фонарь другой женщине!

– Цуюко, держи себя в руках. Я уверена – господин Хагивара как настоящий мужчина тебя не обделит. Он купит три фонаря! А может даже больше!

Синдзабуро передернуло. «И кто их учил отрабатывать возражения, – думал он. – Чешут языками друг с другом, как будто меня нет. Ну все, с меня хватит».

– Знаете, мне конечно жаль, но никакие фонари я покупать не собираюсь. Мне все равно, что вы подумаете, но без постоянного дохода покупать сувениры – неразумное расточительство. Жена мне за такой «сюрприз» разве что скандал закатит. И будет права.

Вкрадчиво, как ползущая змея, Цуюко зашипела:

– Тогда мы на тебя разозлимся, Синдзабуро.

– Ч-что?

– Мы. На тебя. Разозлимся. – Она смерила его цепенящим взглядом.

– Ну не надо, Цуюко, – протянула Ёнэко. – Ни к чему оказывать на господина Хагивару давление. Пусть он сначала попробует, каково это – обладать нашими замечательными фонарями. Не сомневаюсь, они принесут ему много радости. Господин Хагивара, могу я узнать, где у вас в гостиной выключатель?

Синдзабуро перевел глаза на выключатель, и свет, словно повинуясь гостье, померк. Прежде чем он успел изумиться, фонарь на столе наполнился светом и озарил темную комнату.

На противоположной стене в зелено-белом свечении отразились силуэты гостий Синдзабуро. Он вспомнил, как в школьные времена играл с друзьями в похожую игру – ребята светили себе на подбородок фонариками, стараясь напугать друг друга получившейся тенью. Детские воспоминания вернули Синдзабуро самообладание, нарушенное очередным неожиданным поворотом, который бросал вызов разумному ходу вещей. Мягкое сияние фонаря разливалось в его пионовых узорах и наполняло пространство гостиной. Словно инобытие проявилось в материи – прямо у него на глазах. Нижнюю часть тела посетительниц от взгляда Синдзабуро скрывал журнальный столик – казалось, их тела начинались от ребер и свободно парили в воздухе.

– Вы прям как призр… в смысле, не от мира сего.

Синдзабуро скривился, почувствовав, что сказал какую-то ерунду.

– Мы? Призраки? – Губы Ёнэко исказила ухмылка. Похоже, неловкое сравнение Синдзабуро ей даже польстило.

– А что, если мы и в самом деле… не от мира сего? – Цуюко подняла взгляд и всмотрелась ему прямо в глаза. Ее губы блестели – то ли от слюны, то ли от чего-то другого. Не дожидаясь ответа, женщины захихикали.

Фонарь на мгновение погас и засиял снова.

– Видите, как красиво светит? Замечательная вещь, не правда ли? – Ёнэко и Цуюко одновременно улыбнулись.

– Согласен, но мне он незачем, – ответил Синдзабуро.

Женщины переглянулись и решительно кивнули друг другу. Они снова уставились на Синдзабуро – теперь с пугающей серьезностью.

– Синдзабуро, я погибну, если ты не купишь фонарь, – сказала Цуюко.

– Слышали, господин Хагивара? Милая Цуюко погибнет! – добавила Ёнэко.

– Я не уйду, пока Синдзабуро не купит мне торо! Хочу торо! Делайте со мной что хотите! – Голос Цуюко звучал пронзительно как у ребенка, который вот-вот зайдется в истерике.

– Вот-вот, слышали? – вкрадчиво продолжила Ёнэко. – Только представьте, как будет ревновать ваша супруга, увидев здесь Цуюко. А всего-то и надо: купить фонарь, и мы немедленно исчезнем. – Пока ее спутница продолжала увещевания, Цуюко косилась на Синдзабуро.

– Я ясно сказал: не буду ничего покупать, – твердо заявил Синдзабуро. Чем активнее действовали оппонентки, тем легче ему было сохранять спокойствие.

– Ты слышала, моя дорогая Цуюко? Забудь о нем – видишь же, у него гнилое сердце!

– Нет, госпожа Ёнэко. Я верю в моего Синдзабуро. Он добрый человек.

– Господин Хагивара! Вы слышли? Это ужасно… трогательно…

Наблюдая за разворачивающимся фарсом, Синдзабуро не мог не оценить командную работу этой парочки. Ёнэко блестяще отыгрывала роль «доброго полицейского». Без нее Цуюко была бы гораздо менее убедительна. Их тактика шла вразрез с общепринятыми методиками продаж – и нельзя было не признать, что в их поведении было нечто угрожающее. «Видимо, совсем отчаялись», – думал Синдзабуро. Отчаялись, потому что никто ничего не берет. Он даже подумал, не купить ли ему этот чертов фонарь просто из жалости. Но стоило только представить реакцию жены, как соблазн быстро улетучился. Последние пару лет ее предпочтения в интерьере сводились к скандинавскому минимализму, и традиционные японские фонари интересовали ее меньше всего.

Цуюко и Ёнэко продолжали свой шумный маскарад. Синдзабуро вдруг ясно осознал, что ад ждет его при любом раскладе – купит он фонарь или нет.

От этой мысли Синдзабуро громко рассмеялся. Давно уже он не позволял себе от души похохотать вслух. «Если уж совсем прижмет, – думал он, сотрясаясь от смеха, – пойду по домам, как эти двое. На жизнь точно хватит. Хотя, конечно, смотря что считать жизнью. Но так или иначе, правила можно нарушать, и ничего страшного за этим не последует». С этой мыслью Синдзабуро почувствовал прилив жара к голове и стиснул зубы.

Ёнэко и Цуюко не без волнения отметили, как он переменился:

– Ну что, господин Хагивара, передумали?

– Синдзабуро, ты готов пойти мне навстречу?

– Нет, ваши фонари я покупать не буду. Впрочем, спасибо за предложение. – Голос его звучал свободно и с достоинством. Он посмотрел на Цуюко и Ёнэко – те словно зависли в воздухе. В следующее мгновение свет в комнате снова погас – как будто кто-то задул все свечи в фонаре.

Синдзабуро проснулся от чириканья воробьев за окном. Он лежал на полу в гостиной. Приподняв голову, он обнаружил лежавшие рядом четыре торо. Цуюко и Ёнэко нигде не было.

Услышав как ключи поворачиваются в замочной скважине, Синдзабуро быстро поднялся и приготовился отбивать очередное наступление этой парочки. Но в гостиную с громким «Привет! Я дома!» вошла его жена. Она приподняла свой чемодан с покупками на руки, чтобы колесики не чертили по полу. Оглядев царивший в гостиной бардак и растянувшегося на полу Синдзабуро, она нахмурилась и недоверчиво произнесла:

– Да что же это такое!

Синдзабуро отметил про себя, что жесты и мимика у нее мало чем отличались от Цуюко и Ёнэко. И почему все женщины смотрят на него с одним и тем же выражением лица?

– Чем ты здесь занимался? Тебе разве не пора искать работу? А это что за творчество? Что, вместо биржи труда пошел на кружок рукоделия?

Под гневные тирады поднимавшей торо с пола жены Синдзабуро наконец вспомнил про кошелек. Он наверняка похудел на несколько купюр. От этой мысли Синдзабуро поежился. Никакой коммивояжер, разумеется, не вправе брать у клиента деньги без разрешения – так написано во всех методичках. Это уже чистое воровство! И сколько они с меня взяли за эти чертовые фонари? Теперь и правда придется искать работу как можно скорее. Синдзабуро нехотя поднялся на ноги. Сквозь занавески гостиной нежно заглядывало вечернее солнце.

После той встречи Синдзабуро лишь однажды встретил Цуюко и Ёнэко.

Придя домой после ранней смены на новой работе, он готовил обед, когда услышал за окном женские голоса. Сквозь щель между окном и занавеской он увидел ту самую парочку – они стояли возле дверей, где висела табличка с фамилией хозяев дома, и о чем-то с серьезным видом беседовали.

Тогда Синдзабуро вспомнил. Он совсем позабыл: сразу после истории с фонарями его супруга, допытавшись, что же в тот день произошло, купила в хозяйственном наклейку с надписью «Коммивояжерам не беспокоить», и наклеила ее возле именной таблички. С тех пор прошел уже год. Визитки странных посетительниц, которые они передали ему в тот вечер, необъяснимым образом исчезли. Название их компании тоже совершенно вылетело у него из головы – хотя в тот момент он прекрасно его помнил.

– А здесь, смотри, еще одна! Это так жестоко.

– Здесь висит оберег, нам не войти… очень жаль!

– Это жестоко.

– Настоящая жестокость.

На Цуюко и Ёнэко были те же самые костюмы, что и в тот вечер год назад.

Оберег – вот оно что! Синдзабуро ухмыльнулся. Прямо как в фильмах ужасов! Любопытная все-таки парочка… Но в глубине душе Синдзабуро был рад видеть их снова. В следующее мгновение они синхронно повернулись к его окну, и Синдзабуро отпрянул в сторону.

Сверхспособность

«Кумико спрашивает»

Вопрос девятый: так какая же у вас сверхспособность?

Во-первых, у Окон и Оивы было кое-что общее: ужасные отеки на лицах. Вы, конечно, знаете эту легенду. Обе девушки оказались изуродованы: одна – из-за отравления, вторая – по причине болезни. И обе впоследствии стали призраками и мстили тем, кто стал причиной их погибели.

Меня с детства занимало то, как Окон и Оиву изображали в кино и сериалах – жуткого вида чудищами. В таком обличье мы и привыкли их видеть. В конце концов, хоррор на то и хоррор – не так уж важно, где и когда он снят. Если зомби перестанут вставать из могил, а Кэрри не будет утопать в свиной крови – никому будет не интересно. Уоллс должен страдать. Оконные стекла – разлетаться на куски. Все по законам жанра: без насилия и кишок зрителя не заинтересовать.

Но у себя в голове я никогда не представляла Окон и Оиву чудищами. Если кого-то они и пугают – то не больше, чем я сама. Если они чудища, то и я тоже. Я понимала это на уровне инстинктов.

У меня всегда была склонность к аллергии и чувствительная кожа – я с раннего детства мучилась от экземы. Сейчас стало полегче, но в подростковые годы с кожей было совсем плохо. Мама, конечно, переживала из-за этого – водила меня по дерматологам и другим врачам. Анализы показывали, что аллергия у меня буквально на все: рис, пшеницу, яйца, молоко, мясо, сахар. Мне назначили специальный рацион – почти все блюда на основе пшена. Мама шутила, что я питаюсь «как птенчик». Сегодня я иногда заказываю где-нибудь кус-кус, когда меня посещает странная ностальгия по тем временам. Разумеется, магазинные сладости были под строгим запретом. Соблюдать этот запрет было невыносимо. Глядя, как другие дети поглощают по дороге домой шоколадные батончики, я грызла ногти от зависти.

В старшей школе меня отправили на две недели в больницу префектуры Коти – там как нигде умели лечить кожные болезни. Валяясь на койке в бинтах с головы до ног, я чувствовала себя ожившей мумией. Сейчас это кажется забавным, но тогда было ужасно тяжело. Пару лет назад я поделилась этой историей с подругой-редактором, и оказалось, что она подростком тоже проходила лечение в этой клинике. «Какое совпадение», – смеялись мы и дразнили друг друга муми-тролльками. Сама она призналась, что для нее это тоже худшее воспоминание.

Кто-то может сказать: в мире столько страшных болезней – подумаешь, экзема. Но поверьте, жить с ней – настоящее мучение.

Экзема – это постоянный источник физического дискомфорта. Одежду просто так не купишь – приходится избегать любых синтетических тканей. А в нашей школе из полиэстера шилась и повседневная форма, и физкультурная. Маме приходилось просить учителей сделать для меня исключение и разрешить мне носить одежду из натуральных тканей. Ну и если отклоняться от темы – я совершенно не понимаю, почему японская система образования заставляет учеников заниматься физкультурой в коротеньких шортах. Для меня это был сплошной позор. Ладно, это уже другая история.

Женщинам с экземой приходится особенно тщательно подходить к выбору косметики. Замечу не без радости, что сегодня нам доступен широкий выбор органической и гипоаллергенной косметики, а еще большое количество подходящих чувствительной коже тканей вроде хлопка и льна. Эта тенденция безусловно сыграла положительную роль в моей писательской карьере.

Но самое неприятное в экземе, акне и прочие кожных болезнях – ощущение, что все вокруг таращатся на тебя. Люди инстинктивно реагируют на тех, кто от них отличается. Во время обострений взгляды моих одноклассников однозначно давали мне понять: я монстр. Поэтому распухшие лица Оивы и Окон по телевизору навевали на меня такую тоску. За что им все это? Почему каждый считает их чудищами? Их беда ассоциировалась у меня с моей собственной, и я испытывала к ним сострадание.

У аллергии обычно есть периоды обострения и ремиссии – и моя жизнь подчинялась этому расписанию. В школе наблюдался интересный феномен: мальчики не проявляли ко мне ни малейшего интереса в острый период, зато стоило пятнам чуть побледнеть, как противоположный пол вдруг вспоминал о моем существовании. Я оставалась тем же самым человеком, но на каждом обострении волна мальчишечьего внимания отступала от берега, чтобы потом вновь обрушиться на него мощным приливом. Примерно то же самое происходило и с подружками, игнорировавшими меня во время рецидивов. Мне это казалось полным абсурдом.

Благодаря экземе я приобрела отличное чутье на людей. Она стала инструментом, который высвечивал для меня их нутро. Когда они смотрели на «чудище», то полностью игнорировали тот факт, что «чудище» их тоже видит. Думая о своем превосходстве, они забывали, что я тоже что-то думаю о них. Наблюдательность очень помогает мне в писательской карьере. Она стала моей сверхспособностью.

Почему я вдруг заговорила о сверхспособностях и что я вообще подразумеваю под этим словом? Здесь я должна заметить, что я безнадежная фанатка французского кино (мои кумиры – Джейн Биркин и Катрин Денёв), но недавно я изменила предпочтениям и решила сходить на «Мстителей». Меня на них затащил мой четырнадцатилетний сын – читатели моих колонок с ним уже знакомы. До сих пор поражаюсь тому, как быстро он растет. Мы стояли в очереди на сеанс, а я смотрела на сына: в одной руке – бутылка колы, в другой – ведерко карамельного попкорна. После фильма он стал требовать купить ему мерч[10] с «Мстителями» – тут я поняла, что взрослеть ему еще есть куда.

Так вот, «Мстители» – это история про супергероев с разными сверхспособностями, и одну из героинь там играет Скарлетт Йоханссон. И пока я смотрела фильм и наблюдала, как они исполняют один головокружительный трюк за другим, я думала – а у меня самой какая сверхспособность? Знаю, в мои годы такими вопросами задаваться уже нелепо. И тем не менее, дорогой читатель, именно тогда я и пришла к своему умозаключению про наблюдательность. И эта способность мне очень нравится!

Возможно, эта заметка дала вам возможность узнать меня с новой стороны. И мне, конечно, интересно, что вы об этом думаете. Расскажите, какими сверхспособностями обладаете вы?

Не стесняйтесь, пишите.

Увидимся через месяц.

Кумико Ватанабэ.

Вот так улов!

«У Хины такая красивая кожа», – думаю я. Процедура мытья подходит к концу. Клетки кожи у Хины необычайно чувствительны, поэтому для вытирания я специально заказала льняное полотенце. Я начинаю вытирать ее с пальцев ног и медленно поднимаюсь вверх. Намокая, ткань идеально охватывает очертания ее тела, словно некая сила притягивает лен к ее коже.

Пламя свечи задрожало, словно вставляя свою реплику в нашу беседу: свет и тень закружились в танце на стене ванной комнаты.

Я сгибаю правую ногу Хины и поднимаю ее выше. Моя рука скользит по ее коже, а вода в ванне колышется легкими волнами. Круги тревожат поверхность воды и расходятся к краям ванны. Моя рука поднимается выше к бедру Хины – она смутилась, взвизгнула и со смешком отстранилась от меня. Конечно, она просто шутит – мы с ней обе вполне довольны происходящим. Мытье Хины – это наш с ней общий ритуал, свою часть которого я выполняю с особой тщательностью.

Наверное, снаружи подул ветер: доносящийся из окна цветочный аромат словно набрал силу. Хина вдыхает этот запах: ее ноздри раскрываются шире, животик наполняется, и я чувствую ее дыхание своей ладонью, которая лежит у нее на пупке.

– Как думаешь, что это за цветок? – спрашивает Хина.

– Хотела бы я знать. Все время думаю об этом. – Я потянула цепочку, которая держит затычку в ванне. Вода – уже заметно мутная – устремляется в отверстие.

– Если тебе интересно – выгляни да посмотри. Ты же можешь?

– Ты что, не понимаешь? Гораздо интереснее угадывать. Эх, Сигэми. Ты вообще знаешь, что такое дух приключений?

Хина демонстративно надувает щеки, притворяясь обиженной. Вода с бульканьем утекает прочь.

– Мне кажется, это камелия, – предположила я.

– Может быть. Ну уж точно не тюльпан.

– Ха, цветы явно не твой конек, – с напускной важностью замечаю я.

– Сигэми, это звучит как-то… высокомерно. – Хина безошибочно уместно применила новое слово из своего запаса. Все-то она схватывает на лету.

Головкой душа я стряхиваю с ее жемчужно-белой кожи капли воды. Не перестаю восхищаться, как сияет ее тело – хоть и вижу ее каждый день. Снова вставляю затычку и поворачиваю кран – из душа опять бежит вода.

– Вот так, – говорит Хина, гордо оглядывая свое обновленное, чистое тело. – А теперь – не желает ли благородная леди, чтобы ей помассировали ножки?

Мы сидим друг напротив друга в малюсенькой ванне. Лицо Хины совсем рядом с моим. Я не свожу глаз с ее кожи – такой белой, что кажется прозрачной – и снова бабочки в животе. Как же она прекрасна.

– Они у тебя так напряжены! Тяжело тебе стоять целый день, бедная, – причитает Хина, разминая мои стопы. Ловкие движения ее пальцев напоминают мне, как я устала за день на ногах – а ведь я этого даже не замечала. – Вкусно пахнет, – говорит Хина.

– Ага, это лавандовое молочко для ванны.

– Ла-ван-да. – Хина морщится, пока в ее словарик заносится новое слово. Уверена, к завтрашнему дню она освоит его в совершенстве.

До знакомства с Хиной я никогда не интересовалась молочком для ванн, да и засиживаться в ванне привычки не имела. Я всю неделю до самых выходных копила в себе усталость. И только теперь благодаря Хине наша маленькая ванная стала моим любимым местом в доме, хотя раньше эти однотонные кремовые стены навевали на меня тоску.

Вечером приходит моя подружка. Льет ли дождь, дует ли ураганный ветер – Хина каждый вечер появляется у меня на пороге, сияя улыбкой. Усталость, проблемы на работе, – все уходит прочь, когда приходит Хина – мое солнце, моя радуга, мой лучик. Она – единственный источник света в этом мире. А еще – источник всего прекрасного и удивительного. Мы вместе принимаем ванну, вместе ужинаем, вместе засыпаем. А когда утром я проснусь – Хины рядом не будет.

Я встану с постели и положу ладонь на холодную простынь – туда, где еще недавно с ангельской улыбкой спала Хиночка. Разглажу простынь рукой, схвачу завтрак и пойду на работу.

Хиночка беспокоится за меня, даже когда она далеко – так что с началом нашей дружбы мой образ жизни стал более здоровым. Теперь я не питаюсь готовой лапшой из супермаркета и не ем на бегу скрученные машиной онигири[11], а беру с собой бэнто-бокс с домашней едой. Потерявший форму омлет, наспех поджаренный нарезанный палочками лосось, бесвкусные брокколи на пару – она отнюдь не мастер домашней кулинарии, но принося все это с собой на работу, я приношу из дома частичку нашей с Хиной дружбы, которая согревает меня днем, в ее отсутствие.

– А Ёси про меня уже знает? – спрашивает Хина, погружаясь пальчиком в подушечку моей правой стопы.

– Как, ты разве не в курсе? Ай-яй-яй! – Мне больно, я выгибаюсь и дергаю ногой, но Хиночка крепко держит меня за голень. В ее маленьких ручках заключена невероятная сила. Она хитро улыбается, словно подразнивая меня: «Ты хоть понимаешь, с кем тягаешься?» О, Хина могла бы быть самой востребованной массажисткой в нашем городе.

А Ёси – это мой сосед. Ему уже под сорок, и до знакомства с Хиной мы с ним – двое одиночек, вечно свободные по вечерам – шли в какой-нибудь дешевый бар потрепаться обо всякой ерунде и пропустить стаканчик-другой. Расставшись со своим тогдашним партнером, я влезла в новую для себя «холостяцкую» жизнь, как заползает в укрытие пострадавший от стихийного бедствия, и у Ёси в жизни происходило примерно то же самое. Меня достали мужчины, а его – женщины.

Когда я жила с тем самым бывшим, я уставала от него все сильнее и сильнее. Он был отличным парнем – не то что мы без конца ссорились или что-то такое. Но делить на двоих одно крошечное пространство с таким негибким человеком, как он, и подстраивать свое существование под другого меня по-настоящему выматывало. Жизнь с мужчиной ощущалась в моем теле постоянной тяжестью, и я перестала действовать спонтанно, по собственной инициативе. Вместо этого я следила за ним, пытаясь предугадать, каким будет его следующее действие или что он подумает по тому или иному поводу. Словно у меня в ботинке постоянно был камешек, причинявший дискомфорт. И хотя это он переехал жить ко мне, а не наоборот, мой дом стал казаться мне чужим. В какой-то момент меня озарило: я просто не хочу жить с кем-либо. Вскоре после этого мы расстались. А потом я встретила Хиночку – и благодарила судьбу за выпавшую мне сказочную удачу.

В один прекрасный (а вся моя жизнь прекрасна, ведь в ней есть Хиночка) день я вышла куда-то по своим делам и у почтового ящика наткнулась на Ёси. Наверное, ежевечерние звуки, которые он должен был слышать из моей квартиры, навели его на некоторые раздумья. Так что он буквально потащил меня в ближайший бар, где я и выложила ему все-все о моей Хиночке и о том, как она появилась в моей жизни.

– Все началось с того, – рассказывала я, – что я впервые в жизни поехала на рыбалку. Туда меня позвала школьная подруга, сказав, что мне не помешает попробовать что-нибудь новое, и вот мы с ней отправились в однодневный поход к реке Тама. Все снаряжение для рыбалки привезла с собой моя подруга.

И вот я сидела на берегу с удочкой в руках, уставившись на поверхность воды. Время тянулось бесконечно. Я думала про себя, достаточно ли прошло времени, чтобы начинать проситься домой, как вдруг удочка задергалась. «Вот, – подумала я, – вот он, тот самый момент, ради которого все и затевалось». Я стала вращать катушку, пока над поверхностью не показался кончик лески с висящей на нем белой штуковиной. Веришь или нет, но это и была Хиночка. Или, точнее, Хиночкин скелетик. Подруга спешно позвонила в полицию, и не успели мы оглянуться, как их наряд приехал для выяснения обстоятельств. В мгновение ока тихий берег, где мы рыбачили, стал напоминать типичную сцену преступления, не предвещавшую ничего хорошего.

Позже, будучи дома, я загуглила информацию об этом скелете и выяснила, что о нем ничего толком неизвестно – кроме того, что лет ему неожиданно много. Полиция впоследствии пыталась отыскать в реке недостающие кости, но так ничего и не обнаружила. Они даже не знали, как им квалифицировать произошедшее. Скелет Хиночки не тянул на объект культурного наследия, археологический артефакт или что-то в этом роде, поэтому его решено было передать в камеру хранения некой неизвестной мне организации, из названия которой следовало только одно – там тоже никто понятия не имел, что делать с находкой. Никакого практического применения скелету тоже нельзя было представить, так что ему предстояло просто лежать в хранилище. Но дело, собственно говоря, не в этом.

После того как я выловила скелет и нас с подругой опросили полицейские, мы разъехались по домам, хмуро посмеиваясь над неожиданным поворотом, который приняла наша рыбалка. Подруга сказала, что за двадцать лет увлечения рыбалкой такое она наблюдала впервые. К моему удивлению, уже через пару часов она написала мне с предложением порыбачить на следующей неделе в другом месте. Я сразу отказалась. Выловить целый скелет с первой же попытки – это был перебор для новичка, никогда прежде не имевшего дела с рыбалкой. К тому же я порядком подустала: сразу же завалилась в постель и отключилась на пару часов, даже не сняв свой рыбацкий наряд. Проснулась я от того, что меня теребили за плечо.

– П-простите, – дрожащим голосом произнесла женщина в пыльном, покрытом грязью кимоно. Она стояла возле моей постели и смотрела прямо на меня. Я взвизгнула, а она подняла руку, пытаясь успокоить меня жестом.

– Я пришла вас поблагодарить…

– За что?

– До сегодняшнего дня я покоилась в пучинах реки Тама. Но благодаря вашей доброте я снова узрела солнечный свет. Я не могу не выразить вам свою благодарность за спасение.

Похоже, она имела в виду мой вчерашний улов. Но… как это вообще возможно? Неужели передо мной какой-то призрак? Грязь на полу вроде настоящая… Я еле удержалась, чтобы не закричать и не вскочить с кровати.

Пытаясь сохранять спокойствие, я взмахнула рукой и сказала:

– Ой, да это просто случайность. Не стоит благодарности. Я всего лишь оказалась в нужное время в нужном месте.

– Пожалуйста, будьте добры выслушать меня. Моя история начинается несколько столетий тому назад, в период Эдо…[12]

– В период Эдо?

И она стала рассказывать мне историю своей жизни. Ну, примерно как в кино герои вдруг выдают разом все, что происходило с ними до этого, – так и она.

– Да, именно. В нашей деревне свирепствовала страшная болезнь – от нее умерли мои родители. Родственница, которой я досталась на попечение, решила выдать меня замуж за мужчину, выходить за которого я не хотела. Когда я ясно заявила о своем несогласии, этот мужчина решил свести со мной счеты и убил меня, а потом избавился от тела, выбросив его в реку Тама. День за днем я, распластанная, лежала на речном дне, и ни одна живая душа не знала об этом. Шли дни, месяцы. Иногда от меня отделялись кости и их уносило течением…

– Да… это совершенно ужасно!

Я прониклась искренним сочувствием к стоявшей передо мной женщине-призраку. Что же за ублюдок ей достался! И его за это даже не посадили! А эта ее родственница… Черт бы их всех побрал! Тогда ведь не было разводов, разве можно было так обойтись с бедной девочкой? Ее чувства тоже необходимо уважать.

– Действительно. – Моя гостья склонила голову набок, словно ей было больно смотреть в мои напуганные глаза. Затем она продолжила: – Так или иначе, получилось так как получилось. К вам же я пришла, чтобы поблагодарить. А еще для меня было бы огромной честью, если бы вы взяли меня на службу своей горничной.

– Горничной?

Я не очень понимала, к чему она это все, но и оставить ее в таком виде не могла: когда она сняла кимоно, оказалось, что все ее тело перепачкано не меньше. Я решила проводить ее в ванную и помочь ей вымыться. Заметив рассекавший кимоно по спинке длинный разрез, я вспылила: «Чтоб ты сдох, самурайское отродье! Я знаю, ты и так уже мертв, но ты заслуживаешь сдохнуть еще раз! В муках!» То, что этот тип обрел посмертное спокойствие, казалось мне величайшей несправедливостью в мире.

– Как тебя зовут? – спросила я, закалывая ей волосы. Она склонила голову, словно ей было неловко от проявленного к ней внимания. К локонам тут и там налипли комки грязи, и помочь ей отмыться было не самой простой задачей. Все из-за тебя, чертов ты самурай! Если после смерти ты воплотился в новом теле, сделай одолжение – помри-ка еще разок!

– Хина.

– Хина? Какое милое имя. А я Сигэми. Имя у меня как из прошлого века.

– Значит, вы Сигэми…

– Можно на ты.

– А, ладно… Как скажешь.

Пересказывая эту историю Ёси, я заново переживала ту смесь стеснения и удовольствия, которые переполняли меня в тот момент. Как все это было неловко и трепетно до слез! Ничего друг о друге не зная, мы просто пытались познакомиться друг с другом – так, как умели. До чего же прекрасна зацветающая дружба!

– Подожди, хочешь сказать, ты выловила в реке скелет, а после этого к тебе явился призрак? – прямолинейно подытожил Ёси.

Да, понимаю, что тут можно подумать. Всерьез говорить о призраках и ожидать, что кто-то поверит. Глупость, да и только. Но правда в том, что любовь к Хиночке лишила меня всякого страха по поводу того, что мог сказать насчет этой истории Ёси.

– Не просто какой-то там призрак, а моя Хиночка. Она умная и очень классная! Просто космос.

Я надулась, словно готовясь продолжить: «Ну-ну, посмейся мне еще», и протянула руку к стакану с лимонным коктейлем, осушив его. В конце концов, чтобы говорить о своих чувствах, надо набраться храбрости. Я всем своим видом показывала: не веришь мне – ну и катись на все четыре стороны!

– Что ж, похоже, ты завела себе настоящую подружку.

Ёси, видимо, был слишком пьян, чтобы разбираться, правду я говорю или нет. А может, он с самого начала не верил ни единому моему слову. Так или иначе, спорить со мной он не стал, а просто принял мой рассказ как должное.

– Да, и она классная! – с гордостью заявила я. И это была чистая правда – Хиночка невероятна.

– Вот бы и мне такую, – сказал Ёси, утыкаясь лбом в стол.

Он снял очки и протер глаза влажным полотенцем для рук. Без очков Ёси было не узнать. Он смахивал на ноппэра-бо, безликого призрака из старых народных легенд. Глядя в эти отсутствующие глаза, я каждый раз испытывала угрызения совести, словно смотрю на что-то недозволенное. Если кому и написано на роду носить очки, так это Ёси. Помню, он рассказывал, как однажды снял очки перед сексом с новой подругой. Та уставилась на него с таким недоумением, словно пыталась понять – а это еще кто такой? Охотно верю, что так оно и было. Хотя, впрочем, мне-то какое дело.

– Так может, тебе тоже на рыбалку съездить? Хотя, конечно, нас с Хиночкой свела сама судьба. Такое нарочно не организуешь.

– …В общем, я похвасталась ему нашей с тобой встречей, – рассказывала я Хине. – А представляешь, если он после моего рассказа и правда поперся на рыбалку. Вот умора была бы.

Хина усмехается и кивает, принимаясь за мою левую стопу. Она напевает под нос что-то из Бейонсе – интересно, где она могла ее услышать. Ритм она чувствует неплохо. Все мои предубеждения против призраков Хиночка развеяла бесследно. Должна признать: каждый день рядом с ней полон приятных неожиданностей.

– По твоей биографии можно было бы написать детектив, не правда ли? – спрашиваю ее я. – С элементами научной фантастики. Да и хоррора, если так подумать… и фэнтези. Получилась бы история на века.

– А твоя биография была бы уныла, как ноябрьская хмарь. Не чтение, а сплошная зевота.

– Ха-ха!

– Хе-хе.

Мы смеемся, и эхо разносится по ванной комнате, обволакивая нас и превращая комнату в наполненный звуком амфитеатр.

– Ну вот и все, я закончила с массажем.

Хина хлопает в ладоши. Мы сталкиваемся носами и улыбаемся друг другу.

После ванны Хиночка надевает свой спортивный костюм «Адидас». Пахнет она волшебно. Я ей столько раз напоминала про увлажняющий крем и солнцезащитный лосьон, что теперь она стала наносить их сама. Забавно смотреть, как она сосредоточенно втирает их себе в кожу. Это моя обязанность – сделать так, чтобы кожа Хиночки сохраняла первозданный блеск и красоту. И не важно, что на улице она бывает только по ночам, так что ультрафиолетовое излучение ей грозит меньше всего.

– Знаешь, мне так нравится каждый день принимать с тобой ванну…

– Спасибо, Сигэми. Мне очень жаль, что я такая.

Хина имеет в виду, что ее тело ежедневно возвращается в исходное состояние, то есть ночью она появится у меня на пороге снова грязной. Последнее время она завела привычку вести себя как настоящий мертвец – когда приходит, то сразу тянет ко мне руки и начинает завывать: «Я пришла за тобооооой!» Не знаю, кто ее этому научил. Но Хиночка всегда очень радуется, когда ей удается меня рассмешить, и сама начинает улыбаться.

В ближайшее время я планирую как-то пробраться в этот никому не известный исследовательский институт, где хранится Хиночкин скелет, выкрасть его оттуда и похоронить как положено. Хиночка говорит, что мне не стоит беспокоиться по этому поводу. Но мне очень хочется сделать это ради нее. Мне невыносимо думать о том, что прямо сейчас ее косточки томятся где-нибудь в темном ящике. Правда, я опасаюсь, что если похоронить Хиночку подобающим образом, ее дух обретет покой и она перестанет ко мне приходить. Но, думаю, если что – ее всегда можно будет откопать обратно. Тогда она придет ко мне снова. Хиночке тоже нравится бывать у меня – лежать в земле, мол, слишком скучно, и это не по ней.

А сейчас Хиночка лежит на диване, положив голову мне на коленки и, хрумкая чипсы из тортильи с авокадо, залипает в экран телевизора. Я глажу ее нежную шелковую кожу и думаю о том, до чего же я ее обожаю.

Ревнивица

Таких, как ты, называют «собственница». Ты ревнива до потери рассудка. Стоит тебе заметить малейшую перемену в поведении мужа, как ревность поглощает тебя без остатка. Она полыхает внутри тебя зеленым пламенем, и ничто не может ее усмирить.

Когда с тобой случается очередной приступ ревности, ты швыряешь подвернувшиеся под руку предметы. Непоправимая катастрофа для всего, что оказалось поблизости. Мечешь, швыряешь – никак не остановишься.

Если вспышка застигла тебя в спальне, первыми под раздачу попадают подушки. Сначала – подушка мужа. Ты хватаешь ее, сминаешь в руках, и в груди у тебя развертывается далекое сладостное воспоминание: школьная экскурсия лет в пятнадцать, когда вы с девчонками делили один большой номер на всех, а когда пришло время спать – устроили фееричную битву подушками.

Ты запускаешь подушку в стену. Места в спальне едва хватает для вашей с мужем постели, но ты умудряешься от души замахнуться перед броском. Подушка вмазывается в щеку твоего супруга и падает на ковер. В отличие от твоих школьных подружек он не бросает подушку в ответ. Зануда. Теперь ты бросаешь в него свою, а он даже не утруждает себя попыткой ее поймать – она прилетает ему в лоб и, как и первая, уныло сваливается на пол.

Валяющиеся на ковре подушки напоминают тебе, что лучшие годы твоей жизни давно позади. Те набитые бобами адзуки[13] подушки из гостиничного номера, которыми ты когда-то бросалась в одноклассниц, скрывали под милыми наволочками в цветочек убийственную мощь. Вы с упоением бомбардировали ими друг друга, катаясь по матрасам, расстеленным так плотно, что в номере яблоку упасть было негде. Вы хохотали так, что перехватывало дыхание. Твоя пижама вся мятая, в рот лезут чьи-то волосы. Бамс! – это тебе засветили подушкой прямо в нос, и на наволочке осталось красное пятно – у тебя пошла кровь из носа.

Нет, эти две безвольно валявшиеся на полу подушки были совсем не такие, как те, из юности. У них внутри гусиный пух экстра-качества, они мягкие и нежные, словно облако на небе. Вам их подарили на свадьбу, и на них вышиты ваши с мужем имена: твое – красным, его – синим. Они такие легкие и воздушные что, кажется, вот-вот упорхнут куда-то ввысь. Да уж, для поединков они точно не годятся!

«Что за дурацкие подушки», – думаешь ты, и эта мысль приходит тебе в голову при каждом порыве ревности. Завтра надо будет сходить и купить что-то более грозное и увесистое. Но нет, завтра ты уже успокоишься и никуда не пойдешь.

Эта легкость так раздражает, что ты пинаешь подушки ногами, и шлепки с твоих ног взлетают, устремляясь прямиком в мужа, как крылатые ракеты. Вот это уже более веский аргумент: плотные носы шлепок делают столкновение вполне осязаемым. «Ай», – вырывается у мужа, когда одна из шлепок прилетает ему в голень. «Я тебе покажу «ай», чертов ты гуляка!» – Ты заводишься и хватаешь с тумбочки книжку в мягкой обложке. Такая легкая, ничего не весит – ему снова не будет больно. Зато он ощутит, что зеленое пламя ревности внутри тебя гаснуть не собирается. К следующему разу надо будет обзавестись книжкой поувесистее. Хорошо бы это была какая-нибудь энциклопедия. Желательно в двух томах. Взять по тому в каждую руку и насладиться двумя бросками подряд.

Ты размахиваешься и сносишь расставленные на комоде фотографии в рамках. Вот ваш свадебный портрет, а вот вы тискаете коал во время путешествия на медовый месяц, а здесь – еще какие-то ценные мгновения, заключенные в деревянную рамочку – и все это отправляется на пол. Разбиться со звучным ударом им не судьба – нужен непокрытый паркет, но хотя бы пластиковые подпорки, поддерживающие рамки, отскакивают и разлетаются на кусочки. Муж собирает их с ковра – кажется, он испугался!

Ревность не угасает – и ты осматриваешься в поисках нового орудия, но арсенал вашей спальни не балует тебя разнообразием. Ты вообще-то аккуратная, и когда ты спокойна, то совершенно не выносишь беспорядок в комнатах. К тому же ты недавно прочла в журнале статью «Как настроить мужа на нужный лад». А там сказано, что если в спальне будет прибрано, мужчина не сможет отвлекаться на посторонние предметы. С тех пор ты неукоснительно следуешь этому совету.

За неимением других вариантов ты с криком бросаешься на занавески и срываешь их с карнизов. Они не только светонепроницаемые, но еще и огнеупорные, так что пожирающее тебя изнутри зеленое пламя им нипочем. Не успела оказаться на полу первая, как ты уже хватаешься за вторую – и она, скомканная и измятая, оказывается с ней рядом.

Наконец ты прекращаешь. Теперь ты стоишь посреди этого бардака, как Моисей когда-то стоял среди пустыни. Муж, съежившись в углу, нервно косится на тебя. Ты переводишь взгляд на него, но он избегает смотреть тебе в глаза. Пламя внутри ничуть не утихло, и ты бы охотно продолжала – но в спальне больше нечего бросать. Ты кричишь, стоя над этим морем из занавесок. Изо рта вырываются слова обиды, ты хнычешь и сопишь. Раз не выходит бросаться предметами, придется переходить на слова. Все-таки спальня не для сцен ревности.

А вот кухня – совсем другое дело. Иногда тебе везет, и вспышка охватывает тебя там – счастье-то какое.

Сперва в ход идет копеечная посуда из местного «Фикс-Прайса»: голубые блюдца с криво нарисованными рыбками, большие супницы с драконами на ободках – такую каждый хоть раз в жизни видел, обеденные тарелки, разрисованные помидорками и баклажанчиками. Теперь кружка – какое у нее интересное ярко-желтое дно. Шершавая на ощупь бутылочка для саке. Каждый раз, посещая «Фикс-Прайс», ты не можешь пройти мимо полок с подобной утварью. Ты даже не смотришь что покупаешь, а просто сгребаешь в корзину все подряд – какая, в конце концов, разница, – бьются они все одинаково. В бою побеждает тот, у кого больше снарядов.

Ты бросаешь, мечешь, швыряешь. Посуда разлетается на куски. Осколки носятся в воздухе словно град. Ты режешься сама, но разве тебя это останавливает? Ерунда. Твое разрушительное начало берет верх над всем остальным. Шрамы лишь украшают настоящего воина. Алая полоска крови на коже создает яркий акцент и повышает накал страстей.

Дешевая посуда заканчивается – пора переходить на следующий уровень. Орудия средней мощности – это синяя посуда из «Икеи» вперемежку с белой от «Мудзи». Тарелки, миски поменьше и побольше, чашки – ты уже не различаешь, что попадает тебе в руки. Все они с силой летят на пол и бьются – хотя некоторые предметы держат удар. Вот, например, лакированная деревянная миска: она отскочила от кухонного линолеума и покатилась по коридору, намотав напоследок несколько кругов.

И только роскошный сервиз от «Норитакэ» останется цел: на него у тебя рука не поднимется. Эти чашечки стоят как крыло от самолета. А еще нельзя бить арабский фарфор – не для того же ты долго собирала набор по одной штучке. Это настоящее сокровище, спрятанное от посторонних глаз в недрах кухонных полок. Как бы ни мучила ревность, ты не потеряешь голову и не пустишь в расход такие драгоценности. Все вещи мира делятся для тебя на две категории: одними бросаться можно, другими – ни в коем случае. Граница между ними – на семи замках. Твой муж тем временем прячется под столом, прикрывая голову руками.

Когда посуда кончается, ты срываешь с себя фартук в горошек и запускаешь в него. В гневе ты колотишь кулаком по поверхности кухонной мойки, и брызги воды разлетаются по кухне вперемежку с твоей кровью. Ты бросаешься к морозилке, хватаешь формочки со льдом и запускаешь в них руку.

На кухне есть все, чтобы поддерживать пламя твоей ревности. Здесь оно не затухнет.

Вот у тебя в руках оказывается крупный плод дайкона, которым ты замахиваешься словно бейсболист – мячиком в перчатке. Ты прикладываешь его об стол, и он, оказавшись мягче, чем ты рассчитывала, разлетается на куски, словно в ролике с замедленной съемкой. Куски дайкона еще пригодятся тебе попозже, когда будешь готовить ужин. Можно будет потушить прямо так – размер что надо. Тебе под руку подворачивается кальмар, ты скручиваешь его изо всех сил – из него брызжет сок. Кстати, дайкон с кальмаром – отличное сочетание для ужина.

Тебе на глаза попадается коробка с яблоками, которые прислали твои мама с папой со своего сада. Картон ты просто рвешь на части. Яблоки – хватаешь и давишь голыми руками. Пойдут потом на варенье. Или на пирог. Или в салат добавишь. Хорошая штука яблоки – столько способов применения. Твои пальцы остервенело сжимают яблоки, вцепляясь в их блестящую кожицу.

Закончив разносить кухню, ты принимаешься за уборку. Осколки всякой всячины издают предсмертные стоны, оказавшись у тебя под ногами. Ты сопереживаешь им: чувства вещей тебе гораздо понятнее, чем чувства твоего мужа. Кстати, начало уборки вовсе не означает конец приступа ревности. Пламя все еще горит – ярко и горячо, как костер во время древнего ритуала.

Ты убираешься особенно тщательно. Не пропускаешь даже самого крошечного осколочка. Подбираешь свой фартук и старательно разглаживаешь каждую складочку. Осторожно наполняешь водой формочки для льда, чтобы кубики получились одного размера, затем аккуратно ставишь их в морозилку. Наполнившийся мусорный пакет заботливо приминаешь сверху. Осматриваешь кухню и с облегчением выдыхаешь. К этому моменту пламя ревности внутри тебя наконец затухает. Казалось, это не кончится никогда, но теперь все позади. Твой муж все еще поеживается под столом, и ты невинно спрашиваешь, что он там потерял. А затем как ни в чем не бывало начинаешь насвистывать мелодию.

Твоя ревность уходит корнями в раннее детство. Уже тогда ты проявляла себя настоящей собственницей.

Первой твоей любовью стал воспитатель в детском саду – мужчин на такой работе днем с огнем не сыщешь, но тебе повезло. Хотя это еще как сказать. Когда он брал на руки другого ребенка, твое маленькое тельце пронзала жгучая боль. А чем ты меньше, тем быстрее распространяется боль внутри – и ты, не выдержав ее, принималась кричать и плакать. Надо ли говорить, что твой учитель постоянно брал на руки других детей, так что кричать и плакать тебе приходилось практически все время. К концу дня ты была выжата как лимон.

Когда мама приходила забирать тебя домой, учитель сетовал ей на то, что ты тяжело переносишь разлуку с ней. Маме это в какой-то степени льстило, и она поглаживала тебя по волосам, приговаривая: «Бедненькая моя». Ты смотрела на взрослых и слушала их разговоры, все больше убеждаясь в несправедливости мира. Неужели они не понимают, что ты просто влюбилась?

Наступало время перекуса, и твой ненаглядный подходил к кому-то из детей, чтобы помочь справиться с приборами и посудой. В такие моменты ты сжимала кулачки с такой силой, что печенюшка у тебя в руке превращалась в месиво. На что тебе диагностировали «нарушение мелкой моторики».

Потом вы играли, и твой возлюбленный строил с кем-нибудь из детей величественные замки из конструктора, а ты с воем кидалась на них, безжалостно опрокидывая получившиеся сооружения на пол. Потом ты падала и замирала на линолеуме, а блоки конструктора впивались тебе в тело. Тактильно они напоминали тебе твердые кусочки овощей, и ты представляла себя на тарелке с овощным карри.

Ревность шла с тобой бок о бок на всех этапах твоей жизни. В младшей школе ты раздобыла себе книжку с картинками и писала на полях приворотные заклинания. Сообразив, что они не срабатывают, ты разорвала книгу на мелкие кусочки и решила попробовать кое-что более эффективное – черную магию. В комнате у тебя появились куклы вуду. Ты раз сто ходила в ближайший храм, умоляя о разладе между понравившимся тебя мальчиком и его подружкой. Как-то раз ты даже стояла голая под водопадом, проворачивая очередной ритуал.

Классе в седьмом ты украла у понравившегося мальчика дневник и всюду таскала его с собой до самого конца года – причем так, чтобы он касался твоей кожи. От постоянного трения и тепла обложка дневника пришла в негодность. Каждая девчонка, которая заговаривала с объектом твоих воздыханий, обязательно получала от тебя проклятие. Когда пришло время переходить в старшую школу, ты твердо решила поступить туда же, куда собирался он, и училась так усердно, что тебя в итоге взяли, а его – нет. Расстояние лечит – но только не тебя: от одной мысли о том, что он наверняка с кем-то без тебя общается, твоя кровь закипала в жилах. Ты прогуливала уроки, бегала к нему в школу и там шпионила за ним.

В университете легче не стало: однажды твой парень целых пять часов не отвечал на твое сообщение, и от пережитого стресса у тебя началась лихорадка. Когда этот бедолага не ответил тебе на звонок, ты скидывала ему сообщения на автоответчик каждые две минуты. Ты перезванивала сразу же, как только заканчивала надиктовывать предыдущее сообщение. Ты так стремилась разузнать все о его бывшей, что отправилась на ночном автобусе в родной город твоего парня. Местные жители, которых ты с пристрастием допросила, приняли тебя за частного сыщика и решили, что он ввязался в какую-то нехорошую историю.

Твоей настольной книгой была «Повесть о Гэндзи»[14]. Каждый мужчина, в которого ты влюблялась; каждый, кто хотя бы звал тебя на свидание – ты изводила ревностью всех. Без исключения. А для того несчастного, который решил на тебе жениться, каждый день жизни стал настоящим адом. Зачем он вообще женился на тебе? Неужели он не придал значения твоему леденящему душу взгляду, которым ты сковала его, когда он просто проглядывал входящие сообщения на телефоне?

Более того – и это поразительно – до вчерашнего дня ты даже не подозревала, насколько ты ревнива. По телевизору часто показывали разных ревнивиц, так что твоя нормальность не вызывала у тебя никаких сомнений. Ты считала, что это и есть любовь и что иначе незачем вообще вступать в отношения.

Так что тебя не смущало, что ревность заставляла тебя бить голыми руками стекла машин, рвать на куски почти законченное кимоно, которое ты шила в подарок мужу, засовывать ему под стельку мини-навигатор, чтобы отслеживать его геолокацию. Да и тренировать обоняние, чтобы в нужный момент безошибочно почувствовать запах чужой женщины, тоже казалось тебе совершенно адекватным поведением.

Поэтому когда вчера после ужина твой муж заявил, что хочет развода, – совершенно на ровном месте, как тебе показалось, – твоей первой реакцией было искреннее недоумение. Он часто говорил о том, как странно выглядит для него твоя ревность. Она его пугала, и, по его словам, терпеть ее дальше он попросту не в состоянии. Безумие какое-то. Твой муж едва балансировал на грани рассудка и, не выдержав, уткнулся головой в стол, словно рухнувшая башня.

Ты, конечно, желала ему только добра, поэтому не могла его отпустить. Тебя попросту не посещали мысли о том, что с твоим поведением что-то не так. Ты рассыпалась в извинениях, обещала измениться, просила дать тебе еще один шанс. Твой муж стоически улыбнулся сквозь слезы и выдавил: «Ну ладно». Потом вы сидели молча и ели яблочный пирог, который ты испекла на десерт.

Сегодня ты проснулась новой и посвежевшей. Ты словно заново родилась. Теперь ты станешь доброжелательным человеком, который о ревности и не слышал. Ты будешь принимать мужа таким, какой он есть. Ты поклялась в этом сама себе.

А знаешь, почему мы вообще считаем нужным обращаться к тебе в связи с этой ситуацией? Подумай – почему ты в принципе стала раскаиваться? Это банально и нелепо. Раз твой муж раз за разом разжигает в тебе огонек ревности – то чатится с кем-то на телефоне, то приносит на День влюбленных конфеты неизвестно от кого, то еще что-то – так вот, во всем этом виноват он, а не ты. Раз он зародил в тебе сомнения в своей верности – это его вина. Не важно, оправданы они или нет.

Так с чего ты должна идти к нему на поклон, если он так себя ведет? Ты ясно даешь понять, что тебя это не устраивает. В чем проблема? Ты все сделала правильно. Это твой муж виноват, если он тебе изменяет. Значит, с этого дня ты имеешь право на ревность и можешь выражать ее самым явным образом. Искренне призываем тебя не отказываться от такого ценного ресурса.

Ты, может, сама этого пока не знаешь, но твоя ревность – настоящий дар. Не слушай тех, кто убеждает тебя в обратном. Они ничего не понимают. Твои клыки – твое единственное оружие. Глупо будет от него отказаться.

Пока твой муж позволяет себе вести себя двусмысленно – ты имеешь право устраивать ему сцены. Если он опять что-то заблеет про развод – найди у него уязвимое место и шантажируй его. Не справишься сама – мы поможем тебе найти компромат. С этим проблем точно не возникнет.

Твоя ревность горяча и сильна даже в пятьдесят – это по-настоящему редкий дар. Обычно чувства притупляются с возрастом. Когда люди долго живут друг с другом, то привыкают ко всему. Им уже, в общем-то, плевать друг на друга. Герои телесериалов вызывают у женщин больше эмоций, чем мужья. Мечтать о несбыточном всегда легче. И в этом нет ничего плохого.

Ты ведь наверняка замечала скучающее выражение лиц у многих пар, которые давно живут вместе? Времена меняются, а муж рядом с тобой все такой же. А ты, ты разве хочешь так же? Нет, ты не поддашься силе привычки. Твоя ревность свежа как весенний цветок. Даже статистика указывает на то, что ты уникальна.

По нашим расчетам, если ситуация не изменится радикальным образом, то энергии твоей ревности хватит лет до ста. Но учитывая, что у нас тут дефицит кадров, будет весьма недурно, если ты присоединишься к нам раньше. И чем раньше – тем, на наш взгляд, лучше. Людей, страсти которых хватит, чтобы стать призраком, с каждым годом все меньше и меньше. Немногие знают, что принять призрачную форму способен далеко не каждый. Для этого нужна известная доля одержимости, как вариант – ревности. А те, у кого ее нет, после смерти просто улетают прямиком на небо. Между нами говоря, люди сейчас пошли такие рациональные, что нам то и дело хочется появляться почаще – для, так сказать, воздействия на умы. Неужели ты хочешь быть такой же, как они? Чего таить греха, они все настолько скучные, что следить за их жизнями – тоска зеленая.

Ревность и одержимость в современном мире стали восприниматься в негативном ключе. Обладателей этих качеств критикуют, им говорят, что с ними что-то не так. Все это приводит к тому, что исключительный дар, подобный твоему, встречается все реже и реже. Это настоящий порочный круг, и ситуация не может не вызывать озабоченности.

Поэтому мы не без сожаления вынуждены признать, что наши ряды давно не пополнялись, и ты очень обрадуешь нас, если согласишься стать одной из нас. Будем рады видеть тебя среди нас уже сегодня – с таким талантом тебя даже не потребуется обучать. У тебя исключительные способности, и мы рассчитываем многого достичь с твоим участием. Что же касается внешнего облика твоей призрачной формы – уверяем тебя, что готовы предложить множество вариантов. Ты без сомнения сможешь выбрать среди них такой, который подойдет именно тебе.

Поэтому, пожалуйста, свяжись с нами, когда умрешь.

Край диких женщин

Весна не задалась с самого начала. Сигэру понуро пробрел по раздевалке к своему шкафчику, сунул туда сумку и с дурным настроением стал переодеваться в свой комбинезон. Стояла тишина – кроме него в раздевалке никого не было.

Сигэру бросил взгляд на висевшие на стене часы «Сэйко» и сообразил, что его смена уже начинается. Он-то думал, что у него в запасе есть еще минут десять, но чувство времени то и дело подводило его. Хотя, может, он просто слишком медленно собирался. Сигэру скинул с ног «конверсы» и переобулся в рабочую обувь – черные тканевые туфли. Он вышел из раздевалки, держа в руках каску – надел ее он уже по дороге. Быстро проскользнув по темным коридорам и лестницам, он оказался возле двери с вывеской «Производственный цех № 6». Сигэру прошел к своему рабочему месту, где его поприветствовал кивком начальник, господин Тэи. Сигэру успел вовремя.

Закончив вуз, Сигэру вскоре пополнил ряды так называемых «летунов»: он то и дело менял одну временную подработку на другую и нигде не становился штатным сотрудником. В нынешние времена быть летуном стало практически нормой – компании неохотно брали новичков на полную занятость, к тому же им необходимо было соблюдать гендерные квоты на найм женщин, так что слово уже утрачивало изначальные негативные коннотации. Хотя сам Сигэру считал его вполне подходящим для своей ситуации. Он действительно был летуном – и физически, и ментально.

Сменив своего коллегу, отработавшего утреннюю смену, Сигэру занял место в конце сборочной линии и начал наблюдение. Задача его была на редкость проста: нужно было следить за проезжающими по конвейерной ленте палочками с благовониями и следить, чтобы бракованные не доезжали до конца ленты. От палочек исходил специфический аромат, совершенно не похожий ни на что другое. Поначалу этот странный запах, заполнявший собой все пространство цеха, действовал Сигэру на нервы, но со временем он к нему привык. К тому же в его нынешнем состоянии ему идеально подходила такая работа: на ней совершенно не надо было думать.

Год тому назад случилось то, что отбило у Сигэру всякую волю к работе. Тогда его мама покончила с собой. Именно Сигэру обнаружил тело: она повесилась на полотенце в ванной. Поначалу он не испытал ничего, только растерянность – словно мама решила сыграть с ним какую-то злую шутку. Она ведь меньше всего походила на человека, который готов покончить с собой. Энергии ей было не занимать – она относилась к тому самому типу женщин, которые не замолкают никогда. Однако это оказалась не шутка. Мать Сигэру была мертва – мертва по-настоящему.

Перед похоронами Сигэру увиделся с Окумурой, которого не видел до этого несколько лет. Окумура был материным любовником и биологическим отцом самого Сигэру. В школьные годы они виделись довольно часто, но чем более Сигэру приближался к юности, тем меньше у них оставалось тем для разговоров. Как бы там ни было, Сигэру никогда не видел в Окумуре своего отца – он воспринимал его как какого-то типа, который вечно крутится поблизости и вроде как встречается с его мамой. Мама и так отличалась жизнелюбием, но стоило появиться Окумуре – она буквально засияла. Так что по мнению Сигэру Окумура не мог быть плохим человеком. Он словно не видел самого Окумуру, а воспринимал его сквозь призму маминого к нему отношения. Что, пожалуй, заслуживает отдельного отступления.

Когда Сигэру был ребенком, Окумура приезжал к ним в гости с подарками: модельками самолетов и танков, бейсбольными мячами и перчатками и прочими приятными мелочами. Окумура ни разу не играл с Сигэру в бейсбол – только дарил экипировку. Но и бейсболист из него был, конечно, тот еще.

Однажды Сигэру обнаружил в подаренной Окумурой плоской жесткой коробке книгу с картинками. Она называлась «В краю диких вещей». На обложке было изображено заснувшее сидя рогатое чудище на фоне парусной лодки.

Окумура с мамой Сигэру сидели за столом, пили и болтали, а сам Сигэру уселся на видном месте на полу и стал листать книжку. Так он хотел порадовать маму. По телевизору шла какая-то популярная передача. Из открытого окна дул легкий летний ветерок, теплый и влажный. Сигэру, как и чудовище с обложки, был босым.

Главным героем «Края диких вещей» оказался мальчик по имени Макс, примерно одного возраста с Сигэру. Макс сел на лодку и плыл целый год и один день, пока не приплыл в край диких вещей. Вещи там действительно оказались дикими: в них не было ни намека на дружелюбие. Сигэру оценил их огромные размер и страшную наружность. У них были острые клыки, когти и сверлящие кукольные глаза. Смотрелось круто.

Когда Макс засобирался домой, дикие вещи стали уговаривать его остаться:

– Не уходи, оставайся у нас. А не то мы тебя съедим – так ты нам понравился!

Сигэру испугался и посмотрел на маму – ее щеки раскраснелись, а сама она смеялась над рассказами Окумуры. Мамино выражение лица слилось в голове Сигэру с прочитанным только что:

– Съедим! Понравился!

Сигэру посмотрел на Окумуру:

– Я тебя съем! Очень уж ты мне понравился!

Он выглядел таким же радостным, как и мама Окумуры.

На похоронах поседевший Окумура неудержимо рыдал, уткнувшись головой в гроб, где лежала мама Сигэру. Поднявшись, он подошел к сыну – по его лицу все еще текли слезы. Сигэру машинально попятился назад, даже не успев задуматься, не будет ли это грубо выглядеть со стороны. Но когда он уперся плечами в торчащие из стены черно-белые флажки, то понял, что дальше отступать некуда. Окумура взял его за руки и крепко сжал.

Если кратко пересказать содержание их пятиминутного разговора, то и дело прерываемого всхлипами и рыданиями Окумуры, то оно сводится к следующему:

«Мне жаль… Мне очень жаль… Я буду заботиться о тебе, пока ты не закончишь школу… Мне искренне жаль».

В конце концов Окумура добавил:

«Есть вещи, которые для тебя важнее, чем ты сам можешь вообразить. Они значительнее, чем ты можешь себе представить. И иногда их просто вырывают у тебя из рук – раз и навсегда».

Окумура наклонился и погладил ладони Сигэру. Похлопав его по плечу, он мелкими шажками побрел прочь. Выглядел он как человек, который утратил всякую надежду.

Вспоминая Окумуру, Сигэру задумался о том, что иногда люди просто сгорают. Живут, а затем сгорают. Самому Сигэру едва перевалило за двадцать, но уже ощущал себя таким же сгоревшим, как и Окумура. Ему не хотелось ничего кричать Окумуре вслед. Сигэру простоял в углу целый вечер один, наблюдая за гостями – одни плакали, другие вопили, в общем, все выпускали пар как могли.

Более неподходящего времени и вообразить было трудно: Сигэру как раз учился на третьем курсе, а значит, пора было готовиться выходить в открытое море взрослой жизни и присматривать себе первую работу. Но какое там море – Сигэру в его нынешнем состоянии смыла бы даже небольшая прибрежная волна. Даже у песчаного замка, построенного детской игрушечной лопаткой, было больше шансов устоять.

Вместе с товарищами он отправился на ярмарку вакансий, проходившую в крупном лекционном зале, но чем больше слушал спикеров, учивших «формулировать свою мотивацию» и «составлять продающее резюме», тем больше понимал, что ему все это не по зубам. Весь этот корпоративный праздник жизни иссушил последние остатки сил, и Сигэру просто ушел.

Сидя на белой от солнечных лучей деревянной скамье во дворе лектория, он пил кофе из жестяной банки и ждал, пока его друзья выйдут из зала. Ни «мотивации», ни энергии, ни желания куда-либо устраиваться у него не было. Сама идея о том, что нужно представлять свои «достижения» в наиболее выгодном свете, вызывала отторжение. Ради чего себя продавать, заполнять эти дурацкие анкеты, начинать где-то работать? Не станет он ничем подобным заниматься.

Теперь Сигэру смотрел на проезжающие по конвейерной ленте аромапалочки и вспоминал благовония, которые курились у алтаря и на могиле во время маминых похорон. С тех пор, как мама умерла, Сигэру исправно зажигал палочку на посвященном ей домашнем алтаре, не пропуская ни единого дня. А еще он зачастил на кладбище – навещал ее могилу. Там, на кладбище, он ощущал спокойствие. Находясь там, он верил, будто мама, ушедшая так внезапно, все еще здесь – и друг от друга их разделяет лишь каменная плита.

Иногда, стоя перед маминой могилой, Сигэру как будто улавливал чье-то пение. Он осматривался вокруг, но никого не обнаруживал. Ему становилось не по себе – неужели у кого-то навороченная современная могила со звуковым сопровождением? Хотя кому нужна была музыка на кладбище? Сигэру испытывал досаду, когда редкие мгновения покоя нарушались таким странным образом.

Когда мама была жива, Сигэру встречался со своей однокурсницей, но после произошедшего она стремительно отдалилась от него, словно опасаясь, что его депрессивное состояние окажется заразным. «Ничего не поделаешь», – думал Сигэру. Как и его подруга, он понимал, что в беспроглядной тоске построить отношения едва ли получится. Все его надежды на будущее утонули во мраке отчаяния.

Только двоюродная сестра Сигэру поддерживала с ним контакт после маминой смерти. Она вдруг начала звонить и писать ему электронные письма, отговаривая посещать мамину могилу – якобы маме это не очень-то по душе. На расспросы Сигэру почему она так решила, сестра ничего внятного сказать не могла, ограничиваясь странными ответами вроде: «Сама не знаю. Я так чувствую, понимаешь?» Сигэру заметил, что в последнее время ее как подменили: если раньше она была патологически не уверена в себе и пыталась лезть окружающим в голову, то теперь вела себя как суровый командир, словно мнение других людей ее совершенно не волновало. Она словно стала неуязвимой.

Господин Тэи по-прежнему стоял за спиной Сигэру. Он протянул ладонь к конвейерной ленте и взял одну палочку. Сигэру не заметил в ней никаких недостатков – цвет и форма соответствовали стандарту. Господин Тэи заметил вопросительный взгляд Сигэру, но в ответ лишь сухо кивнул и ушел инспектировать следующую стадию производства. Для Сигэру господин Тэи казался абсолютно непроницаемым. Это был мужчина чуть за тридцать, в очках с тонкой черной оправой – и в его облике скрывалось нечто таинственное.

Хотя Сигэру постоянно витал в облаках, он все же не мог не обратить внимание на ряд странностей, сопровождавших производство палочек. Первая стадия состояла в смешивании аромамасел с натуральными растительными компонентами. Этот процесс осуществлялся втайне от сотрудников в соседнем помещении. Не то чтобы наличие производственных секретов само по себе было чем-то необычным. Но пару раз Сигэру удавалось взглянуть краем глаза, что там происходит, и выглядело это по-настоящему странно. В том зале постоянно находились двое пожилых женщин, и время от времени до Сигэру доносились их голоса: они повторяли нараспев какие-то фразы, напоминавшие заклинания. Сначала он решил, что у них просто такая эксцентричная манера общения друг с другом, но чем больше слушал, тем отчетливее понимал, что женщины не общаются между собой – их слова адресовались большому котлу, в котором перемешивались ингредиенты. Даже когда Сигэру вслушивался изо всех сил, ему не удавалось разобрать ни единого слова. А еще он не понимал, почему эти женщины всегда носили кимоно. На плечиках кимоно был специальный ремешок – он фиксировал рукава в закатанном положении, отчего они казались еще более внимательными и сосредоточенными, в отличие от Сигэру, который даже в новой рабочей униформе выглядел неряхой.

Тщательно перемешанная ароматическая субстанция доставлялась из потайной комнаты в производственный цех номер 6, где работали Сигэру и его коллеги. Здесь ее скармливали машине, напоминавшей автомат по изготовлению лапши – он придавал субстанции форму и нарезал ее на маленькие продолговатые палочки. До рабочего места Сигэру палочки доезжали по конвейерной ленте – причем в совершенно сухом виде. Это озадачивало Сигэру – разве субстанция не должна была сохнуть как минимум сутки? Иногда он обращал внимание, как его коллега, наблюдавший за только что нарезанными палочками, машет над ними рукой. Интересно, с этим тоже связана какая-нибудь тайна?

По правде говоря, вся компания казалась Сигэру таинственной и загадочной. Он откликнулся на вакансию, которую разместили в местной газете объявлений, бесплатно распространяемой через супермаркеты. Часть текста была напечатана так мелко, что Сигэру не смог ее прочитать. Он с трудом представлял, что это за компания и какую именно работу предстоит выполнять. Единственное, что он понял сразу – это то, что почасовая ставка у них была выше, чем в среднем по рынку. Отчаявшись разобрать текст объявления, Сигэру решил, что у него усилилась близорукость. И ладно бы только это. Побывав на собеседовании, он с ужасом осознал, что совершенно не в состоянии вспомнить название этой компании.

В тот день его собеседовали три человека. Слева сидел господин Тэи, одетый тогда вместо привычной униформы в костюм. Человек посередине был старше остальных: он рассказал Сигэру, что компания занимается производством широкого ассортимента продукции и предлагает обширный перечень услуг, пояснив, что ему следует быть готовым к переводам между разными отделами.

– Вас это не смущает?

– Вовсе нет, – ответил Сигэру.

«Мне-то какая разница», – подумал он про себя.

Вскоре господин Тэи перезвонил Сигэру и сообщил, что тот принят на работу.

В первый же рабочий день Сигэру обнаружил, что основная масса сотрудников – это женщины средних лет, а молодые мужчины вроде него – скорее исключение. Поначалу он беспокоился, не станет ли он среди них популярен и не начнут ли они оказывать ему знаки внимания, добиваться его расположения и ссориться друг с другом из-за его внимания. Однако вскоре стало ясно, что опасаться нечего. Женщины вовсе не считали его присутствие чем-то примечательным – более того, им не было до него особенного дела. Скорее они относились к нему со своеобразной заботой.

Как оказалось, работать в компании женщин, не обращавших на него большого внимания, для Сигэру было комфортно и приятно. Куда труднее ему было общаться с господином Тэи, несмотря на небольшую разницу в возрасте и мужскую солидарность. Тэи не уделял большого внимания Сигэру – он обращался с ним так же отстраненно, как и с остальными сотрудниками. Женщины-коллеги Тэи уважали и часто обращались к нему со своими вопросами, а его холодность их совсем не смущала. Отношение к нему было очень доброжелательным.

Здание оказалось гораздо более запутанным, чем мог предположить Сигэру, когда впервые прошел через небольшой дверной проем, служивший входом. Компания действительно производила широкий ассортимент продуктов, и производственных цехов у нее были десятки – хотя их точное количество различалось в разные дни. Иногда Сигэру казалось, что новый коридор или лестница будто материализовались из ниоткуда там, где их прежде не было. Когда такое случалось, Сигэру объяснял себе это тем, что он все еще новенький и недостаточно хорошо запомнил здание изнутри. Тем более в его состоянии думать обо всем этом было совершенно недосуг. Когда Сигэру выходил на улицу, то наблюдал, как по обе стороны ведущей ко входу аллеи цвела сакура – оттого мир казался ему еще более иллюзорным. И чем иллюзорнее ощущалась действительность, тем проще Сигэру было с ней примириться. Он практически не общался с товарищами по университету, которые жили своей жизнью. Они наверняка стали бы рассказывать, как хорошо у них начинается карьера, а Сигэру при одной мысли об этой теме становилось тошно. Он хотел лишь минимизировать ущерб, который неизбежно должно было нанести ему будущее.

Дни его проходили между домом и работой, не нарушаясь никакими событиями.

В один из выходных дней Сигэру, как обычно, приводил в порядок мамину могилу, как вдруг в очередной раз услышал пение – на этот раз оно было гораздо отчетливее, чем прежде. «Не иначе как на хай-тек-могиле кто-то подкрутил регулятор громкости», – подумал Сигэру. Он с недовольством прислушивался. Ему хотелось уловить, откуда исходит этот дурацкий звук, а потом пойти и разнести его источник. Голос продолжал нудеть:

Ну же, хватит, дорогой,

Не ходи ко мне домой,

На могилу не ходи,

Я не в ней, я там, где ты.

Сигэру был потрясен. Знакомая песня! Когда-то она была очень популярна – ее исполняли во время песенного конкурса Кохаку[15], который шел по телевизору накануне Нового года. Он помнил, как мама подпевала ей и хвалила – какая замечательная песня.

Хотя, конечно, на кладбище она казалось совершенно неуместной. Голос снова и снова повторял последнюю строчку:

Я не в ней, я там, где ты.

Я не в ней, я там, где ты.

Я не в ней, я там, где ты.

И тут Сигэру словно поразило молнией. Это же мамин голос! И словно в ответ на его озарение голос смолк. Сигэру вслушивался изо всех сил – тщетно. Даже ветер в кронах замолчал. Сигэру стоял посреди кладбища совершенно один, в полнейшей тишине.

Сегодня перед Сигэру, как и всегда, проехала очередная партия аромапалочек. Прошедшие контроль палочки завернут в бумагу с каллиграфической надписью «Призыватель душ» и развезут по магазинам. Сигэру не знал, какой эффект оказывали входящие в их состав аромамасла, но знал, что эти палочки были одним из бестселлеров его компании. Как-то раз в обед он попытался расспросить об этом женщин-коллег, но они ничего толком не ответили, а лишь похихикали. Сигэру задумчиво жевал свой карри-кацудон[16], пока наконец не задал вопрос, который назревал у него все последнее время:

– Мне одному кажется, что эта компания какая-то странная?

К этому времени Сигэру достаточно восстановился, чтобы обращать на это внимание. Он стал реже ходить на кладбище, ограничиваясь одним посещением раз в пару недель. Пение он тоже больше не слышал – как бы усердно ни прислушивался. «Наверное, чтобы оно зазвучало вновь, нужно ходить на кладбище часто. Но маме это не нравится», – думал он.

– Не больше, чем любая другая, – ответила одна из женщин, отправляя в рот кусочек жареного тофу, увенчивавший ее тарелку с кицунэ-удоном[17]. Сигэру отметил про себя лисьи черты в ее облике: чуть раскосые глаза, узкое лицо. Кстати, а ведь говорят же, что кицунэ – лисы-оборотни, умеющие воплощаться в людей, – больше всего на свете любят жареное тофу? Поэтому удон с ним и называется – кицунэ-удон. Сигэру одернул себя и попытался перевести мысли в другое русло.

– Я не про это, – неуверенно продолжил он. Но женщины быстро перевели разговор: возле станции открылась новая булочная, и шеф там, говорят, учился во Франции.

– Саварен[18] там просто волшебный.

– Точно, а монблан[19] – еще лучше!

– А я еще не ходила. Стоит попробовать?

– Они все пекут на настоящем масле. Никакого маргарина. Разница чувствуется с первого кусочка!

Сигэру слушал их разговор с отвисшей челюстью. Одна из женщин – с необычно широким ртом – предложила ему зеленого чая из своего термоса. Несколько горячих капель попало ей на руку, но она даже не обратила внимание. У женщины-лисы с собой была огромная сумка, из которой она извлекла заварные пирожные. Остальные встретили пирожные радостными возгласами.

«Да уж, в интересное местечко меня занесло», – подумал Сигэру.

Возлюбленная

Когда я говорю, что не знаю, как пахнет османтус[20], люди всегда очень удивляются. Но у меня на это свои причины. Я с детства страдала ринитом, так что обоняние – не самая сильная моя сторона.

Когда наступает осень и я с кем-то иду по улице – он или она то и дело останавливается посреди тротуара или где-нибудь на углу и восклицает: «М-м, османтус! Как вкусно пахнет!» На это мне приходится рассказывать, что в клинику уха, горла и носа я ходила как на работу: там мне в нос вставляли какой-то аппарат с иголками, он жужжал, втягивал слизь и оставлял меня с очень странным ощущением. Ринит не проходил, а бесконечные походы к врачу утомляли, и я стала ограничиваться безрецептурными каплями из ближайшей аптеки.

Когда же я слышала очередные восторги по поводу османтуса, я иногда притворялась, будто разделяю эти чувства – хотя сама не имела даже самого туманного представления о том, что в этом аромате особенного. Я не переставала удивляться тому, как он стал таким популярным. Когда я честно говорила, что понятия не имею, как пахнет этот османтус, люди реагировали так, будто я бессердечный варвар. Другие цветы такой реакции не вызывают, так что османтус, наверное, действительно какой-то особенный.

Некоторые даже говорили, что хотели бы парфюм с ароматом османтуса. Разумеется, в парфюмерии я тоже не очень сильна. Ни разу не покупала ни одного флакончика. Пару раз я пробовала наносить ароматы, которые получала в подарок, но это как-то глупо: ходишь с ним целый день и даже не чувствуешь, чем от тебя пахнет. Так что сейчас я парфюмерию не ношу.

Неспособность различать запахи лишает многих аспектов жизни. Например, сейчас все полюбили аромапалочки и аромамасла, а мне они совершенно не интересны. В журналах и рекламе твердят о том, что если сделать ароматы частью повседневной жизни – это благотворно сказывается на здоровье и помогает поддерживать более размеренный темп жизни. Возможно, этот целительный опыт проходит мимо меня. Интересно, как может ощущаться такое исцеление?

Хотя теперь мне кажется, что все это к лучшему. Пару дней назад я наткнулась на статью, где рассказывалось, как вся эта ароматерапия вредна для кошек. Оказывается, когда Торти была жива, я ни разу не зажигала при ней дома палочки и не использовала масел, а ведь если бы мой нос работал нормально и про вред для кошек я бы не знала, то наверняка пользовалась бы ими. Не то чтобы я так уж полагалась на знания из Интернета, но иногда они бывают полезными. Именно в Интернете я узнала, что запах мяты для кошек тоже может быть вредным. Но из-за проблем с носом я точно не стану сажать у себя дома пахучее растение. Какая удача!

Не сказать, конечно, что я такая уж везучая. Вот, например, недавно слегла с простудой – хотя вроде не сезон для простуд. И как раз тогда у меня кончились благовония для домашнего алтаря – а сил хватало только на то, чтобы лежать и кутаться в одеяло. На улицу в таком состоянии мне совершенно не хотелось, так что я впервые за долгое время зашла в папину комнату и заглянула в ящик комода. Фактически папина комната стояла нетронутой с момента его смерти. Благовония, которые я там нашла, предназначались для помещения, а не для ритуального возжигания на алтаре, но я решила все же воспользоваться ими. Знаю, для многих такое недопустимо, но я ничего плохого в этом не видела. Наверное, это тоже из-за моего весьма посредственного обоняния. В конце концов, если не чувствуешь запах, то разница между ритуальным и ароматизированным благовонием минимальна. Что то, что другое – просто тонкая палочка, дым от которой устремляется вверх и разносится вокруг, словно разрастаясь во все стороны. Дым благовоний всегда ассоциировался у меня с тем, как душа покидает тело. Хрупкая душа. Иногда я пытаюсь коснуться души пальцами, но она всегда просачивается сквозь них, поднимается ввысь и исчезает. Интересно, куда попадают души после исчезновения?

Так или иначе, нецелевое использование благовоний меня не смущало, так что я продолжила сжигать на домашнем алтаре то, что нашла в папином комоде. Не знаю, как давно они там лежали, но в коробочке оставалось еще почти половина. Вскоре я поправилась и вновь по привычке стала заглядывать в ближайший торговый центр, но, проходя мимо магазинов с благовониями, всякий раз думала – куплю как-нибудь в другой раз, папины же пока не кончились. Вместо них я предпочла взять спаржу – всего за восемьдесят восемь иен по акции.

Однажды я, как обычно, разожгла на алтаре благовония и, присев ненадолго, собиралась пойти стирать белье, как вдруг услышала, что ко мне обращаются.

– Простите, что беспокою. Вижу, я не вовремя.

Голос звучал уверенно и наполненно. Я подумала, что кто-то прошел к моим окнам через сад – наверное, какой-нибудь сборщик денег на благотворительность, и посмотрела в окно, но там никого не было.

– Не замечаете меня? Я около вашего алтаря.

Я оглянулась. Возле алтаря действительно был незнакомый мужчина – на нем был костюм и очки в черной оправе. Он парил в воздухе. Я была так потрясена, что рухнула бы навзничь – но и так уже сидела на татами. Поэтому просто ошарашенно уставилась на левитирующего незнакомца.

– Не волнуйтесь – я к вам по делу. И я не призрак. Я представляю компанию, которая изготовляет эти благовония.

Внимательно осмотрев незнакомца, я уцепилась взглядом за бейдж на его груди. Фамилия состояла из одного иероглифа – довольно редкого.

– Господин… м-м… Мигива? – неуверенно уточнила я. Такой иероглиф раньше не встречался мне в именах.

– Нет-нет, моя фамилия Тэи.

«Так это китайская фамилия», – подумала я. Теперь понятно. Его манера речи сразу показалась мне несколько своеобразной.

– А, значит, вы господин Тэи. Вы очень хорошо говорите по-японски.

– Да, спасибо, – равнодушно подтвердил он. – Согласно правилам этикета я должен был бы предложить вам свою визитку, но наша встреча случилась в несколько необычных обстоятельствах, так что… надеюсь, вы простите мне ее отсутствие.

Формально-сдержанная манера, с которой он говорил, совсем не соответствовала его внезапному появлению, да еще и в виде парящей у алтаря фигуры. Но я решила просто принять это как должное.

– Мне хотелось бы обсудить с вами то применение, которое вы нашли для нашей продукции. Похоже, вы пока не столкнулись с последствиями…

– Последствиями?

– Да. Они не всегда наступают мгновенно, но, как правило, в течение недели-другой пользователи начинают видеть своих умерших близких, словно они все еще живы.

– А, так вот для чего нужны эти благовония… – не укладывалось в голове у меня.

– Да, именно. Скорее всего, оказавшаяся в вашем распоряжении горстка тоже обладает этим эффектом, как и все прочие. Однако поскольку эффект еще не наступил, я счел нужным нанести вам визит лично. Не могли бы вы сообщить мне имя самого дорогого для вас человека? Тогда мы смогли бы произвести некоторые действия на нашей стороне. Видите ли, в наше время пользователи часто делятся в Интернете отзывами о продукции, и нам бы хотелось поддержать репутацию среди покупателей.

Господин Тэи говорил с абсолютно серьезным выражением лица. Его слова описали круг в моем сознании: «самый дорогой человек». Наверное, я должна была бы назвать маму или отца – но, по правде говоря, если бы кто-то из них появился сейчас здесь, мне было бы совершенно нечего им сказать. Особенно это касалось папы – даже несмотря на то, что мама умерла очень рано и росла я вместе с ним. Но жить с ним – все равно что жить рядом с глухонемым. И после смерти я не ощутила его уход. Его молчаливое присутствие по-прежнему наполняло дом. А других кандидатур у меня не было. Когда я была моложе, то заводила отношения, но так и не вышла замуж и ни к кому не испытывала по-настоящему сильных чувств. И тут я вспомнила еще одно молчаливое создание, которое делило со мной дом.

– Торти.

– Торти? – В интонации господина Тэи сквозило недоумение, хотя лицо осталось непроницаемым. Он был из тех, чье лицо совершенно не выражает эмоций, однако говорил он мягко, и его голос меня очень успокаивал.

– Торти, это моя кошка. Я завела ее незадолго до своего тридцатилетия. Она дожила до почтенных для кошки девятнадцати. После смерти отца я делила этот дом с ней.

Я не чувствую запахов – поэтому не понимаю, что такое ароматерапия и как аромат может исцелять. Но эти девятнадцать лет Торти для меня была своего рода терапевтом. Касаясь ее мягкой шерстки, я излечивалась от своих ран. Когда она запрыгивала ко мне на коленки или на плечо, когда она так по-кошачьи мурчала, когда просто глядела в окно или потягивалась после сна – любое ее действие успокаивало меня. Когда Торти состарилась и начала болеть, я носила ее по ветеринарам и давала разные лекарства – и даже это тоже успокаивало меня. Торти была чудесным существом. Наверное, как и все кошки.

Господина Тэи такого ответа не ожидал и заговорил быстрее:

– Да, конечно, вы правы. Действительно, почему любимым существом обязательно должен быть человек? Это просто предрассудок. Системная ошибка, которую мы повторяли раз за разом. Примите мои искренние сожаления. Я передам ваши пожелания команде разработки. Время ожидания составит одну неделю. По истечении этого срока, обещаю, мы сможем вызвать для вас Торти.

– Хорошо.

Все это было очень неожиданно, но новость о скором появлении Торти не могла меня не обрадовать. Конечно, я не смогу ее погладить – но ничего страшного. Даже просто повидаться с ней будет очень приятно.

Продолжая левитировать в воздухе, господин Тэи сделал какие-то пометки, а потом посмотрел на меня. В его взгляде читалась искренняя увлеченность своим делом.

– Нам очень важно, чтобы покупатель наслаждался нашими ароматами. Поэтому благовония задуманы так, чтобы подстраиваться под ваши предпочтения. Но в вашем случае сбор данных так и не состоялся. Если у вас есть пожелания – пожалуйста, дайте знать.

– Дело в том, что я плохо различаю ароматы. У меня ринит.

– Вот оно что, – озадаченно протянул Тэи.

– Да. Я даже не знаю, как пахнет османтус, про который все говорят.

– Османтус… Честно говоря, как по мне, он очень похож на мушмулу[21]. Сладковат, но не слишком. Освежает и играет ностальгическими нотками, – вдумчиво говорил он без малейшего намека на улыбку.

«На мушмулу», – повторила про себя я, припоминая, как она пахнет. И вдруг почувствовала, что мне щекочет ноздри. Словно мой нос что-то почувствовал. Интересно, вот это и есть османтус? Я впервые слышала, чтобы аромат описывали вот так. Настоящее откровение! Оказывается, если взять за ориентир нечто знакомое, то можно получить представление о совершенно неизвестном! Я с интересом всматривалась в лицо Тэи – по-прежнему непроницаемое.

– Ладно, тогда, пожалуйста, сделайте с османтусом.

– Уверены?

– Да, будьте добры.

– Хорошо, как скажете. Вновь вынужден напомнить вам о недельном ожидании. Всего доброго. – Тэи вежливо раскланялся и исчез.

В последовавшие дни я, как и до этого, продолжила возжигать благовония из папиной коробочки. Я погуглила их название и обнаружила, что они продаются повсеместно, так что когда они кончатся, я всегда смогу купить еще. Кстати, раз я нашла их в папиной комнате – наверное, папа время от времени звал с их помощью мою маму. Так трогательно… Как и то, что мне он ничего про это не рассказывал.

Послезавтра будет неделя с того дня, как меня посетил господин Тэи.

Лисья жизнь

– Знаете, если бы вы были животным, то непременной лисой! – заметил вдруг парень, ожидая, пока Кудзуха откроет дверь.

– Если бы? – прищурилась Кудзуха.

С самого детства Кудзухе говорили, что она похожа на лису. В ее тонком, высоком силуэте и впрямь было что-то лисье, а узкие глаза и вытянутое лицо усиливали это впечатление. И она рано усвоила, что сравнение с лисой – это вовсе не комплимент. По иронии судьбы другие девочки из школы, которым так говорили, совсем не походили на лис.

Тогда Кудзухе было чуть за двадцать: она работала в офисе, а страну сотрясал скандал, связанный с делом «Глико-Моринага»: против руководства нескольких крупных кондитерских производств развернули целую кампанию, включавшую шантаж и похищения. Ответственность на себя брала таинственная группировка «Многоликий зверь», а в газетах мелькал подозреваемый, которого журналисты называли «лисоглазым». Пока его подельники наводили ужас на всю страну, Кудзуха его тихо проклинала – у лис и без того репутация была хуже некуда. Родители Кудзухи телосложением напоминали скорее тануки – другое животное-оборотня. Ее сестра – она была на пять лет старше – тоже пошла в них. Кудзуха же росла одиночкой: лисица, жившая в семье енотовидных собак.

Ее школьные годы складывались хорошо. Учеба с первого же класса давалась ей легко, да и в школьных спортивных секциях Кудзуха блистала.

Даже когда у Кудзухи что-нибудь не ладилось, она почти сразу находила выход из ситуации. Если она отступала – то ее путь пролегал по идеально вымощенной дороге, где каждый камень был подогнан один к другому, а сама дорога вела по прямой и прекрасно освещалась. Кудзухе оставалось лишь продефилировать по ней во всем своем великолепии. Одноклассники то и дело жаловались, как трудно учиться в школе, а Кудзуха искренне не понимала, о чем идет речь.

Однако при всей гибкости своего ума Кудзуха не умела наслаждаться его плодами. Каждый раз, когда она хорошо писала контрольную, в классе вывешивали табличку с результатами, где ее имя гордо занимало верхнюю строчку – выше, чем имена одноклассников-мальчиков, – Кудзухе казалось, что на нее начинают косо смотреть. Ее превосходство над мальчиками вызывало озабоченность у остальных, из-за чего Кудзуха не могла отделаться от ощущения, что с ней случится что-то нехорошее. Она не хотела ходить своей мощеной дорогой. «Вот бы там выросли какие-нибудь сорняки. Или обнаружился крутой поворот», – думала Кудзуха. Она бы споткнулась и упала – мило и забавно, чем непременно повеселила бы окружающих. И сама посмеялась бы вместе с ними. Ведь так должна поступать девочка. И сама Кудзуха терпеть не могла выделяться. Она не видела в этом ничего хорошего. Девушек и женщин, транслирующих превосходство, ненавидели. И в школе, и за ее пределами. Так считала Кудзуха.

Гибкий ум позволял Кудзухе прогнозировать, что ждет ее в будущем. Она понимала, что как бы сильно ни старалась бы – на пути вперед рано или поздно окажется тупик. Это подтверждалось историей. Которой вторила социология. А еще – огромные массивы статистических данных. Сидя наедине с учебниками, она могла находить сколь угодно изящные решения. Но в жизни тупик неизбежен. Победить все равно не дадут.

А ведь каждый раз, оказавшись в тупике, придется начинать все сначала. Значит, путь предстоит поистине огромный. А раз так, кто упрекнет Кудзуху в том, что она не хотела прилагать больших усилий? Раз мир такой, то незачем мечтать о великом. Надо просто быть удобной для окружающих. Когда пришло время определиться с планами на будущее, Кудзуха твердо заявила, что никуда не станет поступать, а вместо этого сразу пойдет работать. Услышав это, учителя чуть не упали в коллективный обморок. Вся учительская гудела об этом еще несколько дней.

В школьном центре профориентации Кудзуху попытались переубедить. Классная руководительница даже пришла к ней домой, заверяя родителей, что университетское образование Кудзухе обязательно пригодится.

– Сейчас такое время, что девочке тоже нужно идти в вуз, – пророчествовала она. – Ваша дочка такая талантливая.

Через некоторое время к ним домой явился сам завуч. Кудзуха искренне удивилась, что ее заявление вызвало среди учителей такую живую реакцию. Даже родители, которые сначала не настаивали на поступлении и оставляли дочке право решить самой, поддались учительскому давлению и стали склонять ее к поступлению. Итогом препирательств стало заключение:

– Ну что ж, видимо, она у нас настоящая девочка.

«Да, – думала про себя Кудзуха. – Именно так, я настоящая девочка. И мне это нравится». Кудзуха с искренним недоумением отмечала поникшие взгляды учителей, сидя между мамой и отцом.

Перемотаем на некоторое время вперед: вот Кудзуха устроилась на свою первую работу администратором в небольшую местную компанию. В честь этого там устроили небольшую приветственную вечеринку.

– Есть в тебе что-то от лисы, – сказал начальник отдела. Его красное лицо лоснилось. Коллеги пили, а Кудзуха налила себе в стакан воды.

Начальник оценивающе оглядывал Кудзуху – и совершенно этого не скрывал. Никто прежде так на нее не смотрел. Она не без удивления отметила про себя: вот он, новый этап в жизни. Кудзуха пообещала себе запомнить этот момент.

Приветственная вечеринка проходила в традиционной комнате с татами, которую сняли специально для этого случая. Она располагалась на нижнем этаже в небольшом ресторанчике. Длинное, узкое пространство переполняли звуки: сотрудники общались, звенели приборы. Кудзуха поразилась тому, какими шумными становятся люди, когда собираются вместе – но не подала виду.

– Мне такое говорили, – мило улыбаясь, ответила Кудзуха. Начальник отдела принял ее реакцию за зеленый свет и положил руку на коленку Кудзухи. Она не почувствовала ничего – ни удовольствия, ни отторжения. Странно, конечно, что он ни с того ни с сего до нее дотронулся. «Но, может, так и надо? – подумала она. – Как интересно».

С работой наша лиса справлялась хорошо. Рабочие будни администратора оказались именно такими, как Кудзуха их себе представляла. Простота поручений не смущала ее – в основном она занималась копированием документов и приготовлением чая. Здесь Кудзуха как всегда находила лучший путь. Босс хвалил ее за вкусный чай и за способность в мгновение ока договориться с капризной оргтехникой. Кроме того, она частенько подмечала ошибки, которые совершали ее коллеги-мужчины. Контора, где она работала, была во всех отношениях средней – так что здесь даже не было привычной для других мест конкуренции между сотрудницами-женщинами за внимание мужчин, которые зарабатывали больше. Поэтому интеллект Кудзухи никого особенно не смущал. Боссы поглощали ее незаурядные таланты вместе с десертами на полдник, запивали чаем, а потом так же легко о них забывали.

Не успел отгреметь скандал вокруг «Глико-Моринаги», как в силу вступил закон о равных возможностях при трудоустройстве. Формально он провозглашал целью «установить равенство трудовых возможностей мужчин и женщин и гарантировать равное отношение к ним», однако дальше громких заявлений дело на практике не пошло. На кухне и в раздевалке женщины-коллеги часто сетовали на это, а Кудзуха думала про себя – ну а чего вы еще хотели? В конце концов, она же настоящая девочка. Слово «девочка» почему-то звучало для нее особенно приятно. «Да, – любила повторять она, – я девочка. Самая обычная девочка».

Когда коллеги-мужчины испытывали трудности в своей работе, Кудзуха искренне сопереживала им. Она очень хотела вмешаться и предложить помощь. «Я бы справилась как нечего делать, – думала она. – До чего же наше общество несправедливо! Мужчинам приходится изображать, будто они все знают и умеют, даже если это на самом деле не так. Женщинам, напротив, приходится притворяться, будто они не могут даже того, что для них легче легкого. И сколько женщин из-за этого поставили крест на развитии своих умений, тем самым лишившись их? А сколько мужчин, которые ими не обладали, но все убеждены, будто они настоящие таланты?» Такие мысли то и дело посещали Кудзуху до тех пор, пока она не решила, что к ней все это не имеет никакого отношения. И вскоре она их позабыла.

Однажды зимним вечером Кудзуха сидела в углу офиса и наблюдала. Почти все коллеги уже разошлись. Кудзуха приготовила чай для господина Абэ, самого некомпетентного сотрудника в компании. Абэ вечно ошибался, а потом получал из-за этого. На столе у него был беспорядочно разбросан ворох бумаг, а мятый костюм давно пора было погладить. «Трудно же ему приходится… он совсем в этом не разбирается, – думала Кудзуха. – Я бы справилась с его заданием за пять минут».

– Господин Абэ, вы так усердно трудитесь. Наверное, у вас сложное дело? – с искренним сочувствием поинтересовалась Кудзуха. «Вот бедняга», – думала она про себя.

Абэ отвлекся от бумаг и взглянул на чашку с белой мутной жидкостью, которую поставила ему на стол Кудзуха. Его простоватое, доброжелательное лицо выражало непонимание:

– А что это за напиток?

– Это кудзую. Ароррутовая мука, настоенная на кипятке.

Облачко пара из чашки пеленой повисло между ними.

Лет в двадцать пять Кудзуха вышла замуж за господина Абэ и ушла с работы. Вскоре у них родился мальчик. Кудзуха продолжала идти по протоптанной дорожке, которую выбрала для себя прежде.

Как работник господин Абэ по-прежнему был безнадежен. Но это не мешало ему получать стабильную зарплату. К тому же как человек он отличался добродушием. Кудзуха находила милыми его старательные попытки казаться мужественным – он изо всех сил скрывал от нее усталость и недовольство самим собой. А Кудзуха делала все возможное, чтобы вознаградить мужа за тяжкий труд, и их брак складывался благополучно. Хорошие отношения с мужем были частью пути, который наметила себе для жизни Кудзуха. Она чувствовала себя счастливой в семейной жизни.

Кудзуха с легкостью справлялась с воспитанием ребенка, домашними заботами и ведением семейного бюджета. Не успела она оглянуться, как ее сын пошел в школу – тогда нагрузка по дому стала гораздо меньше. Сын рос добрым и покладистым: Кудзуха благодарила за это отцовские гены. Они оба заботились о ней, и оба ежегодно дарили ей на День матери по букету красных гвоздик. «Как мило», – каждый раз думала по этому поводу Кудзуха.

Всю жизнь Кудзуха считала, что только притворяется обычной женщиной. Это было частью того легкого пути, который она для себя выбрала. И она ни секунды не сомневалась, что приняла верное решение. Но однажды, когда Кудзуха изучала в зеркале свое уже немолодое лицо – лицо, похожее на лисье как никогда прежде, – еще более узкое и тонкое, Кудзуха подумала, что, наверное, она и вправду лиса. Лиса, которая когда-то давным-давно превратилась в человека и позабыла об этом. Не успела эта мысль созреть у нее в голове, как Кудзуха сама изумилась нелепости такого предположения. Она отвлеклась от нее и принялась протирать салфеткой пыль на зеркале.

Когда сын поступил в университет и съехал из родительского дома, Кудзуха обнаружила, что времени у нее стало еще больше. Она попробовала посещать уроки традиционного стихосложения в местном культурном центре, но поэзия ее не слишком увлекала. Читая о радостях и превратностях любви и о тяготах жизни людей прошлого, увековеченных в форме пятистиший-танка, Кудзуха не могла отделаться от мысли – «И это все?» Похоже, человеческие чувства за все эти столетия совершенно не изменились – ни в худшую, ни в лучшую сторону. Сама же Кудзуха, сколько ни шарила она в закромах сердца, не находила никаких чувств, которые требовали бы поэтического выражения.

– Пора бежать, – послышалось Кудзухе. – Время пришло, собирайся, – повторил чей-то голос и замолк.

Но от чего?

Этого Кудзуха не понимала.

Она была совершенно довольна своей жизнью.

После пятидесяти лет Кудзуха полюбила горы. Соседка позвала ее вместе взойти на гору Такао, и она согласилась. «А почему бы и нет?» – подумала Кудзуха, и горы покорили ее сердце. По большому счету, это было первое в ее жизни хобби. Кудзуха полной грудью вдыхала свежий горный воздух и чувствовала, как склоны и утесы пульсируют с ней в унисон. «Как же я обожаю горы», – во все горло хотела прокричать Кудзуха. Но, будучи приличной японкой, конечно же, сдержалась. Спутники восторгались тем, какие сильные у нее ноги.

– Прирожденная альпинистка, – сказал кто-то.

«Наверное, так и есть, – подумала Кудзуха. – И почему же я раньше не попробовала ходить в горы? Эх, вот досада».

Поначалу Кудзуха присоединялась к группам туристов, но мало кто мог выдержать темп, который она задавала. Поэтому с какого-то момента она стала ходить в горы одна. Кудзуха собирала себе в рюкзак еду – онигири[22] и роллы с омлетом, заваривала в походную флягу чай, затягивала потуже шнурки массивных хайкерских ботинок и решительно выдвигалась в горы.

Горы всегда были ей рады. Она любила ощущение усталости, наступавшее после восхождения – в горах она впервые в жизни почувствовала себя уставшей. Кто бы мог подумать, что это настолько приятно? Кудзуха пообещала себе запомнить этот опыт.

Когда Кудзуха поднималась по склонам, она не думала о поиске легких путей. Горы таят в себе опасность – это она прекрасно усвоила еще во время первых походов. Поэтому она не позволяла себе отклоняться от курса. Однако чем опытнее она становилась, тем чаще поддавалась искушению изменить первоначальному маршруту. Она старалась не уходить далеко и всегда думала о том, как будет возвращаться обратно – но все же мало-помалу стала ходить непроторенными путями.

Однажды, пробравшись через рощицу, которая располагалась вдоль горной тропы, Кудзуха приблизилась к обрыву и оступилась. Падая, она уцепилась за ветку, но та выскользнула у нее из пальцев. Кудзуха почувствовала, что падает вниз.

«Вот и конец, – подумала Кудзуха. – Ну ничего страшного. Я прожила хорошую жизнь».

Она зажмурилась.

В тот же миг ее тело сгруппировалось в шар и, с филигранной точностью исполнив в полете ровно пятнадцать кувырков, приземлилось прямиком на все четыре конечности.

«Вот это да!»

Кудзуха посмотрела вниз и увидела свои ноги – это были покрытые белым мехом лисьи лапы. Она оглянулась и увидела свою лисью спину, покрытую таким же белым мехом, и пушистый хвост.

Она покосилась на кончик носа: влажный, черный, характерно принюхивающийся. «Надо же, я и впрямь все это время была лисой». Теперь ей многое стало понятно. Неудивительно, почему у нее так хорошо получалось быть правильной японской женщиной!

Кудзуха издала протяжный вой, и ветер разнес эхо по долине. Какое приятное чувство! Слух ее тоже стал гораздо острее. Если раньше шелест крон деревьев напоминал фоновый шум, звучавший монолитно, то теперь она могла различить, как ветер колышет каждый листочек. «Какая чуткость», – подумала она.

И эта могучая белая лиса – Кудзуха – бегом устремилась через лес. Ее мощное тело рассекало зелень леса, словно пружина, которую долго сдерживали. Комки земли вылетали из-под ее лап, от чего она казалась еще резвее.

«Какая же скукотища эта человеческая жизнь!» – изумлялась Кудзуха. Особенно такая, которую ей приходилось вести: постоянно сдерживать свою мощь и предавать саму себя. Невыносимо унылое занятие – жить, не давая себе развернуться по-настоящему. «И как я могла до такого докатиться?» – недоумевала Кудзуха. Почувствовав, как накатывает голод, она сорвала с ветви несколько диких виноградин и вгрызлась в ягоды своими мощными челюстями. Темно-алый сок обагрил уголки ее рта, но это совершенно не беспокоило Кудзуху. Рыская глазами, она заприметила полевку. Последнее, что видела в своей жизни эта бедняжка – сочащаяся из лисьей пасти вперемежку с виноградным соком слюна.

Кудзуха взбежала на ту самую скалу, с которой недавно сорвалась. Оказавшись на вершине и обернувшись вокруг своей оси, она снова стала – кем бы вы думали? – человеком. «А это удобно!» – Кудзуха ухмыльнулась, вновь затянула шнурки походных ботинок и зашагала домой – теперь уже на человеческих ногах.

– Если бы ты была животным, то точно лисой, – вдруг выдал парень, стоявший возле Кудзухи.

– Если бы? – прищурилась Кудзуха.

Он еще и года не проработал в этой компании, но уже выделялся вечно угрюмым выражением лица и привычкой смотреть под ноги. Другие сотрудники говорили о нем «тот унылый тип» или «жалкое зрелище». Но последнее время он немного приободрился. Даже эта неловкая попытка завязать разговор показалась Кудзухе милой. А если и нет, то он в любом случае в сотню раз лучше того странного дядьки, который когда-то лапал ее за коленку на вечеринке по случаю трудоустройства, приговаривая, как она похожа на лису. «Жуткие были времена, – думала Кудзуха. – Домогательства были настолько привычным делом, что никто даже бровью не повел».

Когда он немного освоился на рабочем месте, его перевели с непосредственного производства в отдел, где работала Кудзуха. Он совершенно не был похож на человека, обладающего большими талантами. Но у господина Тэи явно были свои планы на его счет. Кудзуху Тэи попросил ввести новичка в курс дела и дать общее представление о том, чем ему предстояло заниматься.

Кудзуха впервые в жизни попала на такую работу, где ее способности по-настоящему оценили. По правде говоря, до этого она думала, что все эти фразы из вакансий вроде «у нас вы сможете полностью раскрыть свой талант» – просто красивое словоблудие. Здесь же она поняла, что ее умения – вполне осязаемая ценность, и они имеют значение. И это было прекрасное чувство: работать там, где тебя ценят и где ты можешь раскрыться по-настоящему и проявить инициативу. Кудзуха долгое время скрывала свои таланты, так что сил у нее накопилось предостаточно.

Меланхоличный настрой вновь прибывшего вызвал у Кудзухи искреннее сочувствие. «Бедный, – думала она. – И чем он заслужил такое несчастье?»

Мир немало изменился со времен, когда Кудзуха впервые устроилась на работу прямо со школьной скамьи. Она слышала, что теперь даже мужчин редко оформляют на полную занятость по трудовому договору. Общество действительно стало более равным, но со знаком минус: это не женщинам стало лучше, а мужчинам – хуже. Кудзуха понимала, что тот стеклянный потолок, который прежде существовал только для женщин, уже стал реальностью и для ее коллеги.

«Что ж, ты, наверное, неприятно удивлен? – хотела сказать ему Кудзуха. – Не про такое будущее тебе рассказывали в школе, правда? А знаешь, что еще хуже? Что мы, женщины, росли с осознанием этого потолка с самого детства. Мы всегда знали о том, что он существует. И, каждая по-своему, учились мириться с его существованием. В конце концов и ты тоже смиришься».

Кудзуха хотела поделиться с ним своими мыслями, но решила, что он дойдет до всего этого и без ее помощи. Это не означало, что она ему больше не сопереживала – вовсе нет. К тому же помимо стеклянного потолка, который существовал и для женщин, ему еще предстоит иметь дело со зрелыми мужчинами, смотрящими на него сверху вниз, и со всем социальным давлением, которое испытывают мужчины.

«Держись, не теряй духа. Все мы как-то держимся». – Кудзуха понимала, как это непросто. В конце концов он научится просто игнорировать этих пожилых дядек. Да и времена, как ни крути, другие. Кудзуха уже немало пожила на свете – и понимала, что большинство этих дядек сами никчемны.

Скоро количество отчаяния, которое испытывают за свою жизнь мужчины и женщины, станет приблизительно равным. Возможно, человеческий мир станет благодаря этому чуть более приятным местом. Кудзуха поймала себя на том, что думает об этом с некоторым безразличием, словно к ней самой все это не имеет отношения. И в самом деле, это ведь были проблемы людей, а не лис.

Кудзуха, начальница отдела, постояла некоторое время перед дверью своего кабинета. Наконец она открыла дверь и пригласила стоявшего за ней молодого человека войти.

Няня

Сама виновата. Это только ее ошибка. Кроме себя ей винить некого. Так считали все вокруг.

Она ушла из дома, забрала с собой дочь и поставила жирную точку в их недолгом браке. Как отец ее бывший муж оказался бестолковым, да и как муж тоже. Не отличался он и надежностью в деле выплаты алиментов.

На нее посыпались обвинения – в том, что она не подумала о дочери. Что она развелась, что стала «матерью-одиночкой». Она не попыталась подумать наперед, а сразу стала рубить сплеча. Она была неправа, потому что поставила свои интересы выше, чем чьи-либо еще.

И что же ей теперь делать? Она испытывала растерянность: обратиться за помощью не к кому. Нужно работать и одновременно присматривать за ребенком, но второй себя у нее не было. Она с радостью приняла бы любую помощь – даже не самую содержательную.

Некому было рассказать ей о тех льготах, которые ей полагались. Люди вокруг смотрели на нее с осуждением: якобы происходящее с ней – ее собственный выбор и незачем ей теперь помогать. Теперь они внимательно следили за каждым ее шагом – когда же она наконец оступится, когда можно будет наконец воскликнуть: «А ведь мы тебя предупреждали!» И никаких угрызений совести из-за своего отношения они не испытывали. Она же сама виновата.

– А девочку все-таки жаль. – Они хмурились и кивали друг другу, раз за разом повторяя одно и то же.

– Ничто так не вредит детям, как родительский эгоизм.

– Ребенок в такой ситуации всегда жертва.

– Как жестоко с ее стороны! Взяла и обрекла дочку на безотцовщину!

Она ходит на работу. Она вкалывает с утра до вечера, чтобы им с ребенком было что есть. Отдохнуть некогда – и тело, и разум уже на пределе от усталости. Но всем наплевать. Ой, она такая трудоголичка, работает целыми днями – а как же побыть с ребенком? Да разве настоящая мать так поступает? Ну уж нет. Такие как она вообще не заслуживают гордого звания матери.

Более того, поговаривают, что она занимается… как бы это сказать… древнейшей профессией, вот! «Да уж, чего еще ждать от женщины без принципов! Так мы и думали», – говорят они, покачивая головами. Качают, качают – и как только у них головы не отваливаются! Конечно, все именно так, как они предполагали. Такие, как она, просто обречены совершать ошибки – причем всегда одни и те же. Люди всегда рады замечать чужое падение: им кажется, что их собственные жизни складываются не так уж плохо на фоне того, кому повезло еще меньше.

А ведь это они еще не знают (а если бы узнали – упали бы в обморок от ужаса), что, уходя на «работу» вечером, она оставляет дочь одну дома! Потому что у нее нет бабушки с дедушкой, а позволить себе няню она не может.

Только бы сегодня она ничего не натворила… Пожалуйста, пусть с ней все будет хорошо.

Каждый вечер, уходя, она повторяет эти слова. Она как будто играет в рулетку, как будто загадывает желание на Танабату. Ее тело обхватывает плотно сидящее обтягивающее платье, она говорит томным обволакивающим голосом – но ничто не скроет ее беспокойство. Рулетка каждый день. Сегодня пронесло, но кто знает, что будет завтра? Никакого просвета – туннель не кончается. И ничего не поделаешь. Выхода нет.

Вот почему она решает вмешаться. Она внимательно наблюдала за жизнью этой мамы и ее дочки. У нее такая работа.

Первым делом она должна убедиться, что сделала правильные выводы о ситуации. Она кратко описывает происходящее в своем отчете и передает начальнику. Сквозь стекла очков в черной оправе его глаза внимательно изучают содержание. Он согласовывает документ и отправляет ее на помощь.

Сейчас, пока мама на работе, она должна осторожно присмотреть за дочкой. В комнате легкий беспорядок, и она решает немного прибраться – не так, чтобы это сразу было заметно, но чтобы стало аккуратнее.

Девочка сразу же замечает ее. Поначалу она старается не обращать на гостью внимания и делает вид, что увлеченно играет сама с собой – но наконец не выдерживает и уползает в угол, где садится и замирает. Но девочку так легко не напугать, и вскоре она уже с интересом тянет ручку к кимоно пришедшей к ней женщины. Ткань кимоно такая приятная на ощупь – она совсем не похожа на то, что сама девочка обычно носит. Гостья с нежностью смотрит на то, как девочка гладит ее одежду и извлекает из рукава конфету. Девочка радостно берет конфету и отправляет в рот – посасывая ее, она шевелит языком и у нее надувается то одна щечка, то другая. Женщина с умилением наблюдает за девочкой.

Конфеты – ее секретное оружие. Они срабатывают безотказно, когда ей нужно расположить ребенка к себе. Если раньше она предпочитала ежедневно заглядывать перед работой в кондитерскую, то потом решила, что проще все время носить горсточку сладостей с собой. Кондитер вздохнул с облегчением, когда она стала появляться у него реже – правда, он сам до конца не понимал, что же его в ней так сильно пугало. Конфета тает во рту – девочка все надувает и надувает щеки. Теперь они подруги не разлей вода. Недаром раньше ее называли призрачной няней. Народная молва не дает имена на пустом месте. Мало кто из детей мог устоять перед ее чарами. «Ой, смотрите, привидение!» – испуганно восклицали они.

Начав присматривать за чужими детьми, она поняла, что именно в этом и состоит дело ее жизни – в том числе посмертной. (Надо заметить, что заняться присмотром ей порекомендовали – кое-кто заприметил ее предрасположенность к этому даже раньше, чем она сама.) При жизни ей так и не удалось найти такую работу, с которой не захотелось бы расстаться даже умерев. Да она, собственно, никогда и не работала, пока была жива. Но теперь обнаружила, что работа – не такое уж плохое занятие, как она привыкла думать.

Наконец девочка устала и заснула: теперь нужно быстро прибраться, пока мать не вернулась. Она осмотрела комнату, в которой живут мама с дочкой. На полу стоят набитые игрушками и раскрасками коробки. На стенах висят детские рисунки цветными карандашами. На тенистом балконе сушатся вещи.

Вот бы показать им эту комнату. И не только эту, а все те дома и квартиры, куда она приходила. Вот здесь, в этом самом месте проходит жизнь маленькой семьи: мама с дочкой чему-то радуются, преодолевают разные невзгоды. И кто дал людям право осуждать их? Они ведь ничего не знают от их жизни. Вот если бы они побывали у них в гостях – тогда другое дело. Можно осуждать то, с чем ты знаком. А трепать языком на пустом месте, не зная чужой жизни, не побывав у людей дома? Много же они о себе возомнили. Вот когда сами умрут, тогда и посмотрим, кто был прав. А пока их болтовня вызывала только недоумение.

Закончив все дела, она неподвижно уселась в ожидании мамы и стала рассматривать лицо спящей девочки. Наконец мама возвращается: быстро скидывает ботинки в прихожей и сразу же устремляется в дальнюю комнату, где спит ее дочка.

Присутствия гостьи мама не замечает. Да и та ничем себя не выдает. Незачем торопить события. Она сама обратит внимание на признаки ее существования: обнаружит, что девочка стала спокойнее, а дом – чище. Тогда принять факт ее присутствия будет легче. После этого можно будет перейти к следующему этапу – проявиться физически. И тогда она сможет открыто помогать ей во всех сферах жизни. Ежедневная рулетка наконец-то кончится, и между ними завяжется тесная дружба. Раньше всегда происходило именно так.

Она может сделать счастливой и маму, и ее дочку. Этим она гордится больше всего. А они – не могут. Они даже не пытаются. А она может и сделает это. Вот что отличает ее от них. Непохожесть на людей вселяет в ее сердце легкость. Она наблюдает, как мама берет дочку за руку, и удовлетворенно кивает сама себе…

Мама нежно гладит дочку по щеке и идет переодеваться. Платье в обтяжку падает на пол и стелется у ее ног, напоминая маленькую лужицу. Очередной тяжелый день подошел к концу.

Одной из них уже пора – и она исчезает. А другая – другая идет в душ, смывает с себя этот день и, уткнувшись лицом в подушку, засыпает возле своей дочери.

Эноки

Сначала Эноки никак не могла понять, в чем дело.

Все началось неожиданно. Без предупреждений, без объяснений – люди стали к ней приходить – и их было много. Эноки не знала, зачем они к ней приходят. А когда наконец догадалась – то была ошарашена.

Она, конечно, знала, что тело у нее с некоторыми особенностями. А именно – на стволе, ближе к корням, у нее было два крупных бугра. Но она не придавала этому значения – у каждого найдется какая-нибудь странность, а то и не одна – даже у заурядного деревца. Ничего удивительного. Сегодня это принято называть «индивидуальность». Как бы там ни было, сама Эноки совершенно не переживала на этот счет. Подумаешь – выросло там что-то.

А вот среди людей пошли слухи, что Эноки – особенное дерево. Людям эти вытянутые, округлые бугорки казались чем-то примечательным. На них молились и собирали смолу, которая из них сочилась. Интересно, зачем она им? Странное поведение людей озадачивало Эноки. Настоящее сумасшествие…

«Особенно странно вели себя женщины. Я точно чего-то не знаю», – думала она, глядя на отчаявшихся гостий, складывавших руки в молитвенном жесте и кланявшихся до земли. Эноки и после не сможет свыкнуться с этим ощущением до конца – а поначалу у нее внутри и вовсе кипело от ярости. Что за аттракцион вы себе устроили?!

Понимание потрясло Эноки до глубины души: оказывается, бугры на ее коре принимали за женскую грудь, а смолу – за молоко. И теперь, вспоминая тот день, она может описать свои ощущения одним-единственным словом – отвращение.

«Сладкая роса – то есть смола Эноки обладала особыми свойствами», – говорили они. Якобы если кормящая мать, у которой нет своего молока, вотрет ее себе в грудь, то молоко обязательно появится. Какая чушь!

Другие говорили, что «сладкая роса» – это и есть женское молоко, так что если втирание не помогло – ею можно кормить своего ребенка. И тогда он вырастет здоровым и сильным. Ну и бред!

Так досадовала Эноки, слушая, как люди пересказывают друг другу эти небылицы, толпясь в храмовом саду, где она росла. В негодовании она шелестела листьями – но никто не обращал на это внимания. Людей волновали бугры на ее коре и смола, и ничего другого для них не существовало.

Люди вообще склонны придавать вещам большее значение, чем они содержат на самом деле. Это Эноки усвоила хорошо. Можно предположить, что на этом допущении строятся все мировые религии – по большому счету, ничего плохого в таком представлении не было. Но идея провести параллель между ее наростами и женской грудью вызывала у Эноки отторжение. Обычные уплотнения на древесной коре. А смола из них – уж точно не «сладкая роса». Более того, ее беспокоило, что втирание этой смолы может навредить здоровью. И уж конечно не стоит вливать ее в маленьких детей! Но людям хотелось верить в чудодейственную силу Эноки – силу, в которую не верила даже она сама.

Который год подряд размышляя об этом, она пришла к выводу, что неприятие в ней вызывала произвольность, с которой люди приписывают вещам какие-то свойства. Так люди поступают и с предметами, которые они создают сами, и с теми, что создала природа. Они могут взять фрукт или овощ, который напоминает им какую-то часть тела, и плоско шутить в своих телешоу – глядите, мол, какая непристойность. Хотя если здесь и есть что-то непристойное, так это взгляд зрителя. Якобы полосочка удона[23] такая же тонкая и упругая, как женское тело. Некоторым фруктам умудрялись давать женские имена. Со временем Эноки накопила немало сведений о том, как люди воспринимают мир, и пришла к выводу, что больше всего им нравится вырывать предметы из контекста и приписывать им скабрезный смысл. Какое убожество. Они что, правда такие идиоты? И апогей абсурда – нескончаемая очередь к Эноки, которая даже не была матерью сама – очередь, в которой только и говорят, что про грудное молоко. Питание младенцев – вещь деликатная: неправильное кормление может быть опасно для младенца, и к этому нельзя относиться беспечно. Объяснить это Эноки не могла, но интуитивно понимала. Ей было очень досадно становиться невольной соучастницей – из-за формы ее коры могли пострадать дети.

Но стоявшие к ней в очереди женщины испытывали совсем другое – настоящее отчаяние. Она отчетливо помнила выражения их лиц – и сетовала на то, как жилось женщинам в старые времена, до изобретения молочных смесей. Молодым матерям и сейчас нелегко – слишком уж силен культ грудного вскармливания, но искусственное молоко все же здорово выручает. Есть осязаемая разница между тем, чтобы прибегать к замене, и полным отсутствием всякой замены. Все дело в выборе – раньше женщины его не имели…

Кстати о выборе… Жила однажды женщина по имени Окисэ. Ее изнасиловал мужчина – он угрожал убить ее младенца, если она откажется заняться с ним сексом. Потом это повторилось, а после он убил ее мужа и занял его место.

Это уже само по себе дикость – но история приобрела еще более страшный оборот. От пережитой травмы у Окисэ пропало молоко. Новый муж счел, что раз своего молока у нее нет, ребенка нужно отдать кому-то другому. И Окисэ, неспособная выкормить своего любимого сына, вынудили его отдать. Эх, если бы только в те времена существовали молочные смеси!

– Да все нормально. Буду кормить смесью, – холодно ответила бы Окисэ, крепче прижимая к себе сына. А муж понял бы, сказал ерунду и больше к этому разговору бы не возвращался.

Так или иначе, ребенок Окисэ оказался у одного старика – и новый муж надоумил его убить мальчика. К счастью, у старика просто не поднялась рука на младенца – и он стал растить ребенка втайне ото всех.

Так вот, самым сложным для него оказалось именно это – раздобыть хоть где-нибудь грудного молока для кормления мальчика. Ему приходилось полагаться на милость разных женщин, которые ему встречались. Так он и мучился, пока до него не дошли слухи про Эноки, и он отправился к ней за помощью. Так Эноки узнала об Окисэ. Мальчик стал пить «молоко» от «груди» Эноки и вырос сильным и здоровым. Легенда о чудодейственной смоле после этого разнеслась по всей стране. Хотя сама Эноки к произошедшему относилась скептически. Старику следовало бы кормить мальчика чем-нибудь более подходящим. По крайней мере, сама Эноки ни в какой свой дар никогда не верила.

А Окисэ впоследствии родила второго ребенка – уже от нового мужа. Однако молоко у нее так и не появилось, и этот младенец умер. Спустя некоторое время у нее на груди появился бугорок – а позже она заболела и умерла. Но почему же судьба была с ней так жестока? Ее насиловал муж, у нее отняли ребенка, а в конце концов она еще и тяжело заболела! Не много ли несчастья для одной женщины? А, боги? Вам не кажется, что вы перестарались?

И история Окисэ – лишь один из примеров. Эноки не могла до конца ощутить боль и страдания, связанные с грудным вскармливанием. Ее густая липкая смола была для приходивших к ней женщин последней соломинкой утопающего. И они тянулись к ней. Корой она ощущала мощный поток энергии, наполнявший их изнутри. Ощущала она и силу – а вместе с ней нежность их груди – так непохожей на користые бугры самой Эноки. «Женщинам, наверное, оскорбительно такое сравнение», – думала она. А они утешали себя надеждой на чудодейственную силу, которой у Эноки не было – она ничем не могла им помочь. Она не была виновата в их положении – но от того ей было не легче.

Шли века, и теперь к Эноки почти никто не приходил. Ее слава осталась где-то в прошлом. Изредка появлялись какие-то странные личности, увлекавшиеся старыми легендами. «А, это наверное то самое дерево», – говорили они. Ее осматривали как музейный экспонат. С ней фотографировались. Отчаявшиеся женщины к ней больше не приходили. Они, конечно, по-прежнему существовали – но в ее силу больше не верили.

Не верила в нее и сама Эноки – ни тогда, ни сейчас. Но если на то пошло, ей хочется верить, что ее смола каким-то образом могла оказаться близка по составу к молочной смеси – задолго до того, как люди ее изобрели. С этой оговоркой она готова была принять все то, что творилось вокруг нее в прежние времена.

В храмовом саду стоит тишина. Эноки слышит, как где-то вдали поют птицы. Ветер равнодушно колышет ее листья. Никто и ничто не обращает на нее ни малейшего внимания. День сменяет ночь. Весна сменяется осенью. Но Эноки не одинока. Напротив, сейчас ей легко и хорошо. Ее больше не тяготит груз чужих надежд. Ее смола – это снова просто смола. И так было всегда. А бугры на коре – это просто бугры.

Наконец-то Эноки может просто быть деревом.

Пламя внутри

Я всегда нервничаю, когда кто-то смотрит на мои руки. Изо всех сил стараясь не дрожать, я опускаю кисть на открытую страницу доверенного мне альбома и начинаю вести линию. Я не имею права сбиться, что бы ни происходило вокруг. Хозяйка альбома тем временем стоит по противоположную сторону небольшого прилавка в комнатке при храме и безотрывно следит за движениями моих рук. А может и не следит, но мне кажется, что да.

Посетительница – женщина за пятьдесят. Похоже, она беспокоится: я ведь очень молода для такой работы. А без макияжа и с простой стрижкой до плеч я, наверное, кажусь еще моложе. К тому же у меня челка – что тоже не добавляет возраста в глазах окружающих. Кое-кто, передавая мне свой альбом, не скрывает беспокойства: «А что, главного священника сегодня нет?» Озадаченный взгляд гостя блуждает по комнате. Из каждой клеточки тела сквозит надежда, что каллиграфию для печати буду выполнять не я, а главный священник.

Я не могу не расстраиваться, когда думаю об этом – хотя понимаю, почему они так себя чувствуют. Чем моложе каллиграф – тем менее отточено его мастерство – с этим не поспорить. Альбомами с печатями сюин[24] очень дорожат, и если уж мастеру доверяют нанесение печати – люди хотят, чтобы все было исполнено предельно аккуратно. Им хочется видеть красивую каллиграфию. У меня своего альбома нет – но если бы был, уверена, я бы относилась к нему так же. Но в конце концов все понимают: смысл нанесения печати как раз в этой непредсказуемой, неповторимой встрече мастера с ее будущим обладателем. В этом-то и кроется весь интерес.

Закончив работать кистью, я накрываю изображение аккуратно подобранным по размеру листом тонкой бумаги для промокания чернил и закрываю альбом. Через «промокашку» я по-прежнему вижу буквы, которые нанесла на бумагу, – но вижу словно на отдалении, что всегда несколько смущает меня. Одно из моих занятий в свободное от каллиграфии время – нарезать листы промокашки пополам так, чтобы они точно подходили к альбомным листам. В храм постоянно приходят за печатями, так что если я не уделяю времени нарезанию промокашки, мне часто ее не хватает.

– С вас триста иен, – говорю я, протягивая владелице альбом с обложкой из покрытой узорами бумаги васи[25]. Похоже, она приготовила деньги заранее – монетки сразу оказались у меня на ладони, словно она фокусница. Небо было хмурым, накрапывал дождь, и три серебряные монетки блеснули на его фоне особенно ярко.

Наверное, посетительница где-нибудь посмотрела мои работы: стоило мне убрать монетки, как она заговорила:

– До чего же красивый почерк! – Казалось, эти слова произнесли себя сами.

– Спасибо. – Я подняла голову и тут же машинально опустила. Мне трудно смотреть людям в глаза при разговоре.

У большинства людей очень характерное выражение лица, когда они видят мою каллиграфию: нечто среднее между удивлением и удовлетворением. Оно будто говорит: «А хорошо, что мы доверили этой девчонке наш альбом». Кажется, чем сильнее они сомневаются в моих умениях поначалу, тем больше радуются результату работы после. Вряд ли я виновата в том, что они привыкли недооценивать способности молодых женщин – таких как я. Но видя их удовлетворение, я всякий раз облегченно вздыхаю.

Я училась каллиграфии с самого детства. Другие дети у нас в школе кривили носы: каллиграфия – это не круто. Но мне нравилось ощущение спокойствия, которое я испытывала во время занятий. На разложенных передо мной листах бумаги простота действительности обретала форму посредством чернил: чернильные линии намечали мне путь к бегству от шумной суеты внешнего мира.

Когда я училась в вузе, главный священник местного храма стал страдать хронической болью в спине, и сосед предложил меня в качестве потенциальной замены. Так началась моя первая работа в качестве храмового каллиграфа. Если быть точнее – я занималась не только каллиграфией, но и всякими мелкими поручениями – которые мне тоже нравились. В выполнении устоявшегося, неизменного списка заданий каждый день я находила нечто приятное.

Даже после выпуска из университета я продолжала посещать уроки каллиграфии, и мне стали поступать предложения о работе. Время от времени, по другим дням, я ходила работать в другие храмы, но занятия там были практически те же. Каждый день я сидела в храме с кистью в руках и писала.

Я обнаружила, что мне нравится сидеть в прихрамовом помещении, где находится рабочее место каллиграфа – там еще продаются талисманы и эма – особые деревянные таблички, на которых записывают молитвы. В храм приходили самые разные люди, делали свои разные дела и уходили. В каждом храме были постоянные посетители, которые заглядывали каждый день, и со временем я начинала узнавать их в лицо. Иногда они приносили мне в подарок что-нибудь сладкое – например моти[26]. Наверное, я им казалась забавной: сидит молодая девушка с кистью и в монашеском одеянии, совсем одна, и без конца пишет. Мне постоянно говорили, что мое лицо не отличается выразительностью.

В храмы приходили чтобы помолиться. Пожелания могли быть разными: благополучие семьи, успешное поступление, счастливая дорога, отведение несчастья, любовные удачи и многое другое. Они молились, а я наблюдала за ними. Хоть я и приходила в храмы практически каждый день, я ни разу не совершала молитву. Наверное, мне недоставало не только выразительности, но еще и развитых чувств: я имею в виду, что понятия не имела, ради чего мне молиться. Я ничего не хотела. Даже в детстве, когда на Танабату[27] все дети что-нибудь загадывали и записывали желания на бумажке, мне ничего не приходило на ум. Но сам процесс оставления надписи на маленьком листочке мне до того нравился, что я выдумывала желания произвольно – просто чтобы их записать. Я и для друзей норовила написать бумажку с пожеланиями.

Даже романтические отношения не представляли для меня большого интереса. Они случались, а потом заканчивались – всякий раз без особого энтузиазма с моей стороны.

Так или иначе, поработав в нескольких храмах, я обнаружила, что стала кем-то вроде странствующего каллиграфа. Каждый раз, когда я приходила в новый храм, я показывала главному священнику и его супруге свои работы – они рассматривали их с облегчением и удовольствием и отмечали, что со мной храмовая каллиграфия будет в надежных руках. В любую погоду – будь то солнце, дождь или белый снег – я смотрела на мир из своего прихрамового домика словно с некоторого расстояния. В домике я ощущала себя на краю света – и это ощущение наполняло меня спокойствием.

– А где же нэцкэ?[28] – спрашивает меня посетительница, которой я чуть ранее расписала альбом. Я думала, наш разговор закончился, когда она убрала альбом в сумку, и ушла куда-то в свои мысли. А теперь не понимала, к чему была ее реплика, и растерялась. Меня редко о чем-то спрашивают, так что мне требуется некоторое время, чтобы собраться с мыслями и ответить.

Я следую глазами по направлению ее взгляда: она смотрит на металлические нэцкэ, развешанные возле талисманов от пожара. Нэцкэ – это такие продолговатые узорчатые брелочки с колокольчиками. На пустых местах у них нанесены узоры, так что заметить их и впрямь может быть непросто.

– А вот, смотрите, с лесенками.

– Точно, вот же они! Это и есть храм Осити, да?

– Именно.

Женщина кивает головой и стремительно выходит.

Посетители нашего храма делятся на три типа:

Те, кто случайно проходил мимо и решил заглянуть;

Те, кто пришел по делу – кто-то собирает храмовые оттиски, кто-то хочет помолиться – но они не знают точно, что это за храм;

Те, кто пришел сюда ради Осити – дочери зеленщика.

Последняя категория делится еще на два подвида: первые сейчас ни в кого не влюблены, но испытывают привязанность к Осити и хотят ее посетить, а у вторых уже есть возлюбленный или возлюбленная, и они просят у Осити успеха в любви.

Я уже несколько лет работаю в этом храме – так что могу сказать, что в этом смысле он отличается от всех прочих. В другие храмы заходят только посетители первых двух типов, но поскольку в нашем храмовом саду находится могила Осити – мы можем похвастаться еще и третьей, уникальной категорией посетителей.

Начиная работать здесь, я об этом не знала – но Осити считается реально существовавшей женщиной, которую несколько сотен лет назад осудили за поджог и сожгли на костре. В те времена женщин вроде бы редко казнили таким способом, но Осити это удалось. И более того – поджог она устроила как раз-таки из-за любви! Ей так сильно не терпелось снова увидеться с любимым, что она подожгла собственный дом, чтобы переселиться во временное пристанище – в храм, где он работал. История Осити будоражила воображение, и ее пересказывали бесчисленное количество раз. По некоторым версиям, поджог Осити не совершала, а только имитировала – забралась на лестницу и стала звонить в колокол, бить в барабаны, в общем, сигнализировать о пожаре – надеясь таким образом увидеть своего любимого. В общем, сегодня ее назвали бы чересчур романтичной – с изрядной долей обсессивности. И люди, которые входят в третью категорию и приходят просить о любви в храм Осити, часто оказываются похожими на нее. Я их опознаю сразу же. Все «тройки», а это почти всегда женщины, склонны вести себя абсолютно одинаково.

«Тройка» решительно заходит на территорию храма и направляется прямиком к могиле Осити. Как и для самой Осити, для «тройки» не существует ничего другого – она смотрит в одну точку. Она истово молится и оставляет более щедрые подношения, чем другие посетители. Она оставляет на могиле Осити цветы или другие подарки, принесенные с собой. Потом она долго стоит возле могилы – наверное, разговаривает про себя с Осити и рассказывает ей о том, о чем никому больше рассказать не может. Некоторые «тройки» готовы стоять на могиле часами.

Когда «тройка» наконец отрывается от Осити, она направляется в главное здание, где снова долго и упорно молится. Здесь она вновь не скупится на подношения. Потом она заглядывает в прихрамовый домик, где сижу я, и без лишних слов покупает нэцкэ с лесенкой и несколько талисманов. Вопросов у нее не возникает – все о них она уже изучила заранее и теперь прекрасно знает их значения. В этот момент «тройка» напоминает фаната, который закупается мерчом своего кумира. Наконец она возвращается на могилу Осити с еще одной затяжной молитвой и уходит из храма – той же решительной походкой, которой пришла.

Наблюдая за этой процедурой из своего домика, я каждый раз поражаюсь. Мне совсем не свойственна одержимость – а эти женщины как раз напоминают мне некоторых приятельниц, которые на чем-то зациклены – будь то фигурное катание, какая-нибудь поп-звезда, хобби, да что угодно. Внутри себя эти люди постоянно чем-то горят. Мне кажется, японские женщины особенно склонны к обсессиям. Стоит им чем-то увлечься – и ни о чем другом думать они уже не могут. Они отдаются этому без остатка. Вкладывают всю душу. Тратят кучу денег, постоянно что-то про это читают, идут на все, чтобы оказаться к объекту ближе. В них чувствуется настоящая страсть.

Давайте представим, что происходит, когда такая женщина с той же страстью влюбляется, допустим, в коллегу по работе. Она уже взрослая, поэтому совершать безрассудные поступки, воспылав страстью, она не может – так что энергия остается нерастраченной. Может, поэтому они и ходят на могилу к Осити. Хотят отдать должное своей сестре по разуму, которая пренебрегла всем и позволила страсти обуять себя, за что и оказалась на костре. Наверное, они считают, что именно Осити по-настоящему понимает, что за пламя бушует у них внутри. До чего же трудно гасить этот огонь внутри себя, когда страсть разжигает его с новой силой… До чего же ограничена жизнь взрослого человека!

Когда я только начинала работать в храме Осити, сама идея молиться о счастливой любви кому-то, кого сожгли за чрезмерную страсть, казалась мне безумной. Но наблюдая за посещавшими храм «тройками», я стала гораздо лучше понимать, что ими движет. Приходя сюда, эти женщины ощущали свою связь с Осити, проходящую сквозь разделяющие их века. Я даже подумала, что мне повезло работать именно в этом храме, где собираются все современные Осити.

Все разошлись, и на территории храма никого нет. Я выхожу из своего домика и быстро обхожу двор – убедиться, что все в порядке. Подхожу к могиле Осити и сметаю листья, которые на ней появились. Изморось прекратилась, но небо все еще пасмурное. Вдруг я замечаю, как по ведущей к храму тропинке идет пожилой мужчина – я проскальзываю обратно в домик, словно никуда и не собиралась.

Устраиваясь на подушке, я обнаруживаю, что не выключила радио. Священник оставил мне старый ярко-красный приемник, чтобы я пользовалась им, когда посетителей нет. Голос диктора из динамика рассказывает о том, что в одном исследовательском институте пропал скелет. «Полиция занимается установлением личности таинственной женщины, запечатленной камерами наблюдения». Новостной выпуск подходит к концу, и я выключаю приемник.

Скелет? Я недоверчиво качаю головой, протирая рабочий стол. Слова «таинственная женщина» рисуют в моем воображении образ длинноволосой незнакомки в тренчкоте и темных очках. Интересно, а как она выглядела на самом деле? И зачем ей до того понадобился этот скелет, что ради него она стала грабить институт? Странная новость, конечно. Но странные вещи время от времени случаются.

В домике появляется пожилой мужчина. Я отодвигаю окошко, и он протягивает мне свой альбом. Я замечаю у него на лице выражение легкого беспокойства: «Ну ведь не она же будет делать мне каллиграфию?»

– Минуточку, – тихо говорю я. Макаю оттиск в чернила, делаю отпечаток на листе бумаги, беру кисть. Мужчина отходит на пару шагов и ждет, нетерпеливо поерзывая. В углу я проставляю сегодняшнюю дату, каллиграфически наношу иероглифы храма, накладываю сверху другим листом для промокания.

– Вот, пожалуйста, – посомневавшись, обращаюсь я к мужчине, который тем временем отошел немного назад. Я возвращаю ему альбом сюинтё[29], а он передает мне три сотни иен, благодарно кивает и идет к выходу. По дороге мужчина открывает альбом, чтобы рассмотреть новую печать в нем. А рассмотрев, удивленно оборачивается на меня.

Пока есть свободное время, я решаю сделать запасы. Я обратила внимание, что у нас почти закончились запасные странички – такие мы даем тем, кто пришел к нам без сюинтё, чтобы они потом смогли вклеить ее на нужное место, – и решила, что неплохо бы сделать еще.

Я сажусь за инструменты и начинаю наносить каллиграфию на эти листочки. Тем временем ко мне заглядывает жена священника – посмотреть, все ли у меня в порядке.

– Кто-то из посетителей сделал нам подарок. – Она кладет на краешек моего стола маленькое, завернутое в бумагу пирожное и ставит чашку зеленого чая, довольно глядя на меня. – А знаешь, в твоей манере каллиграфии есть нечто особенное. Ты не просто технично пишешь – ты делаешь это со всем сердцем, страстно. Я бы даже сказала – хищно. Короче, правильно говорят – нельзя судить книгу по обложке.

Жена священника уже не первый раз делает мне подобный комплимент. Я не до конца понимаю, что она имеет в виду, но похоже, они считают, что моя каллиграфия сродни Осити.

Она уходит, а я продолжаю делать запасные страницы с госюин. У нас в храме подрабатывают еще два человека, но с каллиграфией они не знакомы – так что надо бы наделать их побольше, пока есть время.

В какой-то момент я замечаю, что солнце уже клонится к закату. Оно ярко-красного цвета, хоть сегодня и облачно. По мою сторону раздвижного окна я в тишине продолжаю наносить иероглифы.

Новенькая

Пройдя через прихожую, я обнаруживаю себя в холле – здесь стоит диван и есть небольшой гардероб, за которым никто не присматривает. По левую руку от меня – лестница, которая ведет на второй этаж, но я не поднимаюсь наверх, а иду дальше по тянущемуся вдаль прямому коридору. Ковер расшит цветами и птицами – теперь узор потускнел, но когда-то явно был великолепен. Из-за темной перегородки доносится шум ремонтных работ. Из банкетного зала появились несколько человек – видимо, работники отеля – и тут же скрылись за другой дверью. Обстановка довольно мрачная.

Стоило вспомнить, что это место представлялось мне совсем иначе – как я выхожу к небольшому торговому ряду. По обе стороны от меня – ряды магазинов: эксклюзивные бутики для зажиточных дам, чистка обуви со стильным логотипом, магазин известного бренда косметики, а в самом конце коридора – небольшая стойка для тех, кто хочет воспользоваться бассейном снаружи.

Я приближаюсь к стеклянной стене, украшенной яркими изображениями пальм и прочего, и вижу молодую девушку в бикини, которая направляется туда же – она как раз обратилась к сотруднику за стойкой. Его напарник заскучал и смотрит куда-то в сторону. Напротив другой стеклянной перегородки, возле стойки, сидит мужчина в шортах и льняной рубашке с коротким рукавом и наблюдает за их разговором – наверное, отец этой девушки.

Она почувствовала мой взгляд, обернулась, посмотрела на меня и неловко сдвинула ноги месте. Мне показалось забавным, что я в костюме, а она в купальнике, хотя нас разделяет лишь тонкая стеклянная перегородка. Я отвожу взгляд. В этом году – да и много лет до этого – бывать в бассейне мне не доводилось. Да и в море купаться – тоже.

В самом конце коридора находилась дверь, которая должна была вести в пристройку, но я вспоминаю про ремонтные работы в том крыле здания, разворачиваюсь и иду обратно. Интересно, что теперь станет со всеми этими магазинами.

Не понимаю – неужели это из-за ремонта в отеле такие перестановки? Не то чтобы он не нравился мне в нынешнем виде, но и сохранять здесь особенно нечего, так что решение о переделке выглядит вполне логичным. А ту секцию, про которую все говорят, я вообще не обнаруживаю.

Поблуждав, я прихожу в гардеробную – там на стойке в ряд разложены листовки, и на одной из них – фотография того самого места, которое я ищу. Я беру с собой эту листовку и иду по коридору, пока не натыкаюсь на выходящего из обеденного зала сотрудника отеля.

– Подскажите пожалуйста, как пройти вот сюда? – спрашиваю я, указывая на фотографию.

Сотрудник кивает и отвечает:

– А, это вам надо в новое крыло. Сейчас мы с вами в главном здании. Их легко перепутать – освещение очень похожее. Лобби нового крыла находится на четвертом этаже.

– На четвертом? – удивленно уточняю я.

Он любезно проводит меня к лифтам, кланяется и уходит, словно передавая другому сотруднику – пожилому элегантному мужчине, который, улыбаясь, открыл передо мной двери лифта.

Внутри лифта мое внимание привлекают цветы, которыми расшит небольшой квадратный ковер – не могу понять, что это за вид. Стало неловко от ощущения, что я словно наступаю на них, и я старался смотреть в потолок. Интересно, мальчик-с-пальчик чувствовал себя так же?

Лифт вскоре доехал до четвертого этажа, и, пройдя через открывшиеся двери, я обнаруживаю справа от себя то самое лобби с фотографий из Интернета и журналов. Беглого взгляда оказывается достаточно, чтобы понять, почему его исчезновение кажется людям такой потерей.

По пути в отель мне пришлось обойти больницу Тора-но-мон, подняться по холму и войти в первые попавшиеся двери – только сейчас я обнаруживаю, что это был отдельный вход, предназначенный для гостей банкетного зала. Можно было подняться выше – там располагался главный вход, из которого сразу можно попасть в нужное лобби.

Со входом соседствовал длинный стол ресепшн, за которым стояли двое сотрудников отеля, а возле стола расположилась стильного вида стойка с газетами. Справа от стойки были разложены крупные камни и висела икэбана. Там же находилась по-роскошному просторная зона отдыха. Круглые низенькие столики окружали четыре или пять кресел – композиция напоминала лепестки цветка, которые тут и там росли на бежевом паласе. Здесь так и хотелось откинуться на спинку кресла и понаслаждаться моментом. Светильники-гирлянды свисали с потолка и радовали глаз приятным оттенком света, а стены украшали замысловатые узоры.

На диванчике в углу зоны отдыха, словно оторвавшийся от цветка лепесток, сидела миниатюрная женщина со стрижкой-боб: она заметила, как я иду по этой импровизированной поляне, и отвлеклась от своего томика в мягкой обложке. Ее покрытые нежно-коралловой помадой губы улыбнулись мне.

– Вы, наверное, господин Тэи, – предположила она.

– Именно. Простите за ожидание.

Она сделала жест рукой – ее молочно-белая ладонь указала на соседний диванчик. Я устроился напротив, представился как положено и вежливо протянул ей свою визитку.

– Простите, сегодня такой сумбурный день, а вам пришлось сюда ехать, – с улыбкой сказала она.

– Сумбурный?

– Конечно. Столько людей приехало сюда напоследок.

Осмотревшись, я обнаружил, что в лобби действительно немало народу: люди фотографировали зал на телефоны и цифровые камеры. Мимо нас прошла хорошо одетая женщина с дорогим на вид профессиональным фотоаппаратом. Вот-вот должен был открыться отельный ресторан – там подавали обед и чай, и старшие посетители торопились поскорее занять столик, так что стягивались в лобби заранее. Все присутствующие были нарядно одеты и оживленно общались друг с другом.

– Расточительство, не правда ли? – тихо сказала женщина, глядя на Тэи и его собеседницу. – Зданию всего-то пятьдесят лет, – продолжила она на удивление будничным тоном. – Хотя все равно не терпится увидеть, каким получится новое! Судя по всему, они хотят построить здесь небоскреб. Трудно себе такое представить, не находите? Интересно, как все обернется.

Она подняла глаза к потолку, как будто действительно попыталась представить себе, каким будет здание, – и не смогла.

– Знаете, я приезжала сюда с мужем, когда отель только построили. «Сёва модерн» – так назывался этот стиль архитектуры. Смесь Востока и Запада. Тогда он был на пике моды, и мы были им очарованы. Мы всегда приходим сюда по особым случаям или когда хотим немного потратиться. У нас остались чудесные воспоминания об этом месте.

Она продолжала свой рассказ, иногда легко усмехаясь, а я кивал в знак согласия. Иногда я завидовал людям вроде нее: в их время роскошью было нарядно одеться и пойти пообедать в ресторан отеля по какому-нибудь особому случаю, – то, что людям моего поколения даже не пришло бы в голову. В те времена на крышах торговых центров привязывали огромные воздушные шары с рекламой, и люди приходили туда за покупками. В кафетериях моллов они заказывали омурайсу – омлет с рисом – и катались на больших колесах обозрения, установленных на крышах. Теперь и не найти было универмагов с большими колесами на крышах.

– Видите ли, именно поэтому я и здесь. В моем доме сейчас живут дети – они там уже обжились и сделали ремонт. А это место осталось для меня особенным. С ним связаны хорошие воспоминания. И ни с кем из людей, которые мне здесь встречались, мне ни минуты не приходилось грустить.

– Прекрасно вас понимаю.

Я смотрел на сидевшую передо мной элегантную даму в оливково-зеленом костюме-двойке и жемчужном ожерелье – на ногах у нее были перламутровые чулки, и она так ровно держала колени. «Наверное, она одевалась так, когда приезжала сюда с мужем», – подумал я. Решив, что пора переходить к делу, я несколько нервно начал:

– Как я уже говорил, я хочу предложить вам переехать к нам, пока здесь идет ремонт. Конечно, можно было бы на время перебраться в пристройку – но, думаю, вам не повредит пожить на новом месте. Сменить обстановку, если угодно. Вы сможете вернуться сюда по окончании работ или остаться у нас – мы будем очень рады, если решите это сделать. В нашей компании работают женщины с самыми разными талантами, и такой человек, как вы, нам придется очень кстати. Вам не придется брать на себя обязательства: предлагаем просто приехать и посмотреть, на что это похоже. Что думаете? Если что, я совершенно не настаиваю.

Говоря это, я смотрел ей прямо в глаза. По какой-то причине у меня никогда не получалось искусственно улыбаться – даже во время рабочих встреч. Лучшее, что я мог сделать – быть как можно естественнее.

– Да, пожалуй, это вариант. – Женщина поднесла бледную ладонь к щеке – такой же белой – и ее лицо приняло мечтательное выражение. Эта поза придала ее образу нечто девочковое – разве что серебряное кольцо с большим сияющим изумрудом на среднем пальце выбивалось из образа. Я вспомнил фотографии из газет, где рекламировали ювелирные магазины. Теперь такие объявления редко увидишь. Едва научившись пользоваться ножницами, я стал вырезать украшения, которые были засняты – даже совсем крошечные. Кольца с резными краями давали мне возможность блеснуть мастерством обращения с ножницами. Выбрасывать вырезанные драгоценности я никому не позволял – вместо этого хранил их в жестяной баночке из-под печенья. А как-то раз я преподнес маме подарок: рубиновое кольцо, которое мне удалось вырезать особенно аккуратно. Мама, кажется, искренне порадовалась.

– Да, пожалуй, так будет лучше всего. Тогда я поеду к вам, как все закончится – хорошо? Видите ли, я хотела бы побыть здесь до последнего момента.

– Конечно. Мы будем вам очень рады – спасибо!

Не успев толком сообразить, что делаю, я поднялся на ноги и отвесил ей низкий, почтительный поклон.

– Ну что вы, что вы! Это я должна благодарить вас за то, что вы собираетесь приютить старушку вроде меня.

– Нет-нет, не стоит.

Она мимолетно улыбнулась – наверное, наш разговор казался ей забавным. Но я знал, что она просто не знает своих истинных способностей. За эти годы я встречал немало замечательных женщин и пришел к выводу, что они постоянно себя недооценивают. Даже когда те, кто хорошо знает, на что способны, привыкли скромничать.

Я сел и с легким смущением почесал затылок. Мы перекинулись еще парой фраз, прежде чем она вдруг заявила:

– Господин Тэи, а вы блестяще говорите по-японски.

– Спасибо, – сказал я, отводя взгляд и замечая, что ресторан уже открылся.

Я вырос в Японии, так что мой японский мало чем отличается от того, как говорит средний японец. Тем не менее мне часто делают этот комплимент, который обычно слышат иностранцы – видимо, дело в моей заметно неяпонской фамилии и в моей внешности.

В подростковые годы я часто чувствовал себя отвергаемым из-за этого, но в какой-то момент перестал придавать значение. И тем не менее мне всегда казалось очень странным, что сам ты можешь чувствовать себя таким же, как и твой собеседник – но это вовсе не значило, что собеседник, в свою очередь, видит тебя таким же, как он.

Я предложил забрать ее из отеля, но она заверила меня, что отыщет нас сама, если у нее будет карта, и я не стал ее переубеждать. Протянув ей ксерокопию карты, где было отмечено расположение офиса, я встал и поклонился еще раз – а она помахала мне рукой. Я спросил, как она собирается провести остаток дня, – она ответила, что, поскольку здесь становится шумно, она, скорее всего, пойдет наверх, сядет там за стол и продолжит читать свою книгу. Наверху имелся небольшой уголок с тремя деревянными письменными столами, который, по ее словам, уже много лет был ее любимым местом. Столы были отделены друг от друга перегородками – каждый стол со своей лампой, – и она всегда чувствовала себя по-особенному, находясь за одним из них.

Направляясь ко входу, я обнаружил, как много людей съехалось в отель: они просили сотрудников сфотографировать себя на память, прогуливались по залам, сидели в мягких креслах и общались друг с другом. Становилось ясно, что они действительно будут скучать по этому месту – теперь я вполне понимал, почему. Ведь с ним их связывали особенные, теплые чувства.

Я обернулся и поймал в окружающей суете взглядом женщину, с которой только что говорил: она, как и обещала, поднималась по лестнице. Издалека она выглядела совсем как маленький ребенок. Появится ли в этом отеле новый дзасики-вараси[30], новый домовой, когда она отсюда уедет? Я от всего сердца надеялся, чтобы так оно и было. Может, она даже вернется сюда, когда работы завершатся. Как бы там ни было, на время ремонта она станет оберегать другое место.

Одно из моих самых ранних воспоминаний – ощущение растерянности из-за того, что в мире живет такое множество людей. Будучи маленьким ребенком, я искренне беспокоился о том, не взорвется ли наша планета. Впрочем, боялся я напрасно. Как оказалось, половина людей, которых я встречал, уже не принадлежали этому миру.

Не знаю почему, но я всегда мог видеть не только живых, но и мертвых. В детстве этот факт повергал меня в полное замешательство, пока, будучи подростком, я не открыл для себя фильм «Шестое чувство». «Ага! – помню, подумал я. – Да это же про меня!» (Разумеется, я не про героя Брюса Уиллиса.) С того момента я стал учиться жить со своим талантом.

Когда одинаково видишь тех и других, то понимаешь, что разница невелика. Есть те, у кого имеется талант, и те, у кого его нет. А так – что мертвый, что живой – все они люди. Тогда я принял решение собрать талантливых людей – живых и мертвых – в одной корпорации. Решил снять сливки с обоих миров.

Я вышел из отеля: над головой раскинулось огромное голубое небо. Лето близилось к концу. Перед воротами отеля одна за другой останавливались машины такси. У меня на уме вертелось слово «наплыв» – я мало где видел ситуации, которым оно подходило бы лучше. Не так уж часто люди стекаются куда-то в таких количествах – ради того чтобы попрощаться с этим местом.

Я шел бодрым, пружинистым шагом – наверное, потому что спускался вниз. А может, потому что был в приподнятом настроении из-за того, что проделал отличную кадровую работу. Я был уверен, что эта женщина найдет применение своим талантам и на ее умения поступит масса заказов извне. А может, она предпочтет занять позицию внутри нашей компании – мы будем только рады. В любом случае, я направлялся прямиком в наш офис, поэтому решил сначала взять какой-нибудь перекус, чтобы было с чем поделиться с коллегами в обеденный перерыв.

Я остановился в тенистом месте и запустил на телефоне приложение Tabelog: там можно было посмотреть, где поблизости хорошая пекарня или кафетерий. Нашлась традиционная кондитерская, которую хвалили за их дайфуку[31] с бобовой пастой анко, – и задал в навигаторе точку по этому адресу. Идя по стрелке навигатора, я уже предвкушал ожесточенную борьбу своих коллег за мамэ дайфуку. Надо будет взять побольше.

Команда Сарасины

Команда госпожи Сарасины выделялась на фоне остальных сотрудников нашей компании своей гибкостью – хотя стоит заметить, что и в целом как организация мы довольно свободно подходили к рабочему графику, спискам обязанностей и другим подобным вещам.

Во-первых, подопечные Сарасины не относились к какому-то конкретному отделу. Если нужно было упомянуть их вместе, то так и говорили: «команда Сарасины», «подопечные Сарасины», или как-то так. На самом деле изначально у них не было даже закрепленного пространства в офисе, пока в свете их исключительной продуктивности этим вопросом не озаботился господин Тэи. Когда пару лет назад в компании проходили большие перестановки, Тэи выделил им собственное небольшое помещение. Оно словно появилось из ниоткуда между административными офисами и цехом № 5 – но такие вещи в компании порой случались, и это никого не удивляло.

Сарасинки по этому поводу очень стеснялись, и когда господин Тэи предложил повесить именную табличку на дверь их помещения, они наперебой возражали:

– Ну нет!

– Пожалуйста, не беспокойтесь!

– Честное слово, зачем это нам!

– Не утруждайте себя.

– Ну что вы, не надо!

Табличку убрали, и какое-то время никаких указателей на принадлежность комнаты не было вовсе. Однако буквально на днях на стене перед их дверью появился листок бумаги с надписью «Команда Сарасины», сделанной красным и черным маркерами. Наверное, они наконец-то свыклись с мыслью о собственной комнате. Ни с того ни с сего господин Тэи снова заявил, что им все же пора обзавестись именной табличкой, на что сарасинки снова взялись за свое:

– Нет-нет, ну что вы.

– Пожалуйста, оставим эту тему.

– У нас и так все в порядке.

– Нас все устраивает.

– Честное слово, не стоит.

Знак команды Сарасины – это кленовые листья, вырезанные из красной и оранжевой бумаги. Форма и размер листьев не совпадает, что наводит на мысль о том, что изготовление поделок – не их сильная сторона, но тем не менее знак смотрится симпатично. Надо заметить, что даже если сейчас рукоделие не главный талант сарасинок – если бы оно вошло в число их рабочих обязанностей, они очень скоро его освоили бы благодаря своей необычайной целеустремленности и настойчивости. Именно эта особенность сарасинок приносит им заслуженное признание окружающих.

В каком-то смысле команда Сарасины выполняет в компании роль спасательной бригады. Если неожиданно поступает крупный заказ, они протягивают руку помощи на производственной линии. Их также посылают общаться с заказчиками и клиентами. Читатель может задаться вопросом, не возложена ли на сарасинок задача развлекать клиентов – водить их в рестораны, бары и караоке ради поддержания деловых отношений, – но я рад сообщить, что в отличие от многих других фирм подобные токсичные практики в нашей компании не приживаются.

Не то чтобы сарасинки были единственными яркими звездами на корпоративном небосклоне. Работающие в отделе продаж Цуюко и Ёнэко, например, демонстрируют блестящие результаты и пользуются уважением за свои способности убедить кого угодно в чем угодно. В компании их очень ценят. Тем не менее все знают, что время от времени они любят перегибать палку – что то и дело оборачивается головной болью для господина Тэи.

Иногда стоит только встретиться взглядом с Цуюко и Ёнэко – и ты вдруг обнаруживаешь, что конфета в твоем кармане вдруг оказалась в руке у одной из них. Так что я стараюсь пореже смотреть им в глаза. Хотя недавно у нас появился парень по имени Сигэру – он, кажется, совершенно невосприимчив к их трюкам. Не знаю, может, это потому что он несколько особенный. В любом случае, именно он – частая причина досады на лицах Цуюко и Ёнэко. Наверное, его иммунитет – тоже в некотором роде талант. Сверхспособность Сигэру.

Впрочем, я отклоняюсь от темы – а веду я вот к чему: главные причины, по которым команда Сарасины считается жемчужиной в короне компании, – это, во-первых, их исключительное умение работать сообща, а во-вторых – предельная точность и скорость, с которыми они берутся за выполнение порученных им задач.

Проекты, к планированию которых приложили руку сарасинки, буквально обречены на успех. Если кто-то из них заступает на место у производственной линии, то непременно сдаст превосходящее все нормы количество продукции. Когда их отправляют представлять компанию за ее пределами – их везде встречают с радостью. В благодарственных сообщениях, которые приходят нам после этого, раз за разом повторяется одно и то же слово – «надежность».

В команде Сарасины десять человек. Госпожа Сарасина, официальный руководитель группы, обычно довольно сдержанна, но способна полностью преобразиться, когда того требует ситуация. Вечно веселая Ивахаси поддерживает командный дух на высоте – а еще не экономит на румянах. Ногику и Мацусима – настоящие профессионалки своего дела, которые всегда знают, как решить любую рабочую задачу. А Тацута, Вакаба, Мацукадзэ, Тамадзаса и Цуюсиба оказывают им незаметную помощь и поддержку. Старшая из группы, госпожа Тагото, строго присматривает за всеми. Вместе получается замечательная команда, которая многое потеряла бы, не будь в ней хотя бы одного из ее членов.

В какой неожиданной ситуации ни оказывалась бы команда Сарасины, они всегда сохраняют спокойствие и уверенность. Вряд ли кто-то рискнет возразить, если я скажу, что один только вид этой десятки и их фирменное самообладание производят такое впечатление, что многие сдаются без боя. Хотя в некоторых компаниях, с которыми мы имеем дело, еще встречаются хамы, грубияны, любители распускать руки – хотя все уже знают, что это не круто. Но когда появляется команда Сарасины – все съеживаются и начинают вести себя прилично. А если нет, то госпожа Сарасина, которая ненавидит несправедливость любого рода, в конце концов это фирменное самообладание теряет. Кстати, забыла упомянуть, что сама госпожа Сарасина родилась и выросла в диких условиях, так что ее лучше не злить.

До сих пор никто никогда не видел ни одну из сарасинок в состоянии паники.

Однажды во время их дежурства на фабрике из-за ошибки в количестве используемых химикатов там взорвался смесительный чан. Никто в команде и глазом не моргнул, и никто не сказал ни слова. В мгновение ока беспорядок был устранен, а линию снова запустили.

Происхождение команды Сарасины – это тайна, покрытая мраком. Какие только теории не сочиняли другие сотрудники: некоторые поговаривают, что раньше лидером была госпожа Тагото, но однажды она решила дать дорогу молодому поколению и нашла себе девять помощниц; другие утверждают, что состав не менялся с самого начала. Никто толком не знает, когда они появились в компании. Они всегда были и всегда делали свое дело – быстро и умело. Наверняка не только я задаюсь вопросом, откуда у них такое ощущение единства.

Преуспевают сарасинки не только в работе. В нашей компании нет спортивных кружков, книжных клубов и прочего – хотя сотрудников активно поощряют заводить хобби, и многие ходят по вечерам или в выходные на уроки тайского языка или на йогу. Однако когда мы узнаем о каком-нибудь межкорпоративном состязании, то никогда не упускаем такой возможности. Информацию сразу же передают команде Сарасины, потому что любые соревнования для них – родная стихия. Это их шанс блеснуть и показать всем, чего они стоят.

Поскольку работа сообща – их конек, лучше всего им удаются командные виды спорта. Сарасинки особенно преуспели в волейболе и до сих пор не проиграли ни одного межкорпоративного соревнования по волейболу. Их воля к победе во время матча настолько велика, что кажется, будто от них исходит какая-то незаметная глазу энергия.

Играют сарасинки тем же составом, что и работают: в команде те же десять женщин. Но даже если приходится играть против смешанных или мужских команд, они все равно выходят победительницами. Ясно, что они очень любят побеждать – даже если не говорят об этом. Особенное ликование у них случается, когда они побеждают мужские команды. Как-то раз случилось невиданное: играя в баскетбол, они разнесли в пух и прах команду здоровых дядек – и так обрадовались победе, что утратили свою сдержанность. Тогда-то все и узнали, что десятка веселящихся сарасинок с улыбками до ушей – зрелище то еще. Кто знает, что от таких можно ожидать!

Когда это случилось, кто-то обратился к уводившей команду в раздевалку после игры госпоже Сарасине и, набравшись смелости, спросил, откуда у них такая воля к победе.

– Нам нравится показывать другим, на что мы способны, – спокойно ответила она, утирая пот с шеи, и вместе с напарницами проследовала в раздевалку с исключительным достоинством.

Так получилось, что недавний межкорпоративный турнир проводился не по одному из привычных видов спорта, а по традиционному танцевальному искусству. Узнав об этом, я предположила, что для команды Сарасины это будет слишком – но они сразу же начали заниматься танцами с поразительной самоотверженностью, как будто им был брошен вызов, на который они были полны решимости ответить. Закончив с рабочими обязанностями, они отправлялись в танцкласс и репетировали там минимум по три часа. Невозможно было не восхититься их исключительной целеустремленностью. И откуда у них такое рвение?

В день соревнований я с замиранием сердца следила за сарасинками. Я даже не подозревала, что Ногику сможет так умело исполнить потрясающий сольный танец, за которым последовал танец вееров в исполнении госпожи Сарасины и Тагото, составивших звездный дуэт. Остальные участницы, демонстрируя сдержанность и достоинство, образовали группу поддержки прямо на сцене, а в ослепительном финальном номере выступили вместе с лидерами. По окончании номеров я не переставая аплодировала – и их выступлению, и неуловимому очарованию.

Читатель, вероятно, может предположить, что поскольку сарасинки хорошо овладели традиционными танцами, им теперь станут поручать увеселение клиентов компании – но я с радостью напомню, что подобные токсичные практики в нашей компании не приживаются.

К сожалению, на этот раз сарасинки вкусили горечь поражения – и заняли лишь второе место (первое было захвачено непобедимой командой, которая танцевала уже более десяти лет). Со спокойным достоинством они проследовали в раздевалку. Не сомневаюсь, что это лишь укрепит их решимость бороться за победу снова в следующем году. Во всяком случае, наблюдение за состязанием укрепило мою собственную решимость следить за сарасинками в качестве преданной поклонницы.

На фотографии ниже изображена команда сарасинок, которые с невозмутимыми лицами выстроились вдоль стойки ресепшн в нашем офисе. Над ней повесили специальную полочку, где выставлены трофеи и дипломы, полученные ими за победы.

Выходной

Лежу сейчас на матрасе и смотрю в потолок. Вообще-то утром я встала – даже позавтракала и быстро пропылесосила квартиру, но потом мне захотелось отдохнуть, и с тех пор я так и лежу. Я растянулась поверх тонкого футона корейского производства, который заказала в Интернете, влюбившись в его красивый иссиня-фиолетовый оттенок. Вот-вот похолодает, и ночью надо будет накрываться одеялом. Пора бы приступить к его поискам.

Школа по соседству разразилась детскими возгласами: похоже, у них наступил обеденный перерыв. Надо сказать, время пролетает незаметно. Сегодня у меня выходной – а по средам в кинотеатре скидки на билеты, и одна половина меня хотела бы пойти в кино – но мысль о том, что придется выходить из дома, вызывает отторжение. Сегодняшний день словно создан для того, чтобы быть выходным. Я еще даже толком не оделась – так и валяюсь в домашней голубой толстовке. Вот бы школьная кухня приготовила обед и для меня – в знак добрососедских отношений. Я уже тысячу лет не ела карри, кацудон и прочие, труднее поддающиеся опознанию, блюда из школьных алюминиевых мисок, и с удовольствием попробовала бы что-нибудь из этого снова. Какой-нибудь странный уксусный салат, который они давали нам вместе с соленьями и прочей дрянью. Мне так ужасно лень пойти сделать себе обед – и лень выходить куда-то, чтобы поесть.

Жвачка сидит у меня на груди. Она часто так делает, и я уже не вспомню, когда она впервые залезла на меня, осторожно погружаясь в меня перепончатой лапой. Она уселась на то самое место, которое могло бы обещать отдых альпинисту, только что сошедшему с одной горы и набирающемуся сил перед восхождением на другую, – будь моя грудь чуть-чуть объемнее. Однако поскольку вместо этого она с каждым годом становится все меньше, забредший сюда покоритель вершин, вероятно, останется разочарован по причине отсутствия объектов для покорения.

Жвачка пристально всматривается в меня – но не потому, что хочет от меня чего-то конкретного. Она просто таращится. Кроме нее на меня никто так не смотрит. У людей так не принято: мы привыкли наделять продолжительный взгляд определенным смыслом, так что избегаем смотреть на других слишком долго.

У Жвачки булькнуло в горле. Мне нравится, когда она сидит вот так – в этом есть что-то интимное. Она выглядит расслабленной, хотя на самом деле, конечно, не наваливается на меня всем весом. Иначе она моментально раздавила бы меня. Молча глядя друг на друга, мы со Жвачкой думаем о совершенно разных вещах. Я думаю об Оя.

Я познакомилась с Оя совсем недавно. Точнее говоря, на днях у нас было первое свидание. Пока еще рано судить, но, по-моему, он неплохой парень. Если бы меня спросили, чем он отличается от других – я бы крепко задумалась. Интересно, отличается ли он от остальных вообще? И я, и он – мы всего лишь обычные люди. Но нет, чем-то он все-таки должен отличаться. Наверняка есть что-то, что выделяет его среди окружающих.

Гладя Жвачку по спине, я задумалась, что же особенного в этом Оя. Жвачка слегка щурится. Ей нравится, когда ее гладят.

Больше всего в Оя мне нравится его сдержанность. А еще у него не слишком крупные и не слишком маленькие ладони. Мне нравится его манера одеваться, а когда он рядом – я чувствую себя более уверенной в себе. Но что все это значит? Ни одно из этих качеств не является чем-то уникальным. И объяснить ими то, что я испытываю, нельзя.

Снаружи доносится звук громкоговорителя: в школе объявляют время уборки. Затем играет детский стишок. Звук похрипывает.

Слова вроде «любовь» или «романтика» не имеют для меня никакого смысла. Страшно подумать, что сохранение рода человеческого долгое время полагалось на такие эфемерные, а может даже иллюзорные концепции. По-моему, в прошлом вообще творилось много чего странного. Снижение рождаемости, на мой взгляд, абсолютно неизбежно. Люди наконец-то стали осознавать свое положение. Когда дела у человечества станут совсем плохи, мы возьмемся за руки да так и помрем. Чем заставлять людей размножаться, проще нам всем просто умереть.

– Правда, Жвачка?

Я чешу пупырышек справа на подбородке у Жвачки. Она наклоняет голову, предлагая мне почесать и слева – что я и делаю.

Мне сложно справляться с этим наполовину приятным, наполовину омерзительным ощущением, которое возникает, когда ты вот-вот влюбишься. Или когда влюбленность созревает постепенно. Подозреваю, мне просто нравится быть на ком-то помешанной – нравится гораздо больше, чем собственно любить. Раньше я уже совершала такой грех. К тому же если мне кто-то нравится – это не обязательно означает романтическое влечение. Я читала всякие книжки о любви и о том, как строить отношения, но их содержание никогда по-настоящему не откликалось мне, так же как и киномелодрамы или любовные романы. Просто меня никогда не трогали истории о любви и страсти. Поэтому мне еще сложнее разобраться в том, что я испытываю сейчас. Я вообще способна чувствовать любовь и романтическую привязанность? Вот что мне хочется понять.

Я закрываю глаза, и теплый свет, просачивающийся сквозь хлопковые индийские занавески, ударяет мне в веки. Жвачка дышит мне в шею. Дышит тяжело, через нос, и глубокий выдох развеивает мне челку в разные стороны. Щекотно.

Мы со Жвачкой росли вместе. Во времена моего детства она была совсем крошечной. Я брала ее двумя пальцами и клала себе на ладонь – она извивалась и ползла, прокладывая себе путь по складкам на коже. Было так щекотно, что я начинала хохотать. Тогда я и не представляла, что она вырастет до таких размеров.

Я назвала ее Жвачкой из-за того, что на ощупь она сырая и холодная, а слизь, которую она выделяет, больше всего напоминает жеваную жвачку. Сначала я назвала ее Квася – не очень оригинально, я знаю. Но потом мне на ум пришла Жвачка – и я решила, что это идеальное имя. Самой Жвачке оно, похоже, тоже понравилось. Так я и стала ее называть. Мы росли вместе, и, присматривая за ней, я ощущала себя ее старшей сестрой.

Когда я перешла в среднюю школу, то стала понимать, насколько важную роль Жвачка играет в моей жизни. Однажды, когда нас задержали на продленке и я возвращалась домой по темноте, я заметила, как за столбом спрятался одетый в черное мужчина. Я до смерти перепугалась – и стала звать на помощь Жвачку, которая меня и спасла. А в университете она помогла мне отделаться от старшекурсника, который не оставлял меня в покое.

Мои подруги тоже сталкивались с подобными вещами. Преследование и навязчивое внимание врывались в их жизнь, словно имели полное право быть там. Поедая очередную порцию кацудона в студенческой столовой, я слушала рассказ подруги о том, как ее облапали в поезде, – и отчаянно желала, чтобы у каждой женщины была своя Жвачка. Жвачка защитила меня от всего на свете.

Вот почему теперь мы с ней заняты тем, чтобы защищать остальных. Мы оказываем поддержку женщинам, которые столкнулись с преследованием, домогательствами, навязчивым вниманием и другими формами агрессии. Для нас со Жвачкой это идеальная работа. Когда женщина отправляется далеко одна, или возвращается домой ночью, я провожаю ее или же присматриваю за ней издалека. Иногда я просто выхожу патрулировать улицы. Прилипчивые мужики обычно не заставляют себя ждать. Тогда я зову Жвачку, мы с ней таращимся на них – и они разбегаются прочь, как крысята. Если раньше мы со Жвачкой были просто закадычными подругами, то теперь стали еще и соратницами.

Иногда нам попадаются типы поагрессивнее – которые не убегают сразу. Тогда Жвачка широко разевает рот, обнажая длиннющий язык – таким легко можно связать даже пару человек – и их пыл резко сходит на нет. Некоторые даже падают без сознания. С такими жалкими противниками вступать в дело по-настоящему Жвачке и не требуется. Собственно говоря, я и не видела ни разу, чтобы она с кем-то дралась. Она спокойно сидит и наблюдает за человеческим обществом – а ее огромное тело заключает внутри себя невероятную мощь. А может, она так спокойна потому, что в шоке от творящейся вокруг дичи.

Скажу честно: этим мерзким дядькам, неспособным контролировать свои позывы, нет ни конца ни края. Спрос на людей в нашей сфере деятельности невероятно высок. Наша компания настаивает на том, чтобы мы брали два полных выходных в неделю, но даже на отдыхе я ловлю себя на том, что думаю обо всех несчастных женщинах, которые в этот момент в беде. Поэтому недавно я предложила Кудзухе – начальнице нашего отдела – организовать уроки рисования магических кругов в целях самообороны. Говорите что хотите, но лучше всего к творящимся в этом мире злодействам подготовлены те, кто умеет рисовать магические круги.

Теперь еще честнее: меня уже немного тошнит от бесконечного созерцания этих мужиков вместе со Жвачкой. Наверное, пора заняться чем-то еще. Больше всего мне хотелось бы, чтобы мы с ней – и кем-нибудь еще – могли просто тусоваться вместе, веселиться и хорошо проводить время. Играть в гляделки с Оя я совершенно точно не хочу. И когда я думаю обо всем, что происходило в моей жизни до сих пор и что происходило с другими женщинами, я с сожалением понимаю, что на спокойную жизнь рассчитывать не приходится. Я невероятно сожалею об этом, я очень злюсь, у меня опускаются руки – и я обнаруживаю себя в состоянии, когда у меня нет сил даже встать с постели – зачем, ведь я могу лежать вот так со Жвачкой.

Она все еще у меня на груди и смотрит мне в глаза. Может, она проголодалась. Знаешь, я тоже. В школе снова все затихло. Наверное, начались уроки. Зеленые как лайм занавески легонько покачиваются. В черных глазах Жвачки я вижу свое отражение: вот она, женщина, которая полностью разочаровалась в мужчинах.

Я погладила Жвачку по носу – он у нее узкий и прямой – в ответ она выгнула коричневую спину с модным принтом – черной крапинкой – и обнажила цвета яичной скорлупы живот, который начинается у нее прямо от шеи. С головы до кончика хвоста она мокрая и скользкая.

Не знаю, было ли дело во вспышке голода или спонтанной перемене настроения, но без особой внешней причины – как и когда она залезла на меня – Жвачка слезла и удалилась в сторону кухни. Я все так же лежу на кровати – на пижаме осталась ее слизь. Жить с огромной жабой непросто – вечно приходится что-нибудь стирать.

Теперь, когда ее огромный желудок не нависает надо мной, просыпается мой собственный: урчит так, словно празднует собственное освобождение.

Ладно, делать нечего. Пора пойти чего-нибудь перекусить. Издав протяжный стон, я поднимаюсь на ноги.

Расти, коса

Свихнуться можно. Ждать целых три года, чтобы волосы отросли снова. Ладно, не спорю: длинные растрепанные космы добавят колорита моему образу. Но сейчас столько париков и других способов обзавестись волосами, что растить уйму времени собственные – просто-напросто глупо.

Когда я умерла – а это было довольно давно, существовал обычай брить головы умершим. Проснувшись в загробном мире, я сожалела, что лишилась волос, которыми дорожила больше, чем самой жизнью. А ведь я уже была мертва – казалось бы, какая разница! Как бы то ни было, когда я, дрожа, добрела в выданном мне белом саване до Реки-перекрестья и рассмотрела в ее воде свое отражение, то обнаружила, что блестящая лысина мне вполне к лицу. Кто бы мог подумать. При жизни я и не подозревала, что мой череп такой правильной формы.

Будучи жива, я приходила в полное отчаяние и растерянность от мысли о том, что когда я умру, мой муж женится вновь. Но когда я действительно умерла, мне стало все равно. Словно страх и тревога, охватывавшие меня, после смерти исчезли без следа. Люди привыкли думать, что привидения завидуют им или таят на них обиду, но это заблуждение. Вот пока я была жива – тогда у меня было гораздо больше поводов обижаться.

Пока мы еще были вместе, муж то и дело говорил: «если женюсь снова, пусть меня преследует твой призрак». Что ж, почему бы и нет. Новая женитьба случилась несколько раньше, чем я предполагала – ладно, бывает. Муж никогда не отличался самостоятельностью, так что это неудивительно. Я вообразила, как его матушка носится по городу в поисках новой жены для дорогого сыночка. Когда я стала болеть, она оказалась совершенно подавлена.

В посмертном мире длинные волосы тоже нужно отращивать три года – как я уже сказала, по мне – это довольно нелепо. В общем, я решила предстать ему как есть, во всей своей бритоголовой красе. Раскрою секрет: я всегда была жуткой лентяйкой. Пока я была жива, я еще прилагала усилия, чтобы скрывать свою истинную сущность, но теперь, после смерти, я веду себя ровно так, как считаю нужным.

Давненько я не бывала у нас дома – впрочем, тут мало что поменялось. На самом деле единственная перемена состояла в том, что рядом с моим мужем на футоне лежала не я. Новая жена крепко спала. Я не видела ее лицо, да и не особенно пыталась ее рассматривать. Протянув руку, я похлопала бывшего по плечу. Он тут же открыл глаза.

Я думала, он испугается моей лысой головы и призрачной наружности, но муж только расхохотался.

– Охренеть, а тебе идет!

(Вообще-то мой муж из другой эпохи, поэтому на самом деле он сказал немного по-другому. Однако в переводе на современный язык он имел в виду именно это.)

Я смущенно потерла лысину – так приятно касаться выбритой кожи – и улыбнулась.

– Ты же видел меня на похоронах.

– Ну да, но тогда я ничего толком не разглядел. Мне было слишком хреново, чтобы таращиться.

– Ой, ну спасибо. Мило с твоей стороны. Короче, как видишь, у меня тут все в порядке. Так что хотела тебе сказать, чтобы и ты не переживал.

– Ага, ну ладно.

– Ну давай, пока.

– Угу, давай.

На этом мы снова расстались. Это расставание, пожалуй, удалось лучше, чем прошлое. Тогда я была на пороге смерти, а потом и вовсе умерла. Так что со всей этой заботой обо мне, горечью от утраты и всем прочим мужу пришлось очень тяжело. Сейчас я понимаю, что тогда нас обоих просто раздавило горем. Последние дни совсем не задались.

Как бы то ни было, с тех пор я хожу с бритой головой. За прошедшие века я повидала немало модных тенденций. Но будущее, как по мне, за ультракороткими стрижками. Сейчас в мире полно женщин, которые как и я, ходят с пирсингом в ушах, в рваных футболках и черных джинсах, с ярко-красной помадой и жирно обведенными глазами. Они наконец-то нашли свой стиль. Но почему так нельзя было раньше? Вот этого я понять не могу.

Современность нравится мне и в плане культуры. Наверное, правильно будет сказать «поп-культуры». Во всяком случае, мне она нравится. Я заметила, что стала слушать огромное количество музыки и часто смотреть кино. В этом году у меня нашелся повод для гордости: Фуриоза из фильма «Безумный Макс: Дорога ярости» носила такую же стрижку, как и я. Я так порадовалась, что в конце концов сходила на этот фильм аж четырежды! Я появлялась в проходах, занимала свободные кресла по всему зрительному залу – и переживала за Фуриозу и ее приключения, таская у ничего не подозревающих, увлеченных просмотром зрителей карамельный попкорн и прихлебывая колу из их стаканчиков. Фильм оказался просто пушка.

Моя жена, кажется, так здорово проводит время на том свете, что я так толком и не смог с ней пообщаться.

Это я про свою первую жену. При жизни она не отличалась крепким здоровьем и вскоре после нашей свадьбы скончалась. На самом деле, будучи мертва, она живет более полной жизнью, чем когда она была жива!

Сейчас мы оба работаем в одной компании. Компания большая, так что жена, кажется, совершенно не замечает того факта, что я тоже здесь работаю. Время от времени я думаю: «Ну теперь-то она точно не могла меня не заметить». На днях мы чуть не столкнулись лбами в коридоре, но на ней были эти огромные наушники со звукоизоляцией и она прошла мимо, что-то напевая себе под нос. Не то чтобы она намеренно игнорировала меня. Теперь она стала кем-то вроде альтушки[32], поэтому не считает нужным ловить чужие взгляды и улыбаться каждому встречному. Я хочу уважать ее выбор. Самое главное для меня то, что у нее вроде бы все хорошо.

Теперь я понял, что она имела в виду, когда как-то давно, когда я еще сам был жив, явилась мне среди ночи, растолкала и флегматично заметила, что только на том свете наконец начала наслаждаться жизнью и желает мне того же на этом, после чего спешно исчезла. Тогда я решил, что это как-то суховато с ее стороны. Я хотел, чтобы она тосковала по мне веки вечные. Ну и запросы у меня. Мало мне было того, что новая жена в это же самое время лежала со мной в одной постели.

Она работает в одном из секретных подразделений нашей компании, и ее должность овеяна тайной. Моя же, напротив, состоит в обычной административной работе и рутинных проверках.

Никакими особыми талантами я не обладаю. После смерти я понял это особенно отчетливо. И о чем я только думал, пока был жив? Ко мне относились хорошо, потому что я мужчина. Так же относились ко всем мужчинам. Сразу после смерти первой супруги мне организовали новый брак и позаботились о том, чтобы у меня все было тип-топ. Я принимал это как должное – как ни неприятно это признавать, я вообще не задумывался о таких вещах. Не помню, что бы я особенно утруждался на работе. Нет, серьезно, о чем я вообще думал?

Нынешняя работа мне нравится. Может, дело в контрасте с тем бессмысленным существованием, которое я вел при жизни, но у меня есть постоянные задачи, которые требуют настойчивости и внимания. Все это мне в новинку и даже в радость. Я всегда хотел работать по-настоящему. Нет, правда. Я хотел работать.

Мертвых и живых среди сотрудников у нас примерно поровну. Есть еще те, кто занимает своего рода промежуточное положение. Большинство живых нас, мертвых, разумеется, не видят. Если бы видели – они бы искренне удивились тому, как на самом деле кишит людьми здание нашей компании.

С тех пор как я начал здесь работать, я стал задумываться о том, что после смерти люди становятся гораздо веселее. С моей первой женой так и вышло. Живой может откинуться в любой момент – и не может с этим не считаться. Смертность тела ограничивает человека. Более того, ему или ей приходится иметь дело с обществом, которое ограничивает еще больше. Мне искренне жаль людей. Я не хочу оправдываться, но в том, что при жизни я был пустым местом, сыграло свою роль и общество. Хотя в те времена, когда я жил, наверное, и слова-то такого не существовало – «общество».

Однажды после обеда я сидел на скамейке во дворе и попивал кофе, когда заметил, как по коридору первого этажа проходит господин Тэи. Я даже не успел сообразить, как он очутился передо мной – чем напугал меня до полусмерти. Господин Тэи частенько так делает. Появляется из ниоткуда. А еще он делает столько всего, что создается впечатление, будто его возможности выходят далеко за пределы человеческих.

– А-а, господин Тэи! Да сколько же у вас двойников, – сказал я в шутку как-то раз.

– Нет у меня двойников, – с непробиваемой серьезностью ответил он. – Как работа?

– Мне все нравится, – честно признался я, невольно широко улыбаясь.

– Хорошо, если так.

На секунду мне показалось что уголки его губ слегка приподнялись, но нет – его лицо, как и всегда, не выражало совершенно ничего.

– А у вас как дела, господин Тэи?

– В смысле?

– Что для вас значит работа? Сколько смысла вы придаете корпоративным ценностям, миссиям и прочим подобным штукам? – Я решил, что сейчас подходящий момент блеснуть знанием слов, которые я подсмотрел в только что прочитанной популярной книге по бизнесу.

– Ценности и миссии… – Через стекла его очков я видел, как господин Тэи нахмурился. – Лично я считаю, что самое главное – выжать как можно больше из богатых. – Его неожиданно воинственный тон сбил меня с толку. А господин Тэи продолжил: – А потом вернуть все бедным – любым доступным способом. Мне не дает покоя разрыв между богатыми и бедными.

Договорив, Тэи кивнул мне головой и направился к главному входу. Я обратил внимание, что он кутается в уютный шерстяной шарф и держит в руках портфель – хотя ни того, ни другого секунду назад не было – это я запомнил точно. «Своеобразная личность», – подумал я про себя и втянул из банки остывшие остатки кофе.

Похоже, муж после смерти по-настоящему оценил радость от хорошей работы, так что я лишь издалека приглядываю за ним. При жизни он предпочитал спихивать всю работу на меня, так что такая перемена действительно обнадеживает. Наверное, и мне надо было быть понастойчивее – порасспрашивать его, действительно ли он считает нормальным вести себя так, убеждать чаще задумываться о моих правах и так далее. Правда, тогда его поведение казалось мне нормальным. Какими же дураками были мы оба!

Поясню: мой муж на самом деле неплохой человек. Я вполне могла бы подойти к нему и завести разговор. Просто, по-моему, скучно пытаться продолжать в загробной жизни те же самые отношения, что были у нас раньше. Мне хорошо и так. Да и вся эта любовь-морковь отнимает уйму сил.

Я стою у окна и, потягивая через соломинку свой напиток, наблюдаю за мужем, который сидит во дворе на скамейке. Со всеми этими сокращениями и расширениями планировка офиса и так с трудом укладывается у меня в голове – но отдел, где я работаю, запрятан в самом дальнем углу здания, так что я вряд ли рискую быть замеченной. Мне нельзя слишком распространяться о характере моей работы, но, вообще говоря, я занимаюсь исследованиями и инновациями. Иногда хочется иметь какую-нибудь способность поинтереснее – превращаться в кого-то или делать что-нибудь, что привлекает всеобщее внимание, как главные звезды компании. Но мне хорошо известно, что нет смысла грустить о том, чего у тебя нет. Я довольна тем, что у меня есть. Привносить в мир новое – замечательная работа. А еще моя должность обязывает меня носить белый лабораторный халат. Мне кажется, он мне очень идет.

Теперь, когда я умерла, любимый прежде муж кажется мне совершенно чужим человеком. Вот так откровение. Он умер раньше меня – так что я успела попробовать прелести самостоятельной жизни еще на земле. Скучать сильнее я от этого не стала.

На всякий случай замечу, что период скорби я, как и положено, прошла. Первое время я рыдала каждый вечер, задаваясь вопросом, почему он ушел и оставил меня одну. Но в какой-то момент я поняла, что быть одной даже лучше. К тому же работы по дому стало гораздо меньше.

Так что, пожалуй, сказать, что я за ним присматриваю, – некоторое преувеличение. Он просто иногда оказывается в поле моего зрения – вот и все. Насколько я вижу, со своей первой женой он тоже не общается – в этом мы совпадаем. Очень круто и современно. Всем хорошо, все довольны – никаких проблем.

Вот он выбрасывает пустую банку из-под кофе в урну и идет работать дальше. А я наслаждаюсь последним глотком холодного чая-латте из «Старбакса». Хотя дело и клонится к зиме, все равно не хочу заказывать его горячим.

В десятку

– Раз, два, три, четыре…

За окном кто-то катался на велосипеде взад-вперед, весело тренькая в звонок. Кикуэ на мгновение сбилась со счета, но сумела собраться с мыслями и продолжить:

– Пять, шесть, семь, восемь, девять…

Кикуэ потянулась. Перед ней стояла стопка тарелок. Она пыталась сосчитать их уже в третий раз.

– Одной явно не хватает, – пробубнила она. На всякий случай она сверилась с комплектацией, где было однозначно указано: «10». Кикуэ засмотрелась на стопку, выставленную на столешнице. Она приметила эти тарелки на ярмарке в прошлом году – они ей сразу понравились. Рассматривать красивый рисунок с животными и растениями было приятно, и ее сердце билось быстрее. Среди покупателей такие тарелки тоже пользовались спросом. Стоит ей запостить у себя в блоге и соцсетях фотографии с ними, как покупатели хлынули в ее лавочку буквально отовсюду, и каждый забирал с собой набор. Не было преувеличением сказать, что эти тарелки стали для магазинчика Кикуэ хитом продаж. Их разрисовывала вручную молодая, набиравшая популярность художница-иллюстратор, так что отправка покупателю происходила не сразу – но это лишь подстегивало интерес. И вот, когда очередная посылка для магазина наконец приехала, Кикуэ обнаружила, что одной тарелки в наборе не хватает.

Она собиралась сразу расставить тарелки по кухонным полкам, а вместо этого ей пришлось паковать их обратно в коробку. Закончив с этим, Кикуэ открыла ноутбук и написала письмо сотруднику компании-изготовителя, с которым общалась до этого:

«К сожалению, в полученной нами сегодня посылке недостает одного предмета».

Кикуэ нажала на кнопку «отправить» и глубоко вздохнула. Она всегда испытывала некоторое напряжение, когда приходилось писать подобные письма. Поставщики часто не воспринимали ее всерьез или вовсе игнорировали, потому что женщина – владелица магазина, по их мнению, не заслуживала внимания. В этом смысле свой бизнес мало чем отличался от офисной работы. С этим поставщиком Кикуэ общалась только по почте и о своем собеседнике со стороны компании знала только то, что он мужчина. Она поняла это по его имени – Юта. Оставалось только надеяться, что он поверит ей на слово.

– Милочка, а ты ничего не путаешь? – вообразила она противного дядьку средних лет. – Ты же наверняка сама ее и разбила. Тоже мне, нашла дурака. – Он сально поглядывал на нее и хихикал.

Кикуэ сразу стала воображать худший сценарий, чтобы столкновение с реальностью не показалось таким травматичным. Привычка думать наперед и заранее строить вокруг себя стены годам к тридцати укоренилась в ней окончательно.

«Интересно, этот Юта окажется таким же? – размышляла Кикуэ, глядя на его имя на экране. – Ладно, даже если окажется…» – Она уже заранее вообразила его злодеем, а значит, ему не удастся застичь ее врасплох.

Кикуэ закрыла крышку ноутбука и занялась проверкой остальных предметов в посылке, проблем с которыми не обнаружила. У нее была небольшая лавка квадратов на пятнадцать, и на каждой стене висели полки с товарами. Посередине стоял большой деревянный стол, уставленный керамикой, на нем же лежали льняные полотенца и скатерти. В глубине находилась стойка с кассовым аппаратом – именно за ней Кикуэ проводила большую часть времени. Перед открытием она поштукатурила стены и покрасила их белой краской – «слишком белой», – думала она поначалу. Теперь цвет несколько потускнел и стал неплохо смотреться. Вышло как с замком Химэдзи, который в ее городе видно отовсюду: сразу после реставрации все переживали, что замок уж слишком сияет, но через пару лет оттенок немного потускнел и стал смотреться как надо. То же самое относится и к другим аспектам жизни: иногда нужно просто дать себе время привыкнуть.

Одна секция с полками – та, что ближе к витрине, – немного выдавалась наружу и нарушала гармонию пространства. Кикуэ переживала из-за этого, но поделать ничего не могла. За выступом находилась бетонная балка, которая поддерживала монорельсовую дорогу. Монорельс Химэдзи официально закрыли в год рождения Кикуэ, хотя на самом деле он перестал работать за пару лет до этого. Кикуэ никогда не ездила на монорельсе – и тем не менее считала его неотъемлемой частью своей жизни.

Монорельсовая дорога открылась в 1960-х годах и на следующие недолгие восемь лет связала станцию Химэдзи с находившейся полутора километрами западнее Тэгараямой. Ее недолговечность была вполне объяснима. Километр с небольшим – расстояние, которое можно пройти пешком. Поскольку дистанция вполне по силам пешеходу, а билеты на монорельс стоили дорого, все шли пешком. Когда уже во взрослом возрасте Кикуэ узнала эти подробности, затея с монорельсом показалась ей нелепой шуткой. И о чем только думал мэр?

В Тэгараяме есть океанариум, ботанический сад и дом культуры, знакомый каждому местному жителю, который когда-нибудь занимался музыкой. Там проходили концерты музыкантов из Химэдзи. До перехода в среднюю школу Кикуэ занималась игрой на фортепиано и сама выступала на нескольких проводившихся там концертах. Чтобы туда добраться, достаточно было просто идти вдоль колонн, по которым шел монорельс. Трудно поверить, но даже после отключения монорельса его не демонтировали, и дорога просуществовала еще несколько десятилетий – проведение работ по сносу посчитали слишком затратным. Если бы Виллина из страны Оз обитала именно в Химэдзи, то отправляла бы людей в путь не по желтой брусчатой дороге, а вдоль заброшенного монорельса. С этими торчащими колоннами заблудиться было невозможно.

Ближе к совершеннолетию Кикуэ поступила в университет и перебралась в другую часть страны, а позже нашла работу в Осаке. Родительский дом находился в северной части Химэдзи, так что даже когда она время от времени приезжала в город, то редко оказывалась в той части, где проходил монорельс – а теперь и ее магазин.

Раньше здесь находилась небольшая лавка с косметикой, которую держала мать Кикуэ. Такие часто можно обнаружить на торговых улочках в провинциальных городах – местные женщины заходили туда купить что-нибудь для себя или посоветоваться. По воспоминаниям Кикуэ в салоне всегда было много женщин среднего возраста.

Когда однажды мать позвонила и рассказала ей, что собирается закрывать салон, Кикуэ не сомневалась ни секунды. Накоплений у нее было не так много, но она знала, что это помещение арендовать очень дешево. И если она вернется жить в материнский дом, то даже сэкономит: снимать это помещение под магазин было дешевле, чем ее квартиру в Осаке.

Так Кикуэ уволилась с работы, провела в лавке ремонт – по возможности делая все своими силами – и запустила свой магазинчик с подарками. Работать на огромные корпорации ей уже поднадоело. Кикуэ хотела ощущать себя в центре своей собственной жизни. А если что-то пойдет не так – ну что ж, ей и разбираться, что с этим делать.

Кикуэ не была в лавке матери несколько лет, и когда приехала смотреть помещение – не поверила своим глазам: колонна от монорельса протыкала его как шампур. «Это еще что за?..» – растерянно бормотала она. Магазин оказался даже более странным, чем в ее воспоминаниях. Дело усугублялось тем, что здание еще и изрядно состарилось.

Весь квартал, к которому относился и магазинчик Кикуэ – все эти видавшие виды лавки, а еще лапшичная и парикмахерская – все одинаковой формы и размера – испещряли столбы монорельсовых колонн, торчащие из-за зданий, словно высокие трубы. На другой стороне улицы появился новенький жилой квартал с автоматическими дверями на домах – но на этой время словно остановилось.

К западу от квартальчика находился многоэтажный дом Такао, на одном из нижних этажей которого располагалась монорельсовая платформа Дайсёган. В квартирах никто не жил, и дом приходил в запустение. Стены покрывались побегами, а заросшие колонны напоминали теперь конечности огромного чудовища.

Если же перейти улицу и пройти мимо супермаркета и строящихся жилых домов, то за ними располагался берег реки Сэмба. Колонны и рельсы рассекали ландшафт и здесь. В этой части города, через которую проходила линия синкансэна, жители обходились с остатками монорельса как хотели: вешали таблички «выброс мусора запрещен», сажали вдоль рельс цветы, клумбы и грядки с овощами. Превращение, конечно, шло постепенно – в течение долгого времени. Впечатление оно производило странное – а самым странным Кикуэ показалось то, что в детстве ей и в голову не приходило, как необычно выглядели эти остатки монорельса. Она предположила, что некоторые вещи начинаешь замечать только когда возвращаешься в знакомые места повзрослевшим.

Вскоре после возвращения Кикуэ в Химэдзи ее приехал навестить ее бывший, который жил в Осаке – он взял выходной и они пошли гулять в сторону океанариума, вдоль тех самых рельс. Хотя они уже расстались, во время этой недолгой прогулки они держались за руки.

Было облачно, – вспоминала Кикуэ. Ее бывший прочитал в Интернете про монорельс и заинтересовался, а увидев дорогу, наснимал кучу фотографий. Когда утром в день приезда Кикуэ спросила, что он хочет посмотреть в городе – он не раздумывая ответил: монорельс. Именно его, а не замок Химэдзи – общепризнанную достопримечательность.

Отключенный монорельс, конечно, пользовался некоторой популярностью фанатов поездов и любителей заброшенных объектов. Периодически Кикуэ наблюдала через витрину за людьми, которые приезжали с большими фотоаппаратами на шее. Некоторые из них жадно заглядывали внутрь через витрину. Кикуэ быстро поняла, что их интересует не ассортимент ее лавки, аккуратно расставленный на полках, а выдававшаяся из стены и саморучно заделанная ею колонна. В последние десятилетия рельсы мало-помалу демонтировали, а теперь наконец официально начали работы по сносу, и многие люди приезжали сюда, чтобы попрощаться с монорельсом. Вполне вероятно было, что в будущем квартал с лавкой Кикуэ и вовсе снесут. Так же высока была и вероятность того, что бывший Кикуэ приехал сюда не ради нее, а ради того, чтобы посмотреть монорельс, пока он еще существует.

С бывшим Кикуэ впервые за пару десятилетий посетила океанариум. Здание было приподнято относительно уровня земли, и бывший рассказал ей, что раньше здесь располагалась конечная станция монорельса. Кикуэ удивилась: она этого не знала.

Поднявшись по ведшей к океанариуму дорожке, они осмотрели сверху рельсы, которые только что прошли, и место, где колонны наконец-то обрывались. Легко было представить себе направление путей монорельса, когда он еще существовал. Конечная по-прежнему сохранилась, чего нельзя было сказать о средней части – Кикуэ находила в этом нечто грустное. В своем нынешнем виде монорельс был для города как конечность, вызывающая фантомные боли. Он должен был исчезнуть окончательно, чтобы по нему перестали скучать.

Тем, кто привык к крупным городским океанариумам вроде осакского Кайюкана – как Кикуэ с ее бывшим – океанариум Тэгараямы мог бы показаться скучным, но некоторые виды в нем производили сильное впечатление. А по-настоящему заворожил их уголок с препарированными образцами. Экземпляр под вывеской «Обезглавленная огромная саламандра» действительно представлял собой огромную саламандру в формальдегиде без головы. По соседству с ней выставлялась «Объеденная огромная саламандра» – ей отгрызли половину туловища. Табличка под ней сообщала следующее:

«В 1996 году крупная саламандра длиной 117 см проглотила другую саламандру длиной 35 см, а затем срыгнула ее обратно».

Когда они закончили осматривать экспозицию образцов, впечатленный бывший прокомментировал:

– Ну и жуть. До конца жизни впечатлений хватит.

Кикуэ хмуро покивала головой. Она испытывала то же самое. На месте, где раньше был живой уголок – маленькая Кикуэ там трогала морскую звезду и каких-то мелких рыбешек – теперь находился большой бассейн с мелкими акулами и камбалами. «МЫ КУСАЕМСЯ!» – гласила красная надпись на вывеске.

После этого они посетили ботанический сад, необычайно большую долю которого занимали насекомоядные растения. Нарисованные от руки иллюстрации сопровождались пугающими объяснениями. Кикуэ помнила, как в ее детстве здесь росли такие нежные растения, что от касания пальцами у них сворачивались листья. Сад оказался гораздо более запустевшим, чем в ее воспоминаниях.

– Странный у вас городок, – хихикнул бывший, когда они возвращались обратно на станцию. Кикуэ согласилась. Город словно вложил все светлое и высокое в замок Химэдзи, а вот остальное… немного не дотягивало. Кикуэ порадовалась тому, что бывший разделял ее ощущения от города. Впрочем, они так и не сошлись снова, хотя от Осаки до Химэдзи было не так уж далеко.

В лавку вошла женщина, и Кикуэ кивнула ей головой в знак приветствия. Она вдруг обратила внимание на стоявшую внутри гробовую тишину и поспешила взять айпод, на котором включила приятную мелодию от Blossom Dearie. Кикуэ обнаружила, что рано или поздно все владельцы магазинов включают у себя нейтральный фоновый плейлист, даже если в жизни предпочитают другую музыку.

Резко, без всякой деликатности, женщина взяла с полки деревянную ложку и пару кружек, рассмотрела их и вышла. Кикуэ передернуло. Она много наблюдала за работой матери, но только теперь поняла, как хорошо та умела общаться с людьми, и в частности с покупателями. Теперь ее мать целыми днями смотрела иностранные сериалы.

Кикуэ же никак не могла смириться с тем, что первый встречный с улицы может вот так взять и зайти в ее священное пространство. Она, конечно, понимала, что смысл магазина в этом и заключается. Само собой, надо было стоять с душой нараспашку и вещать: «Рада вас видеть! Заходите, пожалуйста! Посмотрите, что у нас есть!» Но понимала она и то, что ей понадобится время привыкнуть к этому. Если разобраться, среди владельцев кофеен и книжных немало людей откровенно недружелюбных или по крайней мере не очень умеющих общаться. Кикуэ догадалась, что они решили открыть свое дело, потому что не хотели работать в офисах с другими людьми. Вполне логично. Сама Кикуэ считала себя вполне способной функционировать в обществе, но по природе была скорее интровертом.

Снаружи уже темнело, когда в лавку зашел мужчина. Кикуэ сидела за прилавком – у нее с собой была термокружка и она собиралась спокойно попить чая. В рекламе говорили, что кружка прекрасно сохраняет тепло, и от чая внутри действительно поднимался пар. Посетитель застал Кикуэ врасплох – от неожиданности она сделала большой глоток и поперхнулась. Немного придя в себя и подняв наконец глаза, она бросила взгляд на мужчину, который стоял по другую сторону прилавка и виновато смотрел на нее. Кикуэ поспешно встала.

– Чем могу помочь? – Ее голос звучал хрипло и странно.

– Простите, что напугал. – Мужчина протянул ей бумажный пакет. – Я по поводу вашей посуды. Приношу извинения: мы действительно ошиблись, одной тарелки не хватало. Вот эта должна подойти к вашему набору. Проверьте, пожалуйста.

Кикуэ достала из пакета плоскую картонную коробку. Внутри оказалась тарелка с узором: вдоль ободка тянулись животные и растения. Кикуэ радостно заулыбалась.

– Да, она самая. Люблю эти тарелки. Такие красивые… но не слишком красивые, если понимаете о чем я.

– Очень рад, что вам нравится. Передам комплимент художнице – она точно порадуется. Простите еще раз. Да, кстати, я совсем забыл представиться. Ну да ладно, спасибо, что выбрали нас в качестве поставщиков.

Он протянул ей визитку – на ней каллиграфическим шрифтом выведено было знакомое ей по переписке имя. «Это и есть тот самый Юта», – подумала Кикуэ.

Она внимательно рассмотрела Юту. Одетый в клетчатую рубашку и темно-синие брюки, он производил впечатление доброго и мягкого человека. На коротких волосах кое-где проступала седина. Его вид несколько сбил Кикуэ с толку: она ведь уже вообразила себе отвратительного типа, а в реальности он оказался совсем не таким.

– Что вы, это вам спасибо. Рада наконец познакомиться с вами. – Кикуэ открыла ящик, взяла свою визитку и нерешительно протянула ему. Она давно уже не обменивалась ни с кем визитками и успела подзабыть, как это делается по этикету.

Юта взял ее визитку и с улыбкой сказал:

– Так интересно было получать от вас сообщения. Вы ведь живете в Химэдзи, и у вас в имени иероглиф как у Окику из «Бантё сараясики»! – Несколько замявшись, он продолжил: – Я в хорошем смысле. Люблю страшные истории, вот и все.

Кикуэ понимающе улыбнулась.

– Все нормально, я привыкла. Люди часто вспоминают про Окику и ее десять тарелок. Помню, в детстве нас часто водили на экскурсии в замок Химэдзи. И каждый раз, покидая замок, мы проходили мимо колодца Окику. Все смеялись и говорили, что я – это она.

Кикуэ ничего не имела против того, что ее имя совпадало с героиней известного кайдана – истории о девушке-призраке замка Химэдзи. Даже когда ее дразнили по этому поводу. Более того, она видела в этом повод для гордости. И дело вот в чем: Окику была невероятно популярна. Возле колодца Окику вечно толпились туристы, заканчивавшие осмотр замка Химэдзи. С взволнованными возгласами они свешивались вниз, чтобы заглянуть на дно колодца. Почти невозможно было представить, чтобы кто-то прошел мимо и не обратил на него внимание. Что бы ни говорили про Окику, все знали, кто она такая, и никто не оставался к ее истории равнодушен. Мало кто из героев фольклора мог потягаться с ней в известности – даже странно, что в сувенирной лавке замка не продавали мерч с ее изображением. А Кикуэ находила любопытным, что колодец, который она всегда считала частью легенды, действительно существовал и находился в ее городе. В колодце Окику видимый и вымышленный миры сходились воедино. Это было по-настоящему удивительно.

– Могу себе представить. Я, кстати, сам родом из Химэдзи.

– Правда?

– Офис нашей фирмы находится в Кобэ, но на работу я езжу отсюда. Сейчас вот как раз шел домой и подумал, что забегу к вам по пути. То есть – примите искренние извинения, нам очень жаль, что вы получили посылку без одной тарелки. Но, чего уж, вы – Кику, вам не хватило десятой тарелки… такие параллели, что я не смог удержаться и не прийти к вам лично.

Юта улыбнулся, и уголки его глаз прорисовались четче. А Кикуэ поняла, что машинально осмотрела его левую руку на наличие обручального кольца – хоть и знала, что сейчас многие женатые мужчины не носят колец, так что отсутствие кольца еще ничего не значило.

– Кстати, а вы знаете, что здесь поблизости есть святилище Окику?

– Святилище? Нет, никогда не слышала.

– По-моему, о нем не знают даже большинство местных жителей. Оно совсем крошечное. Находится вон в той стороне. Стоит заглянуть при случае. Там находится могильный камень, на котором высечены слова «решительная женщина».

– «Решительная женщина»?

– Да, именно так. Круто, правда? Хотите, я вас как-нибудь туда провожу? Не то чтобы оно было так уж далеко, но мне там нравится, и я буду рад, если вы посмотрите его со мной.

– Хм… да, пожалуй, было бы здорово. – Кикуэ разнервничалась и, чтобы собраться с мыслями, переложила в стопку десятую тарелку Юты и стала пересчитывать тарелки с начала.

– Одна, две…

– Три, четыре, пять… – Юта изобразил зловещий тон и стал считать вместе с ней.

Кикуэ улыбнулась и продолжила – более игриво:

– Шесть, семь, восемь, девять…

Они встретились взглядами и вместе произнесли:

– Десять!

Маленькая лавка наполнилась их веселым смехом.

Кикуэ заперла лавку и, толкая перед собой велосипед, вместе с Ютой отправилась в восточном направлении. Они заболтались – Кикуэ едва не забыла запереть лавку перед уходом. Встреча с Ютой стала для нее радостной неожиданностью – Кикуэ верила, что такие встречи однажды случаются с каждым. Они вышли на широкую улицу и попрощались – дальше Юте нужно было в другую сторону, на юг. Кикуэ забралась на велосипед и поехала на север. Они уже договорились о следующей встрече.

Кикуэ крутила педали, и замок Химэдзи все отчетливее вырисовывался вдалеке. Он сиял в небесах своей необычайной белизной, и Кикуэ ощутила, как по ее щекам разливается яркий румянец.

Седьмое небо

Томихимэ смотрела на раскинувшийся под стенами замка город с выражением смертельной скуки на лице. Здесь было так высоко, что даже через узоры на окнах округа замечательно просматривалась вопреки любым капризам погоды. Из южного окна открывался вид на хоммару и ни-но-мару – внутреннюю и внешнюю крепости соответственно. За рвом начиналась главная улица, которая вела к станции Химэдзи, а дальше начиналось море. Ландшафт Томихимэ знала как свои пять пальцев. Ничего выдающегося в нем не было. Бросив взгляд на небо, где мирно сосуществовали облака и дым фабричных труб, Томихимэ широко зевнула.

Замок наполнялся шарканьем шагов посетителей: на входе в замок Химэдзи выдавали специальные тапочки. Шарк-шарк-шарк. Томихимэ с отвращением прислушивалась к бесконечному, тягучему гулу. Шарк-шарк. Шарк-шарк. Так продолжалось круглый год, с открытия ворот утром и до их закрытия вечером. Когда закончилась реконструкция, стало еще хуже: прибавилось желающих увидеть новый облик замка.

Оглядываясь назад, можно сказать, что период реконструкции был блаженно тихим. Рабочие подошли к делу со всей предосторожностью, и замок на время работ окутали специальной защитной тканью. Впервые за многие годы Томихимэ почувствовала себя свободной – и отправилась навестить свою младшую сестру Камехимэ.

Расставленные в коридорах замка конусы и столбики красного и зеленого цветов делили поток посетителей надвое: по одной стороне шли наверх, по другой – спускались. В зависимости от направления нужно было пользоваться теми или другими лестницами – и все это эффективно предотвращало заторы на пути. Навигацию по замку продумали замечательно – хотя Томихимэ упорно отказывалась отдать должное проектировщикам. Мужчины и женщины, молодые и пожилые, говорящие на десятках разных языков, приезжали со всех концов земного шара – и все они одинаково восхваляли вид со смотровой площадки крепости Томихимэ, делали одинаковые фотографии, а затем быстро исчезали. Взобраться на самый верх по крутым пролетам требовало немалых усилий – однако после восхождения они, почти не задерживаясь наверху, приступали к спуску. Никто не хотел остановиться и задуматься о том, что когда-то в замке жили настоящие люди. Даже воспоминания самой Томихимэ о прошлом крепости уже порядком потускнели. Есть ли какой-то смысл в том, что она все еще здесь? Пусть бы шаркали себе по ступенькам без нее. В глубине души Томихимэ хотела только одного – пойти и напиться до беспамятства.

Ближе к закрытию, когда туристов стало заметно меньше, на лестнице замка появился молодой человек в костюме. Носить костюм ему явно было непривычно, да и все окружающие были одеты как туристы, так что он выделялся на общем фоне. Некоторые гости Химэдзи приезжали в город по работе и между делом посещали замок, но это, похоже, был не тот случай. Заметив Томихимэ, которая сидела на полу, облокотившись на колонну – совсем не подобающая принцессе поза, молодой человек кивнул ей и подошел ближе.

«Надо же, – подумала Томихимэ, – прямо как в легенде». Давно уже она не ощущала на себе чей-либо взгляд.

Парень подошел ближе к Томихимэ.

– Здравствуйте, я Сигэру Химэкава. Я недавно занял пост прежнего регионального руководителя, Тэи. Решил зайти познакомиться.

«Химэкава?»

Томихимэ внимательно смотрела на парня. Когда-то давно под ее пронзительным взглядом мужчины извивались и дрожали. Этот же был совершенно спокоен. Он учтиво присел возле ног Томихимэ и размашистыми движениями достал визитку, протягивая ей.

Томихимэ взяла у него карту, хотя и не видела большого смысла в обмене белыми картонками. Это была ее вторая – первую ей оставил предшественник Химэкавы, тот самый Тэи. Тэи Томихимэ нравился. В нем не было этой отталкивающей маскулинности. Томихимэ всегда привлекали мужчины, выбивавшиеся из стаи, отличавшиеся влажным блеском в глазах. Дзюсёноскэ тоже был из таких.

– Сюда как-то раз заходил парень с такой же фамилией. Давно это было. Но кроме фамилии между вами нет ничего общего.

Свой костюм Химэкава явно купил где-нибудь в «Юникло». Еще и не совсем попав в размер. Эта неаккуратность придавала ему какой-то помятый вид. «Бедняга», – подумала Томихимэ.

– Тоже Химэкава? – покачал головой он.

– Ну да. Между прочим, придя сюда, он рисковал жизнью. Тогда они все рисковали. Нас боялись до ужаса. Да, «нас» – это теперь я осталась одна. А раньше у меня были напарницы и мы, черт побери, были командой! Эх, старые деньки… Времена настоящей славы. Не то что сейчас – шлепают тут в этих дурацких тапках. Ты тоже это слышишь, да? Шаркают так, что мертвого разбудят.

Заметив презрительное выражение лица Томихимэ, молодой человек поморщился:

– Я что, должен был испугаться за свою жизнь? Ну, конечно, я могу притвориться. Если настроюсь как следует. Ладно, в другой раз так и сделаю.

Томихимэ фыркнула.

– Ладно, брось. Просто тогда нам все было в новинку. Мы считали себя особенными. Точнее, мы и были особенными. И тогда мне это нравилось, просто теперь я повзрослела. Так что да, ты можешь подойти ко мне, не опасаясь. Честно говоря, мне вообще без разницы.

Химэкава поежился.

– Вы все еще особенная, Томихимэ. Впрочем, Тэи тоже отмечал, что настроение у вас последнее время не боевое.

Томихимэ угрюмо уставилась на этого нового Химэкаву. Ну что за ботан. Чем она заслужила такого гостя? Прежний Химэкава хотя бы не был таким занудным. Были бы они сейчас в поле, она бы выдрала клок травы и швырнула ему прямо в лицо.

– Да катись ты к черту. Я все еще на высоте, ясно? Между прочим, сторожить целый замок одной – задача не из легких. И потом, скажи мне, кому это вообще нужно? Теперь это все равно не замок, а развлечение для туристов. Невинный аттракцион. Я здесь совершенно не нужна, – разошлась Томихимэ.

На это Химэкава снова поморщился и уставился в потолок – словно маленький мальчик, которому поручили что-то невыполнимое. Наконец он снова взглянул на Томихимэ.

– Вы здесь очень нужны. Поддерживать равновесие и правильный ход вещей в этом замке – задача наиважнейшая. По дороге сюда я обратил внимание на одно обстоятельство: замок Химэдзи виден из любой точки города. Куда ни пойди, замок возвышается над тобой, величественный и прекрасный. Иными словами, Томихимэ, вы единственная защитница для всех жителей Химэдзи.

– Слишком пафосно.

– Ничуть.

Томихимэ по-прежнему смотрела куда-то вдаль – но теперь поджала ноги и села аккуратнее.

– А почему ты вообще меня видишь?

Химэкава Второй почесал затылок.

– Ну… дело в том, что у меня недавно умерла мама. После ее смерти начали твориться какие-то странные вещи. В итоге ее призрак стал общаться со мной.

– Класс!

Химэкава с серьезным видом покивал головой.

– Она сказала, что сначала просто хотела отомстить отцу. Но потом она научилась проворачивать всякие трюки и поняла, как это весело. Я стал ей нужен, чтобы репетировать свои фокусы. Оказалось, она та еще иллюзионистка.

– И так ты стал видеть мертвых?

– Сначала это работало только с мамой. Но она всегда была общительной – как по мне, даже слишком. Так что она сразу стала знакомить меня со своими друзьями по загробному миру. Я ей все время твердил, что это бесполезно – я ведь их даже не вижу. Но ей было все равно. Она звала их когда хотела и общалась с ними при мне в полной уверенности, что я такой же участник диалога. В какой-то момент я действительно стал их видеть.

– Надо же, она у тебя как репетитор для одаренных детей.

– Ну, можно и так сказать.

– А Тэи с самого начала знал о твоих способностях?

– Нет. И вообще, все это произошло уже после того, как я устроился работать в компанию. Я как-то задал ему вопрос, почему он решил меня взять. Он ответил, что у него было хорошее предчувствие на мой счет.

– Вот как.

– А, и еще добавил, что я выглядел каким-то погруженным в себя. А значит, происходящее вокруг меня не так уж сильно заботило. Оказывается, он не принимает тех, кто «слишком хорошо адаптировался к своему времени».

– Понятно. – Взгляд Томихимэ недвусмысленно давал Химэкаве понять, что она считает его странным. Его это нисколько не смущало.

– Пожалуй, мне пора. Замок скоро закрывается, а я собирался просто познакомиться. Но я к вам еще зайду.

Химэкава Второй оторвал свой тощий зад от пола, и Томихимэ обнаружила, что поднялась вслед за ним.

– А, кстати… – Он бросил взгляд на южное окно и подошел к нему ближе. – Я же еще к Окику собирался заглянуть.

Томихимэ и Химэкава смотрели в окно, стоя бок о бок. Колодец Окику находился во внутреннем дворе замка – он не мог не обращать на себя внимание. Вокруг колодца, как всегда, толпились туристы, кто-то заглядывал вниз. Чуть поодаль стоял охранник.

– А ее там нет, – спокойно сообщила Томихимэ.

– В смысле – нет?! – чуть не поперхнулся Химэкава.

Томихимэ заткнула уши, притворяясь, что его голос прозвучал невыносимо.

– Да, ее давным-давно нет в колодце. Годов так с восьмидесятых. Незадолго до ее ухода у нас состоялся разговор. Окику всегда переживала по пустякам. Она зашла ко мне и спросила, достаточно ли времени она провела в колодце. Я ответила – более чем и я совершенно не против, если она уйдет. Заверила ее, что смогу позаботиться о замке сама.

– Понятно… Но все равно, не скрою – я расстроен.

– Но ты ведь даже не заподозрил ее отсутствие. Колодец такой же, как и всегда. И если предположить – то и с замком будет то же самое, если я уйду. Здесь наверняка все будет нормально и без моего присутствия. Ты ведь знаешь эту идею, будто мертвые навсегда привязаны к миру людей? Так вот, это просто людское высокомерие. Окику перенеслась в иной мир, и отлично проводит там время с этим своим красавчиком.

Томихимэ указала на место чуть к западу от железнодорожной станции. И хотя с такого расстояния он ничего не мог разобрать, Химэкава вежливо посмотрел в сторону, куда показывала Томихимэ.

– Но знаешь, что самое забавное? Даже после перехода в иной мир она по-прежнему считает тарелки! Похоже, ее связывает с ними сама судьба или что-то в этом роде. – Томихимэ ухмыльнулась, но Химэкава на нее не смотрел. Снова и снова он как завороженный вглядывался в пространство между колодцем и той точкой, куда показала Томихимэ. Наконец он болезненно скривился и снова перевел взгляд на Томихимэ.

Она открыла рот и к собственному удивлению сказала – не без доли иронии:

– Ладно, я еще побуду здесь.

Его лицо так просияло от радости, что Томихимэ снова ощутила к нему вспышку презрения.

– Только не думай, что я собираюсь здесь торчать только потому, что ты меня попросил.

– Конечно нет, – сказал Химэкава. – Поговорим об этом в другой раз, если и когда предоставится случай.

Он пару раз кивнул с серьезным видом.

Через пару часов после его ухода на замок опустилась ночь. Томихимэ пора было браться за свой вечерний ритуал.

Она неспешно прошлась по крепости, заглядывая в окна. Тишину заброшенного замка нарушал скрип дощатого пола у нее под ногами. Внизу лежал город Химэдзи. Укутанный тьмой, сияющий огнями из окон домов – этот город принадлежал ей. Это она знала наверняка. Белый, светящийся замок, в котором она жила, стал ее существом. Это было ее место – бесспорно, неотвратимо ее.

Источники вдохновения

«Наводим красоту» – пьеса для театра кабуки «Дева из храма Додзё».

Многие годы в храме Додзё не было колокола. Легенда гласит, что однажды молодая девушка по имени Киёхимэ влюбилась в Антина, красивого священника, поступившего на службу в этот храм. Как полагалось священнику, Антин всячески препятствовал поползновениям Киёхимэ и, не выдержав очередного отказа, ее любовь превратилась в жгучую ненависть – а сама она обернулась в яростного огнедышащего змея. Напуганный до смерти, Антин побежал в храм Додзё и спрятался под его огромным колоколом. Тогда змей обвил колокол и пускал из горла струи пламени до тех пор, пока нагретый его телом колокол не начал плавиться и несчастный не сварился заживо.

С тех пор в Додзё не только обходились без колокола, но еще и закрыли прихрамовую территорию для женщин. Действие пьесы кабуки начинается с того, что храм наконец-то получает в дар новый колокол, и в честь этого события готовится праздничная церемония. К храму прибывает прекрасная молодая девушка, которая представляется странствующей танцовщицей по имени Ханако. Молодые монахи, очарованные ее красотой и воодушевленные ее желанием поучаствовать в церемонии, пускают ее в храм. Ханако вступает в храмовый двор, начинается танец. Спустя время монахи понимают, что дело неладное, но уже слишком поздно. Ханако взмывает на вершину храмового колокола и провозглашает, что она – дух Киёхимэ.

«Пионовые фонари» – ракуго «Пионовый фонарь», по мотивам одноименного рассказа.

У этой знаменитой истории есть переложение для ракуго. Там происходит следующее: девушка по имени Оцую встречает ронина – лишившегося господина самурая – Синдзабуро Хагивара. Они влюбляются друг в друга, но им нельзя быть вместе, потому что они принадлежат к разным сословиям. Оцую так тоскует из-за несчастной любви, что в конце концов гибнет. Наступает Обон, день мертвых, и Оцую появляется у дверей Синдзабуро: случается долгожданное воссоединение. Вскоре она начинает навещать его каждую ночь, и в руках всегда держит пионовый фонарь.

Синдзабуро чахнет на глазах, и живущий у него подмастерье решает, что в него вселилась злая сила. Подмастерье вешает на дверях дома специальный оберег, который не дает призраку Оцую войти. Ночные прохожие замечают печально колышущийся возле дома Синдзабуро пионовый фонарь.

Однако позже подмастерье с женой решают, что смерть Синдзабуро будет им выгодна, и снимают оберег. Фонарь, весело качаясь, влетает внутрь. Наутро Синдзабуро находят мертвым – в обнимку со скелетом.

«Сверхспособность»: «Ёцуя-кайдан» и «Итикава дзуцуми-кайдан» (а также ракуго по мотивам).

«Ёцуя-кайдан», пожалуй, самая известная японская легенда о призраках.

Семья Иэмона решает, что ему необходимо жениться на другой женщине, и отправляют его нынешней супруге Оиве отравленный крем для лица, который должен ее изуродовать. В ужасе от ее нового облика, Иэмон просит брата Такуэцу изнасиловать Оиву, чтобы у него появился законный предлог для развода. Такуэцу на это не решается, а вместо этого показывает Оиве ее отражение. Она впадает в ярость и в неистовстве бросается на меч, гибнет, а после возвращается в виде ищущего мести призрака.

Окон – бывшая гейша из другой легенды. Она заводит отношения с Дзирокити, заядлым игроком. Пара женится, но из-за мотовства Дзирокити дома вечно нет денег. Через некоторое время у Окон появляется чирий на лице, который не проходит, и она тяжело заболевает. Дзирокити уходит из дома в поисках заработка на лечение супруги, пообещав ей вернуться через десять дней. На одиннадцатый день он приходит домой и не обнаруживает Окон. Окон еще вернется к нему – но позже, когда Дзирокити женится на другой женщине.

«Вот так улов!»: Коцуцури, или Костяная рыбалка – ракуго.

Таикомоти – гейшу-мужчину – однажды пригласили порыбачить на реке на лодке в большой компании. Ему не очень хотелось ловить рыбу, но когда собравшиеся стали состязаться друг с другом, он решает поучаствовать и вылавливает из воды скелет. Охваченный ужасом и отвращением, он хочет выбросить его назад в реку, но хозяин лодки предлагает отвезти останки в храм и предать погребению. Он так и делает, а после возвращается домой. Рано утром на следующий день к нему стучится девушка.

Гостья рассказывает таикомоти о своей тяжелой судьбе: она покончила с собой, бросившись в реку. Но благодаря ему она теперь спасена. Разбуженный сосед приходит выразить свое недовольство, и таикомоти рассказывает ему о случившемся. Сосед – который был совсем не прочь найти себе подругу – решает провернуть такой же трюк, находит скелет и хоронит его со всеми почестями. К огромному разочарованию соседа, отблагодарить его является военачальник Гоэмон Исикава.

«Ревнивица» – ракуго «Кот Таданобу».

Однажды подмастерье прекрасной певицы дзёрури Дзирокити застал свою наставницу в компании саке и красивого женатого мужчины по имени Цунэкити. Дзирокити охватила зависть, и он пришел к супруге Цунэкити, Отове, о ревнивости которой ходили легенды. Отова, конечно же, впала в бешенство. В порыве ревности она хочет изорвать на мелкие кусочки кимоно своего мужа, и Дзирокити подстегивает ее сделать это – а еще перебить всю посуду в доме. Однако Дзирокити оказался так назойлив, что Отова, напротив, одумалась, и, придя в себя, она заявляет, что ее супруг все это время находился в соседней комнате и не выходил из дома. Но даже увидев Цунэкити собственными глазами, Дзирокити продолжает настаивать на том, что был свидетелем неверности. Цунэкити решает пойти в дом певицы – и там он, разумеется, встречает самого себя, довольного и попивающего саке в ее компании. В конце концов оказывается, что двойник Цунэкити на самом деле кот – который котенком лишился обоих родителей – их поймали и содрали шкуры, чтобы изготовить струны для сямисэна[33], который теперь хранится в доме певицы дзёрури. Тоскующий по маме с папой кот перевоплотился человеком, чтобы попасть домой к исполнительнице и снова увидеть их.

«Возлюбленная» – ракуго «Ханконко».

Ронин заселяется в новый дом и начинает причинять беспокойство соседям: звонит в колокольчик по ночам. Когда староста квартала приходит узнать, в чем дело, тот объясняет, что таким образом чтит память своей умершей жены. Ронин признается, что получил от супруги особые благовония, которые могут вызывать ее душу с того света. И теперь, когда он зажигает их и начинает звонить в колокольчик, жена приходит к нему. Староста просит показать, что ронин и делает. Тогда староста хочет, чтобы ронин поделился с ним этим благовонием – он тоже хочет повидать умершую супругу. Однако несмотря на все просьбы старосты, ронин отказывает ему. Рассыпаясь в извинениях, он утверждает, что это единственное желание, которое он не сможет исполнить.

Охваченный желанием повидать умершую жену, староста решается раздобыть благовоние самостоятельно – и покупает себе, как он думает, такое же – но на поверку оно оказывается лекарством с похожим названием. Дома он зажигает его и ждет, что произойдет. Наконец он слышит стук в дверь и спешит открыть, уверенный, что стучится его супруга – а за дверью стоит его сосед, возмущающийся по поводу задымления.

«Лисьи будни» – ракуго «Тэндзинъяма».

Однажды один странный человек решил вместо всем привычного весеннего пикника под цветущей сакурой пообедать на кладбище. Закончив трапезу, он замечает торчащие из земли кости – и забирает их домой. Ночью ему является прекрасная женщина, которая в итоге становится его женой. Как-то раз он похвалился соседу, что жена-призрак обходится очень дешево – и сосед отправился в храм, чтобы обзавестись такой же. Ничего не вышло. Тогда он пошел в горы и там стал молиться о жене. По пути домой он встретил охотника, волочащего пойманную лису, и выкупил ее у него. Выпустив лису на свободу, он снова помолился – чтобы она оказалась хорошей женой. Тогда лиса обернулась женщиной, вернулась к нему и стала его невестой. Через три года, когда у нее родился сын, поползли слухи о ее лисьей сущности – и она бежала, оставив на занавеске послание: «Если соскучишься по мне, приходи в леса у подножия горы Тэндзин, что на юге».

«Няня» Косодатэ-юрэй, или «Няня-призрак», народная легенда.

Однажды вечером в двери кондитерской постучалась бледная молодая девушка. В руках у нее была монета, и она попросила какую-нибудь сладость. Кондитеру девушка показалась подозрительной, но тем не менее он удовлетворил ее просьбу. На следующий вечер она появилась снова, и так продолжалось до тех пор, пока на седьмой раз девушка не заявила, что денег у нее больше нет, и не предложила в качестве оплаты свой хаори.[34]

Когда наступило утро, кондитер вынес хаори за дверь. Мимо проезжал один зажиточный человек, который узнал хаори – точно такой же он клал в гроб своей умершей дочери, которую похоронили несколько дней назад. Кондитер объяснил, что произошло, и богач поспешил к могиле дочери – а когда прибыл туда, услышал, что из могилы доносится младенческий плач. Шесть монет, которые ей положили в гроб, чтобы расплатиться за переправу через реку, разделяющую этот и посмертный мир, исчезли, а в могиле лежит младенец и сосет конфету. «Ты стала призраком, чтобы спасти ребенка, который родился после твоей смерти! – воскликнул отец девушки. – Теперь я позабочусь о нем – ты свободна». Ее голова качнулась – словно в знак согласия. А ребенка вырастил отец вместе с монахами из местного храма, и, повзрослев, он стал известным священником.

«Эноки», «Тибуса-но эноки», ракуго.

Злодей Сасасигэ, применив недюжинную хитрость, проникает домой к Сигэнобу и его верной супруге Окисэ. В доме Сасасигэ подговаривает слугу убить Сигэнобу – он хочет занять его место хозяина дома и мужа Окисэ. Слуге приказано убить Сигэнобу и сына Окисэ – Маётаро. Когда слуга уже замахнулся, чтобы бросить мальчика в реку, появился призрак Сигэнобу и спас ребенка. Тогда слуга решил втайне вырастить мальчика, а выкармливать его стало эноки – особое дерево в Акасака-мура, деревеньке под Токио, которое, по легендам, давало молоко.

Между тем у Окисэ рождается сын от Сасасигэ, но умирает. Ее грудь опухает, и она исцеляется смолой дерева эноки. Погибший супруг является ей во сне и причиняет страдания. Сасасигэ в гневе бьет Окисэ в грудь, и она умирает, а сам он сходит с ума. В Акасака-мура его находит Маётаро и убивает при помощи призрака Сигэнобу.

«Пламя внутри», или «Яоя Осити» – Осити, дочь зеленщика – народная легенда.

В Японии у каждого буддийского храма и синтоистского святилища имеется свой уникальный оттиск, который называется сюин. За небольшую плату посетители могут попросить храмового каллиграфа (часто это один из монахов в случае с буддистким храмом или каннуси[35] – в синтоистском святилище) сделать печать с этого оттиска – ее наносят специальными красными чернилами, отмечая день посещения и название храма. Такие печати часто коллекционируют – их собирают в специальных альбомах, которые называют сюинтё.

«Новенькая»: народная легенда Дзасики вараси.

Дзасики вараси – всеми любимый представитель семейства ёкаев. Это духи детей, которых можно узнать по стрижке под горшок. Чаще всего они селятся в дзасики – традиционных гостевых помещениях домов. Хотя дзасики вараси и любят проказничать, увидеть такой дух считается хорошей приметой. Также считается, что они приносят удачу обитателям домов, в которых живут.

«Команда Сарасины» Момидзи-гари, Созерцание кленовых листьев – кабуки.

Пьеса кабуки, на которой основан этот рассказ, восходит к более ранней классической пьесе театра но – по ней был снят первый в истории Японии кинофильм. Воин по имени Тайра-но Корэмоти охотился в горах на оленей и наткнулся на прекрасную девушку в сопровождении свиты, которая устроила в горах пикник с традиционным созерцанием осенних кленов. Он собирался просто проехать мимо, но девушка остановила его и упросила выпить вместе с ней. Она оказалась демоницей по имени Сарасина-химэ. Сарасина-химэ наложила на Корэмоти заклятие, после чего он уснул беспробудным сном – и тогда вмешался бог-покровитель этой горы, клинком которого Корэмоти одолел демоницу.

«Выходной» – Синобиёри кои ва кусэмоно (Странный ночной гость) – кабуки.

Молодой воин Мицукуни осматривал развалины дворца Тайра-но Масакадо и был застигнут проливным дождем. Мицукуни укрылся в развалинах и уснул. Проснувшись, он обнаружил рядом с собой прекрасную таинственную девушку, одетую как куртизанка. Та призналась Мицукуни, что давно в него влюблена. Воин заподозрил неладное и решил проверить ее, пересказав легенду о последней битве Тайры-но Масакадо. Девушка не смогла сдержать слез, и так воин опознал в ней дочь Масакадо – Такияся-но химэ. Поняв, что ее чары не подействовали, она предложила Мицукуни нарушить его клятву перед кланом Тайра и вместе с ней затеять восстание. Мицукуни отказался и позвал на помощь своих соратников, которых принцесса с легкостью одолела с помощью магии, после чего исчезла и вызвала сильное землетрясение, а Мицукуни едва спасся из-под обвалившихся руин. В конце пьесы принцесса появляется вновь – верхом на огромной жабе и разворачивает боевое знамя Масакадо.

«Расти коса»: «Третий год», «Саннэммэ» – ракуго.

Эта сказка повествует о женщине, которая, будучи при смерти, взяла с мужа обещание: если тот после ее смерти женится снова, то в первую брачную ночь с новой женой она явится и прогонит ее, напугав до полусмерти. В какой-то момент план дал трещину: оказалось, ей нужно было три года ждать, пока у нее снова отрастут сбритые по обычаю в день похорон волосы. «Без волос я перед ним не появлюсь», – думала она.

Когда она наконец явилась ему, муж уже и думать забыл о своем обещании. У них с новой женой уже родился ребенок.

«В десятку» – ракуго «Сараясики».

Классика кайдана – история прекрасной Окику, бывшей на службе у самурая. Самурай пытается склонить ее к близости, но она пресекает его попытки. Тот, охваченный азартом, убеждает Окику, будто по ее вине из дома пропала одна из десяти бесценных тарелок. Окику пересчитала тарелки множество раз, но десятая так и не нашлась – и ей ничего не оставалось, кроме как упасть на колени и признать свою вину. Самурай любезно согласился простить ее – при условии, что она станет его любовницей. Окику отказалась – и тогда он бросил ее в колодец, где девушка погибла.

По поверьям, призрак Окику все время считает до девяти, а на десятый счет издает душераздирающий вопль. Успокоить ее дух сможет тот смертный, который громко прокричит в нужный момент: «Десять!»

«Седьмое небо»: Тэнсю-моногатари («Повесть о крепости») – пьеса.

Пьеса Кёка Идзуми рассказывает историю призрачной Томихимэ, наблюдающей с башни замка Химэдзи, где она обитает в сопровождении свиты женщин-служанок, за лихим сокольничим Дзюсоноскэ Химэкавой. Волшебная сила Томихимэ помогла ей поймать сокола, принадлежащего хозяину Химэкавы – девушка подарила птицу своей сестре Камэхимэ. Юный Химэкава приходит в замок вернуть сокола – там они встречаются и влюбляются друг в друга.

Сноски

1

Традиционный японский десерт. Выпекается на основе бобов адзуки (Здесь и далее прим. пер.).

2

Литературные тексты, построенные вокруг графической составляющей, условно похожие на европейские комиксы, но имеющие выраженную национальную специфику.

3

В японских легендах и поверьях – сверхъестественные существа, обычно недобро настроенные к людям.

4

Эпоха правления клана Токугава, когда власть в Японии принадлежала воинскому сословию.

5

Самурай, по тем или иным причинам не служащий конкретному господину.

6

Традиционный японский десерт в форме кубиков, похожий на европейскую пастилу.

7

Японский литературный и театральный жанр, созданный в XVI–XVII веках, в котором артист в характерной экспрессивной манере произносит тексты юмористического содержания.

8

Традиционные японские фонари, которые обычно размещают в саду, но есть и компактные модели для дома. В древности они были каменные, а сейчас делаются и из легких материалов.

9

Традиционный японский праздник. В этот день граница между миром живых и мертвых становится эфемерной и духи могут воплощаться в нашем мире.

10

Официальная продукция с символикой музыкальных коллективов, отдельных исполнителей, спортивных команд, кинофильмов и прочего.

11

Разновидность японского стритфуда. Рис с начинкой, который заворачивают в листья нори.

12

Исторический период в истории Японии (1603–1868), время правления клана Токугава. Начался с назначения Токугава Иэясу сёгуном в 1603 году и завершился снятием с себя полномочий сёгуном Токугава Ёсинобу в 1868 году.

13

Маленькая овальная красно-коричневая фасоль с белой полоской.

14

Произведение Мурасаки Сикибу, один из главных текстов древнеяпонской литературы, который активно читают и интерпретируют и в наше время.

15

«Кохаку ута гассэн» – популярный в Японии конкурс эстрадной песни, который проводят ежегодно 31 декабря.

16

Японское блюдо: рис с овощами, яйцом и свиной котлетой. Карри-кацудон – то же самое с добавлением соуса карри.

17

Суп с лапшой и жареным тофу. Слово «кицунэ» означает «лиса».

18

Французский десерт, выпечка из дрожжевого теста кольцеобразной формы. Фактически является разновидностью ромовой бабы.

19

Французский десерт из подслащенного каштанового пюре в виде вермишели, политый взбитыми сливками.

20

Цветущее растение с ярко выраженным ароматом. Популярен, например, чай с османтусом.

21

Распространенное в Японии дерево с колючками из семейства розовых с круглыми листьями, а также съедобный мучнистый грушевидный плод этого дерева.

22

Блюдо японской кухни из пресного риса, слепленного в виде треугольника или шара. Обычно в онигири кладут начинку и заворачивают в лист сушёных водорослей нори.

23

Один из видов лапши из пшеничной муки, характерный для японской кухни.

24

Печати из киновари, которые принято собирать в специальный альбом – сюинтё. Такую печать могут оставить в альбоме посетителя служители храма. Существуют специальные паломнические маршруты, проходя которыми люди собирают памятные альбомы.

25

Традиционная японская рисовая бумага.

26

Традиционная японская сладость, которую готовят из рисовой муки.

27

Традиционный японский праздник. Название отсылает к цифре семь, а сам праздник отмечается седьмого числа седьмого месяца, когда по легенде встречаются небесные возлюбленные – звезды Вега и Альтаир (Ткачиха и Волопас). В этот день принято загадывать желание.

28

Традиционная миниатюрная статуэтка, которую принято было носить как часть традиционного костюма (кимоно) в качестве аксессуара.

29

Альбом для коллекционирования печатей сюин.

30

Существа, покровительствующие какому-либо месту и постоянно обитающие в нем.

31

Рисовые пирожки. Обычно в них добавляют начинку в виде бобовой пасты – анко.

32

Представительница неформальной культуры.

33

Трехструнный щипковый музыкальный инструмент с безладовым грифом и небольшим корпусом, общей длиной около 100 см.

34

Традиционная японская одежда. Ближайший аналог – кардиган.

35

Главный служитель в синтоистском святилище.

Content

Аоко Мацуда
Где обитают дикие леди

Наводим красоту

Пионовые фонари

Сверхспособность

Вот так улов!

Ревнивица

Край диких женщин

Возлюбленная

Лисья жизнь

Няня

Эноки

Пламя внутри

Новенькая

Команда Сарасины

Выходной

Расти, коса

В десятку

Седьмое небо

Источники вдохновения

Сноски