Дея Нира

Незримые тени

Некоторые истории словно натянутые нити между пальцев: сразу видно, где начало, а где конец. Другие – повод испытать себя на терпеливость: придется потратить немало времени, чтобы размотать весь клубок.

Анна

Маленькая Анна исчезла темной холодной ночью.

Ребенком она была не самым послушным, но к ужину возвращалась всегда вовремя. Поэтому, когда после назначенного времени прошло еще тридцать минут, ее мать и отец испытали тревогу. Громкие оклики не привели ни к какому результату. Не оказалось ее даже в самом отдаленном уголке сада, где Анна соорудила себе шалаш из подручных средств.

Всхлипывающая мать побежала к соседям, у которых была маленькая дочка, но та испуганно вытаращила глазенки и, отчаянно тряся головой, заверила, что в последний раз переговаривалась с Анной через изгородь несколько часов назад.

Поднялся переполох. Через час уже весь городок знал, что пропала маленькая девочка.

Откликнулись все жители Скальной Гряды, но поиски осложнялись неумолимо наступающей темнотой. Вдоль поросшего лесом океанского побережья потянулись фигуры, озаряемые легкими отблесками фонарей и светильников.

Давно жители Гряды не испытывали столь тягостного и беспокойного чувства. Их скромный, патриархальный и домашний мирок был избавлен от волнений Большой Земли. Им удавалось сохранять спокойное добродушие в своих домах и сердцах. Здесь мужчины оставались мужчинами, а женщины – женщинами. Ни одной родившейся здесь девушке не приходили в голову мысли о нежелании выходить замуж. Здесь мечтали о домашнем очаге, работящем муже, хорошей хозяйке-жене и стайке веселых ребятишек.

Детей тут особенно любили. Другое такое место на земле еще стоило поискать. Судя по всему, богиня семьи и плодородия благоволила к местным жителям.

Может, мужчины и прикладывались к стакану, особенно пасмурными осенними и зимними вечерами в местном кабаке, а их грубоватые шутки могли смутить чьи-то невинные уши, но при всем этом они были похожи в своем мировоззрении: мужчина – глава семьи, ее оплот и защита, женщина – мать и заботливая жена, прощающая мелкие недостатки своему мужу. Помыслить о том, что кто-то из здешних мог похитить ребенка, казалось невозможным.

Так что пропажа маленькой девочки для небольшого городка стала настоящим потрясением, ведь тут на свадьбы и похороны собирались вместе, знали каждого по имени. Вместе смеялись и плакали. Одиночество было не в чести.

Каждый, кто ободряюще похлопал по плечу отца Анны в ту ночь и твердым голосом говорил, что они ее непременно найдут, в глубине души готовился к худшему. Знал это и сам отец девочки.

Кристина, мать Анны, несмотря на попытки заставить ее остаться дома, бесстрашно ходила с фонарем в темной лесной чаще, куда бы она ни за какие деньги не пошла после захода солнца.

Предания и легенды Скальной Гряды о потустороннем мире стали частью этих мест. Здешние убеждения покоились на диковинной смеси веры во всевидящего, карающего Бога и фантастическую природу их края. Вера в ангелов и второе пришествие была столь же сильна, как и то, что в воде обитают русалки, а в лесу поджидает его хозяин – Лесовик.

Но сейчас любая страшная легенда казалась сущим пустяком. Быть матерью означало отбросить любые сомнения и презреть страх за свою жизнь. Возможная встреча с Лесным Хозяином не могла остановить женщину, разыскивающую свое дитя. Все свои помыслы она обратила к другой Матери, когда-то потерявшей своего ребенка. Сейчас могла помочь только Пресвятая Дева. К ней одной обращались с горячей молитвой.

Время шло.

Поисковые отряды прочесывали окрестные овраги и побережье вдоль и поперек, пока небо не затянуло густыми черными облаками, а луна, мягко озарявшая землю, словно большой светлячок, не скрылась из вида. Ночь поглотила всех, кто попал в тот миг под сень ее темного покрывала.

Пришлось отложить поиски до утра, чтобы возобновить их с первыми лучами солнца. Что и говорить, убитые горем родители не сомкнули глаз до самого рассвета, впрочем, как и большая часть жителей Скальной Гряды.

Давно здесь не происходило подобного, и, уже вернувшись домой, многие отцы, даже те, кто обычно скупились открыто проявлять чувства, обняли своих детей, ощутив прикосновение первобытного страха сродни тому, что испытывают животные, потеряв детеныша. Но этот инстинкт стократно усиливался у людей, взявших на себя бремя ответственности родительского обета. А кроме того, познавших непреодолимую силу любви.

Раннее утро выдалось туманным. Над берегом клубились белые нити, мешавшие видеть его. Но скоро рассвет вошел в свою полную силу, и серая тьма отступила перед беспощадным огненным светилом. Люди встретили солнце ликованием и страстными молитвами.

Отлив только начался, поэтому решили исследовать ту часть мыса, которую подтопило вчера ночью.

Вода постепенно отступала, обнажая обломки скал и нагромождения камней с намотанными на них водорослями. Под ногами то и дело пробегали крабы, суетливо покачивая клешнями, а потом в панике метались взад и вперед, испуганно косясь на незваных пришельцев. Но людям было не до этого. Они пристально вглядывались во все пригорки и углубления, созданные силой океана.

Под тяжестью сапог хлюпала вода и потрескивали раздавленные пустые раковины. Сейчас эти звуки не приносили того умиротворения, которое возникало от обычной прогулки вдоль океанской кромки. Над спокойной поверхностью воды в солнечных бликах неслось и терялось надрывное: «Анна! Анна!».

Когда берег стал понемногу уходить наверх, превращаясь в утес, на лица людей опустилась тень. Они продолжали поиски, но надежда таяла с каждым шагом, совсем как тот туман, что ранним утром покрывал побережье. Утес был так велик, что казался необъятным и бесконечным.

Если бы какой-то слабый человек оказался под этой отвесно нависающей громадой во время прилива, то сразу стало бы ясно, каков будет исход. Человеку ни за что не взобраться наверх. Не ухватиться пальцами за скользкие камни. Его неизбежно собьют с ног, накроют тяжелые потоки соленой воды и утащат в темные глубины.

Люди боялись произнести вслух то, что так хотелось сказать. Они смотрели вниз и тщетно пытались найти следы маленьких ног, хотя это и было немыслимо. Они это знали и все же продолжали смотреть, пусть даже против всякой логики. Если девочка и прошла здесь, то неукротимая мощь океана давно стерла все следы. Сколько бы раз тут ни ступали люди, всякий раз они своими глазами видели, как меняется отмель.

Сейчас вода уже далеко ушла, но люди знали, что это ненадолго и спустя несколько часов неумолимые волны вновь захлестнут песок и камни. Оставалось совсем немного времени. Одна за другой текли драгоценные минуты, набегая друг на друга. И с этим тоже ничего нельзя было поделать.

Если бы сейчас кто-то проник в головы этих сосредоточенных на поиске маленькой девочки мужчин и женщин, он бы услышал: «совсем одна, совсем одна», «не уберегли малютку», «напрасно ищем, отдала душу Господу», «бедный ребенок». Их лица были одинаково напряженными и сосредоточенными. Обрывки тревожных мыслей носились в их головах, словно стая взбудораженных пчел.

– Анна! Анна!

Визгливые чайки носились над берегом, собирая оставшуюся после отлива рыбу. Заплывая на отмель в прибрежные впадины и ямы, глупые рыбешки становились вскоре добычей прожорливых птиц.

Отец Анны шел впереди. Иногда у него сдавливало в груди и перехватывало дыхание. От отчаяния и бессилия подкашивались ноги

«Как же так?» – думал он. Чувствовал себя столетним стариком, не способным передвигаться.

Внезапно океан словно распахнулся перед ними. Люди обогнули скальный мыс, где в самом его конце утес делал резкий поворот и совершал свой плавный спуск к воде, чтобы слиться с береговой линией. Еще двести шагов и перед ними вновь возникнет лесная чаща. Вот и погода снова начала портиться.

Пока они шли, солнце, словно устав светить все утро, стало готовиться к обеденному отдыху. Уже собрались пухлые молочно-серые облака, а вскоре упали первые капли дождя.

Отец Анны внезапно резко остановился, как-то безумно и обреченно поглядел на следовавших за ним людей. Ком в горле мешал ему. Наконец он справился с ним.

– Эй, Мартин, – сказал один из мужчин, – скала кончается. Сейчас выйдем к просеке. Мы как раз еще не смотрели у торфяных болот.

– Да, вижу, – обронил тот глухо.

Стараясь не замечать исполненных жалости взглядов, обращенных на него, он пошел дальше, чувствуя, как неожиданная ярость закипает в нем.

«Что они так смотрят? Надежда еще есть!»

Злясь на них и на себя, он прекрасно осознавал причину этой злости. Ему было страшно так, как никогда прежде. Еще и проклятый дождь усиливался, низвергаясь из серых облаков. Морось смешивалась с океанской поверхностью, становясь новым прохладным клубком тумана, мешавшим видеть.

У подножия скалы, где обнажился песок и камни, вдруг открылось углубление, словно странная ухмылка на базальтовой плите, зиявшая как беззубый рот. А потом события завертелись, словно представление на рыночной ярмарке.

В темном проеме из ниоткуда возникла маленькая девичья фигурка, будто по мановению волшебной палочки перед смертными предстало мифическое морское создание.

Длинные темные волосы облепили ее плечи, падая на грудь, платье было мокрым, а подол грязным. На ножках ни башмачков, ни чулочков. Лицо казалось бледным, застывшим, но глаза на этом лице были живыми, черными и огромными.

Все остолбенели от неожиданности, замерли, как вкопанные, ведь у каждого мелькнула мысль о том, что это невозможно! Она – не настоящая! Это видение!

Они слишком долго ее искали, вглядываясь во тьму, в воды океана. И теперь проклятая усталость дает о себе знать! Но все это прошло через секунду, а затем у всех одновременно вырвался не то вздох, не то крик.

Все к ней бросились, заговорив разом, принялись растирать холодные ручки и ножки, закутывать в теплую шаль. А Мартин подхватил девочку, как перышко, прижимая к плечу, задыхаясь от переполняющих его чувств, не переставал повторять ее имя и уже не отпускал до самого дома, неся на дрожащих от волнения руках.

Вот так маленькая Анна и нашлась.

Сперва никого не смутило, что она молчала. Слишком много пережил ребенок, и всем была понятна ее неразговорчивость.

Но она продолжала хранить молчание и на второй день, и на третий. Когда ей заглядывали в глаза, то казалось, будто она смотрит не на человека, а сквозь него. Тут уж родители снова забеспокоились.

Решили позвать священника.

Он прочел несколько молитв, окропил святой водой весь дом и саму Анну. Девочка никак не реагировала на это действо, но как только священник ушел, она подняла голову и зрачки ее расширились. Голубые глаза снова стали черными. Совсем как тогда в пещере! Плотно сомкнутые губы разжались. И тут малышка медленно, но четко произнесла каким-то чужим, низким и спокойным голосом:

– Он умрет, как только увидит яркий свет.

Кристина, невзирая на бесконечное счастье от того, что дочь нашлась живой и невредимой, ощутила, как по спине внезапно пробежал противный холодок. Куда делся нежный голосок ее дочурки?

– Что ты сказала, милая?

Лицо Анны напряглось, по телу прошла сильная дрожь. Ее широко распахнутые глаза были прикованы к двери, через которую только что вышел священник.

– Он скоро умрет.

Мать так и залилась слезами. Глаза девочки казались стеклянными, холодными, а голос был страшным, словно доносился из подземелья. С тех пор как малютка появилась в доме после своего исчезновения, она ни разу не улыбнулась, а тут еще и это.

Мартин поехал в город и привез лучших врачей, которых смог отыскать.

Те осмотрели Анну по очереди и ничего опасного не нашли. Физически она казалась абсолютно здоровой. К тому же, девочка вновь заговорила своим обычным детским голоском, поэтому врачи вынесли вердикт: ребенок пробыл сутки в холодной пещере и ни с кем не разговаривал. Изменение тембра голоса связано именно с этим. Волноваться было не о чем.

Она и в самом деле стала такой, как прежде. Румянец вновь заиграл на ее щеках. Вернулся аппетит. Но родители никак не могли взять в толк, что же с ней приключилось. Расспросы ни к чему не привели. Анна повторяла одно и то же. Она заигралась на берегу, а когда стемнело и вода начала подниматься, испугалась и спряталась в пещере. Было темно и страшно, а больше она ничего не помнит.

Все успокоились.

Жизнь неспешно потекла своим чередом. Только как-то утром зашла соседка навестить Кристину и рассказала последнюю новость: священник, что приходил к Анне, скончался накануне от удара молнии.

Эту историю Анна слышала множество раз.

Странное, загадочное происшествие из детства. Когда-то ее исчезновение взбудоражило Скальную Гряду. Но еще больше, чем счастливое спасение, жителей городка потрясла другая, более пугающая новость: малютка Анна начала предсказывать будущее и видеть больше, чем доступно простым смертным.

С тех пор ни она, ни ее семья не знали покоя.

Соседка, охая и вздыхая, поведала историю со священником на городской площади торговке грушами. Та поделилась новостью с товарками, и к вечеру Скальная Гряда гудела, как растревоженный улей.

Всем было страсть как интересно выяснить главное: это дар небесный или же, что гораздо хуже, бесовский? Кто знает, что произошло с девочкой во тьме? И какие силы смогли защитить ее, одинокого, заблудившегося ребенка, от холода и смерти?

В каждом доме с пылом обсуждали столь волнующее событие. Во-первых, в здешних местах редко случалось подобное, а это значит, что любое происшествие было похоже на то, как если бы в тихий пруд забросили гигантский камень. Во-вторых, не каждый день сообщают, что обычная, веселая прежде девочка начинает впадать в оцепенение и говорить мужским голосом о гибели служителя Господа. И что еще интереснее, говорить правду.

После предсказания смерти священника Анна поведала одной бездетной паре, безуспешно пытавшейся завести ребенка вот уже много лет, скорое рождение малыша.

– Это будет мальчик с родинкой на лбу, – предрекла она.

И вот, пожалуйста! Вскоре оказалось, что девчонка права!

Разговоры дошли до городского судьи и, чтобы предотвратить волнения в городе, он решил испытать ребенка.

Внешне девочка походила на своих сверстниц, и ничто не выдавало в ней сверхъестественных способностей. Анна послушно отсидела церковную службу и даже трогательно спела несколько псалмов. Не испугалась она ни святой воды, ни причастия. Стало быть, ничего демонического в ней быть не могло.

Все вздохнули с облегчением. Значит, девочка отмечена особым даром Божьим, который должен утешать простых людей.

Теперь не проходило и дня, чтобы у порога дома родителей Анны не собиралось с десяток человек. Кто-то выходил оттуда счастливым и довольным, кто-то задумчивым, но случалось, что и рыдали навзрыд. Сама девочка, после того как заглядывала в судьбы других людей, чувствовала слабость и порой теряла сознание.

Мать переживала за нее и говорила отцу, что этот «дар Божий» доведет ребенка до гибели. Впрочем, Анна довольно быстро приходила в себя, словно ничего не случилось и вновь с готовностью заглядывала в человеческие судьбы, читать тайны которых стало ее призванием.

Вскоре она поняла, что не нужно говорить людям все то скрытое, что удавалось узнать. Будто какая-то мудрость открывалась ей вместе с каждым новым видением. Кое-где она старалась смягчить жестокую правду, но радостные события всегда сообщала полностью. И хотя людей немного пугало то состояние, в которое она впадала, любопытство и благодарность за приоткрытую завесу тайн их судеб, оказывались сильнее.

Девочка никому не отказывала в помощи, и люди в своем большинстве искали способ отблагодарить ее. Один богатый фермер подарил семье Анны корову, и теперь у них всегда было свежее молоко. Состоятельные горожане не оказывались в долгу и всегда оставляли щедрое вознаграждение.

– Погляди, Кристина, – растерянно говорил отец, обращаясь к жене, показывая на довольно внушительную сумму денег, скопившуюся в деревянной шкатулке, – будет нашей дорогой девочке доброе приданое. Выдадим ее за самого лучшего жениха в округе.

Самой Анне мысли о замужестве не приходили ни в десять, ни в пятнадцать, ни в двадцать лет.

Хотя она и превратилась в привлекательную девушку, ни один мужчина не волновал ее воображение. Ее искренним желанием стало помогать другим людям, утешать их и спасать, если это возможно. В свою же судьбу она предпочитала не заглядывать, но не потому что страшилась ее. Девушка не видела в этом необходимости, уповая на провидение.

К ней ехали за помощью, утешением и советом, и Анна терпеливо принимала всех, хотя порой откровения давались тяжело.

С возрастом она стала видеть больше образов.

Они становились четкими, целостными и ясными. Все чаще видения приобретали вид истории, в которой переплетались судьбы других людей, незнакомых ей. Это было волнительно, увлекательно и страшно, но она не допускала и мысли, что может оставить это занятие. Когда Анне исполнилось двадцать два года, в ее черных волосах появились яркие белые пряди.

– Деточка, ты принимаешь все так близко к сердцу, – говорила ее мать. – Такая добрая, всем готова помочь. Замуж бы тебе выйти, и я успокоюсь. Вот отец смотрит на тебя с небес и, готова поклясться, молит всех святых о твоем благополучии.

Но Анна лишь улыбалась уголками губ. Если бы она могла, то рассказала бы о мире бесчисленных духов, о тайнах жизни и смерти. Но не имела права. Когда-то, во мраке холодной пещеры девушка дала одно обещание, обретая силу, и нарушить этот обет означало пошатнуть хрупкое равновесие.

Теперь они с матерью жили в каменном домике, увитом плющом и дикими розами, построенном на месте их старого деревянного. Вставала Анна до зари, открывала ставни и впускала свежий морской воздух в дом. Затем обязательно совершала прогулку вдоль берега, любуясь восходящим солнцем и пробуждающимся океаном.

Прогулка была делом привычным и необходимым. Запах морской воды, соленого ветра и водорослей, занимающийся несмелый рассвет проясняли мысли и чувства лучше всего.

В такие мгновения она была наедине с океаном. Он огромный, синий, отражающий в себе небо, грозный в своем гневе, но неизменно завораживающий. И она – маленькая девчонка из прибрежного городка, молчаливая хранительница тайн, в которые ее посвятили неведомо за какие заслуги.

Солнце медленно загоралось где-то там, за далеким горизонтом. Песок и камешки хрустели под ногами. Анна обожала эти шорохи, всплески, движения волн в спокойную погоду или, напротив, нервные, резкие движения воды, стоило пробудиться сердитым северным ветрам.

Она черпала силы, глядя в черный омут океана, чувствовала дыхание воды, ее необъятную таинственную магию. Ту, что была с начала времен.

Анна взяла часть этой магии, потому что так предназначено. Ей доверили один из секретов, скрытых от большинства людей, чтобы сделать мир лучше.

Лавка старых вещей

Подвижный голубой «форд» остановился на городской площади около девяти часов утра. Из него вышла стройная темноволосая девушка и огляделась. Женщины махали ей, а мужчины приподнимали головные уборы.

– Доброе утро, Анна! Как поживает ваша матушка?

– Когда заглянете к нам на чай?

– Ваш совет очень пригодился! Весьма благодарны!

Девушка испытывала и неловкость, и радость от их приветливости. Ей нравилось осознавать, что она не чужая здесь, и в этом не было ни гордыни, ни тщеславия.

Начинался туристический сезон, и городок наполнялся приезжими. Океан, мягкий летний климат, буйная зелень лесов, аккуратные домики с красными черепичными крышами в окружении садов и цветников делали городок невероятно красивым и живописным местом.

Когда-нибудь она тоже покинет Скальную Гряду, пересечет океан и посетит все прекрасные столицы мира. А пока ей нужно успеть забежать в аптеку, чтобы купить лекарства для матери, и, конечно, не обойти вниманием книжный магазин.

Часто она приобретала книгу, ехала домой в предвкушении, что сядет у окна или на берегу, вдохнет запах страниц с типографской краской, мысленно отправится в путешествия по городам и странам, узнает о жизни других людей, переживет с ними приключения. Раз за разом она привозила новые книги домой и… ставила на полку, обещая начать читать сейчас, ну, или чуть позже.

Их становилось все больше, а места на полках все меньше. Книжный город рос, каждой отводилось свое место, и каждой из них Анна дала обещание. И оттого немного переживала, проходя мимо стеллажа.

«Скоро! – говорила она. – Вот увидите! Совсем скоро вы все побываете в моих руках. Дайте мне немного времени».

Ей нравилось это ощущение, которое испытывает коллекционер, добывающий вещь за вещью, бережно хранящий свои сокровища. Книги молча ждали своего часа. Они знали, что Анна сдержит обещание, ведь книги должны быть открыты и прочитаны. Им необходимо говорить, необходимо позволять человеческим пальцам касаться их гладких или шершавых страниц, впитывать соль от неизбежно проливающихся над ними слез радости или печали.

Девушка все это знала.

Каково это взять перо и вывести первые фразы?

Вот они у тебя в голове, роятся, словно беспокойные пчелы, жалят изнутри, посылают импульсы нервным окончаниям: «Давай же, покажи нас этому миру!». И ты уже покорно подчиняешься этому внутреннему зову. Образы рвутся наружу, и поверьте: лучше дать им выход. Иначе это чувство сожжет тебя изнутри.

Порой рука Анны так и тянулась к письменным принадлежностям. Что-то огромное зарождалось внутри нее, стремилось наружу. Но она выжидала и говорила себе, как и своим книгам: «Подожди, еще не время».

Почему ей хотелось иметь много книг дома? Она не знала точного ответа. Но каждая из них казалась домом с жильцами, чьи истории хотелось узнавать. К кому-то зайдешь в гости раз в полгода или месяц, а кого-то хочется видеть каждый день.

Выбор был интуитивен. Иногда с первых строк становилось ясно, попадет ли новинка к ней домой или вернется на свое место в магазине. Но сегодня она обошла все полки и, странное дело, не обнаружила ничего подходящего. Титаны и божества литературного Олимпа безмолвно взирали на нее во всем своем великолепии. Ей вдруг захотелось уйти, ничего не купив.

– Что же это? – Анна испытала легкое чувство досады. – Быть такого не может. Нет, надо просмотреть внимательнее.

Но спустя десять минут она покинула магазин, пребывая в растерянности. Ее не оставляло ощущение некого незавершенного дела, будто она забыла что-то и не способна воскресить это в памяти. Казалось, что необходимо сделать нечто очень важное, чему она пока не могла дать внятного объяснения.

И тут ей бросилась в глаза яркая желтая вывеска, которая еще на прошлой неделе отсутствовала. Это открытие заставило девушку замереть на месте.

На деревянной поверхности было вырезано «Лавка старых вещей», а под надписью мелким шрифтом – «История живет здесь».

Девушка взглянула на часы. У нее в запасе минут пятнадцать.

Внутри лавки царила прохлада, несмотря на то, что солнечный свет лился через полукруглые окна. Полки, витрины и шкафы были заставлены вещами, которые неизменно вызывают восхищение у любителей загадок и тайн.

Анне стало очень спокойно, будто время замедлило ход.

Ее взгляд скользил по зеркалам в старинных рамах, шкатулкам с затейливым орнаментом, картинам давно почивших художников, книгам с потертыми корешками. Казалось, стоило только хлопнуть в ладоши, как ее окутает пыль с ног до головы. Часть предметов была тщательно вытерта чьей-то заботливой рукой, расставлена и разложена по местам, но многие вещи лежали в коробках или даже на полу.

– Умоляю…

Чей-то шепот ворвался Анне прямо в уши, и она вздрогнула, оглянувшись. Никого рядом не было, хотя она могла поклясться, что невидимка подошел к ней вплотную.

– Ищете что-нибудь особенное? – послышался голос. На этот раз настоящий. Из-за шкафа показался пожилой мужчина в полосатом фартуке. Он вопросительно смотрел на девушку сквозь толстые стекла больших очков, которые то и дело сползали ему на нос.

Анна кивнула, собираясь с мыслями.

– Еще не решила, – извиняющимся тоном произнесла она. – Шла мимо и поняла, что не видела вашей лавки раньше.

Старик поправил очки, затем фартук и развел руками.

– Так и есть! Мы только открылись. Сын с детства любит всякое старье, можете представить? Вот, уговорил меня. Мы переехали с Восточного побережья.

– Откуда эти предметы? – поинтересовалась девушка. – Где вы их берете?

– Это все Филипп. Ездит всюду, покупает старые, интересные на его взгляд вещи, ремонтирует их, если надо. Он любит мастерить.

– Тут и правда интересно, – заверила Анна.

– Что ж, пожалуйста, выбирайте. Ассортимент у нас широкий: от вазочек до шкафов. Есть пара приличных картин. Не стесняйтесь.

Вещей было довольно много, и чтобы осмотреть все, понадобится не менее часа. Анна торопилась, и все же никак не могла понять, что привело ее сюда.

Она пошла вдоль полок, вглядываясь в очертания предметов. Мелькали шкафчики, лампы, украшения, подсвечники и статуэтки, довольно милые, но из увиденного ничего не привлекло ее внимания. Вот тяжелые серебряные рамки, в которых были чьи-то фотографии, стаканы и бокалы с гравировкой бывших владельцев, бронзовые часы с потемневшим циферблатом и кованые сундуки.

Старик кашлянул у нее за спиной.

– Если порекомендуете нас своим друзьям, сделаем вам скидку.

Анна улыбнулась.

– Конечно, я с удовольствием. Но не беспокойтесь насчет скидки. Мне будет не трудно о вас рассказать.

От этих слов старик просиял.

– Очень любезно с вашей стороны. Нравится что-нибудь? Могу помочь, если нужно.

Анна кивнула, собираясь ответить, как вдруг что-то поманило ее в глубь лавки, словно невидимка взял за руку и повел за собой. Она, не сопротивляясь, вняла этому молчаливому зову.

Все вокруг будто исчезло.

Померк солнечный свет, стих голос старика, который ей увлеченно что-то рассказывал, а стены, шкафы и потолок слились в одно целое. Она оказалась посредине огромной залы без окон и дверей, без конца и края. Анна приблизилась к небольшому ящику на подставке. И все ее внимание сконцентрировалось на том, что лежало внутри.

Ящик был полон игрушек: деревянных солдатиков, кукол и погремушек.

Воздух стал тяжелым. Он сгустился вокруг нее плотным кольцом. Анна знала это чувство. Ее дыхание участилось, и, словно завороженная, она медленно подняла руку и поднесла ее к ящику, не отрывая взгляда от игрушек.

Пальцы нащупали полированный бок деревянной лошадки с чуть облупившейся краской. И сразу знакомая горячая волна поднялась в ней, устремилась от самых ног наверх, затопила грудную клетку и захлестнула голову.

Теперь девушка стояла в темной комнате, сжимая лошадку запотевшей ладонью. В этом мрачном безмолвии единственным звуком было только ее прерывистое дыхание. Казалось, будто на ней повязка, едва пропускающая свет, поэтому двигалась Анна неспешно.

Так происходит в кошмарных снах, когда человека оставляют последние силы, и нет никакой возможности что-то изменить.

Девушка знала, что это означает: вторжение в другой мир, куда обычно не приглашают людей. Так уж вышло, что она, словно призрак, могла проникать за закрытые двери, не в состоянии повлиять на что-либо.

Совсем рядом в соседней комнате капризно захныкал младенец, а вслед за ним послышался голос и другого малыша.

Анна замерла, испытывая смутное желание попасть туда, откуда доносились голоса. За стеной кто-то расхаживал тяжелой поступью, напевая. Младенцы попискивали, словно котята. Раздался грохот и крик. Она уже ничего не видела: повязка на глазах стала совсем черной.

– Нет!

Девушка рванулась изо всех сил, наощупь, не чувствуя ни рук, ни ног. И только в голове ее звучал детский плач.

– Пожалуйста!

Кто-то сказал это сейчас вместе с ней, и она уже была в чужом женском теле. Она увидела полные руки и полную грудь, мелькнул подол длинного коричневого платья. Возник дощатый пол, заскрипели половицы и прямо перед ней закачалась деревянная расписная колыбель.

Анна так и задрожала, не увидев там детей: колыбель была пуста.

Порыв сильного ветра выбил окна в комнате, разметав в щепки раму, и девушку отшвырнуло к стене.

Она попыталась вздохнуть, но с ужасом обнаружила, что не может этого сделать. Беспроглядная тьма окутала ее со всех сторон, будто плотное покрывало. Анна собрала всю свою волю, зажмурившись.

«Все это ненастоящее, – мелькнуло у нее. – Я не погибну сейчас. Очнись. Просто открой глаза. Это лишь видение».

Такая мысль придала ей сил. Темнота сменилась нарастающим светом, который понесся навстречу.

«Очнись!»

Воздух вновь ворвался в ее легкие, и Анна вдохнула полной грудью. Первое, что она увидела, было перепуганное лицо старика. Он тряс ее за плечо, отчего его очки оказались на кончике носа.

– Что с вами, ответьте!

– О! – Анна поморгала, встряхнула головой и попыталась сесть. Все вокруг кружилось. Девушка зажмурилась.

– Не так быстро, – сказал старик, поддерживая ее. – Как же вы напугали меня! Ну, думаю, на тебе! Первый день и такое!

Она перевела дыхание. У нее вырвался смешок.

– Да, извините меня.

Он замахал руками.

– Вам не за что извиняться. Вот, посидите тут немного, – хозяин лавки придвинул стул. – Хотите, может, стакан воды?

– Если вас не затруднит.

– Уж какое там.

Старик скрылся в глубине лавки. Анна задумчиво посмотрела на деревянную лошадку. С ней ведь и раньше случалось подобное.

Например, когда маленький Иво не вернулся домой и его разыскивали всем городом, совсем как ее когда-то. Мать Иво принесла тогда любимую игрушку мальчика, чтобы девушка могла установить связь с ребенком. Мальчика нашли, следуя указаниям Анны.

– Как тебе это удается? – обычный вопрос, который возникал у людей, удивленных подобным развитием событий. И за этим удивлением всегда скрывался страх.

Когда-то она напугала своими предсказаниями многих.

Анна точно знала, как ее называли. Только чудом она не стала изгоем и сумасшедшей в глазах окружающих. Родилась бы двумя веками раньше и тогда бы не дожила до своих двадцати двух лет.

Сила, пробудившаяся в ней много лет назад, когда она ребенком оказалась в темной сырой пещере, стала ее естественной частью, будто дремала в ней и ждала своего часа. Порой она проявлялась под видом ужасающей стихии, когда из уст Анны срывались слова на неизвестном наречии или она говорила низким, страшным голосом, словно это звучал голос самого дьявола. Те, кто слышали его, говорили именно так. Любой испугался бы.

Но затем перед всеми появлялась другая, обычная Анна в ореоле света. Голос снова становился певучим и нежным, совсем не похожим на дьявольский говор. Нет, эта девушка не могла быть плохой, ведь она спасла множество жизней. И люди привыкли к этой новой Анне.

Когда хозяин лавки вернулся со стаканом воды, девушка ждала его у прилавка, протягивая деревянную лошадку.

– Красивую игрушку выбрали, – одобрительно произнес он.

«Или она выбрала меня», – подумала Анна.

Сегодня посетителей оказалось довольно много, и девушка очень устала. Ей нужно было время, чтобы прийти в себя. Утреннее видение особенно опустошило ее. Но Анна старалась не думать об усталости.

«Помни, для чего тебе это дано. Ты сильная. Потерпи».

Она терпеливо дождалась, пока закроется дверь за последним посетителем, зная, что могло ей помочь.

Вечер был удивительно теплый. Синие волны приветливо шелестели, перебирая мелкими камешками и раковинами. Оранжевое небо касалось воды, сливаясь с ней. Анна улыбнулась, сбрасывая одежду, распустила волосы и шагнула в бурлящий, приветствующий ее океан.

Он принял ее в свои объятия, нагую, восторженную, покачивая. Слабость отступала с каждой накатывающей волной. Вода обволакивала, даря блаженство и умиротворение. Океан, могучий, бескрайний, легко забирал усталость.

Ему это ничего не стоило.

– Благодарю тебя, – шептала Анна. – Ты исцеляешь меня раз за разом. Я вновь такая, как прежде.

Эта мысль делала ее счастливой. Чувство блаженного ликования так и переполняло ее. Анна была частью природы, частью того, что оставалось за гранью открытого для понимания обычного человека. Она не знала, Бог или Дьявол оказывались с ней в эти мгновения. Зато была уверена, что это сроднилось с ней, словно данное при рождении. И если бы у нее отобрали этот дар, она бы ощутила себя матерью, у которой забрали ребенка.

Выйдя из воды, девушка еще немного постояла на берегу, глядя перед собой, прислушиваясь к звукам ночи, затем набросила на плечи шерстяной плед и направилась к дому, размышляя.

В тот самый момент, когда она погрузилась в исцеляющие воды океана, ей пришла в голову одна мысль.

«Я должна зайти дальше, – сказала она себе. – Хочу увидеть больше».

Дома она высушила мокрые волосы у открытого огня. Поленья в камине горели ярко, потрескивая, распространяя аромат хвои.

Анна приготовила особый травяной отвар. Он должен был помочь ей справиться с видениями, придать сил, чтобы проснувшись, она не чувствовала себя разбитой и запомнила сон до мельчайших подробностей.

Травы для напитка она покупала в местной лавке, но чаще собирала сама, аккуратно засушивала и раскладывала в определенном порядке. Теперь они сослужат хорошую службу. Отвар получился обжигающим и терпким. Она выпила его залпом, без остатка.

Затем, чувствуя нарастающий внутри огонь, взяла в руки деревянную лошадку, прижала к груди и легла в приготовленную постель, тихо напевая. Девушка призывала силы, помогающие ей наполниться жизненной энергией для свершения задуманного.

«Да будет так».

Первое видение

Близнецы

День выдался таким жарким, что земля покрывалась трещинами, а собаки и лошади ходили с высунутыми языками, изнемогая от чудовищного пекла. К тому же, как назло, ветер совершенно стих, обрекая на мучения тех бедняг, которых раскаленное солнце застало в пути далеко от дома и спасительной тени. Океан стал вязким и теплым, как масло, нагретое на сковороде.

Во всяком случае так утверждали горожане, пытавшиеся спрятаться от жары. Так что надвигающийся вечер встретили с облегчением, ожидая, что хоть чуточку повеет прохладой. Но уж никто не ожидал, что ночью разразится страшная гроза.

Казалось, гнев Божий обрушился на землю, чтобы смыть людские грехи, а то и вовсе покончить с родом человеческим.

Некоторые сетующие грешники, проклинающие свою гордость и алчность, простояли до самого утра на коленях, умоляя всех святых сжалиться над ними и послать возможность искупить свою вину. Приносились обеты отдать последнее имущество бедным, пожертвовать на строительство храма, попросить прощения у обманутых и обиженных, а то и вовсе прилюдно позволить высечь себя на площади, чтобы публично покаяться в свершенных преступлениях.

Вера в кару Божью в виде природных катастроф все еще жила в умах людей, полагающих, что все бедствия непременно являются причиной их далекой от святости жизни. То ли наука толком не дошла в маленький городишко (а это был 1898 год), то ли сказалось отдаленное местоположение. Городок находился в самой северной части одного острова, а до ближайшего порта на Материке надо было добираться часа четыре, не меньше.

Так или иначе, несмотря на темную ночь и пронизывающий ледяной ветер, что внезапно сменил адское пекло, хлещущий дождь и раскаты грома, под куполом местной церквушки, в звоннице, с неистовством раскачивался и звенел на всю округу медный колокол. Сам звонарь раскачивался в такт колоколу, вкладывая в это действо не только физическую, но и духовную силу, призывая жителей города очнуться ото сна и обратить свои мольбы Пресвятой Деве.

Фигура звонаря то возникала, то исчезала по мере того, как свет от вращающейся лампы маяка пронизывал ночной мрак и падал на церковь. Ее шпиль как раз достигал уровня смотровой площадки маяка, где, глядя то на город внизу, то на расстилающийся горизонт, стоял высокий плотный мужчина.

Видимо, на последней проповеди люди не вняли гласу священнослужителя и мало пожертвовали на нужды прихода. Вот теперь и пришла расплата.

Подобные мысли роились в голове у Петера, смотрителя маяка, нервно кусавшего губы, пока его пальцы пробегали по длинным нитям четок, слабо пахнувших деревом, из которого были сделаны бусины.

Ночка выдалась промозглой, не чета дню, а черный океан обрушивал яростные волны на скалистое побережье. Смотритель поежился. Не позавидуешь кораблям, попавшим в такой шторм. Уцелеть было почти невозможно. Утром точно не досчитаются лодок и баркасов.

В последний раз, когда шторм был тише, и то пришлось чинить мостики на пристани, а тут малой кровью не обойдется. Мужчина провел дрожащими пальцами по густым черным с проседью усам, прислушиваясь к звону колокола, доносящемуся сквозь завывание ветра и грохот стекающей воды по желобам. Он мог спуститься вниз, раз уж маяк исправно работал, но предпочитал находиться здесь, чтобы не слышать истошных женских криков, которые не мог выносить.

Его жена не могла разродиться уже вторые сутки, вопреки усилиям врачей и повивальных бабок. Петер решил, что в столь тяжкий час не помешает любая помощь, поэтому послал сперва за местным доктором с помощником, а после и за повитухой. Светило медицинской науки со снисхождением, а то и вовсе с презрением отнесся к знахарке, лечившей заболевания не с помощью доказанных методов, а верований в духов и силу трав.

Впрочем, если вначале тот и другая слабо переругивались, стараясь продемонстрировать свое мастерство, то сейчас, когда роженица в полубреду принялась умолять, чтобы ей дали умереть, испуганно сгрудились около ее кровати, с растерянностью глядя друг на друга. Все их знания казались бесполезными, в чем, впрочем, они не торопились признаваться.

По странному стечению обстоятельств ни врач, ни знахарка не обладали, как оказалось, в полной мере необходимыми знаниями, чтобы облегчить муки несчастной. Единственное, в чем они сошлись, наконец, было понимание непреодолимого обстоятельства, зовущееся роком или судьбой.

Человек – существо слабое. Ему ли выступать против воли Божьей? Списать свою некомпетентность на Всевышнего показалось им обоим весьма убедительным. Поэтому, смиренно сложив руки на груди, потупив глаза, они так и заявили смотрителю маяка, призывая его покориться судьбе.

Смотритель воспринял эту новость не слишком радостно, но тем не менее послушно принялся читать псалмы нараспев, путая слова, а то и целые предложения. Подушечки его пальцев начали неметь от непрерывного трения о четки, с которыми он не расставался вот уже много часов подряд.

Иногда мужчина перекладывал четки в одну руку, продолжая молиться, а другой рукой извлекал из глубокого кармана плоскую бутылку с янтарной жидкостью. Петер делал несколько глотков, обжигая небо и горло, захлебываясь, заплетающимся языком договаривал слова молитвы, а потом неловко запихивал бутылку обратно в карман, чтобы вновь вытащить ее минуту спустя.

Подкрепить свои силы в столь страшное время было необходимо. Он боялся думать о том, что происходило внизу, и уж тем более боялся зайти в дом, замирая от ужаса, от терзавших его мыслей. Также, не мог дать определения, чего опасался больше: гнетущей тишины, предвещавшей смерть, или жалобного протяжного вопля, который заставит его попятиться назад и вновь укрыться в башне маяка.

Смотритель был сильным, с большими крепкими руками и ногами, но сейчас чувствовал себя совершенно беспомощным и слабым. Все, что ему оставалось, это продолжать свои манипуляции с четками, бутылкой и не отводить глаз от церковного шпиля.

Чего Петер совершенно не понимал, так это самого характера затянувшегося родового процесса.

Жена пекаря, худая, тощая и нескладная, толком-то и не помучавшись, произвела на свет хорошенького пухленького младенца мужского пола всего за два часа! Пока она была на сносях, кумушки твердили без умолку, сплетничая про узкие бедра жены пекаря, что непросто ей будет родить, ох, непросто. И вот пожалуйста! А его молодая красавица, пышнотелая, статная, изодрала не одну пару простыней, цепляясь за них в муках, приподнимаясь на ослабевших руках, как только очередная схватка достигала болевого пика.

Он женился на ней в прошлом году, соблазнившись не столько богатым приданым, сколько полными очарования и кротости глазами, рассчитывая наполнить свой дом ребятишками и встретить старость в большой дружной семье. Теперь, похоже, все его планы летели к чертям.

Смотритель качал головой, негодуя на природное устройство мира, не решаясь, впрочем, негодовать на Бога, чтобы не навлечь его окончательную немилость. Петер принялся вспоминать свои грехи, большие и маленькие, пытаясь разобраться в правомерности поступков.

Ну, в молодые годы по девкам ходил, по местным кабакам, с чужой женой баловался разок. Но разве ж он кого ограбил? Разве кого убил?

Затуманенный алкоголем мозг не мог дать внятное логическое обоснование преступлениям против нравственности, и смотритель прекратил попытки оправдаться. Ему показалось, что, скорее всего, раз на то воля Божья, так тому и быть, а удел человеческий – покорно сносить тяготы и бремя своего существования.

Мужчина вновь достал бутылку из кармана и с удивлением обнаружил, что она пуста. С упорством человека, понимающего бессмысленность своего действия, Петер поднес бутылку ко рту, запрокинул голову, чтобы выудить несколько оставшихся капель на дне. Затем сделал нетвердый шаг по направлению к винтовой лестнице, зацепился штаниной за выступающий железный крюк и, не удержавшись на ногах, полетел прямо в темную пропасть, с грохотом отсчитывая ступени.

Приложившись пару раз затылком о жесткую поверхность, смотритель потерял сознание еще до того, как его тело продолжало по инерции переваливаться со ступени на ступень, словно мешок с мукой. Движение на лестнице прекратилось, и через пару минут тишину нарушил только раскатистый храп, сопровождавшийся невнятным бормотанием.

Экономка Клара, придя сюда, обнаружила его погруженным в глубокий сон. Что-то ворча себе под нос, она потрясла его за плечо, но смесь рома и тяжелых переживаний действовали на смотрителя похлеще любого снотворного, поэтому ей пришлось потрудиться, прежде чем она достигла результата.

Первое, что она услышала, был поток ругательств и бессвязных слов, которые, впрочем, быстро сменились протяжными стонами и жалобами на головную боль. Не обращая на это внимания, женщина встряхнула его еще раз.

Смотритель резко выпрямился, пытаясь сфокусировать взгляд.

– Фу, ты! Что тебе?

– Послушай-ка, хватит спать. Жена твоя родила двойню. Слыхал?

Двойня! Такого он не ожидал. Гримаса на оплывшем лице сменилась глуповатой, искренней улыбкой. Петер перекрестился.

– Вот так? Сразу двое?

Экономка уперла руки в бока.

– Так и есть! Сходил бы да и посмотрел, чем здесь валяться.

Смотритель облизнул пересохшие губы, борясь с тошнотой. Но это было уже неважно. Сейчас он встанет, сейчас. Клара, видя его усилия, покачала головой, подхватила под руку, чтобы помочь подняться.

– Когда родила?

– Да вот, перед самым рассветом. Немного погодя первого луча солнца.

– Ну, идем же. Помоги мне.

Первым делом смотритель обнял жену и расцеловал, но она с каким-то страхом отшатнулась от него и слабо кивнула, махнув в сторону, где под зеленым пологом стояла деревянная колыбель.

Дети были премилые. Розовые комочки, туго спеленатые, мирно дремали, тесно прижимаясь друг к другу, словно котята.

– Надо бы у плотника вторую заказать? – шепотом произнес смотритель, обдавая стойким перегаром экономку.

Клара посмотрела на близнецов.

– Можно. Но так-то им спокойнее. Как в утробе вместе были, так и тут. Жалко разнимать.

– Так-то так. Но нехорошо мальчику и девочке вместе спать, пускай даже они брат и сестра. Не дай Бог чего…

Петер осекся, прикусив язык, чтобы не пустить грех в мысли, не произнести вслух дурное и тем самым накликать беду. Однако вскоре оказалось, что эти страхи вполне могли сбыться.

Всякий раз, как девочку уносили искупать или покормить, выражение лица у мальчика менялось. Смотритель не мог взять в толк, мерещится ему этот угрожающий взгляд или всему виной выпитая тайком лишняя рюмка.

Он присматривался к ребенку, доказывая себе, что младенцы не умеют думать, что они слишком невинны, чтобы различать хорошее и плохое. Да и что плохого было в том, чтобы понянчить маленькую Софию, поиграть с ней? Она всегда так радовалась, когда отец брал ее на руки и возился с ней. Не то, что Деметрий, взгляд которого менялся с настороженного на колючий и вопрошающий.

Видеть у обычного младенца суровое выражение лица было слишком необычно, странно, даже пугающе. Ведь все младенцы такие улыбчивые и трогательные. Ну, просто ангелы!

Деметрий не походил на ангела. Разве что в те минуты, когда он чувствовал, что София спит рядом, лицо его приобретало какое-то одухотворенное выражение, которое сразу исчезало, стоило разлучить брата с сестрой на время. Он принимался смотреть по сторонам, насколько это позволяло его физическое развитие, ища взглядом сестру. В этом взгляде была тоска, неуверенность… Смотритель мог поклясться в этом: подобное никак не укладывалось у него в голове!

Взгляд Деметрия был слишком взрослым, все понимающим. Будто смотрели глаза опытного, познавшего жизнь человека.

Бояться младенца, пусть даже такого необычного, казалось верхом бессмыслицы и глупости, но смотритель не мог заставить себя преодолеть ощущение, что сын не сводит с него глаз, словно угрожает ему и своим молчанием говорит гораздо больше. Поэтому мужчина все реже брал его на руки, испытывая смесь неприязни и чувства вины, не решаясь признаться окружающим в своих подозрениях.

Его жена, стоило ей оправиться после тяжелых родов, слезно просила его больше не заводить детей, просиживала у окна в кресле с вышиванием, глядя на океан отрешенным взглядом и глубоко вздыхая.

Иногда она брала из колыбельки Деметрия и ходила с ним взад-вперед по комнате, тихонько напевая детскую песенку, затем укладывала обратно, забывая о нем на несколько дней, чтобы потом снова вспомнить о его существовании. К Софии она почти не притрагивалась, да в этом почти не было нужды, потому как малышку окружил вниманием отец, который все свое свободное время проводил рядом с ней.

В погожий день он непременно брал девочку на прогулку, заботливо укутав ее, показывал океанский берег, рыбацкие лодки и расстилающийся голубой горизонт. Поднимался он с ней на маяк, рассказывая о важности своей работы, о власти огня над тьмой и о том, что потерпевшие кораблекрушение не обретут покоя в воде и обречены на бесконечные странствия. Потому что люди вышли из земли и упокоиться должны в этой самой земле. Ночью можно услышать или даже увидеть тех, чьи тела поглотила морская пучина. Теперь их блуждающие души безмерно страдают, прикованные к месту своей гибели.

– Забиваешь ребенку голову страшными сказками, – ворчала экономка, – вот, пугать вздумал. Ты ей про Святую Мать и Младенца расскажи. Для христианской души-то оно лучше.

Петер соглашался. Он был крещен и ходил в церковь. Но при этом часть его сознания оставалась глубоко языческой, уходящей корнями в неведомое прошлое, о чем не говорилось в Библии. Это были сказания, передающиеся из уст в уста, легенды, возникающие не то от неуемной людской фантазии, не то от невероятных чудес, пережитых когда-то.

Конечно, смотритель никогда не сомневался в церковных устоях: он бы не осмелился и предположить, что церковь ошибается насчет устройства мира. Просто на протяжении своей жизни он не раз сталкивался с необъяснимыми вещами, которые приходской священник называл одинаково – «дьявольскими проделками». Неясное внутреннее смущение, а также и уважение к Богу, страх перед ним не позволяли сомневаться, что все необъяснимое, скорее всего, результат деятельности коварного Люцифера.

Софии, по всей видимости, весьма приходились по вкусу отцовские рассказы. Возможно, она была еще мала, чтобы представить пугающие картины об утопленниках, морских ведьмах и чудовищах, или ей просто нравился тембр голоса рассказчика. Он и успокаивал, и завораживал, потому как девочка всегда внимательно слушала все, что отец ей говорил.

Едва научившись стоять на ногах, София следовала за ним по пятам всюду, куда бы он ни ходил по дому. Деметрий, чувствовавший исходящую неприязнь от отца и равнодушие матери, отвечал им взаимностью: они были ему безразличны. В детской он старался подобраться поближе к сестренке, играя с ней, или зачарованно наблюдал, когда отец брал ее на руки, чтобы прочитать книжку.

Мальчик также усвоил, что если Софию переодевают, а отец набрасывает куртку, то это значило длительное расставание. Для Деметрия даже минута, проведенная вдали от сестры, казалась мучительной. Он мог бы плакать, кричать, выражая свое негодование, но такого никогда не случалось.

Всю боль и одиночество своего сердца Деметрий скрывал с удивительной, несвойственной маленькому ребенку стойкостью.

Как-то в одну из редких минут, когда мать стояла с ним у окна, машинально поглаживая по волосам, Деметрий заметил, что отец направляется с Софией через маленький сад к берегу.

Стоило смотрителю забрать из комнаты дочь, Деметрий бросался к креслу, взбирался на него, опираясь ручонками на подоконник, чтобы оттуда следить за ними. Мог ждать часами, не покидая кресло, пока в поле зрения снова не попадал взрослый мужчина с ребенком.

Он не улыбался, не хлопал по стеклу ручкой от счастья, никак не проявляя своего восторга. Внешне ничто не выдавало его радости, но внутри все ликовало: отец поднимался по ступеням дома, подбрасывая вверх хохочущую Софию.

Казалось бы, мальчик должен был ревновать, страдать от недостатка родительской любви. Но на самом деле, Деметрий ощущал себя вполне счастливым только от того, что сестра находилась рядом. И когда отец уделял внимание Софии, практически не обращая внимания на сына, последнего вовсе не удручал этот факт. Девочка с удовольствием играла с братом, но в ней не было тех чувств, что взрастали в нем: ответственности и беспокойства за нее.

Глядя на сына, сидящего в углу комнаты с игрушками, смотритель клялся себе, что станет брать его на прогулку, как и дочь, но эти мысли проходили, стоило ему подойти поближе.

Тяжелый взгляд загнанного зверя не мог выразить того отношения, которое демонстрировал этот маленький человечек. Повзрослев и выйдя из возраста младенца, Деметрий все меньше походил на обычного ребенка. Внешне он таким и казался, но этот взгляд, это лицо…

Боже милосердный!

Порой у смотрителя бежали мурашки от ужаса, что это существо – его сын! – находится в одной комнате с его ангелочком, его обожаемой Софией. Иногда, особенно по вечерам, когда сумерки окутывали дом, сгущающиеся тени преображали лицо Деметрия до неузнаваемости, делая его похожим на демона.

– Ты не можешь говорить такое о своем сыне, – возмущалась Клара. – Мальчик и так растет, как сорняк, при живых-то родителях! Пожалел бы малютку. Хозяйка, и та с ним редко бывает, а все ж таки родная мать! Это ж надо такое придумать – демон!

– Ты присмотрись к нему, как он смотрит, как ведет себя, – огрызался смотритель. – Поймешь, что я не преувеличиваю. А ты можешь поклясться, что его не подкинули злые духи нам на погибель?

– Тьфу ты, – экономка всплеснула руками. – Да я своими глазами видела, как он из утробы выскочил! Мелешь спьяну!

– Нет, да ты посмотри, посмотри все же! – кипятился красный от гнева и раздражения смотритель. – Вот, опять так смотрит… Ой! Убьет нас всех.

И Петер осенял себя крестным знамением, а заодно и сына.

– Да что я, Деметрия не видела? Ну, немного мрачный, а как тут не быть мрачным, если любви к нему нет у отца с матерью? – Клара наклонялась к мальчику, вглядываясь в его лицо, но выражение его неизменно менялось на спокойное, даже открытое.

Ругаясь, она подхватывала его, чтобы унести покормить, и Деметрий, поворачиваясь к отцу, пока того не видела Клара, снова принимал свой прежний вид. Потрясенный смотритель беспомощно смотрел ему вслед, теряясь в догадках и подозрениях, что могло так настроить сына против него.

Как-то раз экономка заглянула в детскую, чтобы перед сном проверить, все ли в порядке, и обнаружила в постельке Софии спящего рядом Деметрия.

Он выбрался из своей кровати и теперь обнимал сестру за плечики, прижимаясь лбом к ее спине. Клара наклонилась над детьми и мягкий огонь горящей свечи осветил профиль мальчика. Во сне он чуть улыбался. Лицо его было безмятежным.

«Вот старый бессердечный дурак, – подумала про себя Клара, вспоминая хозяина, не отводя глаз от спящего Деметрия. – Такой чудесный малыш – и вдруг демон?! Надо забрать ключи от подвала, где ром стоит, и все тут».

Потом она перенесла мальчика назад в его кроватку и укрыла одеялом. Ребенок не проснулся, только схватил пальцами мягкого игрушечного льва, а она вышла в коридор на цыпочках, не забыв притворить за собой дверь.

Следующей ночью экономка также зашла к малышам, чтобы удостовериться, что все в порядке. И снова постель Деметрия была пуста.

Впрочем, обнаружить его не составило труда. Как и в предыдущий раз, он перебрался в кровать Софии и устроился рядом. Одна его нога свисала вниз, потому что места было мало, а девочка раскинула руки и спала на спине.

Оба они были прехорошенькие: пожилая женщина невольно залюбовалась детьми. Но затем подумала, что если хозяин узнает об этом незначительном происшествии, то случится беда. Поэтому, несмотря на больную спину, подхватила спящего мальчика и снова, как и предыдущим вечером, отнесла в его постель.

В конце недели, то ли по забывчивости, то ли от усталости, Клара не заглянула в детскую. Она устроила уборку в доме, а после ужина, обойдя комнаты, отправилась посидеть у камина часок, там и задремала. Разбудил ее какой-то сумасшедший вопль, и спросонья она не сразу поняла, что случилось.

А случилось вот что.

Деметрий, дождавшись, когда в доме станет тихо и все уснут, вновь перебрался в постель к сестре. Когда в темноте пробирался через комнату, то умудрился разбить графин с водой, порезался об осколки, пытаясь их собрать, но не придал этому значения и по своей привычке так и залез к Софии.

Спустя какое-то время смотритель зашел проведать детей и так и замер на пороге с подсвечником в руке.

Яркий огонь осветил пустую кровать Деметрия, осколки стекла на полу, лужу воды вперемешку с кровью, а затем Петер разглядел леденящую душу картину.

Окровавленными руками брат обнимал сестру, устроившись на ее плече. Дети спали, но пронзительный крик разбудил их. София спросонья заплакала, а Петер, тем временем, бросился к Деметрию, ругаясь, на чем свет стоит, вытащил его из постели.

– Ах ты, выродок сатаны! Ты куда полез! Убить мою крошку вздумал??? Сейчас ты у меня получишь!

Трясущимися руками он ощупал плачущую Софию и убедился, что на ней нет ран. Но откуда тогда взялась кровь? Тут он вспомнил, что видел битые стекла на полу и обернулся к Деметрию, сидевшего в углу кровати и не сводившего с него горящего взгляда.

– Что ты смотришь, сатана? У, проклятый! Покажи руки!

Деметрий вытянул вперед ладони. На них были порезы, но видно, неглубокие. От ярости смотрителю стало трудно дышать. Он схватился за спинку кровати.

– Ты графин разбил??? – заорал Петер.

Деметрий кивнул.

– Ты чего к моей девочке забрался, а? Я тебя спрашиваю? Говори, а не то убью!!!

Мальчик насупился, глядя из-под нахмуренного лба на отца.

– Что молчишь??? Я тебе язык-то развяжу!

Смотритель принялся возиться с брючным ремнем, чтоб задать хорошую трепку сыну, но от злости, страха за дочь и длительного употребления рома его руки тряслись, и он никак не мог совладать с застежкой.

За этим занятием его и застала Клара, прибежавшая на истошные крики. Она всплеснула руками и бросилась к Деметрию.

– Ребенок в крови весь, не видишь, что ли? Ему раны надо промыть, а ты орешь как резаный!

– Отойди, ду-р-р-а! – язык смотрителя не подчинялся ему. – Я ему сейчас устрою! Убью!

Экономка обернулась, заслоняя собой мальчика и накинулась на Петера.

– Совсем спятил!!! Ты кого убить собрался, дурья твоя башка! Сына родного? За что? Угомонись, старый черт! Судью позову, пускай решает! А мальчика калечить не дам. Ишь, придумал! Пьяница проклятый!

Мужчина выпучил глаза.

– Ты кого защищаешь??? Этого демона? Да я и тебя сейчас убью!

И в подтверждение своих слов он заревел и бросился к ним, тряся ремнем. Экономка запричитала, закрывая собой Деметрия, но тут произошла странная вещь.

Не пройдя и двух шагов, смотритель наткнулся на какое-то препятствие, будто с разбегу налетел на невидимую стену, отчего его отбросило назад с такой силой, что он очутился у самой двери.

Приоткрыв глаза, Клара с удивлением обнаружила, что хозяин валяется у входа. Когда он приподнялся, то от ярости у него не осталось и следа, одно только недоумение отражалось на его опухшем, красном лице.

– Что такое? – пробормотал он. – Как это я тут оказался?

Экономка и сама не могла ответить на этот вопрос. Она находилась в таком же недоумении.

В комнате находились только они вчетвером: двое взрослых и двое детей. София всхлипывала в своей кровати, а Деметрий находился у нее за спиной. Тогда кто оттолкнул хозяина?

Одна догадка закралась ей в голову, но она отмахнулась от нее, как от чего-то невообразимого.

Она взглянула на смотрителя, потом на Деметрия. Мальчик внешне был по-прежнему спокоен, но только очень бледен, и легкая дрожь сотрясала его худое тело.

– Погоди-ка, – произнесла она, – я сейчас принесу воды.

Не обращая внимания на бормочущего мужчину, который сидел на полу, ощупывая свои руки и ноги, она сходила за миской с водой, промыла раны Деметрия и перевязала их чистой тряпкой.

– Ложись спать, – велела она ему. – Только к сестре не ходи, ты понял? Отца я уведу.

Мальчик кивнул. Он сильно ослабел и теперь ему самому хотелось отдохнуть. Пережитое отняло у него много сил, и теперь он, потрясенный, стремился в лечебные объятия сна.

Наутро смотритель собрался и куда-то уехал, поругавшись с Кларой. Его не было два часа, а затем он вернулся, потирая руки, и заявил тоном, не терпящим возражений:

– Ну, собирай его. Поедет жить к тетке. Хватит с нас дьявольских проделок.

Новость о переезде Деметрий воспринял с тревогой. Как вынести разлуку с сестрой?

Что же ему теперь делать?

Когда отец пришел за ним, он сидел посреди детской, сжимая в кулачке любимую игрушку Софии и тихо что-то напевал себе под нос. Сама девочка стояла рядом с ним, гладила по волосам и утешала.

– Пора! – объявил смотритель.

Мальчик продолжал сидеть.

– Ты слышал меня, щенок?

Деметрий не шелохнулся.

– Задать бы тебе трепку, – заворчал Петер, – но старая ведьма права. Мал ты еще. Успеется.

Он прошелся по комнате, поглаживая усы пальцами.

– Довольно. Софиюшка, деточка, иди сюда. Твоему брату надо уехать, возможно, надолго: смотря как он себя вести станет. Да, Деметрий, что скажешь?

Губы мальчика затряслись, но он не проронил ни слезинки. Не плакал он и когда отец усадил его в повозку.

Мать не вышла проводить сына. Она спокойно восприняла новость о том, что Деметрий уедет жить к сестре мужа. Раз Петер говорит, что для детей так будет лучше, значит, так оно и есть. А пока она свяжет для него еще одно шерстяное одеяльце.

Глядя вслед удаляющейся повозке, экономка, стояла на крыльце с Софией на руках, качала головой и все думала про себя: что за силы вмешались в тот миг, когда пьяный Петер собирался ударить мальчика?

Дар или проклятие

Брата и сестру разлучили, но оказалось, что между ними существует куда более прочная связь, чем мог вообразить их отец. Хотя София всегда испытывала меньшую привязанность к брату, чем он к ней, и внешне ничем не показывала, что скучает, но теперь, когда он уехал, характер ее несколько изменился.

Порой она словно впадала в оцепенение, прислушиваясь к себе. Могла начать странно улыбаться, будто невидимый собеседник произносил нечто забавное.

Экономка заметила, что во время сна девочка могла что-то нашептывать, хмуря брови. Но что именно говорила малышка, она не могла разобрать.

В остальном это была прежняя София. Так же радостно встречала отца, была приветлива и не показывала тревоги или тоски.

Однажды экономка застала ее сидящей в самом углу комнаты. Клара окликнула ее, но девочка даже не повернулась. Клара тихонько подошла и присела рядом с ней. Глаза Софии ничего не выражали. Она смотрела в пустоту, машинально перебирая волосы куклы тонкими пальчиками. Губы чуть заметно шевелились.

Клара поинтересовалась, с кем та разговаривает, но девочка так и не ответила на вопрос. И только когда пожилая женщина легонько встряхнула ее за плечо, она застыла, заморгав, выпустила куклу из рук и, придя в себя, запрокинула личико наверх, широко улыбнулась. Это снова была ее София – ласковая и смеющаяся девочка. Экономка не знала, что и думать.

Отец не замечал изменений в дочкином поведении. Слишком уж он был рад, что отослал сына жить к сестре. Робкий голос совести, взывавший к нему, он игнорировал, оправдываясь тем, что мальчику будет лучше у тетки.

«Лишь бы не было какого греха…» – эта мысль не давала покоя смотрителю. Более всего на свете он страшился тяжкой провинности перед Господом и адского пламени. Будь его воля, он бы мальчишку отправил еще куда подальше, ведь пока дети растут неподалеку друг от друга, они и встретиться смогут.

Впрочем, дальнейшая их встреча стала неизбежностью. Хорошо это или плохо, можно будет судить из продолжения этой истории.

Первые недели разлуки с сестрой Деметрий бродил по чужому дому, заглядывая в окна и не обращал ни на кого внимания, даже на ласковый тон его тетки Агаты.

Она рано вышла замуж и рано овдовела. Собственными детьми небеса ее не наградили, а потому предложение Петера забрать мальчика она восприняла с радостью.

Агата не размышляла о том, что толкнуло ее брата отдать ей племянника, а сам он в подробности не вдавался. Из его невразумительной речи она сделала вывод: мальчик плохо влияет на сестренку и таким образом детям лучше какое-то время пожить раздельно друг от друга.

Но… Деметрий был просто чудо!

Женщина не могла налюбоваться им. Ее даже не смущали его длительное молчание и замкнутость. С одеждой он был весьма аккуратен, сам раздевался и одевался, не звал никого на помощь. Был тих и послушен, ел то, что ему предлагали, не капризничая. Мог просидеть у окна несколько часов или заняться какой-нибудь игрушкой в своей комнате, никого не тревожа и не надоедая взрослым по пустякам. Хотя Агата была бы даже рада, если бы этот чудный ребенок забрался к ней на колени с просьбой почитать книжку.

Она каждый вечер укладывала его спать, рассказывая сказки и волшебные истории, гладя по голове, а потом на цыпочках удалялась прочь, с нежностью глядя на спящего мальчика.

Истинный ангел. Оттого все невероятней казалась мысль, будто этот ребенок мог кого-нибудь обременять.

Иногда она замечала, как Деметрий сосредоточенно что-то шепчет, закрыв глаза. Агата напрягала слух, чтобы разобрать слова, но напрасно: или она стала слишком туга на ухо, или ребенок говорил на каком-то неизвестном ей языке.

«Что ты говоришь, деточка?» – спрашивала она, наклоняясь к мальчику. Деметрий открывал свои ясные чистые глаза, задумчиво глядя на тетку, и коротко отвечал: «Молюсь, дорогая тетушка. Молюсь». Затем смиренно склонял голову.

Она восторженно всплескивала руками, в умилении качала головой и повторяла: «Невероятный ребенок! Вот бы все дети были такими как ты, примерными и послушными».

Впрочем, это внешнее послушание длилось недолго.

Когда Деметрий окончательно понял, что его разлучили с сестрой намеренно, в его маленькой голове созрел простой план действий. И он вовсе не собирался плакать или причитать.

Из обрывков разговоров взрослых, исходя из собственных ощущений, он осознал, что отец поселил его у этой милой женщины – его тетки, чтобы он не смог видеть Софию. Но что плохого в том, что он так любит сестру?

Открытие это, впрочем, не озлобило его.

Деметрий решил поступать так, как хочется ему. Мозг его работал совсем не так, как у большинства сверстников. Казалось, он опережал их в развитии на несколько лет вперед. А еще казалось, что он не нуждается ни в чьей любви, утешении и понимании. В этом мире исключением была одна лишь София.

Мальчик с несвойственной ребенку его лет логикой разработал некий план действий, который позволял бы ему беспрепятственно покидать дом тетки. Она обожала племянника, а так как вел он себя безупречно, брала его всюду с собой на прогулки, к подругам или в церковь. Взрослые то и дело трепали за щеки мальчика, норовили обнять и воскликнуть: «Ах, что за чудесный и очаровательный малыш!».

Деметрий же сносил все это молча, с легкой улыбкой, которую можно было принять за смущение. Он старательно запоминал все, что слышал и видел вокруг, а вскоре его удивительная память и врожденный острый ум помогли ему добиться желаемого.

Осторожный и предусмотрительный от природы, Деметрий выжидал. Он хотел убедиться, что ему доверяют.

Мальчик выяснил, что дважды в неделю от рыночной площади, что была видна из окон дома его тетки, к маяку отправлялась повозка с продуктами. Происходило это обычно ранним утром. Агата вставала из постели часов в десять утра, а то и вовсе ближе к полудню, кроме воскресенья, когда они вместе ходили на церковную службу.

Этим вечером в доме были гости, дамы позволили себе перед ужином немного больше хереса, чем обычно. Деметрий давно подметил, что стоит тетке выпить этой резко пахнущей жидкости, которую он сам не переносил, то спать ей крепким сном вплоть до самого обеда.

Перед рассветом нагруженная товаром повозка покинула рыночную площадь и двинулась в сторону побережья. Лошадь бежала резво, извозчик пребывал в хорошем расположении духа, весело насвистывая одну и ту же мелодию, и спустя полчаса повозка остановилась у маяка.

Из дома вышла немолодая женщина в белом чепце и заговорила с извозчиком. Они не заметили, как один из мешков накренился, и быстрая тень мелькнула и пропала за оградой и кустами облепихи.

Расположение комнат в доме Деметрий знал наизусть.

Хотя он и не собирался на этот раз проникнуть в дом, он мог бы с закрытыми глазами найти детскую комнату, из которой его изгнали год назад. Мальчик не рассуждал о справедливости этого поступка, лишь воспринял как данность свершившееся. Самым важным было то, что солнце взойдет, сестра проснется в своей кроватке и подойдет к окну, как она делала это раньше.

Он зажмурился и представил спящую, в облаке кудрявых волос, обнимающей тряпичную куклу с пуговицами вместо глаз.

Деметрий разжал губы и зашептал: «София. София. София…». Он был уверен, что раз уж она слышала его, пока он находился в доме у тетки, то услышит и сейчас, когда он совсем рядом с ней.

В спальне было тихо, только еле слышно тикали часы, но погруженная в глубокий сон девочка, внезапно села на кровати. На ее милом сонном личике появилась растерянность. Она словно почувствовала что-то родное и близкое, будто кто-то позвал ее.

Ее босые ступни коснулись прохладного пола. В дреме София подошла к высокому окну, отодвинула занавеску и неподвижно застыла. Веки ее дрогнули, а губы едва заметно шевелились. Подняв руку, она коснулась пальцами стекла, как раз там, где было ее отражение.

Непроницаемое лицо Деметрия осветилось легкой улыбкой. Зрачки расширились. Сестра услышала его зов.

Теперь, когда он удостоверился в том, что способен звать ее на расстоянии, Деметрий немного успокоился. Он понимал, что София неосознанно реагирует на его призыв, и что, скорее всего, днем она может и не вспомнит этого, но видеть ее, хотя бы издалека, стало смыслом его жизни.

Теперь день и вечер он проводил с теткой, как обычно, путешествуя с ней всюду, а ранним утром убегал из дома, чтобы видеться с сестрой таким необычным образом. Повозка была уже и не так нужна ему. Не чувствуя усталости, словно черпая силы в своей невероятной привязанности к сестре, он прибегал к дому у маяка, где она являлась ему в оконном проеме в длинной белой рубашке с распущенными волосами – прекрасное, любимое видение.

Когда Софии минуло девять лет, ей дозволили гулять рядом с маяком. Впрочем, строго-настрого запрещалось играть у обрыва и у самой воды, если рядом не было отца или няньки.

Деметрий же наслаждался относительной свободой. Он давно облазил здешние скалы и лес, побывал во всех уголках города и соседних деревеньках. Молчаливый, рассудительный, мальчик вызывал у тетки полное доверие.

«Какой умный ребенок!» – то и дело восхищалась она, обнаруживая у него то одну способность, то другую. Агата души не чаяла в племяннике. Женщина не скупилась на хороших учителей для своего крошки и негодовала на брата, который слышать ничего не хотел о сыне и о его значительных успехах в учебе.

«Бесовское все это, – говорил он, отмахиваясь от сестры. – Таких умных детей от Бога сроду не бывает. Мне лучше знать».

Ругая его про себя последними словами от досады, она перестала рассказывать Петеру об успехах Деметрия, убедившись в бесполезности своих доводов.

Деметрий ходил всюду, где ему заблагорассудится. Не имея возможности играть с сестрой, он наблюдал за ней издалека, скрываясь на ветвях деревьев или за пригорком. София, если и чувствовала влечение к изгнанному брату, никак этого не показывала. Любимыми ее занятиями были игры с куклами и прогулки у океана в сопровождении отца.

Смотритель, суровый и властный, с ней становился совершенно покладистым. Он сажал дочь на колени и, как всегда, потчевал рассказами о дальних странах, морских приключениях, быстрых кораблях и невиданных созданиях. Другой его излюбленной темой были наставления святых и неуклюжие попытки пересказать воскресные проповеди священника из маленькой церкви, стоявшей неподалеку от маяка. В его мозгу причудливо сочеталась вера в русалок и Пресвятую Деву, о чем он мог долго и пространно рассуждать.

Как-то раз, когда Петер отправился прогуляться с дочкой, он хлебнул рома больше, чем обычно, а от палящего солнца его сморило под развесистым дубом. Тем временем София расчесала волосы двум своим куклам, угостила их пирожными, слепленными из глины и земли и села рядом с отцом, слушая его раскатистый храп.

Берег здесь плавно, но стремительно уходил вверх, поднимаясь словно огромный земляной вал, на верхушке и склонах которого росли деревья. Они дарили желанную прохладу и покой, но девочке не сиделось на месте. Ей пришло в голову исследовать окрестности. София несколько раз тихонько окликнула отца, желая убедиться, что он крепко спит.

Океан шумел близко, а волны так искрились от солнечных лучей, что ей непременно захотелось поглядеть на берег со склона, а может даже спуститься вниз и набрать красивых раковин, обычно появлявшихся на песке после прилива.

Она знала, что отец запретил ей подходить к обрыву без него. Но разве она уже не большая? Разве не понимает, что это опасно? А потому очень осторожно подойдет посмотреть на океан с высоты, а потом отправится за раковинами. Отец будет спать еще не меньше часа, и она успеет вернуться.

Девочка посадила кукол рядом с отцом, велела им приглядывать за ним, а сама, жмурясь от ярких лучей, зашагала прочь от скрипящего дуба. Шляпку она оставила в траве рядом с куклами, но возвращаться за ней не хотела. Весна была в самом разгаре. Природа налилась свежей зеленью, а на полянах и близлежащих холмах расцвело множество чудесных цветов.

София нарвала их целую охапку и уселась чуть дальше от самого обрыва, чтобы сплести красивый венок. Она скинула чулочки и башмачки, позволив траве щекотать ей ножки, и наслаждалась удивительным видом, открывавшимся отсюда.

Океан, маяк и городок были как на ладони. Теплый ветер развевал пряди каштановых волос, птицы в роще щебетали во весь голос, а океан нес свои прозрачные зеленые волны, с грохотом разбивая их о прибрежные камни.

Девочка чувствовала себя такой счастливой и такой свободной, что ей захотелось петь. Наконец-то она, как взрослая, сидит тут без чьего-либо присмотра и просто радуется жизни.

Пальчики ее проворно вплетали один цветок за другой, пока не получилась длинная цветочная косичка. София доплела веночек, и ей захотелось обвить его своей шелковой ленточкой, чтобы тот стал еще красивее. Она аккуратно распустила волосы, но тут сильный порыв ветра выхватил ленту из детских пальцев.

Узкая полоска шелка сверкнула в солнечных лучах красным отблеском и взвилась в воздух. Девочка с криком вскочила, пытаясь схватить ее, но ветер, играючи, стал уносить ленту.

Забыв об опасности, София побежала следом за ней, волосы хлестали ее по лицу, мешая видеть.

Что за наказание с этим ветром! Длинные волосы, будто змеи, обвили ее!

София кружилась на месте, стараясь высвободиться из внезапного плена, но ей это не удавалось. Какое-то время она пятилась, неловко перебирая ножками, а затем вдруг потеряла опору, всплеснула руками и с криком отчаяния полетела вниз с обрыва.

Смотритель не слышал горестного крика дочки. Он похрапывал, пребывая в сладких объятиях полуденного сна. Ему снились прекрасные морские нимфы, которые улыбались ему и танцевали, побрякивая нитками отборных жемчужин, каждая размером с добрый орех. Правда, после нимф ему приснилась сначала жена, а затем и старый священник, строго напомнивший ему о грехе сладострастия.

Было от чего проснуться, осеняя себя крестным знамением. Охая и вздыхая, он огляделся.

Заметив брошенных кукол, Петер позвал дочь. Когда она не ответила, он обошел дерево кругом, под которым спал, а потом и всю рощу. Никто не отзывался. Только ветер стал дуть все яростнее, и было слышно, как бушующие волны набрасываются на берег, а чайки визгливо ругаются друг на друга, гоняясь за рыбой.

Мужчина ускорил шаг, приближаясь к обрыву.

Может, София пошла домой? Но тут он заметил венок и примятую траву и похолодел.

Все в нем так и обмерло.

Не в силах сдержать вопль ужаса, он подошел к самому краю и заглянул в зияющую пустоту, едва держась на ногах от налетающих порывов ветра. Жмурясь от слепящего солнца и отражавшихся от поверхности бурного океана солнечных лучей, он принялся вглядываться в бело-синие потоки воды и пены.

Судя по оголяющимся прибрежным камням, начался отлив. Малютку запросто могло сдуть отсюда, как травинку! Мысль была такой невыносимой, что смотритель застонал, скрипя зубами.

«Мое дитя! О, мое непослушное дитя!»

Петер присел на колени и подполз к самому краю, борясь с подступающей тошнотой. Он боялся вовсе не высоты, а того, что мог увидеть там, внизу. И, заглянув за самый край, он закричал изо всех сил: «София!!! София!!!».

Словно услышав его, волны схлынули, обнажая камни, на которых сквозь пену морского прибоя он разглядел крохотное тельце, облепленное белой мокрой тканью платья.

Крик отчаяния, тоски и невыразимой муки разнесся над океаном.

Переполошились и взлетели чайки, гнездившиеся в скалах. Едва он стих, как раздался второй. Закипая в человеческом горле, он нес в себе злость, горе и боль.

Смотритель не помнил, как отполз от края обрыва. Чудовищная гримаса, исказившая его лицо, могла бы испугать любого смельчака.

Продолжая кричать, задыхаясь, словно в агонии, он что было сил пытался устоять на ногах, хотя больше всего ему хотелось разбежаться и прыгнуть вниз в эту бездну и позволить камням внизу оборвать его жестокие страдания.

Спотыкаясь, ничего не видя от льющихся слез, он добрался к подножию скалы, где лежала София. Грохот океана заглушал его вой, а горло так саднило и горело, будто в него налили расплавленный свинец.

За утесом смотритель увидел ее на мокром плоском камне, скорчившуюся, неподвижную. Петер рухнул на колени перед ней, трясущимися руками коснулся ее щеки, и вдруг… до него дошло, что на ее теле и голове нет крови.

Какое-то время он тупо смотрел на ее розовые щечки, а затем изумленно вздохнул, заметив, как на нежной тонкой шейке бьется ровный пульс. Вытаращив глаза, касался ее еще и еще, пока не осознал, что дочка жива.

Да, она была без сознания, но дышала. Была жива! Петер рассмеялся, закричал, но теперь от радости.

«Господи! Господи!» – благоговейный восторг накрыл его.

Невероятно! Упасть с такой высоты на камни и остаться живой и невредимой, без единой царапины!

Не веря своему счастью, повторяя то имя дочки, то восхваляя Бога, смотритель осторожно осмотрел ребенка, целы ли кости. Но София просто спала или была в обмороке.

Петер подхватил дочку на руки, увязая в песке, осыпал отческими поцелуями ее личико, на дрожащих ногах побежал к маяку.

Агата сидела у камина, помешивая сахар в чае, то и дело задевая края фарфоровой чашки. Иногда она бросала быстрый взгляд на часы, недоумевая, куда мог запропаститься ее милый племянник.

Было пятнадцать минут пятого, а он никогда не опаздывал к вечернему чаепитию, как и за все годы ни разу не опоздал ни к обеду, ни к ужину. Любимый им яблочный пирог, который пекли специально для Деметрия, остывал на блюде.

Служанка, за которой послала Агата, ответила, что видела мальчика в последний раз в полдень у ворот. Кажется, он отправлялся на прогулку.

«Что же могло так задержать моего крошку? – взволнованно думала женщина. – Разве что…»

Она вздохнула, и пальцы ее затряслись. С мальчиком могло случиться что-то нехорошее. Агата вскочила, расплескав чай. Ждать было выше ее сил. Она велела слугам искать Деметрия. Но им не пришлось идти слишком далеко.

Бледный, как сама смерть, ребенок появился в проеме входной двери, обвел присутствующих пустым взглядом, и рухнул, как подкошенный, к ногам обомлевшей тетки. Он ничего не видел и не слышал, а в этой навалившейся в него темноте было столько покоя, что он позволил поглотить ей себя без остатка.

Следующие три дня мальчика сотрясала жестокая лихорадка.

Его тело становилось то холодным, как лед, то горячим, как раскаленный металл. Тетка не отходила от постели больного и непрестанно молилась, не находя себе места от тревоги. Она всей душой привязалась к племяннику, полюбив, как родного сына. Иногда между мольбами к небесам она посылала проклятия своему жестокому и глупому братцу, не пожелавшего навестить больного мальчика.

Впрочем, как ей сообщили, маленькая сестренка Деметрия сильно простудилась, когда играла на берегу океана на холодных камнях. Зная, как Петер обожает дочь, было неудивительно, что он предпочел остаться рядом с ней.

Что касается мальчика, то врачи терялись в догадках о причине его болезни. Заболевание протекало бесконтрольно, сбивать жар или поднимать температуру тела не удавалось. Организм Деметрия самостоятельно то охлаждался, то разогревался. Попытки завернуть его в несколько одеял или растереть не приносили желаемых результатов. Его тело коченело и становилось буквально ледяным.

Если бы не прерывистое дыхание, можно было бы подумать, что мальчик расстался с жизнью. Спустя какое-то время температура стремительно взлетала, отчего можно было обжечься, касаясь больного ребенка.

По всем признакам он должен был умереть, к ужасу тетки, но врачи раз за разом констатировали необъяснимую жизнестойкость и силу ребенка.

Деметрий не приходил в сознание, но иногда выкрикивал бессвязные слова. Удавалось расслышать, как он произносит имя сестры.

«Бедный мой мальчик! – тетка так и заходилась в рыданиях, гладя его по мокрым спутанным волосам. – Какой же твой отец бессердечный! Так обижать свою кровинушку!».

Причитания эти, впрочем, длились недолго. Добрая женщина понимала, что будь Петер поласковее с сыном, то она, Агата, была бы обречена встречать старость в одиночестве, в окружении слуг, среди дубовой мебели, уже тронутой жучком, и тяжелых пыльных портьер.

Да, она любила свой дом, драгоценный фарфоровый сервиз на двадцать пять персон, тяжелые серебряные четки и висевшие вдоль стен картины достойных художников. Весь дом с его богатым наследством она, не задумываясь, отдала бы в обмен на жизнь и здоровье дорогого Деметрия.

На исходе третьего дня, ближе к полуночи, дыхание мальчика стало ровным, температура тела приблизилась к обычной, а сам он открыл глаза.

Тетка стала звать врача и схватила маленькую теплую ладонь в свою руку, взволнованно спрашивая, как он себя чувствует. Деметрий неторопливо обвел взглядом спальню, помолчал еще с минуту, затем попросил воды.

Тетка немедля исполнила его просьбу. Он жадно осушил один стакан, затем второй, третий, и, наконец, напившись, довольно вздохнул. Изумленная тетка терпеливо ждала, пока ребенок напьется, погладила его по ручонке и принялась расспрашивать, что же с ним стряслось в тот злополучный день.

Деметрий молчал. Он не сводил темных глаз с ее лица, в них появилось какое-то новое выражение. Какое именно, Агата не могла понять, но этот новый взгляд смутил ее, будто это не она была старше его, а он прожил длинную, невероятную жизнь, полную тайн и приключений.

Ребенок перевел взгляд в потолок, произнес всего одну фразу «хочу спать», и ресницы его мягко коснулись щеки.

Тетка, счастливая тем, что болезнь отступила, на цыпочках вышла из комнаты, чтобы спуститься в сад, прогуляться и подышать свежим воздухом.

Что же с того, что мальчик странно смотрит? Просто малыш много перенес. Пусть отдыхает. Еще расскажет, что с ним приключилось.

Но прошла неделя, а Деметрий так и не дал вразумительного ответа на теткины расспросы.

Она услышала, что, когда он был в лесу, ему внезапно стало очень нехорошо и он еле нашел в себе силы добраться назад домой. Мальчик помнил только это. При этом лицо его было столь чистым, светлым, а голос – ласковым, что тетке ничего не оставалось, как поверить ему.

«В самом деле, зачем малышу врать, ведь он так пострадал», – думала она.

Мальчику стало намного лучше, но тетка строго-настрого велела слугам не спускать с него глаз и не разрешать выходить ему за ворота, пока не окрепнет.

Деметрий понимал, что в данных обстоятельствах ему лучше подчиниться.

Как же София?

Все, что произошло в тот миг у обрыва, он отчетливо запомнил, и это не давало ему покоя.

Деметрий видел, как отец уснул под деревом, как сестра резвилась у обрыва, и наблюдал издалека.

Пригорок у обрыва весь порос травой и кустарником, и Деметрий мог затаиться там, чтобы следить за играющей сестрой. Ему открывался вид на океан, прибрежные камни и крутой склон. Мгновение, когда сестра, подгоняемая ветром, запуталась в собственных волосах и бежала к самому краю, врезалось в его память.

Когда девочка занесла ногу над пропастью, и он понял, что сейчас она упадет, внутри него произошло нечто пугающее. Время словно остановилось, раскололось на части от сжавшего страха: любимый человек сейчас разобьется о камни, и он навсегда потеряет ее.

Повинуясь непонятному порыву, мальчик выбросил руки вперед по направлению к падающей сестре, и все в нем отозвалось такой дикой, мучительной болью, что он прикусил язык до крови.

Будто вся масса океана накрыла его с головой, не та, красивая и зеленая, что у поверхности, а та, что таится в самих его глубинах. Черная, беспросветная, неведомая. В этот миг появился другой Деметрий: незнакомый, раздираемый на части, дрожащий от неистовой силы, что пробудилась в нем.

Сквозь пелену своих мук он видел, как летевшая навстречу гибели сестра вдруг замедлила падение, и, словно паря над волной, медленно опустилась вниз.

Деметрий не понимал, что случилось. Не мог дать никакого разумного объяснения своим действиям и тому, что увидел. Впрочем, ему было сейчас не до этого.

Тело словно объяло потоком беспощадного пламени. Невероятная боль потрясла его, как и новые ощущения, что родились в нем.

Как-то ему случилось обжечь пальцы огнем свечи, но тогда он сразу отдернул руку. Кожа сильно покраснела и болела долго, невзирая на то, что заботливая тетка смазывала ожог гусиным жиром три раза в день. Так вот этот ожог показался совершенно незначительным пустяком по сравнению с тем, что он испытал у обрыва. Мальчик хотел броситься к Софии, но в тело словно вонзилась разом сотня ножей, и, захрипев, он ничком рухнул в траву, хватая воздух ртом. Потом увидел отца, услышал его голос, полный тревоги, и понял, что тот ищет дочь.

Слишком потрясенный случившимся, ребенок едва нашел в себе силы, чтобы добраться к теткиному дому. Самое главное: София была жива.

Когда он очнулся в уютной постели, первыми были мысли о сестре. Деметрий попытался почувствовать, что сейчас происходит с Софией, но оказалось, что не может этого сделать. Мальчик слишком ослаб, и лишь по разговорам вокруг стало ясно, что девочка простудилась и теперь выздоравливает.

Большего ему и желать не хотелось. Нужно было набираться сил, чтобы снова покинуть дом.

У тетки состоялся званый вечер с праздничным ужином. Понятное дело, гости за столом вовсю сплетничали. Деметрий сидел в уголочке, неторопливо поглощая свой кусочек пирога, и слушал.

Оказывается, в прошлое воскресенье смотритель маяка пожертвовал крупную денежную сумму церкви и поклялся ничего крепче кофе не пить, призывая в свидетели Бога и людей.

– Вот уж, правда, чудо свершилось, – сказала одна кумушка другой. – Всем же известно, что Петер без бутылки рома день не начинает. Поглядим.

– Не выдержит, – подхватила другая. – Уверяю вас, еще увидим его навеселе. Муж говорит, как бы и вовсе маяк не спалил, пьяница.

– Тсс, тише, – прервала ее первая женщина. – Все-таки он приходится родным братом нашей дорогой Агате.

– Вот уж, воистину, родственников не выбирают. А как вам история с бедняжкой Деметрием? Отослал мальчика прочь, как собачонку, и живет себе дальше.

– Верно, верно, – закивала ее собеседница. – Зато он души не чает в дочке. Для нее он хороший отец.

У Деметрия тем временем не дрогнул ни один мускул. Ему было все равно, что отец забыл о его существовании. Он ждал хоть каких-нибудь новостей о сестре, но, к своему разочарованию, о ней он больше не услышал ни слова. Все, о чем говорилось, он и так знал. Ни единого намека на загадочное происшествие.

Зато о нем самом тетка постоянно заводила разговор, а кумушки ей поддакивали, радуясь его аппетиту и здоровому цвету лица. О себе ему было слушать совсем не интересно.

Попросив разрешения пойти в свою комнату, он вежливо со всеми попрощался и отправился наверх. Только перед тем как закрыть дверь, попросил служанку не заходить к нему и не мешать, так как он очень утомился.

Деметрий, дождавшись, когда за дверью стихнут шаги, решительно переоделся, свернул подушку и одеяло на кровати таким образом, чтобы издалека этот сверток можно было бы принять за спящего человека. Затем открыл окно, перебрался по карнизу и ловко спустился в сад под ярко освещенными окнами, откуда доносились громкий смех и звуки фортепиано.

Как же долго он ждал!

В доме смотрителя маяка было, напротив, очень тихо. Петер сидел в гостиной, пыхтя трубкой. Его жена, как обычно, расположилась в кресле-качалке у окна с вязанием, а Клара убирала посуду со стола.

– Кофе-то налить?

– Нет. Хотя, погоди-ка. Отнеси мне его в кабинет. Хочу посидеть там немного. София уснула?

– Спит, как ангел небесный, – кивнула экономка. На ее изрезанном морщинами лице засветилась улыбка.

– Ну, и слава Богу!

Из трубки вырвался голубоватый дымок. Пахло табаком и кожей. Смотритель любил этот запах, как и запах рома, но теперь, когда он поклялся не брать в рот ни капли, ему придется довольствоваться трубкой и хорошим кофе.

С того самого дня, как он нашел Софию на камне, целехонькую, только промокшую насквозь от морской воды, он второй раз уверовал в Господа.

Петер смотрел на пляшущие в камине языки пламени. Воспоминания так и закружились в голове.

Девочка пришла в себя, когда он нес ее на руках и сначала даже расплакалась, но потом успокоилась и рассказала отцу, как заигралась у обрыва и упала вниз, но что-то подхватило ее, а потом она уже ничего не помнила. Только сильный шум прибоя, падение и холод морской воды.

– Боже, – причитал мужчина, – спасибо тебе! Ангелы твои подхватили мою девочку, не дали старому дураку с ума сойти от горя! Уж я отблагодарю тебя, Господи! И даю зарок тебе, не пить это пойло дьявольское, отнимающее рассудок у хороших людей!

Клара так и выпучила глаза, когда смотритель заявил, что отныне ром ему омерзителен, велев отдать все запасы в ближайший трактир, чтобы пили за здоровье Софиюшки и его самого.

– Сдурел, совсем сдурел!

– Радуйся, дура! – Петер так и покраснел от злости. – Больше не стану пить этот проклятый ром. Ты же этого хотела!

Экономка покачала головой с сомнением.

– Так-то оно так. Только диковинно мне это.

– Не твоего ума дело, – огрызнулся смотритель. – Делай, что говорят. Чтоб к вечеру ни одной бутылки в доме не осталось, от греха подальше.

В городе пошли слухи.

Кто-то даже предположил, что Петер спьяну пришиб кого-то, а теперь хочет замолить вину перед Богом. Впрочем, потом стало ясно, что всему причиной маленькая София. Будто она заболела тяжело, а вылечилась только после обета, данного отцом.

«Неужто я не буду благодарен Господу моему, что не отвернулся от меня в мой темный час?» – вопрошал себя смотритель, стараясь не отвлекаться на грохот последних бутылок с ромом, которые увозили помощники трактирщика, обрадованного столь щедрым подарком. «Главное, Софиюшка моя жива и здорова. Не устану восхвалять тебя, Боже, до самой смерти».

Трубку он стал теперь гораздо чаще набивать, что и говорить.

«Конечно, – оправдывался он, – и это дело бесовское, но так я хоть в ясной памяти пребываю».

Чтобы не увлекаться сладостными воспоминаниями об ароматной янтарной жидкости в толстой бутылке, Петер нашел себе новое занятие: начал мастерить игрушки из дерева для своей милой девочки. Так он мог сидеть подолгу в кабинете или на крыльце, покуривая трубку, ловко орудуя острым ножом.

У ног его частенько сидела сама София, перебирая вырезанные из липы игрушки, а затем, утомившись этим занятием, забиралась на колени к отцу с просьбой рассказать какую-нибудь историю или почитать сказку.

И он рассказывал. О добром ангеле, которого приставили из воинства небесного к маленькой девочке, чтобы заботиться о ней и оберегать от всяких бед. И как однажды дьявол заманил ее на высокую скалу, чтобы лишить жизни невинное создание и огорчить Господа. Но ангел, который находился рядом, вовремя разгадал дьявольские планы и заслонил девочку своими белыми и мягкими крыльями от беды.

– Чудесная сказка, папочка, – София вовсю улыбалась. – Расскажи еще.

Смотритель задумчиво держал в руке лошадку, срезая с нее опилку за опилкой.

– Вот и не верь в чудеса после этого, – говорил он и качал головой. – Увидеть бы этого ангела.

– Знаешь, папочка, – девочка посмотрела на кончики своих нарядных туфелек, – а ведь ко мне приходит такой добрый ангел, весь в белом. Настоящий!

– Правда? Расскажи-ка мне. Какое у него лицо? – сказал отец, убежденный, что дочке снился сон.

София задумалась.

– Лица я не видела, оно находилось в тени. Но голос его был такой добрый, что я сразу поняла: это мой дорогой друг.

– Вот оно что, – произнес Петер. – Что же он говорил?

– Что любит меня и никогда не оставит. А когда он обнимал, мне было так спокойно, так легко, словно Божья благодать спустилась. Чудесно, да?

– Гм, и правда, чудесно, – пробормотал смотритель, озадаченный этим заявлением.

– И, знаешь, что самое удивительное, папочка?

Петер вопросительно посмотрел на Софию, подняв брови.

– Что же, моя хорошая?

– От этого ангела пахло луговыми травами и цветами, а еще чем-то очень знакомым и таким родным, что я сразу полюбила его. Такое чувство, будто я знала его всю жизнь.

Почему-то от этих слов смотрителю стало немного тревожно на душе. Он отложил игрушку, притянул девочку к себе и усадил на колени.

– И давно он к тебе приходит?

София чуть нахмурилась и принялась загибать пальчики, отсчитывая дни.

– Три…Восемь…Двенадцать… Кажется, не меньше четырех недель. А может и лет. Не могу сказать.

Девочка пожала плечами.

– Гм. А что же ты раньше не говорила?

– Это был наш маленький секрет. Ты ведь не сердишься?

– Нет, но…

Он замолчал, качая головой, пытаясь избавиться от возникшего неприятного чувства. С чего ему бояться сновидений?

– В следующий раз, когда он придет, попроси его выйти на свет и показать свое лицо. Если он посланец Господа, он тебе не откажет.

Случай на обрыве изменил ход семейной истории и перевернул жизни двух людей: отца и сына.

Первый стал спокойнее, второй – задумчивее. Отец, растревоженный, взволнованный новыми отческими чувствами, внезапно вспомнил, что у него есть и сын.

Смягчившись, он размышлял о том, что будь близнецы вместе, беда могла обойти их стороной. По рассказам Агаты, мальчик был очень воспитанный, смышленый и послушный.

Может, тогда ему показалось, что Деметрий подвержен влиянию злых сил? Скорее всего, это все алкогольный дурман так действовал на него, что он возненавидел бедного ребенка, а ведь невинное дитя вовсе того не заслуживало.

Сам же Деметрий не испытывал мук одиночества или отсутствия родительского тепла. Он был благодарен тетке за чуткость и нежность, но взамен не мог отплатить ей тем же. Все его чувства были связаны с одной Софией. Сейчас же, кроме мыслей о сестре, его взбудоражило открытие, которое он совершил в тот роковой миг.

Когда там, у обрыва он протянул к ней руки, он словно дотронулся до нее не только мысленно, но и физически. Будто его руки невероятным образом протянулись через расстояние между ними, и он готов был поклясться, что ощутил тяжесть ее падающего тела, прикосновение к ткани ее платья под ладонями. Тогда, кроме бесконечного страха и ужаса за сестру, он пережил самую мучительную и острую боль за всю свою жизнь.

Думая над этим, Деметрий пришел к выводу, что если он смог сделать это однажды, то, скорее всего, сумеет повторить свой трюк снова, пусть даже ценой ужасной боли.

Он и забыл, что когда-то, будучи пятилетним ребенком, сумел остановить бросившегося на него пьяного отца. Тогда он был слишком мал, чтобы запомнить, но сейчас стал достаточно взрослым, чтобы осознать: такая сила – бесценный дар, которым необходимо научиться владеть в совершенстве.

Деметрий принялся экспериментировать.

Стоя в саду, он подбрасывал кверху яблоки, а потом пытался движением руки остановить летящие вниз фрукты. Закон гравитации был суров: яблоки падали вниз, не слушаясь мысленных команд ребенка.

За этим странным занятием его не раз заставала тетка. Но она предположила, что мальчик хочет повторить фокус, который видел на рыночной площади, когда к ним в город заезжал бродячий цирк.

Тогда Деметрий не выказал никакого интереса к жонглерам и акробатам. Впрочем, ее обрадовало, что мальчик быстро поправился от лихорадки. Теперь она была готова позволить ему что угодно.

Вот уже который раз он получал увесистые удары по лицу от падающих яблок, но это обстоятельство не могло его остановить.

Деметрий недоумевал. Прошла неделя, но он не ощутил и намека на то, что случилось тогда. Не было той мощи, того взрыва, дикой бурлящей силы, что обожгла изнутри.

В чем же дело?

Может, нужно встать у воды под сенью деревьев? Или надеть ту самую одежду, что была на нем в тот день? Ничего не выходило. Яблоки не желали замедлять свое падение.

Неожиданные обстоятельства на какое-то время отвлекли его от проводимых опытов.

Однажды, спустившись в гостиную, он увидел там отца, державшего за руку Софию. Немного смущенно отец сказал, что это его родная сестра (будто он не знал!), что отныне они могут играть вместе и приходить друг к другу в гости, когда пожелают. Ведь, как-никак, дети являются единокровными.

Агата плакала от радости, а потом все уселись за стол обедать, только Деметрий почти не ел и не сводил глаз с сестры.

Смотритель пристально за ним наблюдал, но на этот раз не заметил ничего демонического в этом спокойном и почтительном мальчике, устыдившись дурных мыслей, из-за которых сестра с братом оказались разлучены.

«И верно, что я старый дурак, – думал он. – Детям-то лучше вместе, а не врозь».

Тетка, обожавшая племянника, несказанно обрадовалась этим внезапным переменам к лучшему. Никто не собирался разлучать ее с дорогим Деметрием. Дети могли жить и в доме у маяка, и здесь. Места хватит всем.

Ну, а Деметрий… Его маленькое сердце ликовало. Черты лица, такого красивого, но неизменно настороженного, будто он всегда ожидал некой опасности, теперь заметно смягчились.

Мечта сбылась. Сестра снова была рядом. Теперь можно не сбегать в утренних сумерках из дома, чтобы побыть с ней.

Он вновь обрел счастье.

В поисках ответов

Громко шипя, вот уже второй раз за это утро, кофе, бурля коричневой пеной, залил плиту.

Анна бросилась к турке и схватила ее, ругая себя за рассеянность. На мгновение, горячий металл обжег ей пальцы, но девушка не обратила на это внимание. Она была поглощена воспоминаниями об увиденном.

Это не походило ни на одно из сновидений, что являлись ей, как проблески. Напротив. Увиденное предстало перед ней длинным, ярким и очень подробным.

Как только она проснулась, глубоко потрясенная результатом, то немедля схватила ручку и лист бумаги, затем второй, третий, пока не извела целую стопку. Успокоиться Анна смогла, только когда дописала последнее предложение и поставила точку.

Но была ли это точка в самом деле? Нет, нет. Анна вовсе так не думала. Это было только начало!

Никогда еще образы не представали перед ней столь реальными. Она словно присутствовала в комнате, в которой жили брат с сестрой, слышала, как скрипят деревянные половицы дома и ставни, даже чувствовала запах крепкого табака, что курил смотритель маяка.

Никогда, даже в своих смелых фантазиях, она не могла представить, что можно увидеть столь явно историю других людей, живших когда-то давно!

У нее до сих пор оставалось стойкое ощущение, будто она не досмотрела увлекательный фильм. И это удручало. Анна взяла в руки игрушечную лошадку.

– Что ты можешь еще поведать? – спросила она шепотом. – Мне очень нужно это знать.

Мысли о детях, рожденных и еще не родившихся, роились в ее голове. Откуда-то взялась странная тоска, хотя повода к этому не возникало. Она думала о матерях, потерявших своих детей, о глупых случайностях, приносивших горе в семьи, о брошенных или забытых младенцах.

Анна выглянула в окно: мать срезала верхушки засохших цветов и стеблей, чтобы на следующий год их маленький садик мог снова радовать буйством красок. В доме в теплое время повсюду стояли живые цветы. Они создавали неповторимую атмосферу уюта, которую так любила девушка.

А еще уют создавали книги и кот Вереск. Котенком он появился на пороге их дома, заявив о себе пронзительным мяуканьем. Он кинулся Анне в руки, уткнулся в ее ладони холодным мокрым носом. Его шерстка была покрыта грязью, но после того как котенка вымыли в теплой мыльной воде, оказалось, что он дымчатого цвета.

С тех пор прошло несколько лет, и сейчас Вереск был полноправным хозяином дома, залезал, куда вздумается. Несмотря на внушительный вес, кот любил усесться повыше, наблюдая с довольным видом за тем, что происходит внизу.

Любил он лежать и на книжных полках, правда, места оставалось все меньше. Книги заполняли длинные ряды полок от потолка до пола.

Нужно было выбрать одну ради драгоценных минут покоя. Недолго думая, Анна подошла к стеллажу и извлекла оттуда книгу с готическими рассказами. Сейчас это было именно то, что ей нужно. Вереск, урча по своему обыкновению, наблюдал за действиями Анны, легонько помахивая хвостом.

Она уселась на крыльцо и открыла первую страницу. И хотя кофе был ароматный и вкусный, а книга – увлекательной, ее мысли неустанно возвращались к Деметрию и Софии.

Как только солнце скроется за горизонтом, она повторит ритуал в точности, как сделала это прошлой ночью.

Но как ни пыталась Анна выудить больше из игрушечной лошадки, ничего толком не вышло. Она просматривала одни и те же воспоминания за некоторым исключением.

– Что же мне делать? – эта мысль пульсировала в голове, не давая покоя.

Задумчивая, девушка брела вдоль кромки воды. Пенистые волны ласково шуршали, касаясь босых ног, а ветерок развевал складки ее платья. Может, стоит попробовать другое зелье, способное ввести в более глубокий транс?

Она подняла камешек и швырнула его в океанские волны. Он подпрыгнул и исчез в зеленой пучине. Туда же последовал второй камешек, третий. Затем, Анна взяла в ладонь ракушку, повертела в руках и бросила в воду.

И тут ее осенило.

Двери «Лавки старых вещей» были широко распахнуты.

Теперь за стеклом витрины появились деревянные куклы, зеркало в тяжелой бронзовой раме, подсвечники и кресло. В самой лавке товар был заботливо расставлен, нагромождение коробок и пыль исчезли. В керамических вазах стояли живые цветы. Пахло ароматом молотого кофе.

Ее знакомый в своем неизменном фартуке возился за прилавком. Девушка направилась прямо к нему.

– Доброго дня! – поздоровалась она.

– И вам всего доброго. Желаете приобрести что-то красивое, изящное или полезное?

– Очень может быть. Вы помните эту лошадку? – спросила Анна, показывая игрушку старику. – Я купила ее здесь не так давно.

Он поправил очки и уставился на девушку. Анна решила ему помочь вспомнить.

– Я еще в обморок упала, и вы дали мне воды, – подсказала она.

Старик просиял.

– Ах, да! Прекрасная молодая девушка, моя первая покупательница.

– Рада, что помните меня.

– А то как же! Такая девушка и – хлоп! Обморок! Вот я испугался. Но знаете, вы принесли мне удачу. После вас покупатели идут один за другим.

И, словно в подтверждение этих слов, в лавку вошли две женщины.

– Чем же я могу помочь? Или, может, вы хотите составить свою коллекцию таких игрушек?

– Вы весьма близки к истине. Но мне нужны определенные вещи, которые могут быть связаны с этой игрушкой.

– Не совсем понимаю, – пожилой мужчина снова поправил очки, глядя на нее.

– Вы можете сказать, есть ли у вас вещи, которые вы покупали с этой лошадкой в том же месте?

Старик растерялся.

– Я должен подумать. Ведь наш товар в основном собирал мой сын.

– Да, да. Кажется, вы говорили.

– Именно. Филипп ведет учет всех своих приобретений. Он знает толк в торговле, как привлечь покупателей. Видите: цветы, полочки, кофе для тех, кто купил на определенную сумму, в качестве приятного подарка… Это все его идеи и его заслуга. Мы, и правда, неплохо продаем в этом месяце.

Девушка покрутила лошадку в руке.

– Скажите, а где ваш сын? Можно поговорить с ним?

– Конечно. Только он вышел ненадолго. Вы можете подождать?

Анна кивнула, и старик предложил ей одно из кресел.

– Благодарю. Лучше взгляну на другие вещи. Вдруг попадется то, что я ищу.

– Прошу! – старик обвел широким жестом лавку. – Магазин в вашем распоряжении. Вам помочь?

– Нет. Я лучше спокойно обойду здесь все и осмотрюсь.

– Тогда займусь другими покупателями, с вашего разрешения.

Анна набрала в грудь воздуха и внимательно посмотрела по сторонам. Предметов и вещей было много. В предыдущий раз шестое чувство не обмануло ее. Вот бы и в этот раз ее посетило видение.

Однако на этот раз ее ожидало разочарование. Она несколько раз, не торопясь, обошла лавку, надеясь, что вот-вот что-то произойдет. Несколько раз, правда, у нее возникало чувство волнения, но это было нечто совершенно иное.

Вещей из дома близнецов здесь больше не было. Лошадка случайно попала сюда. Или нет? Девушка задумалась: что, если судьба привела ее в «Лавку старых вещей»?

– Чем-то расстроены? – произнес приятный голос.

Анна вздрогнула. Перед ней стоял молодой мужчина со свертками в руках.

– Почему вы так решили?

– Иначе бы вы уже радовались покупке и наслаждались чашечкой чудесного напитка, сидя за тем столиком.

– Я бы очень хотела порадоваться покупке, но не нашла того, что мне нужно.

Мужчина изумился.

– Неужели? Вас не устроил наш ассортимент?

– Что вы! – Анна чуть улыбнулась. – Ассортимент огромный. И все же…

– Филипп!

Старик подошел ближе.

– Помоги нашей покупательнице. Ей нужна твоя помощь.

– О! – Филипп изобразил готовность. – Я к вашим услугам.

– Ваш отец сказал, что это вы приобрели все вещи, которые находятся в лавке.

Он кивнул.

– Если это так, может, вспомните это, – и Анна извлекла лошадку из сумки. – Я купила игрушку в вашей лавке, и мне очень важно узнать, как она к вам попала.

– Простите, как вас зовут? – спросил Филипп.

Девушка ответила.

– Рад знакомству. Уважаемая Анна, сразу скажу, что я могу помочь.

– Правда? – девушка обрадовалась.

– Безусловно. К счастью для вас, я педантичен до безобразия. У меня есть специальный журнал, в который я записываю все свои приобретения для продажи, где и когда они попали ко мне.

Анна рассмеялась.

– Это же просто великолепно!

– Если бы я знал, что это вызовет улыбку на вашем лице, то предложил бы сразу бухгалтерские книги.

– Извините, а когда я могу взглянуть на запись? – нетерпеливо спросила она. – Это очень важно для меня, – добавила девушка, видя его растущее удивление.

– Что же, – Филипп пожал плечами. – Присядьте, и я принесу журнал.

– Благодарю.

– Хотите кофе? – задал он вопрос. – За счет заведения!

– Нет, спасибо. Мне нужно увидеть журнал.

Филипп сдался.

– Хорошо. Бегу.

Анна устроилась в кресле, но ей было не до отдыха. Она чувствовала, что сейчас обязательно откроется что-то важное. Так просто она отсюда не уйдет. Стараясь унять сердцебиение, девушка глубоко вздохнула.

Из глубины лавки показался Филипп. Он нес толстую и большую книгу.

У Анны вырвался нервный смешок.

– Понимаю вашу реакцию, – Филипп не сдержал смеха. – Откройте желтую закладку. С нее начинаются все мои покупки из городка под названием Белый Маяк.

– Вот оно что.

Анна нахмурила брови.

– А ведь я где-то слышала это название.

– Не буду вас томить. Это на самом севере острова.

Девушка взяла книгу. Она была тяжелой.

– Вы изрядно постарались, – похвалила она, глядя на исписанные аккуратным почерком страницы.

– Спасибо, но это от занудства. Люблю порядок.

– Обычно я с подозрением отношусь к педантам, но вы меня покорили. Это как раз то, что мне нужно.

Она листала книгу. К каждому описанию прилагалась небольшая фотография или рисунок определенной вещи.

– Почерк достоин высшей отметки. Кажется, вы прирожденный архивариус, – заметила она.

Филипп расхохотался.

– Надеюсь, что нет.

– И рисуете довольно неплохо.

– Вы сейчас перехвалите меня, и я загоржусь.

– Вот оно!

Анна разгладила страницу, всматриваясь в ее содержимое.

«Игрушка для ребенка в виде лошадки, – начала читать она вслух. – Материал, вероятно, липа. Деревянная поверхность покрыта краской синего, желтого и красного цветов. На боках, хвосте и гриве краска частично облезла. Приобретена за малую плату в городке Белый Маяк северной части Тровоса у старьевщика. Примерное время изготовления – начало XX века».

– Значит ли это, – Анна подняла голову, оторвавшись от чтения, – что игрушку сделали там?

Филипп поджал губу.

– Совершенно не обязательно. Но вероятно.

Анна уставилась в книгу, затем снова на собеседника.

– Я знаю, что нужно! – воскликнула она. – У вас есть география острова? Энциклопедия с фотографиями?

– Нет, прямо здесь нет. Но тут рядом…

– Есть книжный магазин! – закончила мысль Анна и рассмеялась.

– Именно. Но скажите, что вы хотите найти?

– Ответ на мой вопрос.

Анна вскочила с кресла, возвращая журнал Филиппу.

– Вы уйдете просто так и оставите меня умирать от любопытства? – возмутился он.

Девушка замешкалась.

– Обещаю все рассказать! Если не решите, что я сумасшедшая.

– Обещаю так не думать. Если поверите, что я обожаю сумасшедших.

В книжном магазине, как и следовало ожидать, оказался целый раздел, посвященный острову, его истории, географии и традициям.

Анна просмотрела все книги, но в конце концов поиски ее увенчались успехом. Изданию, правда, было года четыре, но Анна решила, что этого вполне достаточно.

Книга рассказывала обо всех маяках, находящихся на Тровосе, и Анна сразу поняла, что искать следует именно здесь. Она открыла оглавление со списком прибрежных городов и дошла до буквы "Б". Название сразу бросилось ей в глаза. Замирая, она нашла нужную страницу.

Там была дана справочная информация, а также несколько цветных фотографий самого маяка и городка.

От волнения у нее перехватило дыхание и задрожали руки. Несколько минут она не могла оторвать глаз от фотографий, вглядываясь в них.

Когда девушка захлопнула книгу, сердце ее неистово колотилось.

Дома она быстро собрала вещи. В небольшой чемодан поместилось самое необходимое. Подумав немного, Анна упаковала и сверток с травами.

Кристина удивилась, узнав, что дочь уезжает.

– А что я скажу твоим посетителям?

– Меня не будет всего неделю. В любом случае я позвоню!

– Но что случилось? Ты меня пугаешь.

Анна обняла мать.

– Все хорошо. Правда! Мне нужно кое-что проверить. Это связано с моим видением.

Мать опустилась на стул.

– Я могла бы догадаться.

– Только не волнуйся! Это безопасно.

Анна наклонилась и поцеловала Кристину в щеку.

– Когда ты так говоришь, я начинаю волноваться еще больше, – сокрушенно сказала та.

– Нет же, мам. Считай это небольшим отпуском.

Отпуск. А почему бы и нет?

Анна думала об этом, когда рано утром выезжала за пределы Скальной Гряды. Она точно заслужила пару дней передышки. Смена обстановки не повредит.

Девушка тщательно изучила маршрут. Дорога петляла вдоль берега. Предстояло насладиться прекрасными видами, шумом ветра и легкой музыкой. И почему она раньше не путешествовала?

В Скальной Гряде прошло ее детство и юность. Она любила этот городок и окрестные деревеньки на зеленых холмах в окружении густых лесов. Но мир чудесен и многообразен. И определенно стоит того, чтобы открывать его для себя. От такой мысли становилось радостно на душе.

На лобовом стекле появились маленькие капли.

Дождь!

Анна приоткрыла окна, вдыхая запах озона. Кажется, надвигалась гроза. Тучи клубились прямо над ней. Капель на оконном стекле стало гораздо больше. Шорох капель успокаивал. Девушка любила дождь. Он всегда приносил свежесть и аромат мокрой листвы.

Перед поездкой она нашла номер телефона «Лавки старых вещей» и позвонила Филиппу. Оказалось, он уже навел справки о ней.

– А вы, значит, местная знаменитость, – произнес он с уважением. – Почему сразу не признались?

– Что мне нужно было сделать? – Анна рассмеялась.

– Хотя бы погадать мне по руке и сказать, будет ли мое предприятие успешным.

– Я это вам и так скажу.

– Только не расстраивайте меня.

– Филипп, мое призвание – утешать людей, а не расстраивать.

Он вздохнул.

– Жаль, что вы уехали так внезапно и мы не поговорили толком. Я еще никогда не видел настоящую прорицательницу.

– Знаете, не так-то просто быть ею. Но я себе другой участи не желаю.

Они помолчали немного.

– Все из-за этой лошадки, да?

– В том числе.

– Это какая-то реликвия? Семейная ценность?

Анна вздохнула.

– Вероятно. Я надеюсь выяснить больше и увидеть все собственными глазами.

– Где собираетесь остановиться?

– Я не бронировала отель. Не думаю, что с этим возникнут проблемы.

– Позвоните мне обязательно. Кажется, я всерьез заинтригован.

Девушка не стала уточнять, чем именно.

– Договорились.

– Буду ждать вашего звонка.

И она обязательно позвонит ему. В свое время.

Белый Маяк

Белый Маяк пленил ее с первого взгляда.

Здесь все радовало глаз: утопающие в пышной зелени дома и церквушки, извилистые улочки, убегающие куда-то вглубь, аккуратно уложенная голубоватая брусчатка, обилие цветов в глиняных вазах на подоконниках и тротуарах. Осень уже тронула своим прикосновением листву, но воздух все еще оставался теплым.

На каждом шагу встречались отели, маленькие и большие, но непременно аккуратные и чистые. Один из них Анна и выбрала.

Она наскоро приняла душ, надела платье, которое купила еще в прошлом году, и спустилась в холл. На стойке регистрации лежало несколько путеводителей.

На каждом из них изображались белые маяки. Один приземистый, с большими окнами, а второй более высокий и со смотровой площадкой на самом верху.

– Извините, – обратилась она к девушке за стойкой. – Я думала, в городе есть всего один маяк.

– О, все верно, – отозвалась та. – Другой построили всего три года назад, на замену тому, в котором сейчас музей. Рекомендую его посмотреть. Все наши туристы приезжают из-за него. Все-таки необычная история, согласитесь?

Анна сделала заинтересованный вид.

– У нас тут бытует легенда об одном темном колдуне. Он жил когда-то в доме у маяка и занимался черной магией. Туристы любят историю, благодаря которой наш город стал популярным.

– Вот как? И, правда, очень интересно. А как мне лучше добраться туда?

– Вы ведь приехали на машине?

Анна кивнула.

– Найти старый маяк легко. Выезжайте с парковки на Главную улицу, потом направо и прямо, не сворачивая. Дорога приведет вас к океану.

Так и вышло. Отыскать дорогу к местной достопримечательности оказалось просто. На фоне голубого неба и синей воды маяки так и сияли на солнце.

«Как брат и сестра», – подумалось Анне.

И ее внезапно ранила мысль о том, что маленький мальчик, превратившись в отшельника и колдуна, стал теперь приманкой для приезжих.

Что же с ним стало? Как так получается, что дети, взрослея, вырастают из хорошеньких розовощеких ангелочков в кровожадных монстров?

Она оставила машину у подножия скалы. К маякам вела пологая естественная насыпь, вся зеленая от густой и подстриженной травы. Наверху Анна увидела белый деревянный дом в два этажа под красной крышей. Его окружал небольшой садик и цветник.

Анна узнала эти очертания еще издалека. Все казалось пронзительно родным.

«Я же была здесь!» – так и хотелось ей закричать людям вокруг. «Я знаю тех, кто здесь жил! У вас нет права быть тут».

Но промолчала, ясное дело, устыдившись своего порыва. Она такая же гостья, как и они. И глупо думать, что она имеет право претендовать хотя бы на часть жизни, связанной с близнецами. Лишь увидела больше, чем позволено другим.

Девушка поднялась на вершину холма. Налетающий ветер с океана приносил свежесть морской воды, мелкую водяную пыль и запах соли. Вздымающиеся волны с грохотом разбивались где-то внизу, и Анне захотелось непременно заглянуть туда с обрыва.

Вид со скалы открывался такой, что дух захватывало.

Бурлящий сине-зеленый водоворот гипнотическим образом манил к себе. Лавина несущихся волн, брызжа пеной, обрушивалась на скалы и камни с такой силой, что, казалось, еще немного, и вода разрушит твердыню земли, поглотив ее в своей пучине. Но скала по-прежнему твердо стояла на своем месте. Сражение двух стихий длилось веками, и, кто победит в этой войне, было неясно.

Но кроме созерцания этой необъятной красоты, Анну не переставала будоражить мысль о том, что когда-то ходившие по этой земле люди, теперь лежат в могилах. Это было так странно.

Для нее они словно еще были живы. Для нее они еще дышали, любили и ненавидели. Ведь она буквально видела их так близко, что могла бы коснуться рукой. Конечно, они бы не почувствовали этого и не узнали, что девушка бесцеремонным образом вторгается в их жизнь.

Это те самые люди, воспоминания о которых дают жизнь этому городу. И она обязательно продолжит писать свой рассказ о них.

«Мы допишем его вместе, вы и я».

Анна приблизилась к порогу дома, и знакомое чувство всколыхнулось внутри. Она тут же покрылась испариной, а от внезапной мучительной жажды захотелось выпить холодной воды.

Реальность, в которой присутствовала Анна, словно раздвоилась. Будто у нее появилось двойное зрение и теперь она наблюдала за тем, что происходит сейчас и тут же, словно через тонкое стекло, видела жизнь людей, что стали уже историей.

Анна обошла одну из туристических групп и поднялась на крыльцо дома, чтобы купить билет.

– Что с тобой, милая? – участливо поинтересовалась полная дама в желтой шляпке, сидевшая за кассой. – На тебе лица нет. Плохо что ли?

Анна медленно перевела на нее взгляд, пытаясь сфокусироваться.

– Да, – произнесла она с трудом. – Не позавтракала толком. Голова болит с утра.

– У нас аптечка есть, если нужно. Посмотреть обезболивающее?

Анна покачала головой.

– Благодарю. Сейчас станет лучше.

Женщина поджала губы:

– Конечно, дело твое. Смотри только, не упади в обморок.

Анна промолчала.

– Хотите, чтобы вас сопровождал экскурсовод?

– Пожалуй, да, спасибо.

Дама вручила ей билет, пару буклетов и попросила присесть в холле на один из диванчиков.

Перешагнув порог дома, Анна осмотрелась.

– Ну, здравствуй, – шепнула она в полумрак благоговейно.

У нее возникло чувство, что она сама жила здесь когда-то и теперь вернулась спустя много лет. Трепет и смятение охватили ее. Она видела гораздо больше, чем казалось на первый взгляд.

Невольно сравнивала видения прошлого с тем, как выглядел дом сейчас.

На том же месте стоял резной шкаф, изъеденный древесным жучком, но вместо деревянных стульев теперь были диваны. Бронзовая люстра под потолком блестела, но вместо свечей горели лампочки. Картины исчезли со стен. Вместо них повсюду висели фотографии маяка, дома и тех, кто когда-то здесь жил.

Анна приблизилась к одной из черно-белых фотографий. На нее смотрели грузный мужчина и девочка-подросток.

Смотритель маяка и София! А вот еще несколько снимков Деметрия и его сестры: верхом на лошадях, на берегу океана, в фотоателье. Анна поднесла ладонь к губам, чтоб удержаться от крика, так ее взволновали эти лица на выцветшей от времени бумаге.

Кто-то рядом с ней кашлянул.

– Увлекательно, правда?

Голос грубоватый, но дружелюбный. Анна обернулась и увидела пожилого мужчину в матросской кепке, шарфе и черном костюме. Густые, чуть подкрученные усы придавали ему залихватский вид.

– Доброго дня, вы Анна?

Она кивнула и поздоровалась.

– Энцо, к вашим услугам, – старик шевельнул усами. – И я с радостью поведаю вам о тайнах этого злосчастного дома.

Анна притворилась, что не понимает, о чем идет речь.

– Как, – удивился старик. – Вы ничего не слышали о легенде?

– Боюсь, что так. Я тут проездом, и мне нужно скоротать время.

– Это и к лучшему! Ваше время в надежных руках. Прошу за мной.

Под ногами заскрипели половицы. Интересно, они издавали такие же звуки когда-то? А вот и небольшое пространство под лестницей. Сейчас оно освещено, и там стоит раскидистый фикус, а когда-то близнецы прятались там от старой экономки. Кажется, что звонкий смех Софии до сих пор отголоском проносится по этим коридорам.

Анна с интересом слушала экскурсовода, кивая.

Она узнала, что первые поселенцы появились на Тровосе еще в XI веке нашей эры. Основным промыслом были рыболовство и охота. Сельским хозяйством занимались преимущественно жители центральной части острова, так как почва позволяла ее возделывать. Вдоль береговой линии шли скалы, которые защищали остров от налетов разбойничьих судов. В более уязвимых местах были возведены заграждения.

Маяки вдоль берега перестраивали множество раз. Первые зажигали как факелы. Пламя поддерживали круглосуточно, особенно в плохую погоду, используя огромное количество дров, масла и угля. Работа смотрителя была тяжелой, но почетной. Стало куда проще в конце XIX века с изобретением особых линз, позволявших направлять и фокусировать свет.

– Скажите, известны ли имена всех смотрителей этого маяка?

Энцо покачал головой.

– У нас, к сожалению, есть записи о смотрителях, которые жили и работали здесь с 1874 года. Пожары не щадят историю, знаете ли.

– Понимаю. А чьи снимки висят повсюду в доме?

– О, нам удалось собрать архивные данные и фотографии последних пяти смотрителей и их семей. И самая интересная история связана со смотрителем Петером и его детьми. Это благодаря им маяк и дом отреставрировали и превратили в музей. Представляете, какая удача? – хохотнул экскурсовод. – Идемте же дальше, и вы все узнаете.

На первом этаже они осмотрели несколько комнат, в том числе столовую и даже спустились в подвал.

– Здесь смотритель держал свои бутылки и бочонки с ромом. Мы тоже следуем этой доброй традиции и храним тут вино для ресторана. Рекомендую посетить наши званые вечера. Стейк из телятины отменный.

Картинки в голове Анны словно накладывались друг на друга. Она заметила, что в углу гостиной не хватало кресла-качалки. Когда-то в нем долгие часы коротала мать близнецов перед тем, как отправиться в мир иной. Бедняжка сыграла свою роль: вышла замуж за грубоватого смотрителя маяка и подарила жизнь Деметрию и Софии.

– Огонь зажигаете? – спросила Анна, показывая на печь, сложенную из серых камней.

– Конечно. Когда собираются гости за ужином, так непременно. Очень приятно, знаете ли, посидеть у огня, слушая, как трещат поленья, как звучит дружеская непринужденная беседа под хорошее красное вино. Согласны?

Анна согласилась. Те мгновения, когда она вместе с родителями сидела вместе у камина, давно прошли.

Они вышли в холл, чтобы по узкой лестнице подняться на второй этаж. Со всех сторон на них смотрели лица: задорные и серьезные, испещренные морщинами, зрелые и совсем еще юные. Каждый из них мог бы поведать о себе. Каждая из историй была бы достойна внимания слушателей.

Второй этаж занимали жилые комнаты экономки и смотрителя. Была там и детская.

Анна с замиранием сердца переступила ее порог и увидела, что здесь все изменилось. Кровать стояла под пологом. На покрывале сидел плюшевый медведь явно современного происхождения. Такими же были и коврики на полу, и игрушки, и стулья с атласными подушечками.

– Знаете, – осторожно произнесла Анна, – такое ощущение, будто в этой комнате не осталось практически ничего, что принадлежало жильцам.

Экскурсовод не стал отпираться.

– Да, от вашего пристального взгляда ничего не ускользает. Вы правы, не стану обманывать. Единственная вещь, которая сохранилась от прежних жильцов и, как мы думаем, была в доме еще в ту пору, когда тут жили близнецы, это щетка для волос и шкафчик у окна. Если присмотритесь к зеркальному столику, то увидите на полочке ту самую щетку.

– Вот как…

Анна так и впилась взглядом туда, где лежала щетка. Она представила, как изящная женская рука берет щетку и подносит ее к волосам.

– Здесь была детская комната, и в ней жила София. Конечно, позже здесь проживали и другие смотрители, с семьями и без, но так как наша экспозиция в большей степени посвящена семье Петера, то мы решили воссоздать частично саму детскую такой, какой она была тогда.

На лице девушки отразилось сомнение. Ей хотелось сказать, что обстановка совсем не та, но она промолчала. Она не была готова раскрывать свой интерес.

– Хотите что-то добавить? – поинтересовался Энцо. – Если нет, то следуйте за мной. Покажу нечто совершенно особенное.

Они миновали одну закрытую дверь и остановились в проеме следующей комнаты. Старик с видом заговорщика взмахнул руками.

– Вот и она! Святая святых! Попробуйте угадать, кто проводил здесь множество ночей?

Этой комнаты Анна не видела в своем сне. Должно быть, ее обставили позже. И тут она затаила дыхание, почувствовав знакомый жар и гулкую пульсацию во всем теле. Прямо перед ней возник силуэт юноши в дневном свете. Он сидел спиной к ней и что-то записывал в записную книжку. Затем он отложил ручку и оглянулся. Его лицо осветила улыбка. Он хотел что-то сказать, но тут все померкло: видение исчезло.

Девушка потрясенно смотрела на пустой стул и разложенные на столе предметы. Комната была снова необитаема.

– Деметрий! – имя одного из близнецов невольно сорвалось с ее губ.

– Что, простите? – экскурсовод поправил очки. – Вы сказали «Деметрий»? И вы совершенно правы, вот это да! Обратите внимание…

Он хохотнул и принялся описывать комнату, жестикулируя и увлекаясь рассказом все больше.

Девушка старательно пыталась слушать его, глядя на высокие стеллажи. На полках громоздились банки и пузыри, колбы всех размеров, трубки и шланги. С потолка свешивались чучело совы и летучей мыши. В одном углу стояло небольшое бюро с письменными принадлежностями, а в другом – узкая кровать. Керосиновая лампа и бронзовый подсвечник, потемневшие от времени, украшали подоконник.

– А теперь взгляните туда, в самый угол комнаты, уважаемая Анна.

На стене висела фотография молодого человека с взъерошенными короткими волосами. Рукава его светлой рубашки были закатаны до локтя, обнажая худощавые руки. На нем был кожаный фартук в пятнах и разводах, вероятно, от химических веществ. Девушка узнала его сразу, хотя видела только маленьким мальчиком.

– Представляю вашему вниманию главного героя нашей программы, – торжественно произнес Энцо. – Деметрий собственной персоной, наш темный маг и чародей. И поверьте: большая часть этих вещей принадлежала именно ему – властителю дум и грез доброй половины женского населения Белого Маяка.

– Как? – вырвалось у нее. – Нет, не может быть.

Экскурсовод неверно истолковал ее восклицание.

– О, да. Этот милый паренек на фото с грустными глазами никак не вяжется с образом чудовища, верно?

Анна не стала его разубеждать, хотя думала иначе.

– Вы правы.

Она закусила дрожащую губу. Энцо продолжил:

– А ведь так и не скажешь, что он водился с дьяволом? Насколько же обманчивой способна быть внешность. Он так похож на молодого ученого, который еще горит жаждой открытий и мечтает о том, чтобы спасти мир. Но только наш Деметрий вовсе не спасал мир. Он ввергал его в хаос и смятение.

– Вы сказали, что он был властителем дум женской половины Белого Маяка.

– Именно. Но я имел в виду несколько иное.

– Поясните, пожалуйста.

– Охотно. Думаю, что женщины находили его привлекательным. Многие искали у Деметрия, скажем так, покровительства. Они рассказывали ему свои секреты. Судя по всему, наш Деметрий получил превосходное медицинское образование, хотя подтверждения этому не нашли. Надо сказать, у него неплохо получалось совмещать профессию психолога, врача и священника. Он знал все и обо всех в этом городке. Некоторые мужчины, говорят, тоже приходили к нему тайно. Простого врача стали называть Черным колдуном. К нему бежали, когда не было никакой надежды.

– Но с чего вы взяли, что он был колдуном? Может, он лишь опережал свое время в развитии и знаниях?

– Э-э-э, нет. Не все так просто. Слухи не рождаются на пустом месте, поверьте мне. То, что делал Деметрий, явно выходило за рамки любой научной деятельности. Говорили, что он читает мысли, двигает предметы и даже летает.

Анна фыркнула.

– Даже если и так. Науке известны феномены левитации и телекинеза. Посмотрите только на индийских йогов! О них говорят, что они способны голодать годами, задерживать дыхание, жить под землей, воспарять над поверхностью вопреки законам гравитации. Разве не так?

Энцо внимательно посмотрел на Анну и понял, что ему досталась довольно въедливая посетительница.

– А воскрешать людей из мертвых йоги тоже могут? – поинтересовался он.

Анна запнулась.

– Нет. А что, Деметрий воскрешал мертвецов?

Экскурсовод театрально вздохнул, сложив руки на животе.

– Представьте себе. И я сейчас вовсе не смеюсь над вами. Поверьте, я довольно детально подошел к изучению прошлого Белого Маяка, а уж эту историю с темным магом знаю неплохо. Я нашел немало свидетельств тому, как всякие бедные дурочки, потеряв надежду, искали ее у Деметрия.

– И что же – находили?

– Именно. К нему шли за любовными зельями, за порчей для соперницы, за настойками, возвращающими молодость и красоту. Все это Деметрий давал и никому не отказывал. Его боялись, понятное дело, но камнями никто в него не швырял. До одного дня.

Анна замерла.

– Какого именно?

Энцо сощурился.

– Запаситесь терпением. Я поведаю вам легенду, какой ее передают из уст в уста в наших краях.

Он кашлянул, сложил руки на груди и, приняв задумчиво-театральный вид, начал:

– На высокой скале одного острова стоял маяк. Год за годом его спасительные огни направляли корабли. Бурные волны, хотя и подтачивали понемногу крепкую скалу, но справиться с ней не могли.

Однажды, когда старый смотритель маяка умер, там поселился юноша. Был он хорош собой, но сердце и душа его служили темным силам. Юноша этот прослыл черным магом и заклинателем. Он мог уговорить бурю стихнуть, а дождю приказать остановиться. Маяк, который нес свет, стал мрачным прибежищем колдовства. Под покровом ночи к юноше шли люди, чтобы тайно просить о помощи. Маг никому не отказывал, но за свои услуги брал страшную плату. Доведенные до отчаяния, люди отдавали все, что угодно. Заклинатель совершал самые сильные заклятия на крови, и снять их никто бы не смог.

У юноши была сестра, красивая и лучезарная. Словно солнце, согревала она людей своим присутствием. У нее было трое детей, которых она очень любила. Как-то раз дети поздним вечером заигрались и забрались на маяк. Их мать не могла их дождаться дома и отправилась на поиски. Материнское сердце привело ее к высокой скале. Громко крича и зовя детей по имени, молодая женщина поднялась по винтовой лестнице на самый верх маяка. Ночь была темной и безлунной, но там горело множество свечей, освещавших путь. Там, под крышей маяка, среди колб и нагромождений странных предметов, за столом восседал ее брат.

– Что привело тебя в столь поздний час? – спросил он.

– Я ищу своих детей.

Брат нахмурился.

– Их здесь нет.

Она оглянулась. Он говорил правду. Детей нигде не было видно.

С тяжелым сердцем она стала спускаться вниз по лестнице. Вдруг на одной из ступенек что-то блеснуло. Холодея, женщина наклонилась и подняла маленький серебряный медальон-амулет. Он принадлежал одному из ее детей. Отбросив все страхи, она снова поднялась наверх.

– Ты обманул меня! – сказала она, не помня себя от гнева, и подняла руку с медальном. – Мои дети были здесь. Вот доказательство.

Юноша побледнел.

– Я сказал правду. Их здесь нет.

– Но они тут были!

Голос ее дрожал.

– Прошу тебя, скажи, где они.

Он поднял на нее глаза, и они сумрачно блеснули.

– Дети не должны были оказаться здесь. Они видели то, чего им нельзя видеть. Духи решили, что им нельзя оставаться среди живых.

Сестра испустила такой крик отчаяния, что содрогнулся маяк. Потрясенная, вся в слезах, она смотрела на него и думала, что он сошел с ума. А затем…

Тут Энцо снова сделал эффектную паузу.

– Представьте себе, ее, как и детей, убил собственный брат, так как был одержим дьяволом. Не очень радостная история, правда?

Старик усмехнулся.

Анна посмотрела на экскурсовода, начиная что-то понимать, хотя все в ней протестовало против этого.

Разлученные дети.

Отчаяние брата и тоска по любимой сестре.

Воспоминания так и закружились у нее в голове. Она думала о тайнах прошлого, невольным свидетелем которого стала.

Неужели Деметрий был таким?

Какая-то невероятная грусть охватила ее. Образ обаятельного юноши стоял у нее перед глазами. Видение было столь ярким и реальным, что она могла бы нарисовать его по памяти.

– Здесь он занимался колдовством?

– Не только. У нас есть подозрение, что и в подвале дома также имелась лаборатория, но ничего оттуда не уцелело.

– Конечно, я понимаю. Но позвольте, что случилось на самом деле? Есть какие-то документальные подтверждения случившемся?

Тот усмехнулся.

– Одну минутку.

Он подошел к одному из стеллажей и снял книгу.

– Это вам пригодится, я думаю. Только оплатите внизу на кассе.

Анна взяла книгу. На обложке крупными буквами было написано: «История и мифы Белого Маяка». Она подняла брови.

– Мифы?

Старик улыбнулся себе в усы.

– Иногда в этих сказках больше правды, чем на самом деле. А как, по вашему, появляются легенды?

Анна пожала плечами.

– Народная фантазия?

– Иногда то, что кажется фантазией, и есть истина.

Анна перевела взгляд на книгу. Кому, как не ей, стоило бы поверить этим туманным словам старика-экскурсовода. Она видела такое, что любой обычный человек назовет бредом сумасшедшего или, в лучшем случае, вымыслом.

Чтобы докопаться до правды, ей нужны вещи, принадлежавшие семье смотрителя маяка. Без них ее образы туманны и обрывочны.

– Деметрий и София родились и жили здесь, в доме у маяка. Этому есть подтверждение в виде записей в церковной книге. Я сам видел их, когда узнавал кое-какие детали. А еще есть и другие.

Анна поправила прядь волос, упавшую ей на лицо.

– Какие же?

Старик прокашлялся прежде, чем ответить на вопрос.

– Порывшись в местных архивах, мне удалось найти две копии свидетельства о смерти, а также некоторые журналы, в которых описываются сами обстоятельства смерти. Так вот, одно из свидетельств было выписано на известное вам женское имя, а второе – на мужское.

Он выразительно посмотрел на нее.

Анна сразу почувствовала, как сердце стало биться чаще.

– И что же там написано?

Старик посмотрел на нее с некоторым удивлением.

– Вы слишком волнуетесь для человека, который лишь проездом посещает Белый Маяк.

Девушка всплеснула руками.

– Признаюсь, история меня заинтересовала. Вы правы. Но и вы поддались искушению, не так ли?

Старику пришлось признать, что так оно и есть.

– Я ведь занимаюсь тем, что произвожу впечатление на туристов. Желательно благоприятное. Я обязан знать все интересные истории этого места. От этого зависит мой заработок.

– Вы что-то хотели сказать про архивные записи? – напомнила Анна.

– Верно. Я не просто так намекнул вам на то, что некоторые легенды имеют правдивое обоснование. На маяке действительно разыгралась страшная трагедия: погибли люди. В медицинском отчете сказано, что женщина скончалась от внутреннего кровоизлияния, произошедшего из-за падения с большой высоты. Она умерла до прибытия помощи. Тут ничего нельзя было поделать. А вот мужчину нашли с огнестрельным ранением. Выстрел был произведен в упор. При вскрытии обнаружили деформированную пулю мелкого калибра, попавшую прямо в сердце. Мужчина погиб мгновенно.

Девушка слушала с придыханием и ее воображение рисовало такую картину: Деметрия убил какой-то неизвестный. Свидетелем убийства стала София, поэтому убийца избавился и от нее.

– Удалось выяснить, кто погиб первым? Вскрытие показало примерное время убийства Деметрия? – спросила она.

Старик уставился на нее непонимающе. Затем его рот расплылся в улыбке.

– Деметрий? Нет! Застреленного мужчину звали Антоний. Он был супругом нашей Софии.

Адам

Дорога вдоль океана постоянно петляла.

Блестящая сине-зеленая вода появлялась то где-то далеко вдали, скрываясь за лесистыми холмами, то с шумом приближалась к берегу, так что девушка за рулем голубого «форда» могла рассмотреть бурлящую белую пену и услышать грохот океанского прибоя. Ветер, врывающийся в приоткрытые окна автомобиля, приносил прохладную свежесть.

Этот северный океан казался другим, чем тот, у которого она родилась. Скалы были круче, вода холоднее. Даже визгливые чайки кричали сердитее.

Здесь больше густых сосновых лесов и можжевеловых зарослей. Анна была уверена, что, зайди она вглубь леса, непременно найдет поляны, усеянные голубикой.

Правда, сейчас она не так обращала внимание на природную красоту этой части острова. Ее занимала мысль о драме, разыгравшейся здесь когда-то давно.

У Софии был муж?

Эта мысль выбивала из колеи. Хотя Анна видела Софию совсем маленькой, она ведь могла допустить мысль, что, повзрослев, та превратится в молодую женщину и выйдет замуж.

Чему тут удивляться? И почему она не подумала о том, что на маяке могло быть и больше участников произошедшего?

К тому же потом Энцо добавил, что Деметрия хватил удар: полный паралич, а затем не выдержало и сердце. Видимо, свершенные им злодеяния уничтожили его самого. История наделала много шума, и ее отголоски до сих пор доносились из прошлого.

Анна покосилась взглядом на сумку и покраснела: оттуда выглядывала потемневшая от времени деревянная ручка расчески.

– Обещаю, что верну тебя на место сразу, как только смогу что-то увидеть.

Вспомнив, как ловко она стащила щетку для волос из спальни, Анна глубоко вздохнула, испытывая смешанное чувство вины и радости. Если бы старик не отвлекся на другого посетителя, неизвестно, что бы ей пришлось еще придумать, чтобы зайти в спальню. Но то, что щетка была настоящей, не вызывало сомнений. Стоило ее коснуться, как Анну посетило знакомое ощущение провала во времени и жаркой пульсации во всем теле.

Она испугалась, что упадет в обморок, если подержит еще хоть мгновение расческу в руке, поэтому быстро сунула ее в сумку, чтобы прервать открывшийся поток видений. Не хватало еще, чтобы ее нашли тут без сознания. Как она потом объяснит свое поведение и то, что она забралась в комнату, куда нельзя входить?

Перекусив в небольшом ресторанчике, девушка отправилась бродить по узким улочкам, которые выводили ее то на площади, то на высокие смотровые площадки с видом на океан и скалы. Ей нужно было отвлечься от навязчивых мыслей выхватить щетку из сумки. Она просто умирала от любопытства. Но приходилось дожидаться вечера, чтобы спокойно провести ритуал.

На рекламных щитах то и дело показывался знакомый белый маяк с темной фигурой на его фоне: зловещий силуэт мужчины, держащего в руке череп с пустыми глазницами. Надпись под изображением гласила: «Узнай тайну Белого Маяка».

Испытывая нарастающее раздражение, Анна оглянулась в поисках указателей. Не увидев ни одного, она заметила ленивую кошку на подоконнике, а затем пару любопытных глаз в окне первого этажа, где располагалась летняя терраса.

Осознав, что его обнаружили, наблюдатель сделал испуганные глаза и молниеносно скрылся.

Анна подошла ближе и поднялась по ступенькам. Внутри никого из посетителей не было, только бармен за стойкой протирал полотенцем бокалы. За огромным цветочным горшком в углу она нашла скорчившегося мальчишку.

– Все в порядке? – спросила девушка. – Ты тут один? Где твои родители?

Мальчишка не шелохнулся, только смотрел.

– Ты понимаешь меня?

Он кивнул и чуть приподнялся.

– Я слишком взрослый, чтобы спрашивать разрешения.

Анна приняла серьезный вид.

– Не хотела тебя обидеть.

Тот осмелел и вылез из угла. На вид ему было лет одиннадцать или двенадцать.

– А я и не обиделся.

– Так что ты тут делал? – Анна проявила настойчивость.

Он вздохнул.

– Мне показалось, что вы кое на кого похожи.

Девушка удивленно подняла брови.

– И кого я тебе напомнила?

– Да так, неважно. Иногда нам чужие люди кого-то да напомнят.

– Ладно. Как твое имя?

– Адам.

– Хорошо, Адам. Я приехала недавно и совсем тут никого не знаю. Подскажешь, как мне выйти к Главной улице?

Мальчик кивнул.

– Проще простого. Я лучше провожу вас.

Девушка помедлила.

– Хотя ты уже взрослый, мне бы не хотелось, чтобы ты уходил далеко от дома.

Адам растянул улыбку до ушей.

– Поверьте, здесь я всюду как дома.

Мальчик оказался рассудительным не по годам. По пути Анна узнала, что его родители держат сувенирную лавку в центре города. Чем там торговали, девушка догадалась сразу.

– Наверное, ты что-то слышал о маяке и его прежних обитателях? – спросила она.

Адам остановился, бросив на нее обиженный взгляд.

– Еще бы! Я могу все рассказать о Черном колдуне!

– Не может быть!

– Кажется, вы мне не верите, а зря.

Анна рассмеялась.

– Прости. Конечно, я тебе верю.

Пока они неспешно шли по залитым солнцем тротуарам, мальчик успел поведать историю, приключившуюся здесь восемьдесят лет назад. Примерно то же самое рассказал ей и старик Энцо. Кажется, история, внесенная в путеводители, не отличалась большим разнообразием.

Главное было то, что Деметрий продал душу дьяволу, убил собственную сестру, ее мужа и вдобавок несчастных детей.

– Бедняжка София, не хотел бы оказаться на ее месте, – подытожил Адам. – А вы?

Понимая, что он ждет от нее поддержки, Анна кивнула.

– Думаешь, так было на самом деле?

Мальчик закатил глаза.

– Ну, конечно. Истории не появляются на пустом месте. Вы уже были на маяке?

Она покачала головой.

– Нет, думаю смогу попасть туда позже. Но я видела дом. Он совершенно чудесный.

– Маяк вам понравится больше, – заверил ее Адам. – Там куча всяких приборов и большая лампа наверху. Там колдун и застрелил Антония. Хотя я думаю, он мог и не тратить пули, а справиться с мужем сестры, наложив на него черное заклятие. Удивительно, что он не догадался это сделать. Правда?

– Действительно, – пробормотала Анна. – Ты прав.

– Вот, – подхватил обрадованный мальчик. – Рад, что вы со мной согласны.

– Может, – девушка решила поддержать его, – заклятию нужно было время, а он не хотел ждать?

Адам нахмурился.

– Да, пожалуй.

– Интересно, а как получилось, что все одновременно оказались на маяке в столь поздний час? Я так поняла, события развернулись под покровом ночи?

– Верно. Вы слышали легенду?

– Экскурсовод рассказал, что София искала своих детей и пришла на маяк, где и разыгралась трагедия.

– Это правда. В какой-то степени. Но еще была рождественская ночь, поэтому в доме у маяка собрались гости.

– А вот этого я не знала. Наверное, он забыл об этом упомянуть.

Мальчик усмехнулся.

– Не думаю. Вы про этого напыщенного Энцо? Он не упомянул об этом потому, что не очень ладит с моими родителями, поэтому избегает всяких намеков об их отношении к тем событиям.

Девушка удивленно на него посмотрела.

– Почему?

Адам вздохнул.

– Старая история. Понимаете, тут каждый бы хотел заявить, что был знаком с обитателями дома у маяка. Несмотря на все эти убийства и черную магию. Отец рассказывал, что моя прабабушка находилась там среди гостей, когда это случилось.

Анна замерла. Ее сердце забилось.

– Я тебя слушаю.

– Родители говорят, что эта история – наша семейная реликвия. Если посетите нашу лавку, вы увидите снимки, которые это подтверждают. Папа любит повторять, что благодаря этим фотографиям и преданиям у нас есть еда и кров.

– Понимаю. С радостью туда зайду, если дашь мне адрес.

– Знаете, я сам вас туда провожу, если у вас, конечно, нет других важных дел.

Девушка заверила, что дел нет.

– Удивительно. Я только сюда приехала и успела так много узнать о Белом Маяке. К тому же мне посчастливилось встретить тебя. Ты очень сообразительный. Тебе это, наверное, часто говорят?

Мальчик весь расцвел от похвал, но тут же немного сник.

– Нет, не очень, – неохотно ответил он. – В школе думают, что я считаю ворон, хотя учусь неплохо. Но мне больше нравятся истории о далеких странствиях и отважных путешественниках. Когда-нибудь я обязательно отсюда уеду.

Анна выразительно на него посмотрела и ободряюще положила ладонь на его плечо.

– Если ты этого хочешь, так и случится.

В сувенирном магазинчике было не протолкнуться.

Туристы, набрав в корзинки всякую мелочь, ждали своей очереди расплатиться за покупки. За кассой стояла женщина лет сорока в платье кораллового цвета. Она улыбалась каждому посетителю, упаковывая в хрустящую бумагу сувениры и складывая их в именной пакет с изображением все того же белого маяка.

– Подожду здесь, – шепнула Анна мальчику. Тот кивнул и исчез в глубине зала. Девушка скользнула взглядом по стенам, увешанным плакатами, значками, поделками и сувенирами. Но ее в первую очередь интересовали фотографии. Они висели на самом видном месте. Под черно-белыми снимками в деревянных рамках были поясняющие надписи.

В центре расположилось большое фото с медной табличкой. Снимок запечатлел празднично одетых людей на фоне рождественской ели.

Анна без труда узнала знакомых ей брата и сестру. На табличке имелась надпись, гласившая, что далеким рождественским вечером 1922 года в доме смотрителя маяка собрались гости, ставшие свидетелями чудовищного преступления. Перечислялись имена и фамилии присутствовавших, а также их отношение к событиям минувших дней.

– Моя прабабушка – слева, – раздался голос рядом. Адам вернулся из подсобки, что-то жуя. – Хотите печенье?

– Нет, спасибо.

Анна впилась взглядом в женщину с короткими светлыми волосами.

– Как ее звали?

– Майя. Она была подругой Софии. Они довольно часто виделись. В нашем семейном альбоме есть несколько фотографий с прабабушкой и Софией. Мы страшно ими гордимся.

– Могу себе представить, – произнесла Анна.

– Идемте, познакомлю вас с мамой. Я сказал ей, что вы интересуетесь историей маяка. Кажется, у нее появилась свободная минута.

Валентина, мать Адама, казалась уставшей, но с готовностью откликнулась на просьбу девушки рассказать немного о своей семье.

– Жаль, не могу вам предложить присесть. Мы работаем почти без отдыха.

– Это ничего, – поблагодарила Анна. – Адам рассказал, что ваша бабушка была знакома с главной героиней этой удивительной, хотя и мрачной истории.

– Так и есть. Сразу внесу ясность: это бабушка мужа, но так как мы одна семья, эта история дорога и мне, словно мы самые близкие родственники. Муж рассказывал, что это предание бережно передавалось из уст в уста. Деметрий и София были близнецами. Их мать чуть не умерла при родах и не особо с ними церемонилась. Смотритель маяка был жуткий пьяница, пока дочь не заболела, и уж тогда он дал особый обет: не брать в рот ни капли. Не знаю точно, исполнил ли он обещание, но, видимо, так оно и случилось. Знаете, что странно? Говорили, что смотритель не любил сына по какой-то причине и даже отправил его жить к своей сестре Агате. Мальчик рос у нее и был смышленый, хоть и нелюдимый. Дурного, по крайней мере, о нем не говорили. Все началось, когда Деметрий изучил медицину и стал принимать пациентов. Сперва все шло хорошо. Он очень многим помог, и, понятное дело, люди были ему благодарны. Но потом пошли слухи, что не все «чисто» в доме у маяка. Старый смотритель умер, оставив все имущество своим детям. Софии дом у маяка не был нужен, так как ее супруг владел большой усадьбой. Они разводили лошадей. Деньги у них водились. К этому времени у нее уже родился мальчик Эрик, а потом, представьте себе, близнецы Петер и Вера.

– Ах, вот как, – произнесла Анна, – еще близнецы.

– Именно, – кивнула Валентина. – Впрочем, ничего удивительного. В семье, где однажды родились близнецы, у следующих поколений они обязательно появятся вновь. По воспоминаниям Майи, София была невероятной красавицей, от которой мужчины сходили с ума. Она могла бы легко стать актрисой или выйти замуж за аристократа, если бы таковые на тот момент водились в наших краях, – добавила она с усмешкой. – Но она встретила Антония. Что и говорить, избранник ее был хорош собой и не бедняк какой-нибудь. Лошадей обожал, потому и решил конную ферму устроить. София с радостью вышла за него замуж, как только он сделал ей предложение.

– А что Деметрий? – не выдержала Анна.

– Стал следующим смотрителем маяка. Жил там со своей молодой женой.

– Так он был женат?

Валентина кивнула.

– Идите сюда, я вам покажу.

Она встала рядом с фотографиями, которые Анна только что рассматривала, и указала на самую большую.

– Видите эту девушку? – она поднесла руку к снимку. – Это и есть Марина – жена Деметрия. Кажется, она от него ни на шаг не отходила.

– Как вы думаете, почему он застрелил Антония?

Валентина пожала плечами.

– Он был странным с рождения. Вероятно, завидовал.

– Что же было у Антония, чего не хватало Деметрию?

– Хороший вопрос.

– К тому же мы знаем, что Деметрий помогал людям. Верно?

– Это так. Но знаете, что я скажу? Все здесь верят, что он продал душу дьяволу за свои способности. Это погубило не только его самого, но и близких ему людей.

– Но ведь кто-то мог нарочно его оклеветать. У одаренных людей часто бывают враги.

– Целый город? Конечно, все это произошло не за один день. Кому-то взбрело в голову попросить приворотное зелье, а Деметрий его приготовил. Зелье подействовало, и Деметрий проснулся знаменитым. Какой обычный врач на это способен? Даже не убеждайте меня в обратном. Это чистое колдовство. С тех пор никто в нашем городе не знал покоя, ни в прямом, ни в переносном смысле. У каждого нет, нет, да и рождались смелые мысли. Что такого можно попросить у молодого отшельника с маяка? Теперь, что бы ни происходило, дурного или хорошего, связывали с его именем. Все это полушепотом, между делом. Далеко не всем хотелось признаваться, что они тоже замешаны в каких-то темных делишках.

Анна хотела что-то спросить, но тут звякнул колокольчик, и в лавку вошли покупатели. Валентина извинилась, прервав рассказ.

– Мне нужно работать. Но если вам интересна судьба близнецов, можете посетить старую лошадиную ферму. Ту самую, где жила София после замужества. Ферма в получасе езды на автомобиле. Адам, возьми карту и покажи, как туда проехать.

– Конечно, мам, – он взял с полки разноцветный проспект и с шелестом его развернул.

Анна прижала руку к груди.

– Благодарю за уделенное время.

– Ну что вы, мне это совсем не трудно. Заходите к нам, – улыбнулась Валентина. – Мы еще поговорим.

Лошадиная ферма

Получив подробные разъяснения от Адама, девушка вышла на улицу.

Он вызвался сопровождать ее, но она сказала, что ему лучше остаться в магазине и помочь матери. Мальчик послушался, хотя ему этого вовсе не хотелось. До парковки отеля было рукой подать, и вскоре голубой «форд» снова выехал на шоссе.

Следовало ехать до первого перекрестка, повернуть направо, а дальше все прямо и прямо, до небольшой рощи. Впрочем, всюду встречались дорожные знаки, поэтому найти ферму труда не составило.

Дорога вывела к развилке с раскидистым дубом и желтым указателем. Через несколько минут автомобиль миновал высокую арку ворот и остановился у ограды, увитой зеленью.

На многие километры вокруг тянулись то густые рощи, то поля, то ухоженные сады. Судя по всему здесь текла неторопливая загородная жизнь.

Ветер приносил запах скошенной травы и луговых трав. Неподалеку паслись кони, переступая с ноги на ногу. Пестрая корова с колокольчиком лениво жевала траву, показывая всем своим видом, что она уж точно никуда не спешит.

Анна подумала, что не отказалась бы сейчас от стакана горячего молока со свежеиспеченной булочкой с корицей. Она вышла из машины и потянулась.

Здесь все дышало умиротворением. Под ногами хрустели мелкие камешки. От парковки к дому вела широкая аллея, засаженная липами, за которыми по обеим сторонам шла аккуратная белая деревянная ограда. Видно, ее перекрасили совсем недавно. Анне показалось, что она ощущает запах краски.

Дом был двухэтажный, выложенный грубым тесаным камнем, серый цвет которого перемежался с ярко-зеленым цветом разросшегося по каменной кладке мха. Над красной черепичной крышей торчали закопченные трубы, которые, несомненно, славно поработали в свое время. Впрочем, это совсем не портило облик дома.

С южной стороны к дому льнули разросшиеся кустарники шиповника и сирени, которая уже давным-давно отцвела. Далее ровными рядами, прижимаясь густыми шапками листвы друг к другу, стояли яблони.

Богатый урожай клонил ветки к земле. Созревшие красные плоды готовы были сорваться вниз. И порой какой-нибудь сильный порыв ветра будоражил старые яблони, отчего самые зрелые плоды с характерным стуком падали на землю.

Обойдя дом, Анна обнаружила главный вход, у которого стояло два огромных керамических горшка с густым можжевельником. Деревянная дверь с чугунной массивной ручкой была обита железом. По обеим сторонам висело два стеклянных фонаря с оплавленными толстыми свечами.

Определенно, место было прелестным.

Совсем рядом раздалось нетерпеливое ржание, и мимо, грациозно ступая, прошла гнедая лошадь, которую вел под уздцы пожилой мужчина. На лошади сидела девочка в шлеме и держалась за седло. Это напомнило Анне, что лошадиная ферма была действующей.

Она поднялась по ступеням и потянула на себя тяжелую ручку двери, которая легко поддалась.

Войдя, девушка очутилась в просторном холле. Белый потолок подпирали дубовые балки. С них на железных цепях свисали кованые светильники. Стены украшали старинные и современные фотографии, картины, изображающие лошадей.

То и дело входили или выходили люди, одетые для верховой езды. Анна подошла к стойке регистрации, за которой сидел молодой человек лет восемнадцати. На нем были очки, которые он носил, видимо, для того чтобы придать своему лицу более серьезный вид.

Впрочем, эта затея была обречена на провал.

Шею и плечи покрывал узкий алый шарф, сочетавшийся с цветом оправы, а непокорные волосы топорщились во все стороны. Образ дополняла яркая голубая рубашка.

Увидев Анну, юноша расплылся в улыбке:

– Добрый день! Чем могу помочь? Желаете прокатиться? Я подберу вам самую смирную лошадку, если вы никогда не сидели в седле, или же, напротив, посоветую горячего породистого скакуна, если вы опытный наездник! В любом случае мы дадим вам хорошего инструктора, который поможет освоиться и, как говорится, не позволит вылететь из седла! – выпалил он заученным тоном.

– Благодарю, вы очень любезны, – начала девушка. – Сейчас мне лошадь не понадобится, но я хочу узнать подробнее о ферме. Она мне очень понравилась.

Было видно, что он разочарован, но старательно сохранял улыбку.

– Жаль, ведь у нас превосходные лошади. К нам приезжают издалека, чтобы с ними познакомиться. А что вы хотите узнать?

– Меня интересует история этого места и его владельцев.

Юноша снова растянул рот в улыбке.

– Так вам в музей? Я сразу не понял.

– Именно. Он ведь открыт?

– Конечно! Оплата здесь на кассе, осмотр начинается чуть дальше. Следуйте по указателям на первом этаже, а затем поднимайтесь по лестнице на второй этаж. Есть небольшой лифт, можете воспользоваться им.

– Нет, благодарю.

– Вот подарочные буклеты на память о нашей ферме. Если передумаете и захотите взять лошадь, я с радостью помогу.

Расплатившись, Анна поблагодарила юношу и развернула один из буклетов. Он пестрел фотографиями владельцев и описывал краткую историю создания усадьбы.

Каменный дом возвели еще в конце XVIII столетия. Принадлежал он одному богатому семейству, которое жило доходами от торговли и сельского хозяйства. Прежде здесь обильно росли сады, но сейчас от них мало что осталось. Разведением же породистых лошадей занялся последний представитель семьи Антоний. Первое время дела шли неплохо, но затем после ряда трагических событий хозяйство продали за долги, а ферма отошла банку. Сейчас она принадлежит муниципалитету, часть средств на ее поддержание поступает из городского бюджета.

Анна закрыла буклет, думая о чем-то. Взгляд ее рассеянно перемещался с одного предмета на другой. Она прошла столовую, библиотеку и кухню. Везде царил порядок.

Время здесь словно застыло.

Усадьба все еще хранила дух ушедших столетий. Девушка не видела ее в своих снах, поэтому не могла сказать, насколько достоверной была обстановка. Но здесь все еще оставались бронзовые светильники, потертые медные ручки на окнах и дверях, высокие резные шкафы для посуды, печи и камины, выложенные голубой и кремовой плиткой.

Владельцы усадьбы напоминали о себе, безмолвно взирали с фотографий и портретов. Можно представить, как здесь становилось уютно, стоило зажечь огонь в очаге или расставить всюду горящие свечи.

Анна поднялась на второй этаж.

Длинный, довольно просторный коридор расходился в две стороны. Девушка оперлась на стену, и вдруг знакомое чувство захлестнуло ее. Она глубоко вздохнула, и тут же над ее головой пронесся холодный поток воздуха.

Не переставая глубоко дышать, девушка медленно пошла по коридору, чуть вытянув руку вперед, прислушиваясь к своим ощущениям, пока не оказалась у открытой двери, где и остановилась.

В глубине комнаты Анна увидела большую кровать, несколько столиков и диванчик. Они были отделены красным шнуром от остальной части комнаты. Девушка вошла внутрь. Сердцебиение усилилось.

Окна были открыты и гулял сильный сквозняк, но казалось, будто ей совсем нечем дышать. Из комнаты в небольшой кабинет вела открытая дверь, и Анна немедленно направилась туда, следуя внутреннему порыву.

В кабинете было единственное окно, довольно большое, у которого располагались бюро и письменный стол со стулом. Вдоль стен тянулись застекленные полки с книгами, но сейчас они совсем не интересовали Анну. И хотя стол также отделял красный шнур, ей это не помешало. Она перешагнула через него и внезапно тяжело опустилась на стул, будто силы оставили ее.

Девушка коснулась ладонями шероховатой поверхности стола, испещренную мелкими царапинами. И тут же все изменилось: за окном повалил снег и завыла метель. Запахло горячим воском и шоколадом. В соседней комнате заплакал ребенок, но вскоре замолчал, словно его кто-то взял на руки, чтобы успокоить.

Анна посмотрела на свои руки.

Они принадлежали не ей.

На тонких пальцах появились два кольца: одно обручальное, а второе с изумрудом. Анна подняла голову: в оконном стекле напротив возникло бледное лицо в обрамлении вьющихся темных волос. Она сразу узнала это лицо, хотя оно и изменилось с тех пор, как впервые его увидела.

Огромные глаза смотрели не мигая, а затем рука дернулась и смяла исписанный лист бумаги.

Анна ощутила сильный страх или, скорее, ужас, сменившийся яростью, но сразу поняла, что это были не ее эмоции, а той, за кем она наблюдала. Девушка в отражении швырнула бумажный комок в угол и разразилась рыданиями.

Анна ощутила всю глубину ее тоски и беспредельного страдания.

– Расскажи мне, – шепнула она. – Что происходит?

Крик изнутри нарастал и, достигнув своего апогея, оборвался.

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Исчезли метель, письменные принадлежности и стопка бумаги.

За окном по прежнему шелестела листва и доносился птичий гомон.

– Извините, но здесь нельзя сидеть, – позади раздался строгий голос.

Анна обернулась. На нее с укором смотрела пожилая женщина с бейджем на груди.

Девушка приняла виноватый вид и встала.

– Прошу прощения. Голова закружилась.

– Вам уже лучше? – поинтересовалась женщина, подняв тонкие брови.

– Да, благодарю. Скажите, вы давно тут работаете?

Женщина посмотрела на нее с подозрением.

– Через два месяца будет десять лет, как я переступила порог этого дома в качестве смотрителя.

– Значит, вы все знаете о прежних обитателях, не так ли?

Женщина кивнула.

– И что вас интересует?

– София.

– О, – брови женщины снова пришли в движение. – Вы сидите за ее рабочим столом.

Анна поняла это, но предпочла выразить удивление.

– Надо же!

Женщина довольно улыбнулась.

– Многие сюда приезжают, чтобы узнать ее историю. Она была невероятной красавицей. Мужчины сворачивали шеи, когда она шла по улице. А как она держалась в седле! Уж точно не хуже своего супруга.

Анне показалось, что в словах прозвучал сарказм. Но не спешила делать выводы.

– Простите, как вас зовут?

– Марта.

– Очень приятно. А я Анна. Правда, что София была сестрой того Черного колдуна с маяка и что он убил ее?

Смотрительница вздохнула, словно не хотела говорить.

– Да, это так. Мы полагаем, что Деметрий застрелил Антония в ту роковую рождественскую ночь, а перед этим расправился и со своими племянниками. Знаете, как?

Анна покачала головой.

– Он дал им выпить сладкий лимонад и кое-что туда добавил.

Девушка ощутила, как по спине пробежал холодок.

– Яд?

– Это вас удивляет? Поверьте, если связаться с дьяволом, и не такое происходит. Последние полгода до трагедии говорили, что он был сам не свой. Днями и ночами просиживал в своей Белой башне, так еще называют этот маяк. Хотя его впору было бы перекрасить в цвет крови.

– Но я слышала, что он помогал людям. Разве не так?

Марта хмыкнула. Саркастические нотки снова звучали в ее голосе.

– Сначала помогал, не спорю. Но потом начал разговаривать с умершими и вызывать демонов.

– Это подтверждается документально? – не выдержала Анна. – Разве можно клеветать на человека без доказательств?

На лице смотрительницы отразились смешанные чувства.

– Так вы из его поклонниц?

– Нет, просто не люблю клеветы.

Женщина махнула рукой.

– Поверьте, свидетелями тому стала половина Белого Маяка. Одни боялись Деметрия, вторые ненавидели. А в архивах найдено множество подтверждений этому, как и в полицейских отчетах.

– Да, – подтвердила Анна. – Мне об этом рассказывал экскурсовод с маяка.

– Ну, вот видите. Зачем нам вас обманывать?

– Не знаю, – девушка пожала плечами. – Скорее всего, для создания зловещего имиджа для туристов.

Марта сложила ладони перед собой и потрясла ими, словно умоляя.

– Не спорю, что наш город значительно выиграл, сделав историю этой семьи достоянием общественности. Этот маяк, легенда, темная история с колдовством. Кто в наше время не был бы заинтересован, чтобы разузнать подробности? Но, знаете, что? От всей этой истории веет мраком и ужасом. И в этом случае я бы предпочла, чтобы ее никогда не было.

– Допустим, – согласилась Анна. – А София? Что произошло?

– Ее тело нашли внизу у подножия маяка. Бедняжке не повезло. За день до трагедии подтаял пласт снега, а затем превратился в толстую корку льда. Если бы София, простите, выпала из окна на несколько дней раньше, когда лежал рыхлый, мягкий снег, она бы, вероятно, спаслась. Отделалась бы ушибами или переломами, но выжила. Значит, такая судьба. Ужасный конец для прекрасной молодой женщины.

– Действительно, – пробормотала девушка. – Большое несчастье. Столько смертей в одну ночь.

– Она не заслужила такую смерть. Намучалась… Сначала муж, потом брат…

– А что муж? – насторожилась Анна. – София не была счастлива в браке?

Марта поджала губы.

– Была. Поначалу.

Анна решила не сдаваться.

– Но потом что-то случилось, верно?

Смотрительница снова вздохнула.

– Во многих семьях творятся подобные вещи, знаете ли. Некоторые не сильно переживают, а кто-то и расстраивается.

– Расстраивается из-за чего?

Марта поняла, что она так просто не избавится от посетительницы.

– Из-за измен. Только прошу, не делайте скоропалительных выводов, – добавила она, видя, как изменилось выражение лица Анны. – Мы тут не слишком распространяемся об этой семейной неурядице.

– И кто оказался пострадавшей стороной?

– А как вы думаете?

– Снова София?

– Поверьте, эта девочка была ангелом. Если существуют небеса, то она, наверняка, нашла свой приют в райских чертогах.

– Но как же так?

– Как так? – смотрительница стала проявлять признаки раздражения. – Вы не замужем, я полагаю?

– Нет.

– А я была замужем два раза и знаю, о чем говорю. Когда Антоний женился на ней, не отрицаю, он любил ее. Или, скорее всего, хотел, простите за грубость. София была слишком хороша для него.

– А вы его точно недолюбливаете, – произнесла Анна.

– Так уж вышло, что я всегда занимала сторону обиженных. София родила ему троих детей, сдувала с него пылинки. А знаете, как Антоний отблагодарил Софию за любовь и преданность? О, иногда я думаю, что он получил по заслугам…

– И как же он ее отблагодарил?

– Не слишком оригинально, надо сказать. Говорили, что он распускал руки.

– Неслыханно!

– В это трудно поверить? Ума не приложу, что он искал у других, чего не нашел у красавицы жены. Прикладывался к бутылке, напивался до белой горячки, а потом вымещал зло на жене, – Марта прищелкнула языком, – Антония застрелили в ту ночь, и, знаете, я бы дорого заплатила, чтобы оказаться рядом с ними и увидеть все своими глазами.

Она перевела дух и посмотрела на Анну.

– Простите мои слова. Вы напуганы? Я не должна была этого говорить. – На ее лице заиграла смущенная улыбка. – Просто судьба бедной Софии всегда вызывала у меня сильные чувства.

Но девушка не испугалась. Она немного встревожилась тем, что услышала. Анна постаралась улыбнуться в ответ.

– Нет, что вы. Я вам очень благодарна за рассказ, за искренность и неподдельное участие. То, чем вы со мной поделились, просто не укладывается в голове.

– Увы. У каждой сказки есть свой конец, и далеко не всегда счастливый.

Анна покинула лошадиную ферму с чувством тревоги.

У нее появилось ощущение, будто она зашла в лабиринт, из которого точно знала, как найти выход, а затем оказалось, что в лабиринте гораздо больше запутанных дорожек, чем можно предположить.

– Ничего, – сказала она себе. – У меня припасены хлебные крошки, которые выведут меня из этого темного лабиринта.

Перед обрядом нужно было набраться сил.

Девушка заказала ужин в номер и с наслаждением его съела. Затем погасила свет, закрыла шторы, зажгла несколько свечей, извлекла из дорожной сумки пакет с травами.

Настойка получилась крепкой и насыщенной. От чашки шел густой и терпкий аромат. Анна зажмурилась от удовольствия. Сейчас, если она все сделала правильно, ей откроется новое видение.

Девушка сделала первый глоток. Жидкость обожгла ее, а потом это чувство исчезло, оставив привкус легкой горечи.

Анна допила все до дна, выждала еще некоторое время, чтобы отвар подействовал. Рядом положила блокнот и ручку, чтобы записать все, что увидит, после пробуждения. Остался последний шаг.

Анна протянула руку к деревянной расческе.

Второе видение

Брат и сестра

София разглядывала свое отражение в зеркале, пока старая экономка с трудом причесывала тугие пряди густых волос. Клара ворчала, что гребень вот-вот лопнет и пора бы купить еще несколько про запас.

– Красавица выросла, – восклицала она, роняя непослушный гребень на пол, а София, смеясь, наклонялась, чтобы поднять его.

– Давай, я сама, – звучал ее голосок. – Мне сподручнее.

Клара, кряхтя, соглашалась.

– Руки стали совсем слабые, девочка. Сама, так сама. Не взыщи.

Экономка присаживалась в кресло и принималась рассказывать последние новости с рынка, пока София, напевая, водила гребнем по густым волосам.

«И верно, что красавица», – думала она спокойно, любуясь крутой линией скул и темных бровей.

Стоило зайти в какую-нибудь лавку, как случалось одно и то же: девушка неизменно приковывала к себе внимание. Юноши краснели и волновались, пытаясь заговорить с ней, а мужчины в восхищенном почтении торопливо спешили предложить свою помощь, что, конечно, не всегда нравилось их спутницам.

София понимала, почему. Впрочем, Деметрий довольно часто оказывался с нею рядом, поэтому вежливо, но твердо давал им понять, что сестра находится под его защитой.

С тех пор, как семья смотрителя маяка воссоединилась, миновала не одна весна.

И у каждого члена семьи нашелся свой повод для радости. Деметрий был рядом с сестрой, а она могла во всем на него положиться. Похожие внешне, они разительно отличались характерами, словно день и ночь. Подвижная София и спокойный Деметрий с удовольствием проводили время в компании друг друга.

Мальчиком и подростком он поражал обширностью познаний. Для своих лет он был невероятно умен. Уравновешенный, безукоризненно воспитанный и рассудительный, мог поддержать любую беседу, а жизнерадостная, веселая София неизменно вызывала теплую улыбку у всякого, кому доводилось ее увидеть.

Взрослея, она замечала, что взгляды юношей и мужчин становятся все пристальней.

Еще толком не понимая, девушка стала прислушиваться к внутреннему голосу, который и подсказал ей, что красота – это чудесный дар. Не зная о любви ничего, разве что из романов, София усвоила, что женщина способна управлять мужчиной, если захочет.

По-прежнему оставаясь веселой и беззаботной, она словно копила некую внутреннюю силу, чтобы однажды проявить ее в полной мере.

В шестнадцать она уже осознавала всю прелесть и сущность фразы «быть женщиной». Ее женская природа подсказывала, как нужно себя вести, чтобы нравиться противоположному полу. Кроме красоты в ней было нечто гораздо более глубинное, дикое и неистовое. Оно поднималось внутри, когда в редких случаях что-то происходило не так, как хотелось Софии, или если понимала, что ей нужно привлечь к себе внимание.

Она научилась смотреть так, что от одного ее взгляда любому мужчине казалось, словно его охватывают невидимые путы. Эта девушка с горящим взглядом и нежным, прекрасным лицом была не только бесподобно хороша. В ней чувствовалась какая-то невероятная магия.

К ней непреодолимо тянуло. Хотелось просто находиться поблизости. Лишь бы ощущать невероятную силу, исходившую от нее.

Все это чувствовал и смотритель маяка.

Как только стало ясно, что при виде Софии у мужчин отнимаются языки, а сами они становятся похожи на дураков, он разрешил девушке покидать дом лишь в сопровождении его самого, старой экономки или Деметрия.

Ее платья стали закрытыми до самого горла, а для волос накупили дюжину платков и косынок. Да и как иначе?

Как избежать греховных мыслей, если у девчонки несравненный овал лица, ровный, матовый цвет кожи с чуть заметным румянцем, огромные темные глаза, а точеную фигуру не скрывают даже простые, скромные платья? А что прикажете делать с этим водопадом тяжелых, вьющихся волос, выбивающихся из-под шляпки? Капризные, тугие локоны так и рвутся наружу, чтобы кокетливо заявить о себе, заставить сердце какого-нибудь приличного мужчины биться в два раза быстрее.

Перечитав все имеющиеся романы, молодая красавица заскучала.

Нет, конечно, ее радовали прогулки с отцом, езда на лошадях наперегонки с братом и визиты к их общим друзьям в город. Но ее душа горела. София поняла, чего ей еще не хватает. Когда-нибудь это поможет ей стать свободной, и она не подчинится воле ни одного мужчины на земле.

Отец вытаращил глаза, когда девушка заявила ему, что желает обучаться музыке, что папочка должен купить ей пианино.

– Почему, – говорила София, чуть хмурясь, – ты раньше мне его не купил?

Петер недоуменно разводил руками. Мол, не догадался.

– Но ты ведь мне его купишь. Правда?

Голос у нее был нежный, а тон – непреклонный.

Делать нечего. На следующий день смотритель отправился в город, заказывать пианино для любимой дочери. Через месяц, к полному восторгу Софии, инструмент доставили по адресу.

Как тут обойтись без учителя?

По особым рекомендациям скрепя сердце Петер выписал из города преподавателя музыки. Последнему было двадцать шесть лет и он с энтузиазмом взялся за обучение юной Софии.

Увидев ее в первый раз, музыкант густо покраснел и долго не мог собраться с мыслями, отвечал невпопад, отчего его приходилось переспрашивать. После первого занятия экономка принесла пирожные, но учитель не смог проглотить ни кусочка, не в силах оторвать глаз от девушки. На вопрос о ее способностях тут же забормотал, что она невероятно одарена, внимательна, умна и что ему очень повезло с такой ученицей.

На третьем занятии он потерял сознание, а на четвертом попросил руки Софии, произнеся длинную, сбивчивую тираду о своих чувствах и превознося до небес достоинства юной особы.

Смотритель выслушал его с открытым ртом, а потом выпроводил за дверь, объяснив, что София еще слишком молода для замужества.

Деметрий наблюдал за всеми этими событиями с легкой тревогой. Он понимал, что отец прав, но наступит день, когда сестра выйдет замуж.

– Замуж? – София подняла брови и звонко рассмеялась. – Но, дорогой брат, я вовсе этого не желаю. Мне хорошо здесь с вами.

И от этих слов сердце Деметрия забилось чаще.

– Папочка, как я теперь стану учиться музыке? – девушка надула губы.

– Прости, девочка, не знаю! – отец развел руками.

– Ничего, папочка. А ты поищи другого учителя.

Петер схватился за голову. За что ему это все на старости лет? Но спорить с дочкой было невозможно, да он и не мог.

На этот раз смотритель нашел одну монахиню, которая играла в церковной школе на органе и фортепиано, посулил хорошее вознаграждение и уверил, что его Софиюшка – настоящий ангел и с ней не будет никаких проблем. Монахиня любезно согласилась приходить три раза в неделю, чтобы обучать прелестное дитя музыкальным премудростям.

Надо сказать, девушка и в самом деле оказалась способной. Она быстро соображала, что к чему, и вскоре стала играть довольно сложные произведения. К тому же монахиня сообщила, что у девушки чудесный голос, который можно и нужно развивать.

– Вот видишь, папочка, и ты, дорогой братец, у меня получается! – София хлопала в ладоши от радости, мечтательно закатывая глаза. – Еще певицей стану! Буду выступать на сцене, появятся сотни поклонников!

Перспектива иметь множество воздыхателей особенно ей льстила. У отца с братом, конечно, имелось свое мнение на этот счет. Но возражать Софии никто не решался. С ней бесполезно было спорить. Она всегда поступала так, как ей хотелось.

Последнее слово оставалось за ней.

Вслед за учителем музыки жертвой чар Софии стал заезжий циркач, потом сыновья трактирщика, галантерейщика, и множество других молодых людей. Смотритель то и дело замечал испуганных юнцов у себя под окнами, мечтающих издалека увидеть объект своего обожания.

– София, девочка, что ты им говоришь, почему они так липнут? – раздраженно интересовался Петер.

– Уверяю тебя, что абсолютно ничего, – уверяла его дочь. – Кто в городе увидел, кто на берегу. Не могу же я сидеть взаперти, в самом деле. Ну, глазеют, что с того?

Смотритель качал головой.

– Не нравится мне все это. Ох, не нравится. Пусть держатся подальше.

Теперь, когда дети выросли, Петер смог убедиться, как он ошибался насчет сына.

Такого предупредительного и внимательного молодого человека надо было еще поискать. Он рассуждал, как взрослый мужчина, вежливо вел себя с окружающими и никогда не укорял отца в том, что случилось в детстве.

Сам смотритель частенько терзался чувством вины и потому всячески поощрял теплые отношения между братом и сестрой. Особенно сейчас, когда София превратилась в прелестную девушку и стала доставлять этим столько беспокойства своему отцу. Деметрий всегда откладывал занятия, чтобы сопровождать Софию. Экономка Клара совсем одряхлела и еле передвигалась по дому, да и сам Петер был далеко не молод.

Удивительно, насколько близнецы были похожи внешне и насколько разными оказались их желания.

Разговорчивая, порывистая София и молчаливый, сдержанный Деметрий всегда, впрочем, находили общие темы для разговора. Его не утомляла ее живость, а она не скучала с братом. Так странно и удивительно сошлись они несочетаемостью характеров, как две половинки одного целого.

Софию увлекали другие люди. Ей страстно хотелось поведать о себе миру, поэтому мечта стать знаменитой певицей тешила ее самолюбие.

Деметрий же находил радость в уединении, разыскивая новые книги в старой городской библиотеке или приобретая новые в книжной лавке. Он впитывал знания, как губка, насыщаясь ими. И сколько бы ни прочел, ему казалось, что он узнал слишком мало.

Конечно, стоило Софии позвать его, как он без промедления спешил к ней. А в те моменты, когда сестра принимала дома подруг, ездила с отцом в город за покупками или в гости, он мог посвятить время себе. Больше всего ему нравились история, философия, алхимия и анатомия.

Приобщение к знаниям, в том числе и тайным, вызывало у него восторг.

Тетка Агата говорила не раз, что с такой светлой головой ему стоит отправиться на учебу в университет. Мысль эта была невероятно заманчивой. Но как же покинуть сестру на долгий срок? Вдруг он понадобится ей?

Вновь и вновь в его памяти всплывало страшное воспоминание: маленькая девочка падает со скалы.

А если бы он не оказался там в тот день? Разумом юноша понимал, что не сможет находиться с ней всегда рядом и что настанет время сделать выбор, каким путем им предстоит идти.

С тех пор, как он спас Софию, ему ни разу не удалось проявить свою силу вновь, как бы он ни старался.

Деметрий пришел к выводу, что та приходит или проявляется в какой-то ужасный момент жизни, когда угрожает опасность или он достигает наивысшей концентрации психического напряжения.

Как только семья воссоединилась, Деметрий успокоился.

Сила в нем задремала.

Он даже не был уверен, увидит ли он когда-либо ее проявление или она угасла насовсем. Вероятно, это проявилось в тот самый миг, когда сестре понадобилось его спасительное вмешательство.

Хотя он колебался между выбором жажды знаний и необходимостью присутствовать рядом с Софией, его подвижный ум нуждался в упражнениях и новых открытиях. Порой он был уверен, что способен видеть и понимать гораздо больше, чем оно представлялось на первый взгляд.

Ему стали открываться невероятные вещи. Он не только чувствовал людей, но и видел насквозь их помыслы и скрытые желания. Большинство окружавших его людей он понимал, а потому не слишком интересовался ими. Гораздо увлекательнее было наблюдать за теми, кому удавалось скрывать свое истинное лицо, и, чтобы разгадать человека, с ним приходилось повозиться.

Это исследование человеческих душ и сердец превратилось в занятное действо. Деметрий даже завел большую тетрадь, в которую скрупулезно записывал собственные наблюдения и мысли.

Тем временем жизнь островитян текла своим чередом.

Сотрясаемый штормами Тровос, такой негостеприимный поздней осенью, становился настоящей приманкой для приезжих торговцев в летнее время.

Резкий северо-западный ветер менял свое направление и становился юго-восточным. С конца мая до середины октября в городскую пристань заходило бесчисленное количество кораблей, больших и маленьких.

Вот это было событие!

Городок, отрезанный от Материка, наполнялся всевозможными товарами, а состоятельные гости могли вдоволь насладиться дружелюбным отношением местных жителей.

Люди ждали лета, чтобы распродать все, что было заготовлено, сделано долгими месяцами ожидания: одежду для взрослых и детей, кожаную обувь, неплохую деревянную мебель, разнообразные сорта варенья и сыров. В свою очередь приобрести заморские товары от женских побрякушек до породистых лошадей, привезенных в тесных корабельных трюмах.

Для Софии и большинства женщин, живших на острове, прибытие кораблей в порт означало пополнение гардероба: покупок платьев, чулок, лент, туфель и шляп, пудрениц и разноцветных флакончиков с потрясающими ароматами.

Ну, а Деметрий мог увеличить свою коллекцию книг и необычных предметов, которые собирал с большим воодушевлением. Так бы случилось и на этот раз. Только теперь он ощущал всю тяжесть грядущих перемен всем своим существом.

И вот что произошло.

В середине июня жизнь нескольких людей необратимо изменилась.

Антоний

Одним утром Софии удалось уговорить брата отпустить ее в городской порт за покупками, где она собиралась встретиться с подругой для совместной прогулки. И пока она спешила от одного прилавка к другому, на берег сошел высокий, крепкого телосложения молодой мужчина.

Его звали Антоний. Он прибыл на остров, чтобы вступить в законное наследство, доставшееся ему от покойного дяди.

Судьба распорядилась, чтобы пути Антония и Софии пересеклись в этот день. Совершив покупки, наболтавшись с подругой вдоволь и посидев на красивой террасе, девушка собралась в обратный путь.

Ее лошадь, обычно смирная кобылка, внезапно испугалась чего-то, вздрогнула всем телом и попятилась задом. София нахмурилась. Прежде лошадь всегда слушалась ее.

Она попыталась успокоить животное, но ей это не удалось. Лошадь захрипела, громко заржала и взвилась на дыбы. Девушка натянула поводья, стараясь успокоить кобылу, и плотно обхватила ее бока ногами. Это также не принесло результата. Лошадь взбрыкнула и понеслась по улице вскачь.

– Осторожнее! – кричала София. – Берегитесь! С дороги!

Она не запаниковала, но на ее разгоряченном прекрасном лице читалась раздражение. Прежде с ней такого не случалось.

Неизвестно, чем бы это все закончилось, если бы какой-то незнакомец не выскочил прямо перед несущейся лошадью и не схватил ее под уздцы.

– Стоять! – выкрикнул он низким голосом. – Ну, ну, не балуй.

Румянец на лице Софии разгорелся пуще прежнего. Девушка была раздосадована, что лошадь не послушалась ее, но присмотревшись к незнакомцу, сменила гнев на милость.

Он подал ей руку и помог спешиться. Кобыла покорно стояла на месте, опустив голову к земле.

Мужчина был крепкий, выше любого, кого Софии доводилось видеть за свою жизнь.

На нем красовалась белая рубаха, которая не скрывала мускулистых рук и груди. Темно-синие штаны были заправлены в высокие сапоги-ботфорты. София никогда не встречала пиратов, но могла бы поклясться, что это один из них. На его загорелом, гладко выбритом лице заиграла ослепительная улыбка, когда незнакомец заговорил с ней и спросил, как ее зовут, откуда она.

Девушка ощутила странный укол в области сердца, отчего внутри нее разлился жар, стоило их рукам соприкоснуться.

Они помолчали какое-то время, глядя друг на друга, а потом мужчина попросил разрешения проводить ее домой.

Тем временем Деметрий не находил себе места от волнения.

Он чувствовал, что с сестрой что-то случилось. Точнее, знал это наверняка и проклинал себя, что позволил отпустить ее в порт одну. София так просила, что он не смог отказать.

– Ну, что произойдет, дорогой братец? – говорила она со смесью удивления и нетерпения. – Вы с отцом всего опасаетесь. Вокруг соседи и друзья. Кто посмеет меня обидеть? Мне известно, что ты уже третий день откладываешь из-за меня свои опыты в новой лаборатории. – Она приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щеку. – Ну же, перестань. И тебе будет ужасно скучно в порту!

В этом сестра была права. Он не любил магазины и длинные разговоры о заколках и платьях, но терпел все ради Софии. Нехотя Деметрий согласился.

Теперь он сосредоточился на ее образе, представил, что сестра рядом с ним в одной комнате, пытался дотянуться до ее сознания, зовя по имени.

Внезапно чувство страха отступило. Он выдохнул и бросился к окну. Живая и здоровая София восседала верхом на лошади, звонко хохоча, а под уздцы ее кобылу вел какой-то чужестранец. Деметрий никогда его не видел.

Он еще не знал, что это за человек, но уже испытал к нему чувство неприязни. Отец и экономка, ясное дело, разохались, когда узнали, что с Софией могло приключиться несчастье. Деметрий побледнел.

– Это моя вина, – сказал он. – Я не должен был отпускать тебя одну.

София махнула рукой.

– Прошу тебя! Ведь все закончилось благополучно! Давайте не будем смущать нашего гостя. Я пригласила его на обед. Ты ведь не возражаешь, папуля?

«Папуля», конечно, возразить не мог. Антоний оказал ему неоценимую услугу. К тому же выяснилось, что приезжий состоятелен и хорошо воспитан. София не сводила с него глаз. Деметрий не мог этого не заметить.

Гость рассказал, что родной брат его матери скончался месяц назад, и оставил ему хороший дом с садом и ферму, которую нужно привести в порядок.

– Собираюсь обустроиться здесь и заняться разведением лошадей, – сообщил Антоний твердым и решительным голосом. – Я в этом знаю толк.

Стало понятно, что он не болтун. Это и смутило Деметрия. По сравнению с неловкими ухажерами Софии этот вызывал непроизвольное уважение. Самое удивительное – и в этом мысли брата и сестры оказались одинаковыми – чужестранец не покорился с первого взгляда силе женских чар.

Безусловно, она понравилась ему, но только на его лице отсутствовало то мечтательное, глуповатое выражение, что появлялось у влюбленных в молодую красавицу. Деметрий был доволен этим открытием, ну, а София впервые испытала странное чувство досады и желания во что бы то ни стало покорить этого наглеца, осмелившегося неосознанно бросить ей вызов.

К тому же он был хорош собой, силен, не беден и похож на одного из героев прочитанного ею романа.

О чем еще могла мечтать девушка?

О покорении сцены София тут же забыла: появился новый смысл в жизни.

Хотя женитьба не входила в ближайшие планы Антония, мысли о дочери смотрителя маяка стали все чаще посещать его.

Он не мог не признать, что она восхитительно хороша собой и являет тот образец женщины, что неизменно волнует всякого мужчину. София была мила и непосредственна, немного капризна, словно ребенок, который хочет получить желаемую игрушку. Она редко хмурилась, а мысли ее порхали, словно бабочки с цветка на цветок.

Но вместе с тем ее очарование настораживало его. Вероятно, чувствовал, что у этой прелестной девушки есть какая-то пугающая сила, которой он не мог дать объяснения.

София же взялась за обольщение «своего пирата», как она его называла, со всей страстью натуры, не знающей преград и отказов. Нет, она не бежала к нему среди ночи, раскрасневшись от волнения, и не ждала его у крыльца. Этого себе София, конечно, позволить не могла. Но она умело использовала весь знакомый арсенал средств обольщения противоположного пола. Благо, все те романы, что она прочла за последние несколько лет, дали ей верные ориентиры для раскрытия женского таланта.

Если встречать гостя, то в чудесном платье с декольте. Помочь ей спешиться с лошади? Безусловно! Заодно пусть почувствует, какая тонкая талия у девушки, вдохнет аромат ее волос, когда, встав на землю, она чуть покачнется, будто устав после длительной конной прогулки, и обопрется на его руку.

А еще Антоний замечал на себе пристальные взгляды юношей, когда они с Софией прогуливались по улицам. Эти взгляды были полны то удивления и отчаяния, то злости и ревности. Для них он был чужаком, внезапно свалившимся на голову. Богатенький выскочка, красавчик, получивший приличное наследство. Но этого ему показалось мало, и он решил приударить за первой красавицей города. И самое невероятное стало то, что сама София была совсем не прочь вот так гулять с ним под руку на виду у всех.

София! Гордая, неприступная кокетка, бессердечная девчонка, разбившая не один десяток сердец. Что и говорить, это открытие льстило ему. Мысль о том, что из всех мужчин она предпочла его – Антония, радовала.

Работы на ферме было по горло, но не проходило и дня, чтобы он не послал весточку о себе или не проехал бы мимо дома смотрителя маяка, чтобы поприветствовать Софию и ее домочадцев.

Ах, как все-таки чертовски хорошо она смотрелась верхом на лошади, как ловко управлялась с поводьями и шпорами, как грациозно двигалась. Девушка проявляла чудеса изобретательности, поражая окружающих все новыми замысловатыми нарядами и прическами. Да и в обычном легком платьице с розой в распущенных волосах, ниспадающих на ее плечи и спину, она была пугающе красива.

Сопротивляться прекрасной женщине, поставившей себе определенную цель, оказалось делом гибельным и ненужным.

Словом, жертву уже загипнотизировали, но до решающего броска оставалось совсем чуть-чуть.

На ежегодные скачки, что устраивались в первую половину сентября, съехался весь город.

Публика собралась разнообразная, но всех объединяла любовь к острым ощущениям. Дамы, понятное дело, щеголяли лучшими платьями и шляпками, а кавалеры всячески демонстрировали, как хорошо они смыслят в вопросах покупки и продажи лошадей.

Разнесли прохладительные напитки и подали сигнал к началу скачек. Был среди участников и Антоний.

Под ним, грызя поводья, нетерпеливо рыл копытом землю огромный гнедой жеребец Крон. Антоний купил его еще на Материке. У коня была отличная родословная, и мужчина надеялся получить в будущем неплохих жеребят.

Все шло неплохо. Ферму и дом удалось привести в порядок за несколько месяцев. Теперь в стойле находилась добрая дюжина отменных кобыл и жеребцов.

Сегодня он непременно выиграет на скачках и получит приличное денежное вознаграждение.

Антоний представил, как ему вручают приз, публика ликует, а он принимает поздравления. Жаль, что Софии сделалось нехорошо утром и она не смогла сопровождать его. Но он обязательно поедет к ней после скачек и небрежным тоном объявит о своей победе. Мысль о том, что девушка восхитится им, настраивала на выигрыш.

Он должен быть первым во что бы то ни стало!

Антоний осмотрел соперников. Он почти никого из них не знал, но это не казалось ему важным. Из двенадцати пять лошадей казались довольно хороши на вид, особенно каурая и серая в яблоках, но управляли ими какие-то юнцы, так что все шансы на победу были у него.

Когда лошади с всадниками встали в ряд, в воздухе повисли нетерпение и напряжение, отчего кровь так и забурлила в жилах. Антоний мог поклясться, что услышал бы удары сердца ближайшего соперника.

Повисла тишина, публика застыла, схватившись за бинокли. Раздался хлопок, и лошади сорвались в оглушительный галоп.

Крон мгновенно опередил других участников.

Он мчался огромными прыжками, словно невиданный зверь, фантастическое создание, вырвавшееся на свободу из древних легенд. Антоний явно не прогадал, когда приобрел его за большие деньги, и теперь радовался этому, предвкушая окончание скачки в его пользу.

Воздух расступался перед конем и всадником, как вода расступается перед носом режущего ее волны быстроходного корабля. Грохот копыт отдавался в ушах, а ветер приятным теплым потоком бил в лицо.

Это звездный час!

Публика ревела и неистовствовала. Когда Крон пошел на второй круг и они пронеслись мимо трибун, Антоний мельком увидел взволнованные лица горожан. Они приветствовали его, кричали его имя, восхищались им. От этого мужчина пришпорил коня, хотя Крон летел, словно птица.

Антонию не раз приходилось участвовать в скачках. Однажды он почти выиграл: они пришли с другим всадником вровень, но тогда первое место присудили не ему. Сегодня все будет иначе.

Утрамбованная почва дрожала под копытами лошадей, разлетаясь во все стороны. Понукаемые всадниками животные хрипели, роняя пену, закатывая глаза, сосредоточенно вскидывали и опускали сильные ноги, мчась, как выпущенные стрелы. От этого зрелища хотелось кричать во все горло, что с особым рвением и удовольствием делала публика.

На четвертом круге Антоний заметил, что прямо за ним следует серый конь. Когда он появился здесь, мужчина не заметил. Это случилось совершенно внезапно, будто тот вырос из-под земли.

Оглянувшись через плечо, он увидел, что серый конь идет ровно и быстро. Лицо всадника было скрыто надвинутой шляпой, поэтому дерзкого юнца разглядеть было трудно. Антоний прижался к шее Крона.

– Ну же, – сцепив зубы, пробормотал он. – Давай, дружище. Остался последний круг. Мы же не сдадимся какому-то молокососу.

Снова пронеслись трибуны, но мужчина уже не смотрел в ту сторону. Его мысли были сконцентрированы на тонкой ленточке, ждущей его где-то там у финиша. Крон бежал так же стремительно, но Антоний видел, что жеребец начал уставать. Серый конь буквально дышал в спину, и это начало выводить его из себя.

Наездник ждал благоприятного момента, чтобы перегнать его.

Ну уж нет. И Крон снова получил от хозяина внушительный посыл, тряхнул головой, ускорил бег, послушно бросаясь грудью вперед.

Остальные всадники были кто на полкруга, а то и на круг позади. Стало ясно, что они не придут первыми. Оставалось совсем немного, и Антоний видел впереди людей, неистово размахивающих руками, приветствующих его.

Всадник и конь, словно единое целое, неслись вперед, вздымая тучи пыли.

И тут, всего в шагах пятидесяти от финишной прямой, рядом с гнедым жеребцом поравнялся мышастый конь с черными ногами.

На глазах изумленной публики, а заодно и самого Антония, серый конь, быстро-быстро перебирая этими самыми тонкими, прыткими ногами, вырвался вперед и, как пуля, помчался дальше, оставив позади своих соперников.

Все произошло за какие-то считанные секунды. Оторопевшие зрители на секунду смолкли, чтобы взорваться оглушительными воплями восторга.

Серый конь, управляемый умелым юношей, коснулся заветной ленточки, пролетел еще немного, а затем взрыхлил землю, вскинулся на дыбы и смирно застыл, пронзительно заржав.

Антоний, который следовал за ним, раздосадованный неудачей, был готов наброситься на всадника, чтобы задать ему хорошую трепку, но подавил в себе это чувство, понимая, что победа юнца заслуженная.

Поэтому, скрипя зубами, отдавая дань мастерству незнакомца, он подъехал ближе, чтобы познакомиться с ним. Их уже окружила толпа со всех сторон, и от радостных криков можно было оглохнуть.

Юноша поднял голову и приподнял надвинутую плотно на лоб шляпу, отчего всем открылось тонкое разгоряченное лицо. В этом лице Антонию все показалось знакомым, но он все еще не верил.

Победитель тряхнул плечами и скинул небрежным жестом с головы шляпу, отчего необузданные густые кудри каскадом рассыпались по плечам.

Толпа ахнула.

На серой лошади восседала молодая женщина.

Присутствующие узнали в этой бойкой и самоуверенной особе смеющуюся Софию. В ее облике все сквозило дерзостью: мужской пиджак, плотные бриджи, облепившие ее бедра, высокие сапоги, доходившие до колен. Но особенно дерзкими были ее взгляд, вздернутый нос, губы. Надо было быть сущим идиотом, чтобы на самом старте заезда сразу не разглядеть в этом юнце сформировавшуюся девушку.

Но ведь он просто не мог такого себе представить! Похоже, тут вокруг одни слепцы, включая его самого.

Антоний чуть не задохнулся, увидев эту незнакомую ему Софию.

Она и раньше проявляла непокорность, но внешне всегда оставалась милой особой. А сейчас эти ноги, плечи, глаза – все бросало ему вызов. А как она держалась в седле на диком сером скакуне, как ловко обошла самого Антония!

Девчонка победила, указала ему его место, унизила!

Он стоял, как громом пораженный, не зная, что делать. Люди вокруг, также удивленные внезапным появлением Софии, сейчас приветствовали ее. Критиковать и осуждать ее? Кто бы посмел сейчас это сделать? Разве что тетушки на задних рядах, приставившие бинокли, не верящие своим глазам.

Деметрий подошел к Софии, страшно довольный ею. Она кинулась ему на шею, чтобы задушить в объятиях.

– Как тебе твоя сестра, братец? – спросила она. – Как мы их всех, а?

Она звонко рассмеялась.

– Извините нас! – громко произнесла София, переводя взгляд то на Антония, то на Деметрия, то на судью. – Это наша маленькая шутка. Мы решили устроить небольшой сюрприз.

Ничего себе, сюрприз.

Антоний не мог слушать дальше. Он ощутил порыв немедленно уйти отсюда, пока не придушил ее собственными руками.

Сотрясаемый неведомым доселе чувством, Антоний метался по дому, покрикивая на слуг, чего раньше с ним не случалось. Понимая, что они ни в чем не виноваты, мужчина вышел из дома и отправился прочь.

Все в нем кипело и негодовало.

Пройдя пешком через поле и лес, он выбрался на берег океана. Там уселся на камень и просидел до ночи, глядя перед собой, то разражаясь смехом, то впадая в ярость. Наконец он махнул рукой, искупался в холодной воде и побрел обратно домой.

Там Антоний решительно переоделся вопреки усталости и велел седлать коня. Слуги не знали, что происходит, но единственным предположением было то, что хозяин проиграл на скачках, оттого и сердитый.

Отсутствовал он несколько часов и вернулся уже ближе к полуночи. Казалось, что ничего не произошло, только лицо его прояснилось, и он пребывал в хорошем расположении духа.

Служанка, которая отнесла ему рюмку коньяка, вернулась на кухню с новостью.

– Что сейчас хозяин сказал, я чуть не умерла на месте!

Она прижала руки к щекам, слуги обступили ее, встревоженно глядя, требуя ответить, что случилось.

Служанка взвизгнула, пряча лицо в ладонях, а потом заговорщически прошептала:

– Отнесла ему коньяк. Он взял рюмку, опрокинул ее в рот, потом разбил и как рассмеется! Женюсь я, говорит. Женюсь!

Так София и добилась своего.

Весть о предстоящей свадьбе всколыхнула весь город.

Такую новость грех было не обсудить. Кто-то воспринял грядущее событие радостно, а кто-то впал в отчаяние. Когда на пороге дома смотрителя маяка объявился Антоний с желанием переговорить с Петером наедине, стало ясно, к чему он клонит.

Старый смотритель выслушал гостя, затем позвал дочь и спросил, пойдет ли она за Антония.

София появилась перед ними в скромном платье. Волосы были убраны в аккуратный пучок, но все же один локон выбивался из прически, нарушая образ послушной девочки. Антоний даже подумал, не привиделось ли ему то, что случилось утром на скачках. Какая из этих двух девушек настоящая София?

Смотритель ушел из комнаты на пару минут, оставив, впрочем, приоткрытую дверь, чтобы влюбленные могли поговорить. Деметрий же, стоило ему увидеть Антония из окна своей лаборатории, все понял.

Сестра любит этого человека. Он знал это. И ему придется смириться с ее выбором и желанием, пусть даже ему будет непросто принять тот факт, что скоро она покинет этот дом.

Он чувствовал, что дело закончится свадьбой еще в тот день, когда Антоний остановил несущуюся лошадь Софии. Это был рок. И никто и ничто не в силах могло ему воспрепятствовать.

Тут же накрыли стол, принесли угощение и открыли бутылку шампанского. София все время смеялась и рассказывала, как брат помог ей с покупкой серой лошади и как она долгое время тренировалась в верховой езде на рассвете, чтобы никто не видел.

Деметрий изо всех сил старался держаться непринужденно, чтобы не расстраивать сестру, но все внутри у него горело от тоски и боли. Скоро она будет принадлежать этому чужому человеку.

Его София.

Свадьбу думали назначить на конец мая, но Софии показалось, что это слишком долго, да и Антоний торопился с проведением торжества. Поэтому решили, что это будет март.

Несколько месяцев пролетели, словно мгновение.

Деметрий не желал, чтобы это время настало, но остановить его полет даже он был не в силах. И каждый день, приближавший день свадебного торжества, наполнял его душу отчаянием.

Эти разговоры о роскошном белом платье и веночке с длинной вуалью, что ожидали своего часа в шкафу в спальне, или о большом списке приглашенных гостей, выбивали его из равновесия. Вот и церковь, в которой пройдет венчание, украсили цветами накануне, как и дом, в котором родились близнецы. Всюду стояли хрустящие, полные жизни гортензии, розы и фиалки. Их вырастили в одной из оранжерей острова и доставили сюда за огромные деньги.

Но что такое расходы, когда вершится событие века?

Деметрий не находил себе места, и София это чувствовала.

– Что с тобой? – спросила она серьезным тоном, без намека на шутливость. – Ты сам не свой. Скажи мне, ты ведь мой брат.

Она коснулась его щеки. Он молчал, тяжело дыша.

– Ты боишься за меня, да? – предположила она.

Деметрий медленно кивнул.

– Почему? Чего мне следует бояться?

Он сглотнул противный ком, застрявший у него в горле. Что ему ответить?

– Я…

Сказать ей? Сказать сейчас, пока она так нежна с ним?

– Ты знаешь, София, как ты дорога мне.

– Ну, конечно. Я всегда это знала, с самого рождения. Ты был всегда рядом, я чувствовала тебя. Ты – моя защита и опора.

– Ничего не изменилось, София. Я люблю тебя больше жизни.

– О, дорогой мой брат. И я люблю тебя.

Она подалась вперед и обвила его шею руками. Деметрий зажмурился, задыхаясь от волнения. Надо это остановить, пока он не сошел с ума. С трудом он высвободился из ее объятий. Сестра непонимающе смотрела на него.

– Не стоит бояться. Ты же знаешь, что я могу постоять за себя. Антоний не обидит меня. Он ждет дня нашей свадьбы столь же сильно, как и я. Это человек, с которым я хочу состариться, понимаешь?

Деметрий резко встал.

– Прости меня. С самого утра у меня ужасная головная боль, я едва выношу ее. Выйду в сад.

– Конечно. Я пойду с тобой.

– Нет!

Казалось, его крик разнесся эхом по всему дому. София ошарашенно остановилась, глядя на его измученное лицо.

– Прости. Ты права. Я сам не свой. Это волнение доконает меня. Лучше узнай, как идут последние приготовления, хорошо? – Деметрий поднес дрожащую руку ко лбу и повторил, уже тише. – Прости меня.

В саду было тихо и немного морозно.

Снег еще не растаял полностью и хрустел под сапогами. Полная луна сияла на небе, заливая белым светом все вокруг. Деметрий вздохнул полной грудью: он сделал это с трудом.

Юноша пошел в глубину сада, прочь от дома.

Холод пробирал его до костей, но он не хотел возвращаться обратно, чтобы накинуть на себя пальто и шарф. Ветки яблоневых и грушевых деревьев касались его, словно говоря ему остановиться. Но он не слушал их и упорно шел вперед, тяжело ступая, проваливаясь в подтаявший снег.

Слишком много белого вокруг. Деметрий попытался зажмуриться. Но тут же из темноты выплывала белоснежная вуаль, словно дразня его. Он открыл глаза, прогоняя видение.

Сколько раз он прятался здесь в саду, чтобы увидеть сестру издалека? Сколько раз тайно, словно вор, пробирался в родной дом мимо похрапывающего отца, чтобы побыть рядом с Софией и убедиться, что она здорова?

Нашлось ли ему место в этом мире? Кто он и для чего пришел на землю? Заслужил ли он любовь?

Глухой стон вырвался у него, превратившись в легкое облачко пара. Какое-то решение тут же созрело у него, он сорвался с места и бросился бежать к ограде. Выбравшись через знакомый лаз мимо орешника, Деметрий побежал.

Город уже погрузился в дрему и в состояние того оцепенения, которое свойственно долгим зимним ночам. Во многих домах еще горел свет, но через полчаса или час погаснет и он.

Деметрий миновал церковь, стараясь не смотреть на ее поблескивающий шпиль, и вышел на знакомую площадь. Там он замер на мгновение, оглядываясь вокруг, а затем поспешил к одному из домов, ставшему дорогим.

Слуги узнали его и впустили, удивляясь ночному внезапному визиту и тому, что он был без верхней одежды. Тетка Агата, сидящая в уютной постели с книгой, услышала, что пришел племянник, немедленно спустилась вниз.

– Дорогой мой, что стряслось? – воскликнула она, глядя на его покрасневшие от мороза руки и лицо. – Мальчик мой, неужели… – она запнулась, всплеснув руками. – Неужели кто-то умер?

«О, если бы…» – пронеслось у него. Но он тут же устыдился этой мысли и затряс головой, не в силах говорить.

– Ну, же. Не мучай меня. Иди сюда, к огню. Расскажи своей тетке, – взволнованно проговорила она, затем повернулась к служанке и велела принести плед.

– Ах, тетя, дорогая, – только и мог вымолвить он.

Затем жестокие рыдания сотрясли его тело. Он упал к ее ногам, прижимаясь к пушистому ковру, на котором любил лежать еще в детстве.

Тогда он воображал, что ковер со стоящим на нем стулом – это большой корабль и он путешествует на нем с сестрой, и ничто в мире не способно разлучить их. Сейчас же корабль был пуст и к тому же дал течь, медленно погружаясь на морское дно.

Никакая сила не могла спасти его. Да и зачем?

Туда ему и дорога.

Порой, чтобы жить дальше после какого-то несчастья, людям приходится переродиться заново.

Сгорев в жестоком пламени своих разочарований, можно нарастить и новую кожу, и даже сердце, пусть и с шипами, зато это новое тело будет способно на куда большее, чем слабое прежнее.

В ту ночь перед свадьбой Софии Деметрий не сомкнул глаз до самого рассвета, просидел на заботливо расстеленной для него кровати в доме Агаты, глядя на окно с синими шторами. Как только зазвонил утренний колокол и эти звуки ворвались в спальню, он встал, оделся в приготовленную теткой нарядную одежду, привел себя в порядок и спустился вниз к завтраку.

Старушка встревоженно искала хоть какие-то следы вчерашней истерики, случившейся с ним, но сейчас Деметрий был поразительно спокоен. Он вежливо отклонил все предложения съесть хотя бы кусочек хлеба, или сыра, или хоть пол-яйца. Единственное, на что согласился, так это выпить воды.

– Что же, – миролюбиво сказала Агата. – Поешь на свадьбе.

В церкви, когда они вошли туда, уже присутствовала половина гостей. Шуршали платья, постукивали каблучки и потрескивал плавящийся свечной воск. Пахло ладаном и розами. Почему-то Деметрия замутило от этого запаха, но он заставил себя успокоиться усилием воли.

Как и положено ближайшим родственникам, они заняли свои места на первой скамье. Невеста с отцом еще не прибыли, а жених, как кто-то сказал, уже ожидал церемонии в одной из комнат.

Сидя там, в церкви, Деметрий думал о времени: каким томительным оно может быть. Когда ты счастлив, время несется быстрее породистого скакуна. Мгновения уносятся прочь, оставляя в памяти лишь мимолетные воспоминания, исчезающие, словно дым.

Но когда на душе тяжелый камень и ты весь словно отравлен невидимым ядом, время превращается в убийцу. Оно издевается, давит, терзает и всячески показывает, что ты весь в его власти. Снедаемый горечью минута за минутой, час за часом, ты будешь в плену времени, не в состоянии ускорить или замедлить его.

Время безразлично к тебе. Оно идет так, как положено ему одному, и человеку остается только смириться.

Деметрий, казалось, смирился с происходящим. Он терпеливо ждал, когда соберутся гости, приедут София и отец, войдет жених, чтобы встать у алтаря перед священником. Но вот удивительное дело: время побежало скорее, стоило заиграть органу. Деметрий чуть оглянулся и увидел, как далеко в проходе у дверей появилась фигура в белом.

Сердце екнуло и тревожно забилось.

Медленно ступая, скользя, словно чудесное видение из сказки, по проходу шла прекрасная девушка в белоснежном платье. Вуаль окружала ее голову, плечи, грудь и руки, будто тающее облачко. Сквозь прозрачную легкую ткань поблескивали, вспыхивая голубыми и зелеными огнями, бриллианты в серебряной диадеме. Но еще ярче горели темные глаза под тонкой вуалью.

София торжествовала. Это был ее день.

Девушку сопровождал мужчина в строгом черном костюме с белой бабочкой. Деметрий не узнал бы его. Петер постриг волосы, сбрил усы и бороду, отчего сразу помолодел лет на десять. Отец подвел дочь к жениху и, смахнув скупую слезу, отпустил ее руку из своей.

Перед этим София бросила взгляд туда, где неподвижно сидел Деметрий. Смущенная улыбка тронула ее губы. Она словно… извинялась? Но даже если это было и так, то юноша ничем не выдал своих эмоций.

Деметрий так и просидел всю церемонию, не шелохнувшись. Рядом всхлипывала тетка, особенно в тот момент, когда Софию и Антония объявили мужем и женой.

Словно в тумане, не реагируя на происходящее, Деметрий вытерпел свадебный ужин, произнес какие-то отвлеченные фразы, извиняясь за сухость по причине головной боли и усталости. Стойко перенес длинные, полные пафоса речи гостей, и пожелания долгой семейной жизни новоиспеченным мужу и жене, а также свадебный танец – вальс, который, надо отметить, Антоний превосходно станцевал, увлекая за собой Софию.

Самым болезненным для Деметрия был момент, когда Антоний подхватил Софию на руки, отчего она показалась маленькой и беззащитной, чтобы посадить ее в новенький бордовый автомобиль с клаксоном и широкими круглыми фарами.

Это был один из первых автомобилей в их городке. Ну, теперь свадьба запомнится его жителям надолго.

– Куда они? – спросил чей-то женский голос. Но Деметрий не разобрал, чей именно. Впрочем, ему было все равно.

– Как куда? – удивился кто-то в ответ. – Муж повез свою жену к себе домой. Теперь это и ее дом. Говорят, что восстановленная усадьба чудо как хороша. Вот бы взглянуть.

Стоило прозвучать этим словам, как внутри у Деметрия образовалась огромная черная яма.

Такая глубокая, что он боялся заглянуть туда, чтобы не увидеть то, что там спряталось. Глубже любого оврага или горной расщелины, темнее любой зимней ночи, когда на небе нет ни луны, ни звезд. Брось туда факел, так он скроется во мраке и огонь его погаснет.

Деметрий поднялся по лестнице, не обращая внимания на гостей, прошел к себе в комнату, вытащил из-под кровати небольшой чемодан и бросил туда самые необходимые вещи.

Руки его дрожали. Боялся, что если остановится, если начнет думать о том, кого и что оставляет здесь, так смелость сразу покинет его. Этого он допустить не мог.

Единственное, что он посчитал сделать нужным, так это оставить письмо, положив тонкий листок на столик и придавив его небольшим подсвечником.

Когда это письмо прочтут, он будет уже далеко отсюда.

Опубликованные письма Софии (из книги «История и мифы Белого Маяка»)

Письмо Софии от …августа 1915 г.

«Дорогой Деметрий,

не могу выразить словами счастье, которое меня переполняет. Казалось, еще вчера я была неуклюжей девчонкой, играющей в куклы, а сегодня я уже замужняя дама!

Хотелось бы поведать о той глубине чувств, что я испытываю, глядя на своего обожаемого мужа, но боюсь, что в мире нет таких слов. В нем я нашла все, о чем грезит любая девушка.

Антоний… Его имя я повторяю, не в силах поверить, что мне так повезло. Нигде и никогда не встречала столь мужественного и неустрашимого человека. Видел бы ты, как он управился на днях с одним диким жеребцом. Тот выломал ограду, вырвался и напугал работников фермы до жути. Признаюсь, я и сама порядком испугалась за своего мужа. Конечно, Антоний очень силен, но тот бешеный конь внушил мне определенные опасения на свой счет.

Наверное, эти минуты я совсем не дышала, глядя, как мой муж управляется с конем. Я вспоминала все молитвы, которым меня учили отец и наша Клара, умоляя силы небесные оставить мне моего дорогого супруга живым и невредимым. Особенно сейчас, когда у нас растет чудесный малыш, наш первенец Эрик. И знаешь что? Не хочу показаться одной из домашних куриц, над которыми я раньше изрядно потешалась, но все во мне так и трепещет.

Думая об этом, я удивляюсь, вспоминаю, как еще недавно меня преследовали тщеславные мечты о карьере и сцене. По моему верному убеждению, мое истинное призвание – иметь любящую семью и оберегать ее. Даже если я проживу всю свою жизнь тут, на ферме, я буду счастлива, лишь бы со мной был мой Антоний и наши дети.

Прости мне мое сбивчивое повествование. Я, как всегда, руководствуюсь одними эмоциями, а их у меня сейчас в избытке. Но расскажи мне о себе! Я часто думаю о тебе, каково тебе там, в неведомых мне землях?

Когда ты так внезапно покинул нас в день моей свадьбы, я ужасно расстроилась, хотя, признаюсь, я этого ожидала. Чудно, не так ли? Подозревать о чем-то, а затем удивиться этому. Ты казался таким странным, невыносимо равнодушным и отстраненным, что, зная тебя и то, как ты заботился обо мне, я объяснила это твоей невероятной обеспокоенностью в связи с бракосочетанием. Это я поняла также и из твоей записки, которую ты нам оставил. Поверь, мы искренне переживали за тебя, хотя я чувствовала, что ты жив и здоров, только подавлен. И вот мы получили от тебя послание почти год спустя, чему страшно обрадовались! В письме ты говорил, что устроился помощником к одному ученому, который весьма доволен тобою и прочит тебе большое будущее. О, как я этому рада!

Ты всегда был не таким, как остальные. И как никто другой достоин этого. А еще порой я словно слышу, что ты зовешь меня, но как-то неуверенно и робко, будто тебе неловко. Но отчего так? Полагаешь, что раз я вышла замуж, то мне теперь до тебя нет никакого дела? Прошу, не думай так. Этим ты обидишь меня. Я люблю тебя как прежде, а может, и больше. Переживаю, что ты там совсем один. Найди себе хороших друзей, на которых можно положиться в трудную минуту, хотя я надеюсь, что таких минут будет как можно меньше.

Отец передал тебе теплые пожелания и напутствие, чтобы ты хорошо учился. Допишу письмо и отправлюсь к нашей тете Агате. Она давно ждет от тебя новостей и хочет приложить свое письмо, чтобы отправить вместе с моим. В последний раз мы долго ждали от тебя весточки, хотя ты и объяснил, что почти не располагаешь временем, чтобы, как ты выразился, «спокойно сесть и набросать пару строк».

Обнимаю. Твоя любящая сестра».

Письмо Софии от …марта 1916 г.

«Это что-то невероятное, мой дорогой Деметрий!

Наконец, получила от тебя письмо. Эти страшные бури не давали ни одному кораблю подойти к берегу. Мы на Тровосе уже истосковались по хорошей погоде. Ледяной ветер словно поселился у нас здесь навсегда, хотя я знаю, что настанет день, и настоящая весна вступит в свои права.

Жаль, что ты болел. Я словно чувствовала твою слабость, когда ты был в забытьи. Но сейчас ты поправился, и я прошу тебя позаботиться о себе, если это некому сделать. Помни, что я с нетерпением жду нашей встречи.

Наверное, ты еще больше повзрослел и отрастил усы. Вот потеха! Но усы тебе не пойдут, даже если ты возмужал и стал еще умнее, чем раньше. Впрочем, подозреваю, что ты меня не послушаешь. Говоришь, что обучение идет быстрее, чем ожидалось, и теперь твои учителя невероятно гордятся тобой. Знай, что и я тобой горжусь. Закрываю глаза и словно вижу тебя рядом, протягиваю руки и обнимаю. Набирайся сил, дорогой брат.

Но я должна кое-что сообщить тебе! Совсем недавно я поняла, что в нашей семье ожидается пополнение! Пожалуй, ближе к зиме у тебя будет еще один племянник или племянница. Антоний, как и я, ожидаем этого волнительного события. Мой муж испытал двойную радость, потому как его любимая кобыла родила чудесного жеребенка. Ты ведь знаешь, что Антоний любит лошадей и прикладывает все усилия, чтобы наша ферма стала одной из лучших на острове, а может, и первой.

Скорее всего, понадобится построить еще одну конюшню, но это уже ближе к лету случится. Во всяком случае я очень жду его. Наш остров невероятно красив в теплое время, особенно с июня по середину октября. Впрочем, тебе это и самому прекрасно известно…

Твоя С.»

Письмо Софии от …октября 1916 г.

«Милый брат, здравствуй!

Ты будто совсем позабыл о нас, хотя знаю, что это не так. И я совсем на тебя не сержусь. С радостью сообщаю, что неделю назад с помощью нашего достопочтенного доктора на свет появились два очаровательных младенца, на которых не устаю смотреть, хоть и выгляжу совершенной дурочкой. Это близнецы, мальчик и девочка! Совсем, как мы с тобой! Это ли не чудо, дорогой мой Деметрий? Мы совсем не рассчитывали на такой подарок судьбы. Уверена, они будут так же привязаны друг к другу, как мы с тобой.

Антоний очень горд нашими детьми. Он уже ведет разговоры о том, как крепко наши дети будут сидеть в седле и непременно станут лучшими наездниками на Тровосе. Мы назвали мальчика в честь отца Петером, а девочку – Верой. Так звали мать Антония. Дети совершенно здоровы, и у них превосходный аппетит. Наш первенец Эрик очень удивлен таким пополнением, но совсем не против иметь брата и сестру. Все время тянется к колыбельке, чтобы заглянуть туда. Иногда подбрасывает им свои игрушки: мальчик совсем не жадный.

Угадай, что мне подарил Антоний! Представь себе – рояль! Мне случалось несколько раз выразить сожаление, что я скучаю по музыке и по возможности играть на инструменте. Так вот мой супруг запомнил это и заказал великолепный черный рояль, который, как он выразился, «стоил как хорошая молодая лошадь». Но ему очень хотелось доставить мне удовольствие.

Видел бы ты, как несколько рабочих (бедняги!) втаскивали мой рояль в гостиную. Думаю, они про себя ругали нас, но после того как Антоний щедро расплатился с ними, остались весьма довольны. Еще бы! А уж как была я довольна и словами не передать! Я тут же уселась за инструмент, не веря своим глазам. Признаться, опасалась, что все позабыла, однако после некоторых попыток мои пальцы ожили, и вспомнили, что делать.

Потешу свое тщеславие и скажу, что муж впечатлился моей игрой, отчего я была на седьмом небе.

Так что, в нашей семье царит полная гармония и понимание. Я, правда, не могу уделять достаточно времени своему дорогому супругу, но, мне кажется, он все понимает. Соседи, друзья и наши родственники проявили внимание и принесли множество приятных подарков, конечно, в первую очередь то, что пригодится детям.

Прошу тебя, напиши скорее. Мне не терпится узнать, как ты живешь. Знаю, что ты очень занят, но все же…

С любовью, твоя счастливая сестра».

Письмо Софии от …апреля 1917 г.

«Дорогой Деметрий,

С прискорбием сообщаю, что старушка Клара скончалась.

Если бы ты был здесь, все могло бы произойти иначе. Но, видно так угодно Богу. Она сильно кашляла, и последние несколько дней у нее держался сильный жар. Я не могла надолго отлучаться от детей, поэтому навещала ее в начале болезни. Мы все искренне надеялись, что она поправится, несмотря на преклонный возраст, как это бывало и прежде, ведь она казалась крепкой по натуре. Однако этого не произошло.

Клара отошла спокойно, прямо перед полуночью. Антоний поддержал меня в эти дни, взяв все заботы на себя. Тетю Агату принесли на руках в церковь, потому как сейчас она практически прикована к своему креслу. Ей не дают покоя сильные боли в ногах. Должно быть, это ревматизм. Ах, если бы ты приехал! Мне было бы гораздо спокойнее, и, возможно, ты каким-нибудь образом облегчил ее страдания. Врачи говорят, что это уже неизлечимо, но есть лекарства, которые могут помочь снять боль.

Клара упокоилась рядом с нашей матерью на старом кладбище на холме. Это не так далеко от маяка, когда ты вернешься, то мы непременно посетим их могилы.

Мои руки немного дрожат, я устала очень за эти дни, поэтому мое письмо будет короче, чем обычно.

Обнимаю. Береги себя. Надеюсь на скорую встречу.

Твоя сестра.

P.S. Дети, слава Богу, здоровы. Они слишком малы, чтобы понимать горечь утраты, что, впрочем, даже хорошо».

Письмо Софии …июля 1917 г.

«Деметрий, дорогой, доброго тебе дня!

Прежде хочу сказать от меня и тети Агаты слова благодарности за тот невероятный рецепт мази и отвара трав, который ты прислал.

Сабельник? Ива? Даже не взяла бы их в расчет. В твоем чудодейственном составе пятнадцать наименований трав, некоторые из которых мы с трудом нашли. Так как ты сказал, что все они растут на острове, то мы все их приготовили, точно следуя твоему рецепту. Тетя Агата также отправила тебе письмо, причем пошла на почту самостоятельно, чтобы продемонстрировать окружающим бодрость духа и здоровые ноги!

Это так удивительно! Ей стало лучше на второй день, после использования мази и настойки, а на шестой день она стала ходить. Кажется, тетя всем и каждому рассказала, что благодаря твоим рекомендациям она снова на ногах. Даже не представляешь, как сияют ее глаза, когда тетя Агата говорит о тебе. Я в полной мере поддерживаю ее и готова еще раз повторить, как мы рады, что у нас есть ты.

Ты пишешь, что у тебя теперь много пациентов, и еще ты продолжаешь обучение. Постигаешь медицину за короткие сроки, углубляешься в такие сферы, которые наш священник назвал бы опасными для человека. Впрочем, я точно знаю, что ничего плохого не сделаешь. У тебя доброе сердце и чистая душа. И еще ты не рассказал, как продолжается учеба в университете. Полагаю, тебе есть о чем поговорить с профессорами и академиками.

Стоит восхитительная погода. Хотя океан и далеко от нашей фермы, но я словно слышу его шум и знакомые крики чаек. Ветерок, теплый и легкий, колышет передо мной густую листву деревьев сада. Вижу в открытое настежь окно, как бабочки и стрекозы снуют между цветами. Это ли не рай?

Сейчас дети крепко спят в своих постельках. Они похожи на ангелов, которых никогда не видела (смеюсь). Хотя нет, скажу, что мне посчастливилось ощутить прикосновение одного. Пусть это и покажется сном. Момент этот – состояние спокойного блаженства, который не выразить простыми словами.

Антоний уехал в город. У него много дел на ферме, я никак не могу ему помочь. Впрочем, я не скучаю. В субботу у нас был небольшой прием. Я играла на рояле, мы замечательно поужинали и после отдыхали на веранде. Я счастлива, что тут сказать. И очень надеюсь, что счастлив и ты.

Отец сильно сдал после смерти Клары, но держится и по-прежнему поднимается на маяк: не желает никому передавать свои обязанности. Говорит, что его отсюда только вынесут и никак иначе. Ну, что же. Хотя бы это придает ему сил жить дальше. Мне кажется, в душе он надеется, что ты станешь следующим смотрителем. А ты как думаешь?

Как всегда, жду от тебя весточки.

Обнимаю. София».

Марина

В предрассветном тумане берег вдали показался бы зыбким миражом, но тонкий луч света одинокого маяка говорил обратное. И хотя путешествие не заняло много времени, многие вздохнули с облегчением, предчувствуя радость ощущения твердой почвы под ногами.

Океан оставался непостижимым, опасным и непредсказуемым, а его темные глубины будоражили воображение. Кто знает, что на самом деле таят эти холодные синие воды?

Пронизывающий ветер заставлял людей на палубе крепче прижимать шляпы к головам, кутаться в накидки. Они всматривались в далекий берег, думая о том мгновении, когда покинут корабль, обнимут родных и друзей.

Подобные мысли приходили в голову и молодому мужчине, который, невзирая на противный ветер, не помышлял о теплой каюте и не сводил глаз с горизонта. Далекий свет маяка мерцал в дымке, пропадая и появляясь вновь. Он будто дразнил, напоминая о себе время от времени. А мужчина никогда его и не забывал. Он просто был не в силах изгнать из своей головы видения, что стали частью его самого.

От себя убежать невозможно.

Есть вероятность отвлечься, забыться в алкогольном или наркотическом бреду, среди незнакомых лиц в дурмане полутемного кабака и доступных женщин, но только на время. Пробуждение почти всегда несет тяжесть вины и похмелья, высасывает еще больше сил от беспомощности и ненависти к самому себе.

Когда-то достигнув дна отчаяния, он осознал, что падать некуда и лучшее, что можно сделать, это превозмочь самого себя, а еще извлечь из своего положения как можно больше, погрузившись не в тревожные, но в спасительные воспоминания, светлые моменты своей жизни.

Запретив себе душевные страдания, сосредоточившись на исполнении задуманного, всю волю он сконцентрировал на постижение тайн бытия.

То, что было доступно ему в библиотеках и пыльных книжных подвалах, он вбирал жадно, исступленно. Чувствовал, что знания видимого мира ограничены в какой-то степени, а потому искал все возможные пути их исследования. Он учился погружаться туда, куда страшились бы заглядывать его знакомые. Врожденный дар не был проклятием, но спасением, убежищем от обыденности окружающего мира.

И все же этому миру он собирался послужить.

Деметрий принялся изучать восточную медицину, гипноз и практиковать осознанные сновидения, полагая, что глупо игнорировать любые знания, имеющиеся на свете, а потому нужно охватить как можно больше. Удивительное сочетание сложности и одновременно простоты этого мира наталкивали его на мысль об определенных закономерностях устройства Вселенной.

Ему было все равно, кто стоял за этим устройством, но он убеждался в том, что мир стар и уходит корнями так глубоко, что довольствоваться одними лишь изречениями о первых мужчине и женщине просто недопустимо. Более того, считал, что многое либо намеренно скрыто от людских глаз, либо утеряно в толще ушедших столетий. Причем первое казалось ему более возможным, а значит была вероятность когда-нибудь это узнать.

Результаты не заставили себя долго ждать.

Его необычайная проницательность касательно поведения людей или их заболеваний обострилась. Казалось, он мог по внешнему виду человека поставить диагноз, даже не прикасаясь к нему и ни о чем не спрашивая. Нет, конечно, были врачи, определявшие болезнь по лицу, волосам, или телесным изменениям, но они не видели другого, о чем Деметрий предпочитал благоразумно умалчивать.

Он безошибочно определял недуг не только физический, но и духовный. Иногда мог видеть у внешне здорового и цветущего человека темные пятна, которые не замечали другие люди. Если пятен было немного, он мог помочь. Иногда эти пятна почти сливались в одну огромную оболочку. Это значило, что Смерть уже наложила свою печать и пути обратно нет.

Но вот настал момент, когда Деметрий понял, что Тровос снова зовет его. Словно судьба напомнила о том, что ему следует вернуться.

Мысли о Софии не оставляли его.

Не проходило и дня, чтобы он не думал о ней, всегда чувствовал ее, словно бы она находилась рядом. Не понимая отчего, страшился увидеть ее во плоти больше, чем чего-либо на этом свете. Больше ада и всех его демонов.

Страшился и страстно этого желал.

«София…»

Ее имя разнеслось внутри него, как эхо, словно он был огромной пропастью. Деметрий закрыл глаза.

«Я здесь…»

Он почувствовал знакомый отклик, будто электрический импульс. Кажется, она удивилась. Радость наполнила его, взрываясь снопом ярких искр. Чем ближе корабль подходил к берегу, тем отчетливее пробуждалось знакомое ощущение присутствия сестры.

– Деметрий…

Он вздрогнул, пробуждаясь от робкого прикосновения, и обернулся.

Девушка, что стояла рядом, была реальна. Она не имела ничего общего с той, о которой он думал. На ее круглом лице застыла нерешительная улыбка.

– Прости, что отвлекаю. Багаж готов. Мы скоро причалим.

И хотя она нарушила его уединение, он не рассердился и благодарно улыбнулся ей в ответ.

– Спасибо, Марина.

Очевидно, что она побаивалась его, но ему вовсе этого не хотелось. Лучше, если их отношения будут ровными и доверительными. Не зная, что еще добавить, он снова перевел взгляд на горизонт. Марина молча стояла рядом, не решаясь задать вопрос. Прокашлявшись, она спросила:

– Это и есть твой родной город?

Деметрий услышал ее, но ответил не сразу. Очертания прибрежного маяка и скал необычайно взволновали его.

– Да, это он. Ты непременно его полюбишь.

Сойдя на берег, Деметрий нанял в порту извозчика. Марина, устроившись в повозке на чемоданах, спросила, куда они едут теперь.

– К маяку, – коротко бросил он.

По дороге Деметрий молчал.

Его спутница сгорала от желания расспросить о каждом доме, мимо которого они проезжали, о каждой усадьбе, но не решалась. Она ждала, когда он сам захочет нарушить молчание. Было ясно, что Деметрий погружен в свои переживания, о которых догадывалась Марина. Он все еще оставался для нее закрытой книгой, которую ей безумно хотелось прочесть. Девушка всей душой полюбила этого странного, спокойного и одаренного юношу, но с тоской чувствовала, что он никогда не ответит ей взаимностью.

Деметрий был вежлив с ней, внимателен, насколько это возможно, но не более. Сколько раз она уносилась в своих мечтах вместе с ним куда-то далеко, но только это и могла себе позволить.

Марина пребывала в уверенности: стоит ему захотеть рассказать ей все, она примет его таким, каким он был. Впрочем, она не слишком на это рассчитывала. За время их знакомства Марина успела понять, что этот человек глубже океана, который они пересекали. Однажды ей случилось увидеть его кратковременную вспышку гнева, и она могла поклясться, что не хотела бы снова это пережить.

В нем было что-то такое, что порой пугало ее. Она ощущала это инстинктивно, боясь лишний раз потревожить его. Казалось невероятным, что такой отзывчивый человек, как он, способен вызывать безотчетный ужас.

И все же боясь его, Марина понимала, что готова пойти за ним туда, куда он пожелает. И когда узнала, что он возвращается в те края, где родился и вырос, то незамедлительно высказала пожелание последовать за ним, поразившись собственной смелости. Он воспринял это невозмутимо, словно обдумывая что-то, а затем согласился на его условиях.

Марина осталась сиротой. Когда они познакомились с Деметрием, девушка подрабатывала в библиотеке, скрупулезно расставляя книги по местам и ведя их учет. Посетителями были молодые люди, в основном студенты местных университетов, но ни один не вызывал у нее столь живого интереса, как этот молодой человек. Что-то в нем заставило присмотреться к нему, хотя Деметрий был самым неразговорчивым посетителем библиотеки.

Она с удовольствием выискивала для него лучшие книги и рассказывала о новых поступлениях. Он казался ей весьма серьезным и, что немаловажно, приличным юношей. Марина поняла, что он работает помощником у профессора, г-на К., который предоставил ему кров. Это удивляло, потому что профессор давно не брал учеников и занимался исключительно частной практикой, принимая пациентов в своем большом доме.

Деметрий никогда не говорил, как ему удалось познакомиться с г-ном К. и поселиться у него на правах ученика, не хвалился этим обстоятельством. Это вызывало у нее еще больше уважения к молодому человеку.

Он не был из разряда тех молодцов, что заигрывали с ней и порой делали непристойные намеки. Очевидно, что его занимали исключительно толстые фолианты, разговоры об анатомии и поведении людей.

Марина не всегда могла поддержать с ним разговор и испытывала чувство неловкости. Ей казалось очень важным хотя бы приблизиться к пониманию того, о чем говорил Деметрий, поэтому принялась читать книги по медицине, начав с самого простого.

Он часто посещал библиотеку, а потому Марина всегда имела возможность завести с ним беседу. День ото дня она просыпалась с мыслями о нем, увидит ли его снова и о чем они смогут поговорить. То, что она не видела кольца у него на пальце, не означало, что юноша был свободен от каких-либо данных им обязательств.

Но как она могла это выяснить?

Ей стало важно понимать, а значит и надеяться, что однажды он пригласит ее на прогулку или в синематограф, а потом они сядут на террасе с видом на городской парк, и он поведает ей свою историю.

Но время шло.

Деметрий приходил в библиотеку, брал книги, возвращал их в целости и сохранности, перебрасывался парой фраз с Мариной, а затем уходил, оставляя девушку пребывать в печали. Она уже отчаялась рассказать ему при случае о том, что успела почерпнуть из медицинских книг, которые казались ей или ужасно скучными, или трудными, как произошло нечто непредвиденное.

Однажды вечером, задержавшись в библиотеке дольше обычного, Марина ждала Деметрия, который так и не пришел. Не зная, то ли ей сердиться, то ли беспокоиться, она решилась на то, на что решается только влюбленная девушка.

Она взяла новую книгу, о которой говорил Деметрий, и отправилась с ней по направлению к дому профессора, лихорадочно придумывая повод, почему она сама решила принести злосчастную книгу.

Стоило завернуть за угол, как Марина наткнулась на двух пьяных матросов. Один схватил ее за руку, уговаривая составить им компанию, а второй с ухмылкой осмотрел ее с головы до ног, говоря всякие непристойности.

На улице оказалось малолюдно, и никто не поспешил девушке на помощь.

Деметрий увидел их издалека.

Марину он узнал сразу и немного удивился тому, что она куда-то направляется в столь поздний час, а затем понял, что происходит.

Она была для него всего лишь милой девушкой, работающей в библиотеке. Молодой человек ни разу не допустил мысли о том, чтобы воспользоваться ее доверием. Ему нравилось, когда Марина заводила с ним разговор, потому что сам бы он этого не сделал. Деметрий понимал, что эти разговоры могут далеко зайти, а он вовсе не собирался этого допустить. Давно стало ясно, что он стал предметом девичьих грез, однако это ему вовсе не льстило, а вызывало определенную озабоченность.

Поначалу когда-то он чуть было не избрал путь сладостного падения, стирая из памяти образ сестры в подвенечном наряде, стараясь не думать о том, что ее новоиспеченный супруг имел на нее все законные права. Но Деметрий довольно быстро пришел в себя, твердо решив направить всю свою энергию на постижение наук. И воспользоваться неопытностью Марины ему даже в голову не приходило.

Услышав сдавленный крик, он не размышлял о последствиях и не подумал о людях вокруг или о себе, поэтому действовал решительно. Он только не хотел, чтобы эта славная и добрая девушка пострадала, а потому ярость, что родилась в нем, взорвалась обжигающей вспышкой.

Марина не успела закричать во второй раз, когда она увидела, что один из матросов неестественно вывернул свою руку, вытаращив глаза от нескрываемого ужаса и боли, а второй откинулся навзничь, издавая приглушенные стоны.

Окаменевшая от этого зрелища, ничего не понимающая Марина замерла на месте, прижимая книгу к груди, когда увидела приближающегося Деметрия.

Его силуэт словно раздваивался, воздух вокруг него колебался, будто раскаленный. Но страшнее всего было его… лицо. Если бы Марина не знала его, она бы закричала сейчас еще раз, потому что лицо этого человека напоминало неведомую звериную маску. Пожалуй, подобное выражение она видела у бесов на старинных гравюрах.

Но ведь Деметрий не был бесом, а человеком, о котором она мечтала! И все же в этот самый миг ей хотелось развернуться и побежать отсюда со всех ног, умоляя всех святых сжалиться над ней.

В ее груди что-то заклокотало. Девушка подавила рвущийся наружу вопль, потому что он приблизился вплотную, обретая знакомые черты.

Матросы лежали на земле, постанывая, не решаясь подняться. Деметрий хладнокровно оглядел их и, не спрашивая разрешения, взял Марину под локоть.

– Можете идти? – поинтересовался он, участливо глядя на нее.

У нее только хватило сил, чтобы кивнуть. Слишком пораженная, чтобы задавать какие-то вопросы, она позволила своему спутнику проводить ее домой. Деметрий тоже хранил молчание, едва сдерживаясь, чтобы справиться с накатывающей пульсирующей болью.

Около калитки она подняла на него глаза, и снова слова застряли у нее в горле. Нет, сейчас он не походил на зверя, но был очень бледен, а на лбу выступили крупные капли пота. Он словно задыхался.

– О, Деметрий, вы больны! – потрясенно произнесла она. – Вам нужна помощь!

– Благодарю, – сухо ответил он. – Обычное переутомление. Мало сплю.

Деметрий нашел в себе силы, чтобы улыбнуться, хотя сейчас ему хотелось кричать, как тем матросам из переулка. Девушка все еще смотрела на него ошарашенно. Надо было прервать это тягостное молчание. Он кивнул на книгу.

– Что это у вас?

Марина выдохнула.

– О, позвольте. Это же я для вас несла, когда…

Она запнулась, покраснела и опустила голову. Это было слишком мучительно для них обоих. Деметрий решил прекратить их совместные страдания и взял книгу из ее рук.

– Как раз то, что нужно. А теперь позвольте откланяться, мне пора идти, а вам тем более.

Она снова вспыхнула, пробормотала слова благодарности, глядя на его удаляющуюся спину, не веря тому, что только что перенесла. Все это казалось слишком невероятным, чтобы быть правдой.

Марина бросилась к ступеням дома, с быстротой молнии распахнула дверь и захлопнула ее, прижавшись всем телом с другой стороны, и только потом позволила себе разрыдаться во весь голос, упав на колени.

После этого происшествия она не видела Деметрия несколько дней. Девушка не сводила глаз с улицы, сидя у окна в библиотеке, рассеянно отвечала на вопросы посетителей и несколько раз ошиблась, принеся не ту книгу.

А если он серьезно болен? Но ведь он в надежных руках профессора К.! Марина не находила себе места, борясь с искушением навестить Деметрия, и дала себе зарок, что если юноша не появится на исходе недели, то обязательно пойдет к нему.

Он появился как ни в чем не бывало, вошел в большую залу и сразу направился к столу, за которым сидела девушка.

То, что она ему обрадовалась, было очевидно. Впрочем, Деметрий поймал себя на мысли, что рядом с Мариной испытывал чувство сродни тому, которое ощущает путешественник, возвращаясь из далеких, полных приключений странствий в тихую гавань. Это не значило для него и малой доли того, что он испытывал к Софии, однако чувство показалось ему новым. Он не мог припомнить, чтобы кто-нибудь будил в нем подобные ощущения.

Марина, светясь от счастья, откликнулась на приглашение пройтись вдоль тенистых улиц. Так и завязалась их дружба, в которой один питал несбыточные иллюзии, а второй не воспринимал их всерьез.

В письмах к сестре Деметрий вскользь упоминал о Марине как о приятной собеседнице, не вдаваясь в подробности их отношений.

– Нам придется пожениться, – неожиданно и как-то деловито сообщил он Марине, когда они сидели под ветвистым кленом. – Что думаешь?

Не ожидая этого вопроса, она растерянно смотрела на него.

– Придется? – переспросила она, немного задетая его тоном. Он мгновенно все понял.

– Прости меня, что я говорю об этом, как о деле. Если ты действительно так хочешь уехать со мной, это необходимо сделать. Не желаю ухудшить твое положение. Люди станут судачить. Мне все равно, но вот тебе придется несладко. Ты ведь думала об этом, не так ли?

Она кивнула.

– Ты слишком много знаешь обо мне, – несмело произнесла она. – А вот я о тебе ничего не знаю.

– Это никак не повлияет на наши отношения, – заметил он. – Я не могу взять тебя с собой лишь в качестве помощницы. Ты слишком молода. Нам придется пожениться, если хочешь последовать за мной. Я привязался к тебе, и мне совсем не хочется обидеть тебя.

«Придется пожениться!»

Внутри у нее все бушевало. Она же мечтала об этом так долго, почему же сейчас ей так горько на душе? Но посмеет ли она покинуть его, если в угоду гордости решит отказать ему? И будет ли ему это наказанием? Нет, как раз она накажет себя сама, потому что не в силах расстаться с ним.

– Хотя ты не любишь меня, – произнесла она, глядя на него глазами, полными слез, – хочу сказать, что согласна. Ты слишком дорог мне. Не желаю, чтобы я сама добровольно позволила тебе так просто покинуть меня.

И теперь, когда они оказались вместе, Марина не переставала тешить себя надеждой, что сердце Деметрия откроется ей.

Дорога к маяку вела вдоль леса.

Ели и сосны близко подступали к ней, словно не желая отдавать ни пяди земли людям. Густые деревья казались Марине враждебными, сердитый океан не был дружелюбным, как и острые скалы, о которые разбивались огромные волны.

Этот грохот сопровождал их на всем пути от порта до маяка, не давая ни на минуту забыть о том, где они находятся. Суровая красота этого края была очевидной, слишком дикой и даже злой.

Девушка подумала, что ей не хотелось бы оказаться здесь ночью. Она поежилась и украдкой взглянула на своего спутника.

С тех пор как вдали показалась крыша маяка, Деметрий не отводил от него пристального взгляда. Ничто не выдавало его эмоций, только иногда на скулах играли желваки. Казалось бы, он должен был радоваться возвращению домой, но что-то тяготило его.

В такие моменты Марину посещали богохульные мысли. Она была готова продать душу дьяволу, лишь бы услышать то, о чем думает Деметрий. Порой ей казалось, что она по собственной наивности угодила в какую-то ловушку, из которой нет спасения.

Нет, лучше уж смотреть на бушующий океан или темный лес. Тем временем дорога сделала крутой поворот, и большой маяк показался во всей своей красе.

Под набирающим силу солнцем его беленые стены резко контрастировали с голубым небом и зелеными холмами, которые легкими волнами уходили куда-то далеко. У подножия маяка расположился дом с небольшим цветущим садом.

Место показалось удивительно красивым, и в то же время Марина ощутила безотчетную тревогу.

Так вот где родился Деметрий. Ей пришло в голову, что этот маяк и суровые скалы удивительно хорошо ему подходили.

На деревянное крыльцо вышел седой мужчина довольно крепкого телосложения. Присмотревшись, Марина заметила, что руки мужчины подрагивают, а еще он немного прихрамывал на одну ногу, ступая широко, как это делают моряки.

Он прищурился, на его лице отразилось неверие, а затем мужчина разразился хриплым смехом, шагнул к Деметрию, заключил в объятия и хлопнул по плечу.

– Так вот ты какой сейчас! Ну, надо же. Я уж не ждал, хотя Софиюшка о тебе все время говорила.

Деметрий несколько натянуто улыбнулся.

– Хм, а кто эта юная леди рядом с тобой?

– Марина. Моя жена, – коротко бросил Деметрий.

Старый смотритель перевел изумленный взгляд с сына на невестку.

– Надо же! Ты ни слова не писал о том, что собираешься жениться. Как так вышло?

Девушке сделалось неловко. Ее щеки покрылись густым румянцем. Но Деметрий словно не заметил этого.

– Решили, что достаточно скромной церемонии и мы сообщим вам об этом по приезду. Так ведь? – он обернулся к ней в подтверждение своих слов.

Марина кивнула, собираясь с духом.

Смотритель хохотнул, взял руки невестки в свои огромные ладони, и тепло их пожал.

– Эх, молодежь. Все-то вы по-своему делаете. Ну да ладно. Добро пожаловать в семью и наше скромное жилище. Обед как раз поспел.

– Благодарю, – девушка обрела голос. Ей хотелось скорее войти в дом. Сейчас она бы охотно осталась одна, чтобы позволить отцу и сыну поговорить, которым явно было что сказать друг другу.

Пока обедали, Петер рассказал все последние новости, расспросил о том, как сын жил вдали от дома, а затем сообщил, что его ждут дела, оставил молодоженов одних, чтобы они могли отдохнуть после дороги. Перед уходом, впрочем, заметил, что ему нужно обсудить с сыном его будущее. Деметрий понял, что он говорил о маяке.

– Сын, я знаю, что ты постиг врачевание и успел многим помочь. Поверь старику, это дело совсем не лишнее, когда присматриваешь за этими берегами. Сам я кое-что в этом смыслю, но не так много, а вот тебе сам Бог велел. Тут случаются кораблекрушения. Люди погибают, не успев получить должной помощи. Будешь при мне на маяке работать, я тебе про него все расскажу. Хорошие врачи тут нужны. Помню, как вы на свет появились, а жена, царствие ей небесное, – смотритель перекрестился, – чуть Богу душу не отдала…

– Отец, – Деметрий решил, что не станет скрывать свою неудачу, – я не закончил университет. Поспорил на экзамене с профессором. Меня исключили. Так уж вышло.

Но Петер махнул рукой.

– Видал я этих врачей! Софиюшка мне рассказала. Ну, и дураки набитые. Ученье – это хорошо, спору нет. Но вот нашей Агате только ты и смог помочь без всякого диплома, вот что я знаю.

Он пригладил усы.

– Ничего. Обживетесь здесь, все уладится.

Так и случилось.

Прошло несколько месяцев, как в доме у маяка поселились Марина и Деметрий, а у него уже отбоя не было от пациентов.

Все началось с рекомендаций тети Агаты, не считавшей зазорным всем и каждому сообщать о своей хвори, так благополучно ее покинувшей. Без особых слов все понимали, что женщина, которая без посторонней помощи не поднималась со своего кресла, а сейчас преспокойно могла отстоять церковную службу, врать не станет. Кто бы посмел такое подумать о почтенной тетушке Агате.

Немногое изменилось с тех пор, как Деметрий покинул остров.

Здесь царили все те же порядки, нравы и обычаи, так же праздновали свадьбы, устраивали похороны. Если кто-то из важных людей выражал свое авторитетное мнение, то к нему непременно прислушивались. У Агаты за ужином часто собирались вместе священник главной местной церкви, судья и пожилые матроны – представительницы старинных, а значит и лучших семейств города, чьи предки когда-то давным-давно прибыли на первых кораблях, чтобы тут поселиться.

За племянника Агата всегда стояла горой, зная, как мальчик настрадался в детстве. Поэтому мысль о том, как несправедливо с ним обошлись на Материке, не давала покоя. Дошло до того, что даже священник с кафедры призвал молиться за юношу, который спас его – посланника Божьего, от приступа гнойного аппендицита, быстро и безболезненно проведя операцию.

Сам Деметрий вел себя весьма отстраненно и старался вести уединенный образ жизни. Он никому не отказывал в помощи и не брал плату, если понимал, что пациент не способен заплатить. Денег на жизнь ему хватало.

Популярность его росла, это вызывало недовольство нескольких местных врачей, которые были явно не рады молодому выскочке.

– Все потому, – говорили они, – что у этого Деметрия хорошие связи, вот люди к нему и идут. Невозможно научиться медицине за пару лет. Никто на это не способен, так что тут явно какой-то обман.

Деметрий не обращал внимания на подобные разговоры. Он понимал причину их происхождения.

Марина как могла поддерживала его и помогала. Несмотря на юность и неопытность, в ней проявились терпеливость, выдержка и, когда это было необходимо, настойчивость.

В ежедневных заботах сглаживались их странные отношения, лишенные взаимной любви. Марина знала, что такие браки существуют, что люди женятся без всякой страсти, следуя расчету. Однако каждый раз ложась в холодную супружескую постель, Марине довелось не раз пролить слезы в подушку, думая о том, что муж отдает предпочтение книгам и бездушным склянкам, вместо того чтобы обнимать ее.

– Ничего, – говорила она сама себе. – Он еще придет ко мне, нужно еще немного подождать.

Деметрия же, казалось, все устраивало. С утра до ночи он лечил больных и обучался ремеслу смотрителя маяка. Теперь у него установились ровные отношения с отцом, можно сказать дружественные. Правда, когда Петер отворачивался, у его сына появлялось такое выражение лица, которое не поддавалось описанию. Марина не могла понять, кажется ей это или нет. Она вспоминала тот невероятный случай, когда столкнулась с пьяными матросами в переулке, искаженные черты лица Деметрия, будто из самого темного и кошмарного сна в ее жизни.

«А любит ли сын отца?» – спрашивала девушка себя. Деметрий упоминал, что у них с Петером не совсем ладилось когда-то, но не вдавался в подробности. Узнать бы, что он думает на самом деле.

Невозмутимый Деметрий менялся, когда рядом появлялась его сестра. Марина увидела ее в первый день их приезда, когда они увлеченно разбирали вещи, раскладывая их по шкафам и полкам, обустраивая временную приемную.

Тогда, услышав взволнованные возгласы, Марина вышла на крыльцо и испуганно застыла.

Обхватив тонкими руками шею Деметрия, незнакомка застыла в его крепких объятиях. Марине показалось, что прошло немало времени прежде чем она как-то нехотя отпустила Деметрия, подняла лицо, и Марина оцепенела. К внешнему облику этой женщины нельзя было придраться: в ней все было совершенным – от изгибов тела до струящихся в беспорядке волос. Незнакомка заговорила первой.

– Дорогой, ты нас представишь?

Он отступил на шаг, мельком глянув в сторону жены, словно боясь признаться в этом.

– София, – начал он, – я не успел сообщить тебе о своем решении. Мы с Мариной вступили в законный брак перед приездом.

Марина вздрогнула. На этот раз она почти не обратила внимания на сухую формулировку их отношений, потому как на мгновение ей показалось, что на лицо красавицы легла дрожащая черная тень, невероятно схожая с той, что когда-то омрачила лицо Деметрия. Словно скульптурные черты лица ангела изнутри всколыхнула адская химера.

Это впечатление длилось ровно секунду, а затем неожиданно другая мысль отодвинула на задний план неприятные мысли. Марина поняла, что женщина перед ней всего лишь сестра мужа, о которой он всегда говорил с придыханием.

От внезапного чувства облегчения ей хотелось рассмеяться. Теперь все ясно.

– Вот как.

София помедлила, а затем расхохоталась.

– Поверить не могу! Это же просто замечательно! Очень этому рада.

Она заключила в объятия опешившую Марину.

– А меня зовут София! – сообщила она.

Марина покачала головой.

– Я могла бы догадаться, – смущенно произнесла она. – Вы очень похожи.

– Да, так все говорят.

И хотя София была лишь сестрой, первое чувство облегчения прошло достаточно скоро. Деметрий в ее присутствии становился совсем другим. Марина не могла описать это состояние, но было очевидно, что брат до беспамятства любит сестру. Ревность родилась на уровне инстинктов, потому что головой Марина понимала, что тут нет ничего дурного. Просто уж слишком Деметрий привязан к Софии.

– Старая Клара рассказывала, что София родилась первой, – произнес смотритель, когда они все сидели за столом, – и тут же завопила во все горло. А вот ее брат появился тихо, не издав ни звука. Клара даже испугалась, что младенец не дышит.

– Она во всем первая, – добавил Деметрий, не сводя глаз с сестры. – Если уж за что берется, то добивается своего.

– Ну, перестань, – красавица лукаво прищурилась. – Не обращайте внимания, мой брат как всегда скромничает.

У Софии было трое премиленьких детей, и роды совсем не испортили ее фигуру. Она оставалась стройной и изящной. Видя, как Деметрий возится со своими племянниками, Марина надеялась, что в его сердце найдется место для любви и для других детей, которым, вероятно, еще предстояло родиться. А могло ли быть иначе?

Несколько раз София приезжала в сопровождении своего супруга – высокого и крепкого мужчины, который, казалось, мог с легкостью согнуть подкову двумя пальцами. Марина не могла понять, нравится он ей или нет. Все его рассуждения сводились к денежным вопросам и содержанию лошадей. И в одном, и в другом Марина плохо разбиралась. Впрочем, надо отдать ему должное, своих детей он обожал. Некоторая суровость и грубоватость смягчались в присутствии трех малышей. Он нянчился с ними, играл и рассказывал им сказки. Антоний был хорошим отцом и с радостью посвящал им свободное от управления усадьбой время.

Случалось и Марине с Деметрием бывать в усадьбе Антония. Видели они и холеных лошадей, о которых хозяин рассказывал с удовольствием, гуляли в цветущем яблоневом саду по усеянной белыми и розовыми лепестками земле.

Сам вид каменного дома наводил на мысли о незыблемости и уверенности – чертах, присущих Антонию. Но твердость и сила камня смягчались влиянием живущей здесь женщины. Оно было заметно всюду: в гостеприимно зажженном очаге, на лицах приветливых слуг, снующих по дому, в уютно расставленной новой мебели, мягких коврах гостиных и спален. В доме царили идеальная чистота и порядок, нарушаемые порой брошенными игрушками.

София принимала гостей с видом радушной королевы и делала все, чтобы им было удобно.

Марина порой с трудом отводила взгляд от белого с легким румянцем лица хозяйки дома, и какое-то гнетущее чувство настигало ее. Она понимала, что чувствуют все остальные рядом с этой женщиной. То, как та легко смеялась, как держала чашку кончиками тонких пальцев, как вздымалась ее полная грудь, украшенная золотым медальоном, как грациозно вставала с кресла, невольно приковывало внимание.

Марина чувствовала себя глупенькой серой мышкой и, глядя на Софию, никак не могла решить для себя, что испытывает к сестре мужа: ненависть или восхищение? Но потом поглядывала на Деметрия, чей профиль удивительно напоминал профиль Софии, только куда более мужественный, и тепло разливалось по всему телу.

Это только ее супруг и ничей более!

Жизнь их текла размеренно и спокойно между приемами пациентов, ужинами в кругу семьи и прогулками вдоль побережья.

Марина успела привыкнуть к холодным ветрам и бурным водам океана. Она знала, что у нее есть теплый дом и любимый, за которым готова последовать хоть на край земли.

Одно обстоятельство тревожило Марину: после свадьбы он так и не прикоснулся к ней. Поначалу она списывала это на условие их брака – дружбу (брак был заключен из нежелания Деметрия оскорбить ее в глазах Бога и людей), потом – на усталость, поток пациентов и ночную работу в лаборатории.

Деметрий продолжал учиться, добывая все новые книги, заказывая экстракты, травы, порошки, какие-то механизмы, чтобы обустроить лабораторию, в дальнем углу которой стояли – о, ужас! – колбы с заспиртованными конечностями и внутренними органами.

Они до жути пугали Марину. Ей казалось неправильным, почти богохульным держать это в доме. Но она не смела возразить мужу и молилась за него в своей комнате, пока он, надев фартук, запирался в лаборатории. Если кто-то увидит эти ужасные вещи…

О, страшно предположить, чем все это закончится.

Но молилась она не только о спасении его души. В своих горячих просьбах к небу она просила всех святых о том, чтобы ее муж уделил ей положенное время, на которое она имела право как его жена.

Хотя Марина была очень молода и неопытна, она знала, что в браке муж и жена, по крайней мере, молодожены, не просто спят рядом в одной постели. От этих мыслей девушка мучительно краснела, но другого способа завести детей не знала. К тому же, испытать радость любви с таким мужчиной, как Деметрий, казалось ей верхом счастья на земле.

Она любила его беззаветно и преданно, а потому не оставляла надежды на воплощение своей мечты. Для него распускала волосы и надевала кружевную ночную рубашку, ложась в кровать в ожидании объятий. Но шли дни и ночи, и все, что получала Марина, был поцелуй в щеку или лоб. Несколько раз, правда, он обнял ее, но там не было и намека на страсть.

Поэтому, чтобы быть как можно ближе к нему, никогда не отказывалась сопровождать его или помогать в делах.

«Ты станешь моим! – шептала она упрямо, глядя, как на рассвете он встает с постели и одевается. – Лишь бы у меня хватило на это времени».

На старом кладбище

Пахло жжеными свечами и травами. Где-то рядом оглушительно тикали часы. Словно кто-то поднес их к ее уху нарочно. Анна шевельнулась и приоткрыла глаза, ища виновника шума.

Понемногу возвращалась ясность мыслей. Маленькие наручные часы лежали далеко на тумбочке. Она отметила, что пробуждение было более тяжелым: тело плохо слушалось ее, а голова кружилась.

Чистый блокнот лежал рядом, ожидая своего часа. Анна протянула руку, чтобы взять его и ручку, но пальцы совсем не слушались. Она полежала еще немного, глядя в потолок, пытаясь размять ослабевшие конечности.

Нет, так никуда не годится.

Поднявшись с трудом, удивляясь самой себе, Анна побрела в ванную, где приняла душ, и сразу почувствовала себя лучше.

Затем устроилась на балконе в широком кресле с подушками, поджала ноги и принялась записывать видение. Анна испытывала не меньшее волнение, чем в первый раз, когда ей удалось увидеть рождение близнецов и их детство, потому что образы людей стали более четкими.

Вдруг что-то заставило ее насторожиться. Она неловко выпрямилась, отчего блокнот упал на пол. Девушка подняла его, отложила, затем встала и вернулась обратно в номер.

Что-то изменилось, но она еще не поняла, что именно.

Анна медленно прошла по комнате, заглянула в ванную, встретившую ее тусклым блеском белого кафеля. Как и следовало ожидать, ванная была пуста. Но чувство тревоги не прошло. Она вышла оттуда, а затем ее взгляд замер у входной двери.

Прямо под дверью на коврике лежал небольшой конверт.

Анна не сводила с него глаз, пытаясь понять, когда он здесь появился. Она на цыпочках подошла к дверному глазку и заглянула туда. Коридор был пуст, как и следовало ожидать. Какое-то время она еще смотрела на конверт, а потом наклонилась и провела над ним ладонью. Казалось, он еще хранил частицу человеческого тепла.

Девушка аккуратно вскрыла конверт и потрясла им. На ладонь выпал небольшой лист бумаги, свернутый вдвое: плотный, хорошего качества, но почерк казался далеким от совершенства. Буквы подпрыгивали, заползая друг на друга. Видимо, кто-то писал их, будучи в большом нервном напряжении.

Анна прочла:

«Добро пожаловать в ад. Желаю приятно провести время в городе мертвых душ. Но задерживаться не советую. Тут весьма дурная атмосфера для такой чувствительной особы, как ты».

Девушка несколько раз пробежала глазами написанные строки. Кто-то заволновался, что она сюда приехала?

Она взяла конверт и лист в ладони и попыталась настроиться на того, кто написал письмо. К своему удивлению, почти ничего не смогла разобрать. Было довольно темно, Анна услышала только легкое поскрипывание пера и злорадный смех, который длился несколько секунд. Справа струился еле различимый свет, будто от фонаря за окном.

«Убирайся…» – зловещий шепот внезапно взорвался в ее голове.

Голос был наполнен такой злобой, что Анна невольно вздрогнула. Ей доводилось встречаться с открытыми проявлениями агрессии в свой адрес, но только не от людей. Шепот и смех были женскими, Анна это поняла.

Кто настолько ненавидел ее? За что? Хотя это сейчас волновало немного меньше, чем другой вопрос.

Кто-то нарочно поставил запрет, чтобы она ничего не смогла узнать об отправителе письма. Значит этой женщине доподлинно известно, кем является Анна. Более того, она знает о ее местонахождении.

Холодок, точно паук, пронесся по ее спине, цепляясь своими противными лапками. Эта незнакомая ей женщина из тех, кого люди всегда называли ведьмами. И, кажется, невероятно сильная. Анна попыталась усилить нажим и выудить больше из письма, но результат был похожим. Ей позволили увидеть ровно столько, сколько заставило ее понервничать.

Ведьма совершенно точно жила здесь, но как она выглядела, была молодой или старой, увидеть не представлялось возможным.

Она вернулась в кресло и какое-то время сидела неподвижно, глядя на таинственное послание. Конечно, она могла попробовать снять запрет, но для этого надо много сил.

Анна, поколебавшись, отложила конверт в сторону. Сперва она перенесет свои воспоминания на бумагу, чтобы ничего не забыть, а там видно будет. Девушка взяла ручку и с удивлением обнаружила, что ее пальцы дрожат.

«Ничего, это лишь небольшое переутомление. Я высплюсь, прогуляюсь и все наладится. Всего-то нужно немного мяты и пучок лаванды над кроватью».

После того как Анна исписала блокнот, она отложила его в сторону и выдохнула. Оставаться в номере было невмоготу.

Девушка поспешно оделась, сунула злополучную щетку в сумку и вышла на улицу. На скамейке сидел мальчик. Он увидел Анну и поднялся ей навстречу.

– И давно ты меня ждешь? – поинтересовалась девушка.

– Не очень, – ответил Адам. – Мне сказали, что вы отдыхаете.

Анна присела на скамейку.

– Верно. Я поздно легла и, если честно, совсем не выспалась.

– Это ничего! Морской воздух, как говорит моя мама, лечит все.

Они неторопливо пошли к набережной, посетив по дороге придорожный бело-голубой киоск с нарисованными снежинками, где продавали вафельные трубочки с мороженым.

Адам болтал без умолку, выкладывая все, что он знал о Белом Маяке чуть ли не со дня его основания.

– У меня в комнате висит плакат с рисунком. Знаете, кто на нем изображен? – Адам выразительно задвигал бровями.

Догадаться не так трудно. Мальчик кивнул, довольный.

– Думаешь, он был настоящим колдуном? – спросила Анна.

– Еще бы! – возмутился Адам. – Причем самым лучшим.

– Не хотела тебя обидеть, – поспешила успокоить его девушка. – Просто иногда люди придумывают больше, чем оно есть на самом деле.

– Ну уж нет. Наш Деметрий был самым настоящим чернокнижником, как говорит мама. Он варил зелья, что сводили людей с ума.

– Зачем ему это понадобилось?

Адам тряхнул плечами. Шарик мороженого чуть не выпал из вафельного рожка.

– Пособник темных сил. Нам рассказывали, что человек становится подвержен влиянию демонов не по собственной воле, понимаете?

Анна сделала вид, что удивлена.

– Я не очень верю в подобное, – произнесла она тоном, который должен был прозвучать достаточно убедительно. Ни к чему мальчику знать, чем она на самом деле занимается.

– Ох, ну и зря. Я вот верю в духов и привидений. Мне кажется, что я видел одно. Как же я испугался! – Адам нервно хмыкнул. – Заорал так, что прибежал папа. Но с тех пор я ничего такого не видел. Наверное, мой крик отпугнул привидение, и оно решило со мной не связываться. А вы как считаете?

Анна ответила, что она не разбирается в этой теме и что никаких привидений никогда не встречала. Адам хотел что-то добавить, как вдруг одна мысль созрела у него в голове. Глаза его обрадованно блеснули. Он хлопнул себя по лбу ладонью, отчего шарик мороженого все же свалился в пыль.

– Тут же есть старое кладбище! На нем и похоронены члены семьи колдуна. Правда, сейчас оно уже не действующее. Хотите, я вас туда провожу? Это не очень далеко!

Анна согласилась, хотя предпочитала лишний раз на кладбищах не появляться, так как это могло вызвать некоторые осложнения. Но взглянуть на могилы Деметрия и Софии показалось ей слишком заманчивым.

Неуверенность Анны мальчик принял за страх. Он произнес немного театральным, но ободряющим тоном:

– Не бойтесь, там совсем не страшно днем. И обычно туда приходит много людей.

У Анны на лице появилось загадочное выражение. Она положила ладонь на плечо Адаму.

– Если ты сопровождаешь меня, то я ничего не боюсь.

Кладбище, и правда, было очень старым. Его окружала невысокая каменная стена, заросшая розами и диким виноградом с мелкими черно-синими ягодами. Зеленый мох цепко завладел этими камнями, покрывая их сверху донизу. Проходя мимо куста чертополоха, Анна незаметно сорвала один цветок. Так надежнее.

Длинная аллея, усаженная со всех сторон липами и дубами, уводила куда-то вглубь кладбища. Всюду встречались клумбы с увядающими цветами. Опавшие листья застилали плотным коричнево-желтым ковром дорожки и газоны. Где-то рядом журчал ручей, а с веток вверх и вниз слетали свиристели, посматривая на нежданных гостей.

Здесь все дышало спокойствием и умиротворением. Воздух был напоен запахом листьев и травы. От главной аллеи дорожки расходились во все стороны. Анна остановилась около подробного указателя с картой захоронений. Она заметила, что могила Деметрия была отмечена особым образом.

– Видите? – Адам ткнул пальцем в изображение. – Нам сюда. Я и так бы вас проводил, без всякой карты.

Дорожка, по которой они двигались, пролегала через густой орешник. Сквозь ветки под слоем листьев проглядывали надгробия. Их было так много, что некоторые стояли вплотную друг к другу, и подойти к ним не представлялось возможным.

– Когда места не хватало, – подал голос Адам, – хоронили и других сверху. Но все больше родственников. А то мало ли, путаница какая выйдет. А так – одна семья!

Анна, которую тревожили собственные мысли и ощущения, не сразу ответила. С кладбищами всегда так. Стоит появиться здесь, как ее здесь уже поджидают те, кто так и не успокоился по какой-то причине. Она старалась не смотреть на них, но они обступали ее со всех сторон, чуть ли не заглядывали ей в глаза, и каждый просил о чем-то.

Слишком много неспокойных душ. Некоторые, хоть и прошло много лет, так и не поняли, что с ними случилось. Теперь они бродят здесь, словно в забытьи. А есть такие, что крайне разгневаны своим положением. Вот они-то могут доставить неприятности.

Анна сжала в руке цветок чертополоха и что-то тихо произнесла. Она не могла отогнать их, потому что это была их территория. В городе мертвых нужно придерживаться установленных правил.

– Мы почти пришли, – сказал тут Адам, и они свернули на еще одну дорожку, которая привела их на небольшую поляну.

У могил толкалось трое молодых людей. Анна подождала, когда они сделают несколько снимков, а затем подошла ближе.

Под сенью могучих каштанов друг за другом стояли надгробия из светлого известняка, который, впрочем, давно потемнел от времени. На каждом было высечено имя, дата рождения и смерти. Их шероховатую поверхность испещрили сколы, царапины, покрыл пятнами серо-зеленый лишайник, изобиловавший на всех местных могилах.

Надгробная плита Деметрия особенно выделялась среди других. На ней было много свежесрезанных цветов, стояли зажженные свечи.

– Это все его поклонники оставляют, – заметил Адам. – Не удивляйтесь.

Анна и не думала удивляться. Она знала, что в мире есть приверженцы оккультизма и парапсихологии. Но почему-то упорно не желала связывать имя грустного мальчика из ее видений с созданным образом.

Призраки обступили ее со всех сторон. Их навязчивый шепот не давал ей сосредоточиться. Она сделала глубокий вдох. Деметрия среди них не было. Он либо не желал появляться, либо был скован особыми условиями, которые мешали ему.

Анна наклонилась и приложила руку к холодной плите.

– Что вы делаете? – спросил Адам заинтересованно. И тоже прикоснулся к плите.

– Хм, ничего особенного.

И убрал руку. Но Анна ждала. Она просто обязана что-то почувствовать. Дух Деметрия был очень сильным и должен хоть как-то проявить себя. Даже если он не явится, то она ощутит оставленные им следы. Но прошло несколько минут, и кроме того, что у нее замерзла ладонь, она так ничего и не ощутила. Это показалось ей странным.

Девушка медленно выпрямилась, недоумевая. Она повернула голову и прочла имена на соседних плитах: Марина, Петер, Клара, София… И тут ее внимание привлекли два холмика. Такие же, как и прочие, только меньших размеров.

Анна смахнула листья с плит. Судя по датам, здесь были захоронения детей шести и семи лет.

Неожиданно слезы навернулись ей на глаза. Судьба так распорядилась, что малыши покинули этот мир в столь раннем возрасте. Дети, о которых с такой любовью говорила София, сменившая роль ветреной красавицы на куда более значимую роль нежной и любящей матери.

Адам заметил ее состояние и теперь переминался с ноги на ногу.

– Ну, не переживайте, – произнес он расстроенно. – В любом случае им уже все равно.

Она ничего не ответила на это утешение. Хотя в чем-то он был прав.

– Глупая и странная смерть.

Анна повернулась к Адаму. Он встревожено смотрел на нее.

– Знаешь, мне еще нужно попасть на маяк. Ты не против?

– Идемте. Я выведу вас обратно.

Анна еще раз коснулась плиты, под которой покоился Деметрий в надежде, что видение откроется ей, но этого так и не случилось.

Она вдруг испугалась, что ее дар потускнел или, что еще хуже, пропал. Но, оглянувшись, она успокоилась. Призраки все так же окружали ее, не решаясь приблизиться. Они тянулись к ней, но не могли коснуться.

– Как-нибудь в другой раз, – извиняющимся тоном тихо проговорила Анна. – Простите меня.

Нужно было уходить, хотя что-то удерживало девушку на месте. Снова это чувство легкой тревоги и недосказанности. Что она могла пропустить?

Адам вопросительно смотрел на нее. Анна нахмурилась. Ее пальцы машинально перебирали лепестки чертополоха.

– Все в порядке?

На лице мальчика появилось настороженное выражение. Зачем пугать ребенка?

Анна тряхнула головой и попыталась улыбнуться.

– Извини, я…

Она запнулась и внимательно посмотрела на два маленьких холмика. Трава колыхалась от легкого ветра, и тени ложились на них неровными линиями. Девушка резко вздохнула и приблизилась к могилам.

– Сколько было детей у Софии? – проговорила она. – Трое, верно?

Адам утвердительно кивнул.

Анна обвела рукой поляну.

– Сколько детских могил ты видишь?

– Две.

Анна поднесла руки к губам, сложив ладони.

– В таком случае где же третья могила?

Адам смотрел на нее во все глаза, не понимая, почему для нее это так важно. Он облизнул пересохший рот, обдумывая что-то, и неуверенно произнес:

– Так один из них выжил, его удалось спасти.

– Как же это произошло? Я не знала!

Он пожал плечами.

– Наверное, яд не подействовал по какой-то причине. Спасенную девочку воспитывала жена колдуна Марина, так как никого из семьи не осталось.

В доме у маяка

Погода испортилась.

Небо затянуло низкими облаками, стал накрапывать мелкий дождик, а к вечеру на город обрушился самый настоящий ливень, буквально затопивший город. Анна как раз успела вернуться в отель, проводив Адама домой, когда легкая морось сменилась хлынувшим потоком воды.

Значит один ребенок спасся. Об этом следовало подумать. К немалой радости, ей удалось положить щетку на место и избежать встречи с тем, кто мог бы ее заподозрить. Разговоров о пропаже щетки она не услышала, а потому, скорее всего, можно было сделать вывод, что временное исчезновение ценной вещи осталось незамеченным каким-то чудесным образом.

Еще одна сумасшедшая мысль пришла ей в голову и настойчиво возвращалась снова и снова: пришлось о ней задуматься.

«Что, если остаться на всю ночь в доме у маяка?»

Подумав об этом, Анна испугалась. Она не останется, так как это музей и дом закрывается вечером. В дом часто заходит сторож, который следит, чтобы чего не случилось.

Но как только она сказала себе, что это невозможно, тут же стала придумывать, как найти выход из этой ситуации.

Что произойдет, если она останется?

Кому будет от этого плохо?

Что случится, если обнаружат постороннего человека в доме?

Девушка не собиралась больше ничего брать или причинять ущерб. Хотя… Кто знает, что случится, когда она погрузится в сон?

Насколько сильной может быть ее реакция и как это отразится на самом доме, да и на ней, в конце концов?

Новая идея совершенно ее увлекла.

Что еще она увидит и как далеко зайдет в своих видениях, находясь в доме, в котором все случилось?

Зачем ей это нужно?

Анна не раз невольно задавалась этими вопросами, но простых ответов не находила. Нельзя не признать, что, подглядывая за жизнями других людей, она невольно сближалась с ними. Они не знали о ней ничего, а вот она о них – практически все. Случись им встретиться, те бы прошли мимо, и это было бы понятно.

Девушка поймала себя на беспокойной мысли, которая и раньше посещала ее.

«У меня нет своей жизни. Только чужие».

Несколько дней Анна посвятила тому, чтобы выяснить, как начинается и заканчивается работа музея на маяке.

Она приходила утром и вечером, стараясь изменить внешность, чтобы не привлекать внимание работников музея. Ее частые визиты могли показаться подозрительными.

Иногда ее мучили угрызения совести, что она вертится вокруг маяка, как воровка. В каком-то смысле, воровкой она и была. Девушка задавалась вопросом, а понравилось бы ей самой, если бы кто-то столь бесцеремонно подглядывал за ее жизнью?

Но только она слишком далеко зашла, чтобы остановиться сейчас. Близнецы стали ее навязчивой идеей, и, если не станет известно, как все случилось, она попросту не найдет покоя.

Самое главное удалось выяснить: ночью за домом и старым маяком присматривал один старичок. Анне пришлось провести несколько бессонных ночей, чтобы издалека понаблюдать за ним. Что бы сказал Филипп, увидев ее? Не зная, то ли смеяться над своим положением, то ли испытывать чувство вины, Анна осталась довольна тем, что узнала.

Настал решающий вечер.

Несмотря на страх быть пойманной на месте преступления, Анна преисполнилась решимости довести дело до конца, а там будь что будет. Нервы давали о себе знать, но девушка заставила взять себя в руки и даже поужинала в ресторанчике при отеле.

Ела сосредоточенно, обдумывая шаг за шагом все свои дальнейшие действия. Время приближалось к шести часам вечера. Наконец, бросив взгляд на циферблат, она расплатилась за ужин и поднялась к себе в номер.

Анна отбросила в сторону сиреневое платье, облачилась в темные джинсы и синий джемпер. Ей нужна удобная одежда.

Улицы заполнились гуляющими. С открытых террас и веранд доносились смех, оживленные разговоры, звон бокалов и столовых приборов. Где-то звучала гитара, то ускоряя темп, то замедляя его. В подворотне завыла собака, но тут же раздался резкий окрик, и собака замолчала.

Анна убедилась, что за ней никто не наблюдает и, стараясь держаться в тени, медленно отправилась по направлению к маяку. Сгустившиеся тени надежно укрывали ее, и случайные прохожие не замечали, когда она, словно бесплотный дух, скользила под чернотой деревьев.

Достигнув конца аллеи, Анна замедлила шаг. Впереди ожидал сад, в котором когда-то играли дети смотрителя маяка. Приближаясь к нему, Анна вся обратилась в слух, но вокруг было спокойно и тихо.

Показался невысокий забор, белевший в темноте. Девушка ухватилась за выступающие доски и, к некоторому своему удивлению, подтянулась на руках так легко, будто всю жизнь только и делала, что забиралась на заборы. Ее движения были ловкими и стремительными, как у кошки.

Анна старалась двигаться как можно тише, но под ногами шуршали сухие ветки. Нависающие ветви то и дело касались ее, а налетающий ветерок шевелил желтеющую листву. К ночным шорохам и звукам присоединялось однообразное и мерное дыхание бескрайнего океана.

Внезапно совсем рядом что-то вспыхнуло, и Анна резко присела. Прямо над ее головой дернулся прямой яркий луч: сторож делал свой первый обход. Пучок света выхватил из мрака играющие листьями груши и яблони, скользнул вниз по траве, замер на кустах малины и затем переместился к дровяному сараю, прилепившемуся к стене дома.

Анна дождалась, пока луч перестанет метаться, и медленно приблизилась к дому.

Ей нужно было найти вход в подвальное помещение. Она разузнала, что находится он с южной стороны, и теперь осторожно продвигалась вдоль стены, пока не уткнулась в своеобразный выступ. Сердце ее учащенно забилось. Она провела ладонью по дверцам и нащупала замок.

С чего она взяла, что попасть в подвал легко?

Девушка дернула замок, но тот не поддался. Можно было бы поискать лом или камень, чтобы сбить замок, но это означало бы одно: на создавшийся грохот сбежится весь город.

Анна подняла голову. В темных проемах окон тускло поблескивало стекло. Она обошла дом, заглядывая в закрытые окна первого этажа. Оглянувшись, Анна отошла чуть подальше, чтобы осмотреть второй этаж. Видно было довольно плохо, но тут на какое-то мгновение ей показалось, что с восточной стороны створка одного из окон пригнана неплотно.

Она должна проверить, так ли это на самом деле. Но как забраться на второй этаж? У нее нет лестницы, а деревья росли не так близко от стен. Девушка ощупала довольно широкий подоконник. А если встать на него и попробовать дотянуться до окна второго этажа?

Какое-то безумие. Анна покачала головой. Она, и правда, зашла слишком далеко и таится здесь под покровом ночи, пытаясь влезть в чужой дом!

Как только подобная мысль могла прийти ей в голову!

Девушка поражалась самой себе.

Нет, хватит. Она сейчас же покинет это место и найдет другой способ, как увидеть желаемое.

Анна шагнула под сень яблонь, как вдруг луч фонаря снова прорезал темноту. Ей пришлось пригнуться, чтобы сторож не заметил ее. Он шел по дорожке по направлению к дому, освещая себе путь. Старик никуда не спешил. Вряд ли он подозревал о существовании незваной гостьи и насвистывал какую-то незамысловатую мелодию, приближаясь к высокому крыльцу.

Анна следила за ним из своего укрытия. Сторож поднялся по ступеням и вытащил из кармана связку ключей. Подсвечивая себе фонарем, нашел нужный ключ и, вставив его в замочную скважину, повернул два раза. Дверь открылась с легким скрипом, и сторож исчез в темном проеме.

Это был ее шанс!

Забыв об угрызениях совести, девушка бросилась вперед. Она вбежала по ступенькам вверх, чуть пригибаясь, желая только одного: не столкнуться со стариком, когда он будет выходить из дома. Но его не было в холле. Судя по звукам, он находился около кухни или зашел туда. Раздался звук хлопающей дверцы холодильника, и вскоре сторож снова прошел по коридору, прижимая к себе бутылку и пакеты. Смотреть по сторонам он не стал.

На счастье Анны, затаившейся в углу под лестницей, ему не пришло в голову включить свет в доме.

Дверь закрылась. Раздался звон ключей и характерный звук, когда защелкнулся замок. Пару секунд сторож топтался на крыльце, а затем шаги смолкли в отдалении.

Наступила полная тишина.

В доме царил сумрак. Анна включила карманный фонарик с неярким светом, чтобы не наткнуться на предметы в темноте.

Едва она оказалась здесь, как дом снова начал оживать. Анна вновь услышала голоса. Они раздавались то где-то далеко, то совсем близко. Иногда у нее возникало ощущение, что кто-то невидимый проходил мимо нее уверенной пружинистой походкой.

Ей нужно провести целую ночь в этом доме и покинуть его на рассвете. Во всяком случае, так она загадала. Но кто знает, что откроет ей дом и захочет ли сделать это?

Анна опустилась в кресло, стоявшее в холле, продолжая слушать и смотреть. Девушка в светлом платье пробежала мимо, звонко смеясь. Мимо прошел грузный мужчина, сжимая в кулаке смятую кепку. На второй этаж, шелестя юбками, поднималась пожилая женщина с подносом в руках.

Картинка дрогнула.

Прямо перед Анной появился мальчик с темными грустными глазами и сжимал в ладошке какой-то предмет.

Анна замерла.

Деметрий – а это был именно он! – поднял голову и, Анна готова была поклясться, посмотрел прямо на нее. Она не могла отвести глаз. Его пронзительный взгляд удерживал ее. Серьезное красивое лицо ребенка выражало бесконечную боль и тоску.

У Анны вырвался резкий вздох. Ей хотелось броситься к нему, обнять, утешить. Мальчик какое-то время стоял неподвижно, а затем вдруг дернулся и кинулся к креслу, на котором сидела Анна.

От неожиданности она вздрогнула, подавив рвущийся крик, но мальчик не видел ее. Он взобрался на кресло, где сидела Анна, и выглянул в окно. Девушка боялась шелохнуться. Ее глаза широко открылись. Мальчик находился прямо перед ней. Казалось, она могла почувствовать его теплое дыхание, ощутить тяжесть его босых пухлых ножек, но это была лишь иллюзия.

Дверь распахнулась от удара. На пороге возникла огромная мужская фигура. На руках у мужчины сидела маленькая прелестная девочка, прижимающая к себе тряпичную куклу.

– София…

Шепот достиг ее ушей. В нем была надежда, страдание, радость. Этот коктейль эмоций словно облил ее с головы до ног. Чувство было столь сильное, что Анна вцепилась в ручки кресла.

Мужчина задержался на пороге, произнес что-то ласковое девочке, а потом заметил мальчика. И атмосфера мгновенно изменилась. Холл наполнился ненавистью и страхом. Эти чувства были не менее сильны. Девушка чуть не застонала.

– А-а-а-а… Маленький шельмец, ты снова тут, – процедил мужчина сквозь зубы. – Нечего тебе глазеть. Ступай.

Мальчик не шевелился, только смотрел.

– Деточка, – произнес мужчина, обращаясь к Софии. – Беги на кухню. Клара нальет тебе шоколаду.

Он осторожно опустил малышку на пол и проследил, чтобы она скрылась за поворотом, и потом повернулся к другому ребенку. Голос его был тихий, но угрожающий.

– Ты, мелкий паршивец, не смей так пялиться на меня и на свою сестру, уяснил?

Мальчик не проронил ни звука.

– Эй, ты оглох что ли?

Деметрий упрямо хранил молчание.

Мужчина с искаженным от ярости лицом взмахнул рукой. Но внезапно иллюзия задрожала, дернулась, и все исчезло. Раздался сдавленный крик. Анна снова оказалась в темноте, лишь фонарик бросал слабые отсветы на плинтус.

Она вскочила, прижимая ладонь к губам. Все в ней бушевало. Девушка видела что-то подобное еще тогда, в первый раз, когда раздобыла деревянную лошадку. Но сейчас видение показалось иным. Она всхлипнула, закрывая лицо руками. Лицо горело, будто ей надавали пощечин. Затем она обернулась, ища взглядом ребенка, хотя разумом понимала, что его там давным-давно нет.

Ей нужно успокоиться.

Анна вытерла лицо, перевела дыхание и посветила фонариком перед собой. Вглубь уходил беспросветно черный коридор.

Нужно подняться на второй этаж, где в небольшой комнате юноша с печальными глазами обретал славу черного колдуна.

Снова шорохи, топот. Приглушенный смех. Удивительно, как этого не замечают другие люди.

Прошлое гулким эхом настигало ее всюду. Дом пропитался им, окутавшись бесконечно повторяющимися вспышками давно ушедших жизней. Здесь были тени не только Петера, но и других смотрителей, их семей, взрослых и детей. Тут встречались те, кто при жизни не был даже знаком друг с другом.

Но заключенные силой дома или способностью Анны видеть за гранью реального мира, они не ведали этого. Каждый из них проживал свою историю. Здесь были не только призраки, вынужденные обитать в своем мире, не способные вырваться за его пределы, но и те, кого хранила память этого места.

Девушка видела незнакомых призраков, но их истории сейчас ее не интересовали. Многим из них посчастливилось прожить тихую и спокойную жизнь, лишенную страстей и раздирающих на части противоречий. Они молча появлялись то здесь, то там, глядя сквозь Анну, и ничем не могли повредить ей.

Она нашла дверь, за которой снова увидела поблескивающие склянки и баночки, извлекла из сумки флакончик с настойкой и залпом выпила ее, поморщившись от сильной горечи. Если видения открываются для нее здесь в сознательном состоянии, то какова будет сила откровения полученного посредством глубокого сна?

Это настоящее испытание ее силы. Чувствуя нетерпение от грядущего, Анна не забыла завести маленький будильник. До того, как музей откроется, ей нужно будет прийти в себя.

Она прилегла на деревянную узкую кровать, служившую когда-то постелью Деметрию. Он часто отдыхал здесь во время проводимых им экспериментов. Его пальцы касались этих стен.

Анна ощущала его присутствие в обволакивающей ее тьме. Тело налилось тяжестью, а затем, словно лишившись опоры, понеслось куда-то вниз с ужасающей скоростью. От этого замерло дыхание и время резко замедлило свой ход.

Все звуки померкли.

Все стало ничем.

Третье видение

Перемены

Осень 1920 года выдалась теплой.

Деревья стояли оранжевые и красные, потихоньку сбрасывали свое одеяние, луга еще радовали сочностью зелени. Но в любой момент мог грянуть мороз. Все знали, что погода могла измениться в одночасье, и потому были настороже.

Запасы угля и дров в сараях и пристройках так же, как и запасы вяленого мяса, колбас, сыра должны были помочь пережить самую суровую зиму. На желтых полях убирали последние снопы, чтобы было чем кормить коров и лошадей. Здесь по-прежнему любили ездить верхом, несмотря на модные автомобили, которые появились на Тровосе.

Прошли ежегодные скачки с вручением наград, на которых, к гордости Антония, первое место в забеге заняла лошадь из его конюшни. По этому случаю в доме устроили торжественный прием.

Праздник, совпавший с богатым сбором урожая яблок и овощей, удался на славу. Перед домом накрыли столы накрахмаленными скатертями и уставили их блюдами с собранным урожаем. Из погреба достали несколько ящиков превосходного вина. Принесли несколько дюжин скамей, чтобы хватило места всем гостям. Неподалеку установили навес и несколько вертелов, чтобы жарить бараньи туши.

Сад и дом переливались огнями иллюминации, а рядом с праздничным столом играли два скрипача, приглашая к танцам и веселью. Словом, Антоний не поскупился на расходы, чтобы сделать свой успех запоминающимся.

Гости, один наряднее другого, не отказывали себе ни в еде, ни в питье, ни в танцах. Задорные звуки скрипки заставляли ноги идти в пляс, конечно, не без помощи отменного вина.

Хозяин и хозяйка усадьбы занимали почетные места во главе стола. Им и их детям посвящались благодарственные слова и пламенные речи, один тост сменял другой. София была невероятно хороша в красном платье, с распущенными волосами и венком из свежих цветов и листьев. Она с радостью танцевала и принимала комплименты, не обходя вниманием ни одного гостя.

Деметрий и Марина сидели рядом с хозяевами усадьбы за столом, но не предавались веселью.

Из вежливости и желания поддержать сестру, Деметрий принял приглашение, хотя предпочел бы сейчас оказаться подальше отсюда. Он мало ел и еще меньше пил, потому что ему предстоял важный опыт в лаборатории. Марина же, напротив, позволила себе больше вина, чем обычно.

Он отметил ее ладную фигурку, новые платье и прическу, которые были призваны сделать ее взрослее. Иногда она ловила на себе его взгляд, но что он означал, понять не могла, хотя наряжалась из желания понравиться ему. Он отказался танцевать с ней, но с легкостью позволил приглашать ее другим мужчинам. Марина была раздосадована, но виду не подала.

София иногда покидала гостей, чтобы дать соответствующие указания на кухне. Одни блюда сменяли другие, скоро должны были подать десерт. Кроме сладких пирожков и печенья, испекли большой торт, взбитые сливки и украшения которого напоминали свадебный. И повар на кухне заканчивал его украшать.

София радовалась, как ребенок, предвкушая удивление гостей и то, каким невероятно вкусным окажется торт. Ее красное платье мелькало и здесь и там, словно неугомонный огонь. Деметрий неотрывно следил за перемещениями этого огня.

Торт оказался великолепным. Огромный, белый, с вырезанными карамельными фигурками розового цвета, украшенный засахаренными фруктами и цветами, он благоухал шоколадом. Гости сошлись во мнении, что это лучший прием за последние годы, чего, впрочем, хозяева и добивались.

Торт разрезали, поделили на множество кусочков, отчего тот сразу уменьшился вполовину. За столом оказалось много сладкоежек. Деметрию же он показался слишком сладким. Ему пришлось выпить стакан воды, чтобы избавиться от приторного ванильного вкуса.

И тут он увидел, как София отделила маленькой ложкой кусочек торта и поднесла его к губам Антония. Тот проглотил его, а потом наклонился к жене и что-то ей прошептал, отчего она заулыбалась. Потом Антоний медленно положил руку под стол, где сидела София и на его лице отразилось все, о чем он думал в это мгновение.

Взгляды Софии и Деметрия встретились. Ее – полон вожделения, словно вместо улыбчивой девчонки явилась древняя языческая богиня. Это была не его София, а женщина, знающая цену своей красоты и устанавливающая свой порядок. Такой он ее еще не видел и не знал. Она словно говорила: «Я знаю, что такое страсть и желаю тебе познать ее».

Деметрий ощутил, как едкая желчь подкатывает к горлу. Тошнотворное чувство накрыло его. Оставаться на месте было выше его сил. Он неловко поднялся из-за стола, толкнув соседа, но тот не обратил на это особого внимания, решив, что тот просто хлебнул лишнего.

– Прошу прощения, – проговорил Деметрий.

Он больше не хотел встречаться взглядом с сестрой, но его тянуло смотреть дальше. Кажется, она заметила, что он уходит, и теперь изобразила недоумение, но рука Антония легла ей на плечо, слегка поглаживая, и София снова откликнулась, прижимаясь к мужу теснее.

– Мы уходим, – процедил Деметрий сквозь сомкнутые зубы. Марина с удивлением отложила салфетку.

– Уже?

– Я говорил, что мы сюда ненадолго. Помнишь? – каждое слово давалось ему с трудом.

– Хорошо, я только возьму шаль.

Гости не обратили внимания на его уход, слишком занятые десертами и винами. И вдруг ему привиделась ясная омерзительная картина.

Люди исчезли. Вокруг резвилось стадо хмельных сатиров и фавнов. Их смех, нет – хохот! – разносился над заставленным блюдами столом с объедками, пролитыми лужицами вина, огрызками от фруктов и горками костей от съеденного мяса. Лица лоснились от пота и выпитого, а руки и пальцы постоянно что-то брали со стола, передвигали бокалы, отправляли в свои ненасытные рты одну порцию за другой.

Деметрий внезапно представил, как сейчас подойдет к ничего не подозревающему Антонию и со всей силы ударит его. Как из разбитого рта хлынет кровь и зальет его белую рубашку, которая станет такого же цвета, как и платье Софии.

«Зато, – подумалось ему как-то злорадно, – он не сможет целовать ее какое-то время». Какие-то дикие мысли пронеслись у него в голове стаей потревоженных птиц, и он тут же одернул себя, устыдившись.

Какое-то безумие!

София – законная жена Антония, и с этим ничего не поделать. Она любит его и счастлива с ним. Эта непреложная истина заставила Деметрия укротить порыв бешенства.

Покидая усадьбу, он ни разу не обернулся, хотя знал, что София наблюдает за ним. Но она не побежала за ним, а осталась сидеть там, за столом, с обнимающим ее мужем.

Сколько еще времени продлится его ад?

Неужели он никогда не обретет покой?

Деметрий был темнее тучи, но, по своему обыкновению, Марина не задавала вопросов.

Жена едва поспевала за ним. Он шел быстро. И тут внезапно осознал, что очень благодарен ей за тактичность, за то, что она оставалась рядом. Каким, должно быть, невыносимым супругом он был все это время! Деметрий покосился на нее, удивляясь самому себе, и вдруг, резко остановившись, взял за руку.

– Марина… – начал он и запнулся, не зная, как продолжить.

Она посмотрела на его смятенное лицо, на котором отражалась целая гамма чувств.

– Что происходит? – испуганно спросила девушка.

Он зажмурился, наклонившись лбом к зажатой его руками ладони. Деметрий дрожал.

– Ничего не понимаю… – Марина стояла, боясь пошевелиться. – Тебе нехорошо?

Ее ласковый и в то же время настороженный тон заставил сжать ее ладонь еще сильнее. А потом он вдруг прижался губами к нежной коже на ее запястье.

Потрясенная этим внезапным проявлением чувства, Марина вскрикнула. Она видела, как что-то терзает его изнутри. Это притягивало и одновременно пугало.

А что, если…

«Ну же, – взмолилась она мысленно, – скажи мне это… скажи то, что я хочу услышать!».

– Я…

Но слова застыли на языке, словно кто-то наложил заклятие, и он не мог вымолвить ни звука.

«Будь что будет», – мелькнуло у него в голове.

Словно борясь с собой, он выпрямился, посмотрел на ее встревоженное милое лицо, а затем, медленно приблизившись, запечатлел на ее губах осторожный поцелуй. Глаза Марины расширились, а потом она закрыла их, не веря своему счастью. Простой поцелуй, которого она ждала так долго, сейчас длился целую вечность.

Он понимал, что не скажет ей тех слов, которые жена хотела услышать. Ему показалось проще спрятаться за это спасительное проявление его отношения к ней – дружбы и безграничного доверия. Молчаливое физическое действие, в котором проявилось прикосновение их губ, было постыдным бегством от осознания бессилия его души и сердца.

Для нее этот поцелуй был всем, началом чего-то грандиозного и несбыточного, а для него – способом внушить, что она ему дорога.

«Я люблю тебя больше, чем что-либо или кого-либо на этом свете», – думала она, а сладостное головокружение грозило вот-вот свалить ее с ног.

«Я благодарен тебе за любовь и преданность, и это то, как я могу сказать тебе об этом», – думал он, пока его ладонь покоилась на ее плече.

Наконец Деметрий отстранился. Марина смотрела на него влюбленными глазами. От этой искренности перехватывало дыхание, но он не мог позволить себе большего.

– Идем, – мягко произнес он. – Не хочу, чтобы ты простудилась.

Марина не помнила, как они доехали домой.

Она ловила каждое мгновение, пока Деметрий находился рядом с ней, одной рукой он управлял лошадью, а второй держал Марину за руку. Впервые муж позволил себе такое проявление чувств, и девушка опасалась, что это вскоре закончится. Сердце у нее так сильно колотилось, что порой становилось больно, и Марине казалось, что она задыхается от волнения.

Деметрий снова молчал, но его рука по-прежнему нежно сжимала руку Марины. Это прикосновение напоминало, что он рядом с ней. Тени деревьев нависали над ними, как грозные лесные стражи, в чаще неподалеку проносились ночные птицы, шурша крыльями, но Марина не боялась.

Белые стены маяка уже показались впереди в лунном свете. Девушка вздохнула с некоторым огорчением, когда они подошли к дверям дома. Сейчас Деметрий снова скажет, что ему в лабораторию. Иногда он сидит там до рассвета, спит несколько часов, а потом принимается за дела. Удивительно, как мало ему нужно для сна.

Но на пороге их спальни Деметрий внезапно остановился и как-то странно посмотрел на Марину. Затем протянул руку и поправил прядь волос, упавшую ей на лоб.

– Сегодня я не буду работать.

Какое-то время Марина пыталась осознать то, что он сказал. Она откашлялась.

– Будешь читать?

Он покачал головой.

– Я был не так внимателен к тебе, как ты того заслуживаешь, Марина.

Ее глаза расширились. Она покраснела.

– О, правда не стоит, – забормотала девушка. – Я же все понимаю. Ты нужен людям больше, чем мне.

Это была явная ложь. И он, и она это прекрасно понимали, поэтому Деметрий решительно остановил ее неловкую речь. Он наклонился и снова поцеловал ее, испытывая к самому себе некоторое презрение.

– Теперь все будет иначе.

Эта ночь повлияла на дальнейший ход событий и стала еще одной отправной точкой, изменившей судьбы многих людей. Тесно переплетаясь, любовь и ненависть способны вызвать из глубины человеческой души причудливую смесь порока и добродетели.

Деметрий гнал от себя прочь настойчивые мысли о Софии способом, который бы показался ему отвратительным и жалким, если бы не положение, в котором оказался не он один.

Марина всецело доверяла ему и, что еще хуже, любила. Он это знал наверняка. Пользоваться ее доверием было беспринципно и цинично, но ничего иного пока он предложить ей не мог. Он старался бережно относиться к ней, таким образом отвечая на ее любовь и верность.

Девушка же была на седьмом небе от счастья: целая ночь вместе! Она не замечала его изучающего взгляда, а прикосновения, которых так долго ждала, казались ей проявлениями чудесным образом вспыхнувшей любви. Потому без размышлений отдалась ему, искренне полагая, что он распознал в ней не только друга, но и женщину.

Марина цеплялась за него слабеющими руками, пьянея от восторга и радости, а в голове проносилась одна и та же мысль, которую она повторяла, как заведенная: «Он любит меня!».

Как только занялась заря, Деметрий уже был на ногах. Марина, предаваясь сладкому плену губительных иллюзий, лежала на боку, разглядывая мужа. Он уже оделся, когда она подала голос.

– Поцелуй меня еще.

Ее голос почти умолял. Хотя его порыв угас, он заставил себя подойти к ней и запечатлеть непродолжительный поцелуй на ее губах.

– Лучше поспи, – сказал он тоном, не терпящим возражений и натянул одеяло выше, прикрывая ее грудь и плечи. Потом, не глядя на ее немного разочарованное лицо, вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

«Я просто чудовище», – внезапно подумалось ему.

Нужно работать. Это отвлечет от тягостных мыслей о двух женщинах. Одну он жадно любил, боясь этого чувства, а вторую хотел полюбить и отчаянно этому сопротивлялся.

В этом клубке противоречий можно было задохнуться.

Он с головой погрузился в работу: принимал больных, слушая их жалобы на недуги, готовил лекарства, гремел склянками, ставил опыты, переставляя трубочки, глядя, как жидкость перетекает из одной емкости в другую.

Марина несколько раз заглядывала к нему, но муж избегал разговора. Она оставила ему обед, к которому он так и не притронулся. Ему необходимо было заставить время двигаться так, как хотелось ему, хотя понимал абсурдность этого желания.

Несколько раз он поднимался на маяк, где дежурил отец, разложив журналы и приборы. Тот что-то говорил ему про оптику и лампы, покуривая большую трубку, но мысли ускользали от Деметрия.

– В другой раз, – говорил он уклончиво. – Меня ждут люди.

Бывало, пациенты жаловались не только на плохое самочувствие или какую-то определенную болезнь. Они находили в лице Деметрия хорошего слушателя и доверяли ему свои тайны. Сначала какую-то ее часть, а затем, увидев, как он серьезен и обстоятелен, выкладывали всю подноготную.

Молодой врач ни разу не позволил себе менторского тона или проявления холодности по отношению к человеку. Каждого выслушивал, терпеливо и внимательно, а затем вопросами наводил человека на такие мысли, которые позволяли ему разобраться в себе.

«Вы будто видите меня насквозь, доктор!» – не раз говорили люди. И Деметрий действительно вызывал уважение к себе, невзирая на возраст и небольшой опыт. Глядя на него все думали: «Вот у него, наверняка, нет таких бед, как у меня. Как складно он говорит! Никогда бы сам не догадался».

Сам же Деметрий в это время чувствовал, будто истекает кровью внутри. Открытая рана не заживала, и он не мог исцелить сам себя. Присутствие Марины сглаживало особо острые проявления мучивших его обстоятельств, но не могло подарить желанный покой. Он то приближал ее к себе, то отталкивал, ненавидя себя за подобную жестокость.

Марина ни о чем не догадывалась. Лишь понимала, что этот странный притягательный мужчина, в котором она души не чает, все еще не способен подарить ей себя без остатка.

«Возможно, это случится позднее?» – спрашивала она себя. Ведь он уже пришел к ней однажды и еще потом не раз, пусть после этого он и отдалялся от нее, прячась, словно в кокон. Марина оправдывала его поведение особенностью его характера, который знала еще тогда, когда он приходил в библиотеку за книгами.

«Он был честен со мной с самого начала», – убеждала она себя, рассеянно глядя в зеркало в их спальне, где в отражении виднелась постель и спящий Деметрий. Марина садилась рядом с кроватью и долго смотрела на него, словно желая проникнуть в его сознание.

– Я рядом с тобой, и так будет всегда.

Ее шепот достигал его ушей, но он делал вид, что не слышит и пребывает в глубоких объятиях сна.

Он обнимет жену позже и утешит, снова подарив надежду на нечто большее, а потом снова погрузится в себя, чтобы совершать изнуряющее путешествие по своей памяти и воображению.

Как прежде не будет

Деметрий находился на маяке, следя за кораблем, который неспешно двигался к гавани, когда послышались торопливые шаги и в проеме лестницы показалась взволнованная Марина.

– Твоя сестра приехала! – выпалила она. – У них несчастье.

Спускаясь вниз, Деметрий вдруг понял, что на этот раз не почувствовал переживаний Софии. И до него дошло, что с того праздничного вечера он совсем не слышал ее, будто между ними появился невидимый заслон.

Он нахмурился, размышляя, как это могло произойти, ведь их связь была нерушима.

Сестра стояла посреди комнаты в объятиях отца, который что-то говорил ей, утешая. Ее простое домашнее платье испачкалось чем-то темным. Из прически в беспорядке свисали пряди волос, а лицо распухло и покраснело от слез. Она растерянно оглянулась, увидела Деметрия, и он вновь узнал ее, ту Софию, его маленькую сестренку, нуждающуюся в помощи и защите. Он позабыл о своей обиде и шагнул к ней.

Она кинулась к нему, задыхаясь от волнения, ища у него покровительства.

– Ну, ну, – утешал он ее, гладя по волосам. – Что случилось? Неужто с детьми?

Сестра тряхнула головой, чуть заикаясь.

– Нет, не волнуйся, с детьми все в порядке, с Антонием тоже. Они вполне здоровы, но только у нас беда. Ночью случился страшный пожар в конюшнях. Это мог быть поджог.

Деметрий, машинально поглаживая ее по волосам, подумал, что об Антонии он беспокоился в последнюю очередь.

– Муж полагает, – продолжала София, – что это один из уволенных рабочих, который жестоко обращался с лошадьми. Он из мести и устроил пожар. Позавчера Антоний при всех отчитал одного работника, а когда тот начал дерзить, то ударил его. Все это видели. Этот работник никогда мне не нравился, уж слишком у него был нахальный вид.

Она подняла заплаканное лицо, и у Деметрия сжалось сердце.

– Ужасно то, что конюшни сгорели полностью, мы не успели их потушить. Некоторые лошади, бедняжки, погибли. Остальные получили ожоги и раны от падающих балок, и теперь очень мучаются. Конечно, мы занялись их лечением, но я боюсь худшего. Антоний сам на себя не похож, я очень переживаю за него. Он подавлен этим событием. О, слава Богу, дом остался цел. Стоит подумать, что кто-то мог поджечь его, как я… ведь там дети…

Она снова залилась слезами. Деметрий перебирал ее локоны, испачканные пеплом, пока она покоилась в его руках.

– Что теперь будет? – сестра посмотрела на брата с тем самым выражением, которое лишало его сил.

Образ той, другой Софии, в откровенном красном платье и с вызывающим взглядом, потускнел. Перед ним находилась обиженная слабая девочка, нуждающаяся в любви и помощи. Он сделает все, чтобы помочь ей.

Марина все это время стояла рядом, пребывая в растерянности, не решаясь вмешаться в разговор.

– Пожалуйста, – попросила она осторожно, – давайте пройдем в столовую, я налью тебе воды с успокоительным. Оно сейчас не повредит.

Деметрий взглянул на нее, вспомнив о ее присутствии. И в его глазах мелькнула благодарность.

– Ты очень добра, Марина, – произнесла София слабым голосом. На ее ресницах повисли две капли, упали на щеки и оставили две мокрые дорожки.

В столовой София присела на краешек стула. Ее плечи напряглись, а взгляд устремился в пустоту. Мысленно она все еще была там, на пепелище. Каждое слово давалось ей с трудом.

– Посреди ночи нас разбудили страшные крики и огненное зарево. Дым проник и в сам дом, пахло гарью. Дети принялись кашлять, поэтому мы их тепло одели и вывели на улицу со служанкой, посадили в дальнюю беседку на краю сада, пока все остальные занимались тушением пожара. Жар стоял невыносимый, близко к конюшням было трудно подобраться. Раздавалось дикое ржание лошадей. Слышался треск горящего дерева, лошади пытались вырваться из пламени. Понимаете, они отчаянно хотели выломать стены и двери изнутри… Я все еще слышу эти удары копыт и вой огня… Антоний набросил на себя мокрое покрывало и бросился в конюшню. Я перепугалась за него: он мог погибнуть. – Она покачала головой и задрожала. – Некоторые работники последовали его примеру, удалось вывести нескольких лошадей. Но только нескольких… Антоний велел носить воду из колодца и из дома, но это происходило очень медленно, а пламя же, напротив, разгоралось и разгоралось.

София вновь захлебнулась рыданиями.

– Никогда этого не забуду. Я… я все еще чувствую запах сгоревших лошадей. Он повсюду… Конюшни сгорели полностью до того, как приехал пожарный наряд… О, мой бедный Антоний…

София запнулась, поднеся ладони к лицу. Прерывистое дыхание мешало ей говорить. Было очевидно, что она слишком подавлена.

– Девочка моя, – произнес Петер, – тебе нужно поспать, а мы с твоим братом поедем в усадьбу и поможем.

– Нет! – София встрепенулась. – Там дети и Антоний, я хочу вернуться.

Это было сказано таким тоном, что никто не стал возражать. Она вытерла слезы и встала.

– Мы справимся с этой напастью. Едем же!

Весть о пожаре быстро разнеслась по округе.

Многие опечалились этой новостью, сочувствуя молодой семье. Кто-то говорил, что лучше уж конюшни сгорели, чем дом, хотя это казалось слабым утешением. Тетя Агата сразу предложила в помощь своих работников и крупную сумму денег, Деметрий также был готов отдать все Софии, лишь бы она так не убивалась. Горе сестры выбило его из равновесия. Ему было важно, чтобы она снова радовалась жизни.

Усадьба представляла грустное зрелище.

Стоял удушающий запах гари. Он обволакивал тело, забивал нос и горло, хотелось оказаться подальше отсюда. Деревья и траву тонким слоем покрыла черная сажа, а там, где недавно стояли новые конюшни, валялись тлеющие обломки. Трупы несчастных животных лежали все еще там, под этими обломками. Над ними темными пятнами кружили вороны, не решаясь сесть, и противно каркали.

Антоний, весь перепачканный, мрачно встретил прибывших на пороге. Он сдержанно поблагодарил их, но наотрез отказался принять деньги. София отвела его в сторону. Раздражение так и вскипело в ней.

– Почему ты не хочешь взять эти деньги? Разве они не нужны нам?

В его глазах что-то блеснуло.

– Я никогда не жил подачками, София. Не будет этого и сейчас.

– Но сейчас другие обстоятельства. Дети и жена, например, забыл?

Ему захотелось оттолкнуть ее. Он едва сдержался.

– Не говори ерунды. Это не имеет к вам отношения.

София чуть не задохнулась.

– Не имеет? Говоришь, что не живешь в долг? А банку не нужно возвращать деньги, которые ты взял на перестройку усадьбы и покупку лошадей?

– Это совсем другое.

Она раздраженно уставилась на него.

– Не вижу разницы!

– Перестань, – его голос стал жестким. – Как я сказал, так и будет.

– Если ты боишься подачек, то я нет! Моя семья поможет мне, я возьму эти деньги.

Антоний схватил ее за плечи и встряхнул.

– Теперь твоя семья здесь. Лучше присмотри за детьми.

София закусила губу, трясясь от ярости. Но он не отреагировал.

– Я переоденусь и поеду в банк. Нужно потолковать о залоге.

– Что? Каком залоге? – потрясенно выдавила она.

Антоний смотрел на нее с деланным спокойствием, хотя внутри него все так и полыхало.

– Залог дома.

– Ты не посмеешь…

Казалось, она вот-вот задохнется. Но он снова сдавил ее плечи.

– Напомню тебе, что это в первую очередь мой фамильный дом. И я имею право распоряжаться им по своему усмотрению. Здесь все принадлежит мне, а ты, если не желаешь мне помочь, то должна хотя бы подчиняться.

Она сбросила его руки и зашипела.

– Я как раз и хочу помочь, но оказалось, что вышла замуж за упрямого идиота.

Его лицо исказилось от гнева. Он сжал огромный кулак. Жена с вызовом смотрела на него, но даже не пошевельнулась, когда он поднес руку к ее лицу в угрожающем жесте. Какое-то время они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, но затем где-то недалеко раздался детский голосок. Вера искала мать. Антоний отодвинулся, словно придя в себя, и сделал шаг назад.

– Разговор окончен. Займись детьми.

Что-то надломилось в душе каждого из них. И мысли, что роились в их головах, были безрадостными.

София сказала себе, что все равно поступит по-своему, а там видно будет. Теперь нужно отмыть весь дом, комнату за комнатой, все коридоры, зеркала, мебель, вынести ковры и одежду. В любой момент могли хлынуть затяжные дожди, что помешает уборке.

Решили отправить детей на некоторое время к тете Агате. София готовилась к сопротивлению со стороны Антония, но он неожиданно согласился. Видимо понимал, что так лучше для самих детей.

– Я заложил дом, – сообщил Антоний, когда они с Софией остались наедине. Она скрипнула зубами, но ничего не ответила.

– Дело твое.

Он подошел к ней, взял ее за подбородок двумя пальцами и приподнял. Ее глаза зло блестели. Мужчина ухмыльнулся.

– А ты еще та штучка, да?

Жена дернула головой и отошла в сторону, повернувшись к нему спиной.

– Я понял это еще тогда на скачках, когда ты сжульничала.

София резко дернулась.

– Сжульничала? Ну, нет. Я обставила тебя в честном поединке, а ты вечером прибежал и попросил моей руки, – ехидно добавила она.

Антоний сжал зубы, словно это было ему неприятно. Захотелось стиснуть свои ладони на ее шее. Он вдруг понял, что ужасно устал, и медленно опустился на кровать.

София наблюдала за ним в ожидании словесной баталии, но муж не был готов ее продолжать. Она присела рядом, и тон ее изменился, став умиротворяющим.

– Прости, мой милый. Знаю, что ты жутко расстроен. Поверь, я тоже. Мне не спится ночами, бывает страшно: все слышу предсмертные хрипы лошадей. Умоляю, не будем пререкаться.

Ласковые слова обездвижили его. В какое-то мгновение из несносной девчонки она превратилась в мудрую женщину. У Антония не хватило сил обдумывать ее перемены настроения.

Она склонилась над ним, и ему впервые подумалось, что он почти не знает ее, вопреки связавшим их годам брака и детям, которых она ему родила. Выражение ее лица менялось, словно в глубине скрывалось несколько женщин, и все они по очереди пристально смотрели ему в глаза, гипнотизируя его.

Антоний решил, что последние события слишком тяжело отразились на его состоянии, и теперь ему мерещится всякое. На что только не способна причудливая игра теней на прекрасном женском лице.

Она легонько коснулась его щеки губами, опаляя жаром своего тела.

– Мы ведь возьмем немного денег у моей семьи, любимый?

Он хотел что-то сказать, но не мог отвести глаз от ее проникающего взора, который удерживал его, словно прочный канат. Антоний судорожно сглотнул. София усилила нажим, куснув его за губу. Взгляд она по-прежнему не отводила.

– Ну, так что? Ты ведь знаешь, что я права и мне лишь хочется помочь. Ты согласен?

Его воля слабела. Эта женщина с горящим взглядом была головокружительно хороша и желанна. Более он не мог ей сопротивляться.

– Только на время, София.

Она пощадила его гордость, с трудом скрывая усмешку.

– Ну, разумеется. Как скажешь, дорогой.

Теперь, когда решился вопрос с деньгами и можно было заново отстроить конюшни, купить новых лошадей, София на время успокоилась.

Дом и семья значили слишком много для нее, она не могла и не хотела допустить, что привычный ей мир рушится. Ей было важно чувствовать, что она имеет отношение к установленному порядку и отвечает за него.

Конюшни успели поставить ровно к первому снегу, который белой пеленой укрыл еще зеленую траву, полуголые деревья и крыши. К спасенным лошадям весной прибавятся еще. Антоний решил на этот раз не рисковать, потому конюшни, хотя и обошлись дорого, построили каменными, а также хорошенько утеплили.

Какое-то неведомое чувство поселилось глубоко в нем.

Оно зародилось совершенно внезапно, и он даже не сразу заметил признаков этих изменений. Только знал, что это как-то связано с его женой.

Антоний все еще любил ее, но теперь ему все меньше хотелось обнимать Софию. То, что привлекло его когда-то, теперь отталкивало. Ее красота начала тяготить его, словно тяжкое бремя.

Такие мысли сначала вызвали у него недоумение. Он спрашивал себя, почему женился на ней и как так вышло, что он, не желавший связывать себя узами брака, попал под ее чары. Потом злился, вспоминая, что завел с ней троих детей и что раньше хотел еще больше.

Он ведь представлял когда-то, как они состарятся вместе в окружении детей и внуков, что ферма станет большой и богатой, земли – плодородными. Рядом вырастет еще один или два дома, в которых станут жить их потомки. Их усадьба, и они сами, прочно прирастут к этой земле и ничто не сдвинет их отсюда.

Но куда подевались все мечты?

Нет, он любил детей и готов был сделать для них все. Но любит ли он женщину, живущую рядом?

Он стал чаще присматриваться к ней. Его взгляд скользил по ее груди, талии, линии шуршащего платья. То, как она поводила плечами, как разговаривала, как отбрасывала тяжелые волосы на спину. В ней все казалось идеальным.

Пожалуй, слишком!

А как она порой воздействовала на него, вызывало тайный страх. В ней чувствовалось нечто глубинное и потустороннее, хотя Антоний вовсе не считал себя мистически настроенным или религиозным. Всякий раз, когда ей удавалось решить все по-своему, любым способом, он ненавидел ее. Помнил свое негодование в тот день, когда она выиграла скачки. Ее поведение выбило его из колеи и заставило изменить самому себе.

«Вот оно что, – думалось ему. – Я захлебнулся в ней. Она сделала все, как хотела. А кем остался я?».

София, впрочем, не догадывалась, какие мысли бродят в голове ее мужа. Она прощала его задумчивую хмурость, полагая, что он все еще вспоминает сгоревшие конюшни. Кроме того, оставался непогашенный залог. С ним Антоний обещал разобраться к лету.

Пребывая в тисках собственного недоумения, Антоний неоднократно возвращался к вопросу, любит ли он свою жену.

Осмысление этого факта заняло у него около года, за который он пришел к выводу, что София, оказывается, вынудила его жениться на себе.

Если бы она дала ему больше времени, он не испытывал бы это странное чувство удрученности. Жена ввела его в заблуждение своей красотой и дерзостью, отчего ему захотелось обуздать ее, словно непокорную дикую кобылицу.

Он не мог с уверенностью сказать, что София и сейчас покорна ему, однако бороться с ней уже не хотелось. Антоний вспоминал множество моментов, когда она вынуждала его принять то или иное решение. И к своему огромному неудовольствию осознал, что сам виноват, когда шел у нее на поводу. Злясь на нее и все еще желая ее, он решил не предпринимать скоропалительных действий.

А вскоре из дома на маяке пришли неутешительные вести.

Старый Петер, как рассказала служанка, внезапно схватился за грудь и свалился, как подкошенный. Ее крики услышали в доме, и на помощь упавшему отцу поспешил его сын.

Смотрителя перенесли в спальню, Деметрий велел всем выйти и осмотрел отца. Что происходило за закрытой дверью, никто не знал. Но спустя полчаса оттуда вышел бледный Деметрий и сообщил, что Петер скончался от сердечного приступа.

Об этом сразу же стало известно в городе, так как слуги не держали язык за зубами.

Внезапная смерть смотрителя маяка вызвала недоумение у многих.

Во-первых, он был еще достаточно крепким и никогда на сердце не жаловался. Во-вторых, это происшествие заставило задуматься некоторых особенно враждебно настроенных жителей города, такой ли хороший врач Деметрий, как о нем говорили, если оказался рядом в момент приступа и не смог спасти умирающего отца.

Пересуды продолжались долго, даже на похоронах многие осуждающе косились в сторону Деметрия.

Тетя Агата, впрочем, не допускала мыслей о том, что ее племянник плох во врачевании. Она отчитывала каждого, кто пытался в этом усомниться.

– Да что вы, в самом деле, взъелись на беднягу? Петер не был молод, и вспомните, как он раньше любил выпить? И раз уж сама смерть пришла за ним, с чего вы вообразили, будто мальчик может его спасти? Покажите мне хоть одного лекаря, который мог бы сделать человека бессмертным?

Сам Деметрий не реагировал на язвительные замечания или слова сочувствия. Даже София, потрясенная смертью отца, подошла к брату после похорон, не могла сдержаться.

– Ты ведь не раз спасал чужих людей, я знаю это, ведь сама видела, как они выздоравливали. Что же случилось на этот раз, почему не смог помочь нашему отцу?

Деметрий, как прежде, пряча за бесстрастной холодной маской бушевавшие в нем эмоции, оставил ее вопрос без ответа. Он молча привлек ее к себе и обнял, а она, не сопротивляясь, расплакалась, уткнувшись ему в плечо.

София все вспоминала, как отец баловал ее, как носился и играл с ней, мастерил игрушки, как нянчился с внуками, рассказывая им сказки, которые она и сама с удовольствием слушала когда-то.

Деметрий мрачно слушал, не перебивая.

Он мог бы ответить, что не знает ничего, о чем сестра так вдохновенно говорит, потому что у него было другое детство, которое давно закончилось и словно осталось в полузабытом сне.

Впрочем, также умолчал и о неприятном разговоре, произошедшем накануне с отцом, когда тот зашел к нему в лабораторию.

Сожалел ли он о сказанных словах или о том, что увидел старый Петер в лаборатории, это осталось скрытым от всех, в том числе и от Софии.

Так или иначе, но теперь полноправным хозяином дома и маяка стал Деметрий, потому что незадолго до смерти смотрителя были подписаны все документы, в том числе и его завещание.

Так как в городе не утихали слухи о смерти Петера и о странном поведении молодого врача, пациентов стало меньше, чему его конкуренты весьма обрадовались. Правда, когда никто из них не мог помочь или просил слишком много денег за прием, вспоминали Деметрия.

К огромному облегчению Марины, которая приняла близко к сердцу все, что творилось вокруг, на пороге их дома снова появились пациенты. Теперь все чаще они стали приходить вечером или под покровом ночи, будто боясь, что их увидят в доме у маяка.

Как-то раз у дверей оказалась женщина в черном платье. Свое лицо она тщательно скрывала под густой вуалью и тихим голосом попросила принять ее. Деметрий сразу пригласил гостью к себе в кабинет, ни о чем не спрашивая. Было заметно, что дама нервничает.

Марина хлопотала неподалеку, ожидая, когда выйдет таинственная посетительница. Ей было любопытно узнать, кто скрывался под вуалью и чего хотела незнакомка. Но когда прием закончился и она ушла, Деметрий уклончиво объяснил жене, что связан врачебной тайной, а потому не должен рассказывать о цели визита этой дамы.

Марина знала о врачебной тайне, но неприятно поразилась и расстроилась от того, что он не доверял ей.

– Прошу тебя, – произнес муж, – не принимай это на свой счет. Я пообещал, что ее визит останется между нами. Понимаешь? Я ведь могу рассчитывать на твое понимание?

Конечно, она ответила утвердительно, хотя сгорала от любопытства. Когда Деметрий говорил таким тоном, девушка не могла возразить. Нет, муж никогда не грубил ей и ни разу не повысил на нее голос, но умел твердо ограничить всякое воздействие на себя.

Марина смирялась с этим каждый раз.

Что же такого хотела скрыть незнакомка, раз понадобилось прятать лицо и намерения?

Неясные надежды

Размышляя об этом, Марина по просьбе мужа отправилась в город за покупками, где намеревалась навестить и тетю Агату. Та радостно встретила жену племянника и сразу засыпала вопросами о нем.

Да, он трудится с утра до ночи, и у них по-прежнему много посетителей, поэтому с деньгами проблем нет.

– О, дорогая моя, – произнесла тетя Агата, поднося платочек к глазам. – Бедный мальчик, должно быть, ужасно переживает смерть отца. Ему сейчас нелегко.

Марина уверила ее, что он держится и, несмотря на это печальное событие, чувствует себя вполне хорошо.

Они присели на широкий диван с пухлыми подушками и кистями, Агата велела налить им чай. Старая тетушка дала понять, что, если у них возникнут хоть малейшие затруднения, она готова помочь. Марина взяла со столика белую чашку с позолоченным ободком и отпила немного.

– Мы с Деметрием благодарны вам, – ответила она, сделав глоток. – Правда, – она усмехнулась, – он просил передать, что знает о вашей щедрости, а также о том, что вы станете предлагать помощь. Поэтому отклоняет ваше великодушное предложение до тех времен, когда ему действительно понадобится поддержка.

– О! – тетя Агата прижала полную руку к объемной груди. – Мой мальчик всегда был таким скромным. Даже если бы он не был моим племянником, я бы его любила. Его трудно не любить, правда, дорогая?

Конечно, Марина, как никто другой знала это. Момент выпал удачный, и теперь можно расспрашивать о том, что давно ее смущало.

– Скажите, – начала она осторожно, – а он всегда был таким… замкнутым?

Тетя Агата вздохнула. Широкая грудь качнулась, отчего украшавшая ее массивная брошь сверкнула всеми цветами радуги.

– Деметрий рос непростым ребенком. Но это не значит, что с ним было нелегко. Он рассказывал, что жил у меня какое-то время?

Марина поставила полупустую чашку обратно на блюдце, собираясь с мыслями.

– Рассказывал, но не слишком много. Вы должны понимать, что я люблю его. И мне очень хочется узнать его получше. Буду признательна, если поделитесь со мной.

Лицо Марины, такое светлое и открытое, подкупало Агату. Ничего дурного в том, чем она собиралась поделиться, старушка не увидела.

Агата покачала головой, и на лицо ее легла тень воспоминаний.

– Ты спросила, был ли он замкнутым. Да. Но ты не представляешь, дорогая моя, что мальчику пришлось вынести.

Марина, выжидая, смотрела на нее. И Агата продолжила, снова тяжело вздохнув.

– Отец Деметрия однажды явился ко мне с утра и понес какую-то чушь. Уж и не знаю, как тебе это сказать. Но, царствие ему небесное, мой брат сам уже ответил за свои грехи. Заявил, что мальчик одержим нечистой силой и дурно влияет на Софию, чему Петер неоднократно становился свидетелем, и будто Деметрия подменили злые духи, чтобы внести в семью разлад. Я знаю, что Петер тогда мог напиться до белой горячки, потому ему и мерещилось подобное. Чуть не спятил! Слава Богу, хоть додумался отдать ребенка мне на воспитание. И клянусь тебе, я ни разу не замечала того, о чем говорил мой брат. Сказать, как он звал крошку Деметрия? – Агата перекрестилась, – демоном! Родного сына выгнал из дома из-за своей дурной головы.

Марина нервно сжала пальцы.

– А что же его мать?

Агата махнула рукой.

– После родов стала не в себе. Ее не видно и не слышно было. Сидела себе в кресле с утра до вечера, пока тихо не умерла.

– Бедные дети! – Марина не сдержала крик негодования.

– Бедный Деметрий! – поправила ее Агата. – Софию Петер любил без оглядки, носился с ней, покупал игрушки, все для нее делал. Девчонка, надо сказать, выросла тоже непростой. Ей сроду отказа ни в чем не было, уж я-то знаю. Не спорю, красавицей стала, а на лошади как держится – приятно посмотреть. Только… – она запнулась.

– Только что?

– Уж и не знаю, как сказать. Вот Деметрий хоть и был молчуном, но мне всегда казалось, что он добрый мальчик в душе. Никому зла не сделает. А вот на что способна его сестра… – Агата сделала выразительный жест.

– Интересно, – Марина помешала сахар в чае. – Откуда у вас такие мысли?

– Не знаю! – Агата хлопнула ладонью по ручке кресла. – А может, и глупости болтаю, ты не слушай все, что говорю. Я от обиды за племянника так, понимаешь? Вообрази: Петер все молол, что Деметрий на демона похож и порчу наводит на семью. Как тебе такое? Пьяный бред, не иначе, – возмущалась она.

Марина задумчиво отложила ложку в сторону.

– Значит, Деметрий рос в вашем доме?

– Так и есть. С малых лет со мной был. Думаю, он бы так и жил, но потом Петер внезапно переменился и даже стал относиться к Деметрию помягче. Помню, это случилось после того, как София сильно заболела. Петер даже пить бросил! Вот этого я от него совсем не ожидала. Что и говорить, это ему только на пользу пошло.

– Деметрий и София много проводили времени вместе?

Агата повернулась к служанке, сделав знак, чтобы та еще налила чаю.

– Да, было такое. Он ведь очень к ней привязан и всегда переживал за сестру. Они близнецы, а такие дети всегда чувствуют друг друга. Правда, у меня сложилось впечатление, что Деметрию больше нужна его сестра, а не наоборот. Она-то никогда не была обделена вниманием. Сначала с ней носился отец, потом брат, а сейчас и муж. А сколько у нее было поклонников! Это даже страшно вообразить. Помню, Петер даже заряжал ружье и ставил его у окна, если вдруг кто в окно полезет. Всякое случалось, хочу тебе сказать. Наша София умела вскружить голову поклонникам. Она и сейчас хороша собой, это после трех детей! Хоть бы чуточку поправилась.

Марине показалось, что в словах тетки мелькнули завистливые нотки. Агата заметила выразительный взгляд и тут же со смехом добавила:

– О, нет, не подумай. Я ей не завидую, хотя, признаюсь, мне никогда не удавалось увидеть собственную талию с тех пор, как я вышла замуж и располнела. А потом и мой супруг отошел в мир иной… ох…

Она снова поднесла платочек к лицу.

– Не в обиду ей будет сказано, но к Деметрию я всегда относилась с большей теплотой. Уж ей любви отмерено предостаточно.

Она сделала паузу, по-особому взглянув на Марину.

– Но, дорогая моя, надеюсь, этот разговор останется между нами?

Девушка поспешила ее заверить, что так и будет.

– Детки у нашей Софии, конечно, очаровательные. Признаюсь, я люблю их. Из нее получилась хорошая мать, а я, грешным делом, в это не верила. София никогда не походила на женщину, созданную для семьи. Наверное, ты подумаешь, что я говорю ужасные вещи, но ты не знала ее до замужества. Она всегда казалась мне довольно ветреной особой, даже поверхностной. А мужчинам что надо? – задала она вопрос, прозвучавший риторически. – Вот!

Агата принялась энергично обмахиваться кружевным веером.

– Тебе кажется, что я бестактна, но мы ведь близкие люди, и к тому же ты сама замужняя дама. Сама понимаешь… – она снова запнулась.

– Понимаю, – пробормотала Марина, поднося дымящуюся чашку ко рту.

– Как только София повзрослела, стало ясно, что она в старых девах не засидится. Такие рано выходят замуж и имеют вздыхающих поклонников под окном. Я удивлена, что Антоний так спокоен на ее счет. На ежегодном городском балу у Софии всегда отбоя нет от ухажеров. Это с тремя детьми-то… подумай только. Но все знают, что София без памяти любит мужа. А еще он отлично стреляет. Красавец! Будь я моложе, сама бы в него влюбилась!

И Агата с треском сложила веер, стукнув им по колену.

– Они нашли друг друга… А у вас как с Деметрием, дорогая? – тетка внезапно сменила тему.

Марина запнулась.

– У нас?

– Не пойми меня неправильно, но я волнуюсь. И не я одна. Вы женаты уже два года, верно?

Девушка кивнула, понимая, к чему клонит Агата.

– Время летит быстро. Не успеешь оглянуться, как пройдут лучшие годы. А деток надо заводить сразу, пока есть здоровье.

Щеки Марины порозовели.

– Не переживайте, мы думаем об этом.

– Только думать мало, моя дорогая. Нужны решительные действия.

Марина откашлялась. Порой Агата высказывалась слишком прямолинейно.

– Вы знаете, что нам с Деметрием сейчас нелегко. Смерть его отца, эти разговоры… Муж много работает и все силы отдает маяку, пациентам. Полагаю, что он взвалил на себя слишком много. А я не могу оставить его и делаю все, чтобы ему помочь.

Агата привстала из кресла и дотянулась морщинистой ладонью к руке Марины, ободряюще похлопав ею.

– Знаю, дорогая. Признаюсь, ты мне нравишься, и я рада, что моему Деметрию досталась такая жена, как ты. Уверена, у вас все будет хорошо.

Этот внезапный разговор многое прояснил.

Марине стало понятно, откуда берутся холодность и закрытость Деметрия. Значит, он такой с самого детства. Но ее встревожило другое: то, чего боялся смотритель, когда его сын был маленьким. Она ведь и сама как-то наблюдала внезапное преображение Деметрия.

Звериная маска порой тревожила ее память, как и случай с матросами. Марина до сих пор не могла ответить, что же произошло ночью в переулке и могло ли ей померещиться то, что увидела. Она до жути боялась об этом думать и предположить, что Петер мог быть прав.

Затем в ее голове проносились какие-то отдельные моменты, которые складывались пока еще в неясную картину. Таинственность, которой Деметрий себя окружал, книги по оккультным наукам, которыми он всегда интересовался, заспиртованные части тел в банках, на которых она боялась смотреть. Посетители, приходившие по ночам, прячущиеся под капюшонами и масками.

Разве людям с чистой совестью есть что скрывать?

А то, как Деметрий относится к сестре?

Он весь менялся, стоило им только встретиться. Разве он когда-нибудь так же смотрел на Марину? И хотя Деметрий стал вести себя иначе и больше проникся к ней, она чувствовала, что в его сердце могло хватить с избытком любви, если бы только пожелал открыть его. Те часы, которые он уделял ей, можно было бы пересчитать по пальцам.

Иногда девушке хотелось упасть на колени и умолять о любви. После их первой близости стало ясно, что за броней холодности и отстраненности скрывался ураган страстей и чувств. Но показывать их чаще Деметрий не собирался по своим причинам.

После той ночи Марина размечталась, что теперь все пойдет по-новому и у них еще будет множество подобных ночей. Но муж разочаровал ее.

Если бы он не находился у нее постоянно на виду, решила бы, что он завел любовницу. Может она в чем-то виновата, раз Деметрий не хотел ее? Марина придирчиво осматривала себя в поисках изъянов: не красавица, но и безобразной бы себя не назвала.

Девушка поняла, что сравнивает себя с сестрой мужа. А сравнивал ли он их когда-нибудь?

Вопросов возникало много, но Марина часто запрещала себе углубляться в них, иначе она могла додуматься то такого, что попросту свело бы ее с ума.

Тем временем она даже не догадывалась, что и в супружеской жизни Софии уже не все так гладко, как когда-то.

Несколько раз София предпринимала попытки разжечь былую страсть, но как только приближалась, чтобы обнять Антония, он уклонялся или уходил. Вставал пораньше, чтобы позавтракать, заняться делами и лишний раз не встречаться с женой. Просить его о внимании ей не позволяла гордость, но ощущение поражения выбивало из равновесия.

София негодовала и злилась, впадая то в истерику, то в холодное молчание. Она пыталась расспросить его о том, что происходит, но Антоний даже не мог внятно объяснить причину.

Главное, было избегать ее пристального взгляда, прикосновений, которые обжигали, словно каленое железо. Он говорил себе, что не должен смотреть на нее, иначе набросится на эту женщину, чтобы снова и снова жадно целовать ее губы, лицо и плечи, как прежде. Ведь чем дольше он находился вдали от нее, тем легче у него становилось на душе. Антоний словно рвал нити между ними, которые опутывали его с ног до головы и привязывали к ней.

Иногда ему хотелось закричать, разбить что-нибудь или… ударить ее. А еще представлял, как мчится к ней, открывает рывком дверь, хватает ее и осыпает бесконечными поцелуями, чтобы забыться в ее объятиях и насладиться их близостью. Но если он не выдержит и сделает так, то потом возненавидит не только ее, но и себя. Поэтому Антоний держался как мог, погружаясь в работу на ферме до изнеможения, чтобы потом прийти в небольшую комнату около детской и там упасть на кровать, погрузившись в спасительный глубокий сон.

Он постоянно спрашивал себя, как так могло случиться, что вдруг осознал страшную силу жены, и почему бы ему просто не подчиниться ей, чтобы все стало, как раньше?

Они были семьей, у них росли дети… Почему в нем открылся этот первобытный страх перед ней?

Откуда это недоверие, будто она обманула его?

Порой ему случалось напиться до чертиков. Пил так, чтобы не мог подняться и пойти к этой ведьме, которая наложила на него ужасное заклятие, от которого он так мучается.

Слуги, конечно, давно обо всем догадались. Они порой испуганно смотрели на него, впрочем, как и дети, которые чувствовали разлад между родителями.

Могли пойти разные слухи, и Антонию этого не хотелось, однако делать вид, что он доволен и счастлив, ему не удавалось. Он старался больше времени уделять малышам, гулять с ними и играть, но стоило Софии появиться рядом, как ему хотелось бежать подальше от нее.

– Это все из-за сгоревших конюшен? – спросила она как-то, когда муж снимал грязные сапоги после полевых работ.

Он замер, обдумывая вопрос, и отбросил сапоги в сторону.

– Не знаю. Отчасти.

София сжала руки и сделала несколько шагов по направлению к нему. Антоний бросил на нее взгляд.

Пробивающиеся сквозь окна солнечные лучи озаряли ее распущенные волосы и длинное зеленое платье. Солнце вспыхивало в ее локонах и в прозрачных камнях ожерелья на длинной шее. На ее лице играла легкая улыбка, почти покорная, но он знал, что это притворство. Она никогда не была покорной. Антоний сделал усилие и отвернулся, сжав зубы.

– Я приму ванну и уеду. Много дел в городе.

– Опять? – в ее голосе послышались нотки разочарования. Антоний испытал злорадное чувство удовлетворения.

– Да, – прозвучал его небрежный ответ. – Опять.

Мужчина ощутил небольшой прилив сил от этой маленькой победы. Вот так, шаг за шагом он избавится от этого коварного наваждения. Пока не увидит, что жена полностью подчиняется ему, ни за что не простит ей свою прежнюю слепую покорность.

Он хотел навсегда стереть с ее лица то неуловимое выражение бесконечного превосходства, которое София всегда демонстрировала.

– Нравится унижать меня? – ее голос зазвенел от ярости.

Кажется, о покорности пока речи не шло. Но он ничего не собирался ей объяснять. Чтобы жена стала кроткой, надо довести ее до черты, до отчаяния. Она должна устать бороться. Настанет и его черед быть снисходительным.

София не знала, что и думать. Отталкивая ее, он провоцировал обратное действие. Теперь она знала наверняка, что не отступится, пока не добьется того, что муж приползет к ней на коленях.

Сильный Антоний еще станет умолять о прощении. Она пообещала себе это еще в тот день, когда он оттолкнул ее. Конечно, она простит его, но не сразу.

София старалась ничем не выдать своей боли, которая настигала ее, как волна.

В детях она должна черпать свою силу. Они ее поддержка и смысл жизни. А муж вернется, как только поймет истинное положение вещей. София убедила саму себя, что в браке случается всякое и теперь настал час испытаний, который они обязаны выдержать с честью. Правда, даже не догадывалась, отчего на самом деле муж так переменился к ней.

Ей стали снится сны, тревожные и беспощадно гнетущие. Становилось страшно, пока она бродила в лабиринте, не находя выхода, а где-то вдалеке раздавались детские крики. Иногда ей снилось зарево пожара и мертвые лошади, молодая женщина просыпалась и долго не могла уснуть. Хотелось побежать к Антонию, прижаться к нему и рассказать, как он нужен ей. Но потом в ней говорила другая София, самоуверенная и гордая, которая заставляла лечь обратно в постель и не предпринимать никаких шагов к примирению.

Иногда, стоя у маленьких кроватей в ночной тиши, она вглядывалась в детские лица и все отчетливее видела в них черты Антония.

Дети спали, раскинув ручки в разные стороны или подложив кулачки под пухлые щеки. Она проводила пальцами по их волосам, гладила по спине, а беспокойные мысли будоражили ее. Что, если дети подрастут и так же покинут ее? Причинят боль? Подвергнут сомнению все, что для нее важно?

София поправляла их одеяльца и шептала, что она-то уж точно их не покинет. Пусть обрушится все вокруг, но она не позволит погибнуть своему миру. Он останется для нее одной, и она пожертвует всем и всеми, ради его спасения.

Затишье перед бурей

В этом году весна пришла гораздо раньше, чем рассчитывали жители острова.

Снег исчез в одночасье, словно по волшебству, обнажив черную землю, голые деревья и кустарники. Отовсюду брызнула яркая и сочная зелень, даря надежду и особую радость, которая приходит каждый год, стоит зиме отступить.

Даже сейчас, когда Деметрий настоял на том, чтобы нанять помощницу по дому Урсулу, Марина все равно вставала рано. Она привыкла к тому, что Деметрий не ночует в их общей постели, так как часто засыпает в лаборатории на кушетке. Знала, что муж любит, когда она приносит ему горячий кофе и хрустящие тосты утром.

Ей это ничего не стоило. Напротив, она чувствовала, что делать его счастливым – ее призвание. По-прежнему хотелось угодить ему, понравиться, видеть благодарность за ее искреннюю любовь.

Напевая, Марина отправилась на кухню, где разожгла огонь и открыла мешок с кофе, чтобы пересыпать часть в ступку. Вдруг что-то насторожило ее.

Сначала она не поняла, в чем дело, но затем принюхалась. Зерна пахли очень странно, и она никак не могла понять, откуда взялся этот запах. Еще вчера с удовольствием пила кофе из этих самых зерен, а сегодня они пахли плесенью.

Ничего не понимая, Марина решила проверить в кладовой, остался ли еще кофе. Она обнаружила еще один мешок. Этот точно должен быть хорошим, но стоило ей открыть его, как тошнотворный запах ударил ей в лицо со всей силы. Она ощутила, как к горлу подкатывает горечь.

Деметрий тем временем вышел из лаборатории. Марина не принесла ему кофе, нарушив их маленькую традицию. В коридоре он услышал звуки, доносящиеся из уборной, и нахмурился. Постучав и приоткрыв дверь, он увидел жену, стоящую на коленях. Ее тошнило.

– Тебе плохо? – Деметрий забеспокоился, войдя в уборную, чтобы помочь ей, но она замахала на него руками, отворачиваясь.

– Марина…

– Прошу, не смотри.

Ее голос звучал умоляюще.

– Ты отравилась? Давай, я осмотрю тебя.

Она застонала. Не слушая ее протесты, он помог ей встать и умыться, а затем отправил в постель.

– Кофе, кажется, испортился, – произнесла она извиняющимся тоном.

– Не беспокойся. Я позову Урсулу, она приготовит завтрак.

Вскоре стало очевидно, что как первый, так и второй мешок с кофе благоухал своим естественным ароматом без малейшего намека на плесень. Деметрий вернулся из кухни, присел рядом с Мариной, поглядел на ее бледное лицо и внезапно все понял. Он положил руку ей на живот и прислушался к своим ощущениям. Жена наблюдала за ним, ничего не понимая.

– Мне кажется, – проговорил он, растягивая слова, – я знаю причину.

Затем выразительно посмотрел на нее.

– Милая Марина, ты беременна.

Тон его был совершенно спокойным.

– Конечно, я еще осмотрю тебя, но должен заверить, что у тебя примерно седьмая неделя.

Она смотрела на него, совершенно потрясенная его словами.

– Разве это возможно?

Казалось, она вот-вот лишится сознания.

– А почему бы и нет?

Ребенок! Марина уставилась в потолок и зажмурилась.

– Дыши глубже, – донесся до нее ровный голос ее мужа. – Не стоит так переживать.

Она открыла глаза и снова уставилась на него, не в силах поверить в то, что он говорил.

– Как? Как ты это понял, если даже я не знаю?

– О, – он усмехнулся, – это моя работа.

– Но… – от потрясения она замолчала, не в состоянии подобрать нужные слова, а потом разразилась такими рыданиями, что с кухни прибежала Урсула, испугавшись, что с хозяйкой случилась беда. Деметрий отправил ее обратно, уверив, что ей больше стоит сейчас беспокоиться о завтраке для Марины.

Он терпеливо ждал, пока пройдет этот приступ радости и неверия, поглаживал жену по плечам и голове, а затем вытер ей мокрые щеки.

– Я люблю тебя, – выдавила она. – Я очень счастлива, слышишь меня, Деметрий?

Он слышал. Затем наклонился и обнял ее, чтобы не пришлось говорить слов, которых ему все еще не хотелось произносить. Но она восприняла этот жест как проявление любви и благодарно прижалась к нему.

А вдруг это тоже будут близнецы? Размечтавшись, Марина унеслась далеко в своих фантазиях. У них будет много детей. Как же она ждала этого!

Вот Бог и услышал ее молитвы.

Когда жена уснула после завтрака, Деметрий какое-то время неподвижно сидел около нее, глядя на ее безмятежный профиль, а потом встал и приблизился к окну.

Сквозь ветки с распускающимися почками виднелся старый маяк. Словно желая тронуть его рукой, Деметрий прикоснулся к оконному стеклу, но ощутил лишь холод под пальцами. Он фокусировал взгляд то на стены маяка, то на собственное отражение, словно сливаясь с ним.

Значит, он все-таки станет отцом.

Деметрий попытался произнести это слово про себя на разные лады, а потом и вслух. Скоро их жизнь, нет, его жизнь изменится, и это неизбежно.

Он представил, как берет новорожденного младенца на руки, баюкает, напевает колыбельную. Вот они вместе с Мариной прогуливаются вдоль океана, разговаривают о будущем их ребенка или, например, сидят в городском кафе на улице, под зонтиком, а мимо идут их знакомые и приветливо машут им.

Деметрий внезапно покрылся ледяным потом. Его стала бить мелкая дрожь, а во рту появился противный металлический привкус. Он поразился этой реакции.

Ему не должно быть страшно. Он справлялся и не с такими трудностями. Это всего лишь младенец. Плод, который еще не сформировался!

И еще ему известно все о своих и чужих страхах, поэтому он просто обязан взять себя в руки. Если понимаешь причину, то бороться с ней гораздо легче. А он как раз понимал.

– Ты довольно жалок, – сказал Деметрий своему отражению. – Если еще не готов быть отцом и мужем, по крайней мере оставайся хорошим врачом. Это тебе по плечу?

Он осторожно оглянулся и тихо приблизился к постели. Марина спала глубоким сном. На ее лице появилось новое выражение, которого раньше он не замечал. Кажется, жена была по-настоящему счастлива. Деметрий в какой-то степени позавидовал ей. Сам он редко испытывал счастье, и это терзало его. Казалось бы, что проще? Если хочешь быть счастливым – будь таким!

Вспомнились слова Софии, когда она посмеялась над ним и сказала, что он зануда. Видимо, так оно и есть. Хорошо, что он еще не начал ворчать и изводить близких.

У него еще есть время. Около семи-восьми месяцев, чтобы подготовиться и осознать новую роль.

Больше он не будет убегать.

Никогда.

Когда новость о беременности Марины достигла ушей тети Агаты, она тут же устроила небольшой прием, чтобы отпраздновать радостное событие.

На входе в дом Марину и Деметрия осыпали лепестками роз, словно они были молодоженами, а потом скрипач заиграл веселую музыку. Побывав в объятиях тетушки Агаты, крепко поцеловавшей каждого из них, они прошли в гостиную, где уже накрыли стол.

Окна были приоткрыты, и в комнаты врывался ветер, отчего пламя свечей словно пританцовывало. Кажется, достали весь спрятанный хрусталь и фарфор, чтобы придать вечеру особую торжественность.

Многие гости уже сидели за большим круглым столом. Была там и София. Деметрий сразу заметил, какие глубокие тени залегают у нее под глазами. Она осунулась и похудела. Он не на шутку встревожился. София не должна выглядеть такой потерянной. Это просто не в ее природе.

Он оставил Марину, извинившись, и сел рядом с сестрой. Она пила красное вино, и, кажется, это был не первый бокал.

– Твоя жена хорошо выглядит. Разве ее не тошнит постоянно? – спросила она, делая глоток вина.

– Я даю ей особую микстуру. София, я очень обеспокоен. Ты плохо себя чувствуешь.

Это был не вопрос. Она перевела на него взгляд. Ее густо накрашенные ресницы затрепетали, и часть краски немного осыпалась на веки. Деметрию захотелось взять сестру за руку и увести отсюда, туда, где не будет всех этих людей.

– Перестань, – она слабо улыбнулась. – Тебе сейчас нужно не обо мне беспокоиться.

– Но я не могу не беспокоиться. Я чувствую, нет, знаю, что тебе плохо. И предпочел бы, чтобы ты рассказала об этом сама.

София посмотрела на опустевшее дно бокала и протянула его брату.

– Будь так добр, налей еще.

Деметрий помедлил, затем взял бокал и наполнил его.

– Не в моих правилах читать нотации, но я не позволю тебе страдать. Где твой муж?

София скривилась.

– Он… занят. Слишком много работы. Впрочем, как и у тебя. Не так ли?

Он встретил ее упрекающий взгляд и чуть не застонал: в его глубине читалась невыразимая боль. Как же он мог упустить это?

– Прости меня… прости…

Ему хотелось упасть на колени и прижаться головой к ногам сестры. Ее одиночество показалось ему гораздо страшнее его собственного.

– Перестань, – повторила она. – Не смотри так, будто я безнадежно больна.

– Почему ты не пришла ко мне сразу?

София поставила пустой бокал на стол.

– Не знаю, что ответить. Все еще думаю, что смогу разобраться сама.

– Что он делает с тобой?

Деметрий чуть не выкрикнул эту фразу. Гости стали оглядываться. Он тут же понизил голос.

– Прошу тебя, – зашептала она. – Не здесь.

Сестра подняла голову и натянуто улыбнулась, пытаясь вернуть себе царственное выражение.

– На самом деле, не все так уж и плохо. Просто…

Ее зрачки вдруг расширились, и она схватила его за руку.

– Ты любишь меня?

Этот вопрос вызвал у него головокружение. Ему даже пришлось опереться о край стола, чтобы не потерять равновесие. Как она может спрашивать такое? Неужели это не очевидно?

– Ты знаешь, что люблю. Ведь ты моя сестра.

Молодая женщина кивнула, расправляя складки на платье. Когда София снова посмотрела на него, он заметил переливающиеся капли на ее ресницах.

– Мне давно такого не говорили.

Деметрий ощутил, как в нем поднимается черная волна. Все исчезло вокруг, кроме них, кроме нее. Она сидела в кресле, поникнув, словно прекрасный цветок, который увял, когда его срезали и забыли поставить в воду.

– Если хочешь, бери детей и переезжай к нам. Места хватит всем. Обещаю, мы будем счастливы.

Она снова улыбнулась, но покачала головой.

– Еще слишком рано сдаваться. Я не готова отступить.

– Отступить от чего? Если он обижает тебя, позволь мне хотя бы поговорить с ним, он не посмеет…

– Деметрий, хватит. Прошу тебя. Мне лишь нужна моя семья: мой муж и мои дети, мой дом. Понимаешь?

Они смотрели друг на друга со смесью разочарования, тоски и тревоги.

– Как же мне помочь тебе тогда?

– О, – София встрепенулась, словно приходя в себя. – Налей мне еще вина.

Ему пришлось подчиниться, хотя вовсе не хотелось этого делать.

– Выпью за тебя, твоего ребенка и твою жену. А вот и она, кстати. Нет, правда, Марина похорошела. Ты должен был это заметить.

Сейчас София снова становилась похожа на саму себя: зазвучали игривые нотки и показались ямочки на щеках. Но затравленное выражение в глубине глаз осталось, хотя она отчаянно постаралась его спрятать поглубже.

Марина тем временем давно наблюдала за ними. Она тоже хотела казаться веселой, но увиденное мешало ей. Как же разобраться во всем этом?

Он думал, что сейчас жена подойдет к ним и ситуация будет неловкой, но она осталась на своем прежнем месте и даже заговорила с одним из приглашенных.

Снова она проявляла чудеса такта, и за одно это качество Деметрию хотелось поблагодарить ее, дорогого и близкого друга, занимающего определенное место в его сердце. И все же в центре была другая женщина. Она проросла там намертво, прикипела к нему. Кажется, это случилось еще в материнской утробе, и он бессилен что-либо изменить.

Ужин показался бы Деметрию невыносимо долгим, если бы не София. Она много пила, смеялась и шутила. Слишком много. Он все время следил за ней, боясь, что сестра скажет что-то лишнее, но этого не произошло.

Все бокалы поднимались сегодня в честь молодой семьи племянника Агаты, и она с удовольствием чествовала его, как и все прочие, желая ему процветания и любви.

То, как вела сначала себя София, не ускользнуло от внимания Марины. Раньше она бы не решилась расспрашивать мужа, но теперь почувствовала себя сильнее. У нее появилась новая цель в жизни. Ее мечта должна осуществиться. Поэтому, выбрав удачный момент, когда гости стали расходиться и они сами сели в коляску, Марина поинтересовалась, что так могло опечалить Софию.

Деметрий молчал. Он не знал, как ему следует ответить. Лгать или делиться печалями сестры не хотелось.

Но Марина продолжала вежливо и настойчиво его расспрашивать. Он несколько удивился ее напору. Пришлось сказать, что София немного повздорила с мужем, что такое случается в семьях, поэтому волноваться не стоит, а уж в ее положении тем более.

Марина успокоилась и поняла, что он говорит правду. Спустя неделю ей довелось самой увидеть подтверждение этим словам, когда она отправилась на большой городской рынок, чтобы в одной из лавок присмотреть детские вещи. Девушка полагала, что еще рано покупать их, но ей не терпелось подержать в руках крошечные башмачки и шляпки.

Ей приглянулись разноцветные погремушки, деревянная расписная колыбелька и вязаные вещи, хотя приобрести сразу все эти сокровища она не решилась из некоторого суеверного страха.

Ребенок должен был появиться где-то в начале зимы, если она все правильно посчитала. Деметрий заверил, что беременность развивается нормально и ей не о чем беспокоиться. Она доверяла ему, а потому не собиралась ложиться в кровать и тратить время впустую. Ей нужно еще многое успеть до родов, и она, как и прежде, будет помогать своему мужу.

Теперь они связаны навеки.

От этих мыслей Марина начинала улыбаться, снова и снова пересматривая премилые вещи в городской лавке.

Она не удержалась и все же купила одни башмачки. Марина не знала, мальчик родится или девочка, поэтому выбрала желтые. Молодая женщина задумала, что жизнь ее ребенка будет такой же радостной и яркой.

Пребывая в приподнятом настроении, она решила прогуляться через городской парк, чтобы потом выйти к площади и зайти к тете Агате, которую полюбила как родную мать.

Солнце мягко грело, зовя насладиться нежным теплом. Марина с удовольствием брела по дорожкам, любовно прижимая к себе бумажный сверток, который спрячет дома подальше от любопытных глаз.

Садиться на землю еще было рановато, поэтому кое-где выставляли шезлонги, чтобы горожане могли отдохнуть после прогулки. В центре парка расположился кафетерий со столами и креслами. Марина только подумала занять один из свободных шезлонгов, выпить кофе, как ее внимание привлекла одна пара.

Женщина была одета по последней моде. Она опиралась на кружевной зонтик, поигрывая им в воздухе. Ее лицо и волосы скрывались под широкой шляпкой с вуалью, а фигура была стройной, хотя и чуть полноватой. Но Марина могла точно сказать, что никогда не видела ее раньше.

Мужчина стоял к ней спиной и ждал, когда к ним подойдет официант, чтобы сделать заказ. Низко надвинутая шляпа скрывала лицо. Дорогой костюм прекрасного кроя хорошо сидел на нем, подчеркивая стать: под пиджаком и рубашкой играли крепкие мускулы.

То, как он двигался, наклонялся к своей спутнице, казалось Марине смутно знакомым. Но подойти близко она не могла, чтобы не раскрыть себя. Она села в свой шезлонг так, чтобы сидеть боком от интересной пары и иметь возможность издалека наблюдать за ними.

Мужчина сделал заказ и уселся рядом с дамой, придвинув свой шезлонг. Иногда он привставал и наклонялся к ней, чтобы что-то сказать, отчего ее плечи тряслись от смеха. Характер его движений становился более интимным, а прикосновения мужчины и женщины более продолжительными.

Только влюбленные могли позволить себе подобные вольности на публике. Однако становилось любопытно, отчего мужчина казался таким знакомым?

Закуски и напитки уже стояли на маленьком столике, и мужчина протянул бокал своей спутнице, чтобы та выпила его, а затем придвинулся еще ближе и быстро поцеловал ее в губы.

Кофе, который принесли Марине, давно остыл. Она даже забыла о нем, увлекшись наблюдением. Затем положила на край стола деньги, встала, надвинув шляпку на одну сторону лица. Закутавшись в шерстяную шаль, Марина медленно пошла вдоль шезлонгов, приближаясь к паре. Мужчина и женщина были поглощены друг другом. Марина слышала, как они смеются, и мужской смех, а потом и голос заставили ее вздрогнуть.

Еще с десяток шагов, и она поравняется с ними. Но тут мужчина сделал неловкое движение рукой, сдвинув шляпу на затылок, и Марина узнала его.

Сердце так и застучало у нее в груди. Она не расстроилась, но удивилась и встревожилась. Развернувшись, Марина поспешила прочь, чтобы мужчина не увидел ее.

Бедная, бедная София. Знает ли она, что ее муж развлекается с другой женщиной? И как это, должно быть, унизительно для гордой красавицы.

Антоний, в отличие от своей жены, в хандру не впадал, а казался вполне довольным. Марина замедлила шаг и обернулась. Антоний снова надел шляпу, но это не мешало ему целовать незнакомую ей женщину.

Значит, она не ошиблась.

София, почувствовав себя отвергнутой, и правда, была подавлена.

Не в состоянии примириться с этим фактом, она не позволила себе долго плакать и убиваться. Молодая красавица по-прежнему наряжалась и делала прически, даже если муж видел ее мельком. Он ни на секунду не должен был заподозрить, будто она впала в тоску.

Гордость – это единственное, что могло удержать ее и не дать впасть в отчаяние, и она цеплялась за это чувство, подкармливая его. И не понимала, что ее заносчивость лишь отталкивала.

Сперва Антоний и не собирался искать утешения с другой женщиной. Ему хотелось, чтобы София успокоилась и дала ему время на переосмысление их отношений. Но в какой-то миг понял, что ничего не будет как прежде. По крайней мере, простить ее он так и не смог, впрочем, как и самого себя. Ему нужно отвлечься хоть ненадолго, чтобы заглушить растущее негодование.

Ханна была вдовой землевладельца, скончавшегося две зимы назад. Ее покойный муж занимался разведением овец и оставил супруге вполне приличное состояние. С Антонием они познакомились на одной из сельскохозяйственных выставок, но тогда еще его не посещали мысли насчет нее. Вдова показалась ему здравомыслящей особой с приятной внешностью, но можно ли сравнивать ее с Софией?

София была огненным солнцем и центром притяжения, а Ханна – скромным теплым лучиком. Последняя во много раз уступала жене Антония: в красоте, в очаровании, в необузданной энергии. И все же в ней было нечто такое, что понравилось Антонию, хотя он далеко не сразу себе в этом признался.

Она не вызывала желания соперничать с ней или что-то доказывать. И в пору непростых отношений с женой Антоний вдруг осознал, что ему не хватает именно простоты и уюта, ощущаемые рядом с Ханной.

В молодости он жаждал всякого рода авантюр и искал встреч с роковыми женщинами, с которыми переживал целый вихрь непередаваемых чувств. Но теперь он был словно уставший странник, который когда-то покинул родной дом от скуки в поисках приключений, а сейчас вновь возвращается в родные края, чтобы найти желанный покой.

Вдова понимала, что Антоний женат и связан определенными обязательствами, но с момента их первой встречи не могла запретить себе думать о нем. Ее покойный муж был приличным и уважаемым человеком, но он умер, и значило ли это, что теперь она должна похоронить себя вместе с ним?

Детьми они не обзавелись, и порой становилось страшно от мыслей, что ей придется стареть одной в своем большом доме. Она продолжила дело своего супруга и, надо сказать, делала это неплохо, однако понимала, что ей просто необходима мужская поддержка. Ханна была из тех женщин, которые чувствуют себя уверенно лишь в том случае, если рядом находится достойный мужчина.

Поэтому, когда Антоний оказался на пороге ее дома, вдова не пришла в замешательство. Гость сказал, что проезжал мимо и решил воспользоваться ее приглашением, чтобы взглянуть на загоны овец, которыми он якобы сильно заинтересовался.

Они оба понимали истинную цель его визита, но решили соблюсти все приличия.

Хозяйка дома лично сопроводила гостя к загонам, они поговорили на отвлеченные темы, бросая друг на друга недвусмысленные взгляды. Для вида Ханна расспросила Антония о жене и детях, о том, каких лошадей он приобрел, а он в свою очередь узнал, как обстоят дела с продажей овец и с управлением фермы.

Антоний намеренно отказался от вежливо предложенного обеда, а затем они распрощались, весьма довольные результатом. Антоний понял, что ему здесь рады, а женское чутье подсказало Ханне, что у него далеко не все так хорошо в семейной жизни, как он говорит.

Встреча с вдовой дала надежду выбраться из глубокого омута, в который он когда-то столь необдуманно нырнул.

Получив приглашение бывать у нее так часто, как это возможно, Антоний с радостью воспользовался этим. Для вида они соблюдали приличия, и заподозрить их в чем-то было нельзя. Оба держались подчеркнуто вежливо, но отстраненно, словно между ними исключительно деловые отношения.

Но когда им, наконец, удалось остаться наедине, Антоний приятно удивился своими впечатлениям.

Любовь представлялась ему как поле битвы, где нужно завоевывать, сражаться, прикладывать усилия, где женщина не только цель и награда, но и его соперник на поле брани. Так было с Софией. От этого лишь обострялись чувства и желание. Иначе как любить свой приз, если он достанется слишком легко?

Но с Ханной все оказалось совсем иначе. Она сразу дала понять, что не надо ломать копья и стрелы, а вместо битвы можно насладиться миром и тишиной. Ханна оказалась необыкновенно ласковой и нежной. Та покорность, которую искал Антоний в Софии, раскрылась для него в этой милой женщине. Ее кроткий, но строгий нрав, совершенно очаровал его.

Это так понравилось Антонию, что впервые на несколько часов он совершенно забыл о своей жене.

Несмотря на новое увлечение, Антоний все еще не думал о разводе, который в их краях считался делом недостойным. А ведь у него еще трое детей! Он преисполнился решимости преподать Софии хороший урок. Но даже если она образумится, сможет ли он вернуться к ней? Их жизнь уже не станет прежней, это совершенно очевидно.

Антоний еще не позволял себе размышлять, что случится дальше. Слишком многое поставлено на карту, и он не мог рисковать. Всякое резкое действие будет иметь необратимые последствия, поэтому он подумал, что пусть все идет своим чередом.

Для вида он покупал овец у Ханны, объясняя это желанием помочь безутешной вдове, на чьи хрупкие плечи легло управление большой фермой. Кроме того, в числе прочих прихожан он несколько раз пожертвовал деньги церкви и в общество помощи вдовам и сиротам, призывая делать это других землевладельцев и состоятельных фермеров.

В городке жило много вдов, но Антоний позаботился о том, чтобы навестить каждую и чем-то помочь. Вскоре его единогласно избрали главным попечителем общества помощи нуждающимся, что прибавило ему авторитета.

София, наказанная холодностью мужа, мучительно переживала его безразличие.

Недавно он носил ее на руках и делал все, что она пожелает. А сейчас не смотрит ей в глаза и старательно избегает встреч. Может, это из-за того, что она заставляла его поступать так, как хотелось ей? Но когда-то он на это не жаловался, и их любовь казалась нерушимой. Как же случилось, что Антоний так переменился? Сумел противостоять ей?

Как посмел?

Однажды ночью София зашла в комнату, где спал муж. Антонию снился тревожный сон: он шел по бесконечному темному коридору, пытаясь найти хоть одну дверь, а потом столкнулся с кем-то. Женщина прижалась к нему, чтобы поцеловать, и он ответил ей, погружая пальцы в ее густые волосы, вдыхая аромат ее кожи.

– Как же я люблю тебя…

Он узнал этот голос, узнал эту женщину, ее тело и… открыл глаза. И это уже был не сон.

Коридор исчез. Его жена из плоти и крови, теплая и прекрасная, лежала рядом, озаряемая светом ярко горящего ночника, опиралась на локти, и в полумраке ее взгляд впивался в него. Антоний оцепенел, не в состоянии пошевелиться, пока она так смотрела, и возникло ощущение, что его прижало огромным камнем.

Он знал, что нужно закрыть глаза, иначе сейчас она получит то, что хотела. И он снова станет ее безвольным рабом. Ему хотелось закричать, оттолкнуть ее изо всех сил, но она словно вампир сковала его незримыми путами, торжествующе улыбаясь.

Ее рот скривился в торжествующей улыбке.

Подчинившись ее воле, потом он возненавидел жену за эту ночь еще больше прежнего.

Утром она, словно ничего не случилось, легко и радостно щебетала за накрытым столом, и в ней не было ничего от той дьяволицы, что замутила его разум. На ней отлично сидело прелестное розовое платье, оттенявшее легкий румянец ее щек.

Когда отношения между ними разладились, она вся как-то потухла, словно внутри погас всепожирающий огонь. Ему было и жалко ее, и в то же время нравилось видеть опустошенной, словно она лишилась своего могущества. А сейчас этот огонь появился вновь.

Если так и дальше пойдет, ее пламя выжжет его дотла, от него ничего не останется.

Да кто же она на самом деле?

Он потрясенно смотрел на нее, не зная, как поступить. Теперь ему не будет покоя в собственном доме? Он боится собственную жену? Боится женщину?

Антоний встал из-за стола, не в состоянии находиться рядом с ней. Как же искусно она притворялась! Как мастерски вводила в заблуждение! Больше он не позволит ей наслаждаться победой. Он даже видел, как про себя она смеется над ним и словно говорит, какое он ничтожество.

Ничего. Он еще укажет ее место.

София, и правда, упивалась триумфом. Она поняла, как нужно действовать. Сила внутри нее говорила, что она способна на большее. Если Антоний вздумал упрямиться, то она возьмется за него как следует.

И хотя муж стал запирать от нее дверь, она поняла, что он сопротивляется из желания насолить ей, и теперь буквально бегал от нее, не позволяя толком приблизиться. Это казалось смешным и нелепым, но только сейчас Софии было уже не до смеха.

Женщина поморщилась от досады. Как заставить его снова быть послушным? Муж так переменился к ней. Может, догадался, что она намеренно использовала свою силу?

Не может же она, право, привязать его к стулу… От этой мысли София даже рассмеялась, и у нее поднялось настроение. София и раньше знала цену своей красоте, своему очарованию и умению настоять на своем, способности воздействовать на мужчин. Ей не могло и не должно быть равных. По крайней мере, здесь.

София догадывалась, что не только одна ее красота имеет сильное воздействие, чувствовала нечто другое – огромное, могущественное, что часто в ней дремало, а потом вырывалось наружу, когда она нуждалась в этом. Женщина не могла дать определения этому чувству, но понимала, что обладает способностью влиять на людей.

Еще давно она заметила, что, если пристально смотреть в глаза собеседнику, он становится менее подвижным и словно каменеет, что такое воздействие кажется гораздо естественнее, когда она находится в хорошем расположении духа и улыбается собеседнику. Таким образом, она как бы легко обманывает его доверие. В этот момент человек попадает не только под очарование Софии, но и под влияние ее чар.

Ей казалось это забавным, и она не раз проделывала этот фокус с людьми. Особенно это удавалось с мужчинами. Впрочем, ей еще не доводилось заставлять какую-нибудь особу женского пола делать то, что хочет она, лишь потому, что они не слишком ее интересовали.

Раньше София не задумывалась об этом. Но в какой-то момент ее осенила новая мысль. Что еще можно делать с такими способностями и можно ли их развивать?

Размышляя об этом, впрочем, она зашла в тупик. Даже если заставить Антония возвращаться к ней снова и снова таким способом, будет ли это означать, что он снова любит ее? А может, делает это лишь потому, что не в состоянии противостоять ей? Нужен ли ей столь безвольный муж?

София схватила маленькую статуэтку с каминной полки и с яростью швырнула о стену. Осколки разлетелись во все стороны, и один оставил царапину на предплечье.

Ей не было больно. Она равнодушно стерла кровь, и, не мигая, уставилась в большое зеркало, откуда на нее смотрела красивая молодая женщина с горящими глазами. Невольно она залюбовалась собственным отражением.

Так почему же он избегает ее???

Горничная, взяв поднос на кухне, поставила на него фарфоровый чайник и чашку с блюдцем, а затем поднялась наверх. Приближаясь к комнате Софии, она услышала женский голос, который с кем-то спорил. Горничная нахмурилась, испугавшись, что к Софии кто-то пришел, а она не позаботилась о том, чтобы поставить вторую чашку. Хозяйка будет недовольна.

Лучше сейчас извиниться и сбегать вниз за чашкой, а заодно узнать, не нужно ли чего-нибудь еще. Открыв дверь, горничная увидела сидящую за туалетным столиком Софию. Та расчесывала длинные волосы, напевая.

– Поставь поднос сюда. Спасибо, Герта.

Горничная оглянулась. Но где же гостья, которую она только что слышала? Она была уверена, что минуту назад за дверью звучал еще посторонний голос. Один принадлежал хозяйке, а второй не был ей знаком. Герта посмотрела на Софию и невольно вздрогнула, заметив ее пристальный взгляд в отражении.

– Ты что-то хочешь сказать? – спросила она, поигрывая щеткой.

– Я… не знаю. Мне показалось, что к вам кто-то пришел.

София подняла брови.

– Почему ты так решила?

Горничная покраснела.

– Извините, сейчас вижу, что ошиблась. Мне показалось, что в комнате кроме вас есть еще кто-то. Я слышала еще один женский голос.

– Ах, вот как. Теперь ты видишь, что я одна?

Герта кивнула, виновато глядя в пол.

София усмехнулась и снова принялась расчесывать волосы.

– Ничего. Это случается. Наверное, ты очень переутомилась. Иди, пока ты мне не нужна.

Горничная послушно вышла, пытаясь вспомнить тот момент, когда зазвучал другой голос. Должно быть, она действительно устала, раз ей чудится подобное? Ну и ну. Раньше она за собой такого не замечала.

Видимо, нужно как следует выспаться, пока она не начала видеть призраков в темных углах.

Буря

Июль выдался жарким.

Остров захватила буйная зелень, а в полях и на городских клумбах желтым, фиолетовым и красным распустились цветы. Ночь дарила долгожданную прохладу, чтобы дать передышку от изнуряющей жары, которая, набирая силу еще в утренние часы, дышала в распахнутые окна горожан.

– Черт знает, что творится, – бурчали рыбаки и фермеры. – Зимой зуб на зуб не попадал, а теперь изжаримся тут заживо.

С одиннадцати утра до четырех часов дня на улицах города не видно было жителей, разве что посыльных, или торговцев, или редких покупателей. Прохожие передвигались по тенистой стороне улицы, ускоряли шаг, закрываясь шляпами и зонтиками.

Дождя не видели уже три недели, и священники во время воскресных служб призывали горожан молиться о нем.

Антония не менее других заботил такой сухостой на ферме. Чтобы спасти сад и урожай, нужно много воды, но ее не хватало. И хотя Антоний заплатил огромную сумму за новую оросительную систему, он беспокоился, что этих мер мало.

Последнее время он все чаще наведывался к Ханне, находя в ее обществе столь необходимую поддержку и утешение. Мужчина так осмелел, что даже вывозил ее несколько раз в город, хотя она и предостерегала его: их особые отношения могли заметить.

Антонию нравилось такое благоразумие, но он старался преподнести их общение в глазах других людей как дружеское. Когда, как ему казалось, их никто не узнает или не видит, он позволял себе целовать ее украдкой или обнимать.

Осознав, что София странным способом воздействует на него, он долго не мог прийти в себя.

Антоний подметил одну странность, на которую следовало обратить внимание давно. Едва у них возникали разногласия, София подходила вплотную к нему и начинала смотреть так, что он лишался сил. Могла взять его за руку или приобнять, и от этого, – он мог поклясться! – у него будто отнимались ноги и язык. Это воздействие не всегда было одинаковым, но результат казался всегда приблизительно похожим.

София непостижимым образом добивалась желаемого.

Он пытался вспомнить тот самый миг, когда терял самообладание, но толком не мог сделать этого, будто проваливался в кратковременный сон или забытье. Это черт знает что такое! Неужели она..?

Антоний хватался за голову, не в состоянии поверить этому или самому себе.

Разве такое бывает? Откуда у нее это?

Да и что, впрочем, он знает о ней? Она дочь покойного смотрителя маяка. О ее матери он совсем ничего не знает. Брат у нее странный, это точно. Но София не была такой, когда он ее встретил, а показалась непосредственной, живой, веселой, яркой и, конечно, обольстительной. Ее красота сбила с ног, но только насмотревшись на нее досыта, он словно прозрел.

Теперь Антоний задыхался от ее внимания, казавшегося ему чрезвычайно навязчивым, будто его окрутили неведомые путы, крепкие и беспощадные. Но он тоже не промах! Не даст себя окончательно одурачить. Жаль только, что он не понял, кем она являлась на самом деле еще тогда, в самом начале их знакомства.

Должно быть, его как дурака, околдовали. Нужно было прожить с ней столько лет, чтобы распознать в ней… коварную ведьму.

А его любовь? Была ли она настоящей или вызвана сильным внушением?

Во всяком случае он точно не позволит, чтобы им управляла женщина, да еще и таким низким преступным образом. Теперь он ее к себе близко не подпустит!

В один из очередных жарких дней, которые чередой тянулись друг за другом, горожане и жители окрестных деревень с утра поспешили к океанскому берегу.

С тех пор как солнце принялось нещадно палить дни напролет, провести время у воды было замечательной идеей. Не всякое лето выдавалось таким жарким, чтобы хотелось искупаться в океане, а тут осень всех удивила, став каким-то невероятным исключением.

Деметрий, стоя на вершине маяка, наблюдал за частью пляжа и скалами. Давно он не видел столь спокойного океана, который сейчас будто спал, убаюканный пробудившимся теплом.

Выполнив обязанности смотрителя маяка, он приступал к своим любимым исследованиям. Чтобы не бегать в лабораторию, которая находилась в доме, он обустроил ее прямо на маяке.

Молодой человек умудрился разместить здесь стол для опытов, пробирки, банки и инструменты, а также прочие необходимые ему вещи. Он был уверен, что здесь его никто не побеспокоит, особенно если он закроет дверь. Ему не хотелось, чтобы повторилось то, что случилось в ту ночь, когда умер отец. Он много раз задавал себе вопрос, случилось бы это, если бы старый Петер не зашел к нему в лабораторию в тот самый момент?

Деметрий вздохнул и перевел взгляд с горизонта на заполняющийся людьми пляж. Скоро и к нему придут нуждающиеся в помощи. Он закрыл журнал и покинул свой пост. Ожили чугунные ступени под гулкими шагами, и эти звуки внезапно напомнили ему погребальный колокольный звон.

Марина хлопотала на кухне. Деметрий заметил, что она стала гораздо чаще улыбаться, с тех пор как узнала о беременности. Видимо, это по-настоящему делало ее счастливой. Он радовался этому.

– Как себя чувствуешь?

Марина провела рукой по животу, который уже заметно округлился, и улыбка осветила ее лицо.

– Превосходно! И как иначе, если я счастлива?

С этим было трудно поспорить.

– Только тебе не нужно столько времени проводить на кухне. Становится слишком жарко.

– Не беспокойся, – Марина бросила на мужа благодарный взгляд, – я сразу уйду, как только почувствую признаки усталости.

– Рассчитываю на твое благоразумие.

У дверей он остановился, словно вспомнив что-то. Марина смотрела на него, выжидая. Он потер лоб.

– Что-то хочешь сказать?

Деметрий засунул руки в карманы.

– И да, и нет… Сегодня ночью перестал работать радиоприемник, а я хотел узнать прогноз погоды.

Марина перекинула полотенце через плечо.

– Боюсь, что ничего нового не произойдет и мы еще немного помучаемся с этой жарой. На небе ни облачка!

Так и было, хотя…

Что за странное чувство какого-то тревожного ожидания?

Откуда оно взялось?

Размышляя над этим, мужчина отправился в лабораторию, плотно закрыл за собой дверь и повернул ключ в замке. Теперь можно не опасаться внезапного вторжения.

Высокий деревянный стол, покрытый листом цинка, испещренный царапинами и вмятинами, пустовал. Деметрий убрал все лишнее еще вчера, собираясь провести эксперимент, идея которого не давала ему уснуть, закрыл высокие ставни, чтобы на стол не падали прямые солнечные лучи, а затем приступил к задуманному…

Несколько часов спустя он отложил хирургические инструменты и отодвинул от себя керосиновую лампу. Тыльной стороной руки Деметрий вытер мокрый лоб. Заранее нельзя было сказать, насколько удачен опыт, но он чувствовал, что сейчас приблизился к цели, как никогда прежде.

Он снял фартук, повесил его на спинку стула и покинул лабораторию, закрыв дверь на ключ.

Сильный сквозняк пронесся по коридору, а затем где-то с силой хлопнуло окно. Раздался звук бьющегося стекла, и сквозняк усилился. Послышалось завывание ветра, и глухой протяжный гул раздался где-то над домом.

Кажется, начиналась гроза.

Деметрий выглянул наружу. Ветер швырял кроны могучих деревьев из стороны в сторону, легко сгибая их до земли, а над океаном между тем расползалась громадная сизая туча. Низкий туман клубился по воде, отчего вздыбившийся океан и небо сливались воедино. Яркие вспышки молний разрезали надвигающуюся тьму, и скоро это крутящееся чернильное облако должно было накрыть их.

Внезапно чувство глубокого несчастья затопило мужчину целиком: он вспомнил о сестре.

Мысль о ней буквально взорвалась в голове, будто она звала его.

Софии нужна помощь!

Ветер бил в окна, неся с собой ветки и песок. Его яростный свист разносился эхом по всему дому, отражаясь от стен и коридоров. Деметрий набросил на себя куртку. Ведомый этим зовом, он не мог оставаться в стороне. Это выше его сил, выше всякой логики и понимания. Даже если бы он сейчас был болен и слаб, то нашел бы способ добраться до нее.

В дверях он столкнулся с женой. Что он мог ей сказать?

– Марина, – он схватил ее за плечи. – Оставайся в доме, хорошо?

Она с непониманием смотрела на него.

– Я должен идти.

На ее лице отразилось неверие, а потом ужас.

– Но зачем? Такая буря!

Что за страшная штука – жизнь. Как можно описать то, что сейчас творилось внутри него?

Тут Марина догадалась, о чем речь.

– Кому-то нужна твоя помощь, да?

Он вздохнул.

– И ты никак не можешь остаться?

Голос жены прозвучал тихо, но он услышал, хотя ветер так и завывал. Обрадованный ее прозорливостью, он кивнул. Вновь она, подавляя свое любопытство и страх, смирилась перед ним.

– Расскажешь потом? – спросила она с надеждой в голосе.

– О, Марина…

Деметрий порывисто обнял ее.

– Только не тревожься, прошу.

Последовал знакомый поцелуй в лоб, и Марина осталась одна в полутемном холле.

Добраться до конюшни было не так просто.

Морось и туман, конечно, не мешали ему сейчас, ведь он знал расположение всех зданий, но ветер – другое дело. Он пинал этого упрямца, отталкивал, сбивал с ног. Словно уговаривал вернуться назад в теплый дом, где было сухо и безопасно.

Только ветер не знал о неизлечимой болезни, что давным-давно поселилась в этом странном человеке буквально с рождения. Она прочно срослась с его телом и душой, лишая свободы воли. Голоса в его голове сражались друг с другом, ведя лихорадочный диалог.

«Разумно ли бросать в такую бурю свою жену и будущего ребенка, зная, что Марина не найдет себе места от волнения?».

«Но ведь они защищены крепкими стенами!».

«Это верно, но все же… Ты бросаешься в тьму, следуя голосу в голове. Зная, что ты можешь быть введен в заблуждение. Насколько это поведение можно назвать нормальным?».

«Я знаю лишь то, что должен оказаться далеко отсюда».

«Кажется, ты запутался в понятиях долга и чувства».

«Пусть так».

«Дело твое. Как бы не пришлось сожалеть…»

Лошади в конюшне беспокойно ржали и водили ушами. Деметрий зашел в стойло и увидел тревожный взгляд лошади, будто говоривший ему остановиться.

Он снял седло с перегородки и накинул его на вздрагивающую гнедую спину. Лошадь фыркнула, тряся головой. Очевидно, что у нее и в мыслях не было отправляться куда-то. Но здесь решал человек, которому вздумалось следовать какому-то настойчивому голосу.

Деметрий, седлая лошадь, пришел к выводу, что животное разумнее его, потрепал гнедую по блестящей шее и, взяв ее за поводья, подвел к выходу. Новый порыв ветра обрушился на двери конюшни, отчего те так и заходили ходуном. Лошадь захрипела, попятившись, но Деметрий крепко сжал узду.

Животных оберегает единственное, что им досталось от природы для выживания – инстинкт самосохранения. Есть он и у людей. Но выше его лишь другая удивительная способность человечества ввязываться в неприятности вопреки здравому смыслу.

Земля вся промокла, отчего лошадь то и дело скользила, перебирала ногами, спотыкаясь под льющимися потоками дождя. Вода лилась повсюду. Ветер приносил ее мельчайшие капельки, задувая под шляпу, под капюшон и в сапоги. Он дул зло и беспрестанно, словно напоминая человеку о том, что бороться с природой глупо и бессмысленно.

Чем лучше Деметрий понимал это, тем больше противостоял разбушевавшейся стихии.

Дорога опустела.

Люди и животные успели спрятаться в домах и в укрытиях, чтобы переждать налетевшую бурю. И только одинокий всадник подгонял гнедую лошадь, с усилием двигавшуюся то быстрым шагом, то размашистой рысью.

Всадник то и дело подбадривал лошадь, направляя ее. Он ориентировался на зрительную память, а не на то, что сейчас являлось его взору. Деметрий старался держаться подальше от деревьев. Он уже несколько раз становился свидетелем тому, как взбесившийся ветер с хрустом ломал ветки и целые стволы.

Неважно, сколько времени и сил ему понадобится. Он дойдет до конечной цели.

Деметрий миновал рощу и выехал к развилке. Серая мгла скрывала лес вдалеке, но мужчина знал, что если ехать дальше, следуя памяти, то слепая дорога выведет к усадьбе, где жила София.

Кое-где мелькали частоколы, и, словно ниоткуда, возникали дома. В окнах смутно, едва различимо горел свет. Оставалось еще немного, и вскоре показался развесистый дуб, могучий, с огромной зеленой шапкой. Она раскачивалась во все стороны и сотрясалась. С нее градом сыпались листья и ветки, которые подхватывал неугомонный ветер и уносил прочь.

«Жаль, если дуб не уцелеет», – подумал Деметрий. Нескончаемые потоки и громадные лужи собирались воедино, все больше напоминая бурлящие озера и реки.

Голос Софии вновь донесся до него, полный отчаяния и боли, а значит, больно стало и ему самому. Это чувство тревоги и безысходности захватило его целиком. Стало трудно дышать. Кто-то заболел? Может, дети?

Он пришпорил лошадь.

Желтый призрачный свет блеснул из густого тумана. Из темной глубины проявились очертания большого каменного дома. Мелькнула знакомая дорожка и прибитые к земле цветы в клумбах.

На пороге дома показалась фигура. Пытаясь закрыться от дождя выбежал один из работников, чтобы взять лошадь. Деметрий, не глядя на него, спешился и бросился в дверной проем.

Внутри царил полумрак. Это была не спасительная полутень, обещающая отдых и покой, а скорее, гнетущая и пугающая. Слуги избегали его взгляда, делая вид, что чем-то заняты. В этом доме больше не чувствовался праздник и радость. Но самое главное: здесь больше не было любви.

Деметрий поднялся по лестнице. Он знал, где находится комната Софии. Мимо пробежала испуганная горничная. Деметрий не стал ее задерживать. Чувство безысходности и горя снова захлестнуло его. Помедлив мгновение, он рывком распахнул дверь и замер на пороге.

София неподвижно сидела на полу в ночной рубашке.

Вокруг царил настоящий хаос. Всюду валялись подушки, покрывала, платья. Окно было настежь открыто, и косые струи дождя били в ставни, откосы, разлетаясь во все стороны, с подоконника в комнату тонкими ручейками стекала вода. Деметрий шагнул к распахнутому окну и резко закрыл его. Под ногами что-то хрустнуло: не глядя, он наступил на разбросанные черепки.

Деметрий промок до нитки, но от невероятного нервного напряжения не ощущал холода. Он схватил одно из одеял и бережно набросил на плечи сестры. Коснувшись ее, он ужаснулся тому, как сильно она заледенела. Выругавшись, он подхватил ее и перенес на диван. Ее тело сотрясала мелкая дрожь. Он принялся растирать сестре руки и ноги, пытаясь восстановить кровообращение.

– София, – он ласково позвал ее по имени, проводя пальцами по волосам. – Родная, что произошло?

Ее взгляд переместился. Сейчас она смотрела на него, но будто не видела. Он снова позвал ее, держа ее ладони в своих руках.

– София, это я…

Она выглядела потерянной и несчастной. Ее боль терзала его, будто была его собственной.

– Где твой муж?

При упоминании об Антонии сестра оживилась. Ее брови приподнялись, появилось удивленное выражение.

– Он очень любит детей…

– Да, я знаю это. Но где он?

София удобнее устроилась, поджимая ноги под себя. Взгляд ее стал осмысленнее. На лбу появилась легкая морщинка. Она что-то вспоминала.

– Кажется, на прогулке.

– На прогулке?

Деметрий потрясенно посмотрел на нее.

– Дорогая, ты уверена? Там сильная буря. Я еле добрался сюда.

Слова брата постепенно доходили до нее.

– О, неужели? Я не заметила…

Это становилось все невыносимее. Деметрий аккуратно поправил одеяло. Сестра больна. Он с ужасом осознал, что какое-то сильное потрясение превратило полную жизни молодую женщину в надломленное существо.

Как он мог допустить это? Как пропустил?

– Расскажите, – потребовал он у горничной не терпящим возражений голосом. – Что происходит?

Герта испугалась. Это очевидно.

– Я не хочу потерять работу, – пролепетала она.

– Вы ее не потеряете, обещаю, – твердо возразил Деметрий. – Говорите.

Роняя слезы, горничная принялась рассказывать, что последнее время у хозяйки и хозяина не ладятся отношения.

Антоний часто приезжает домой очень поздно или совсем не является. Бывает, что берет детей с собой. И вот до сих пор их нет дома. Но больше всего пугает то, что хозяйка стала разговаривать сама с собой.

– Бывает, захожу к ней, – запинаясь, отвечала Герта, – спрашиваю, нет ли каких распоряжений, а она стоит в углу и руками размахивает, будто ругается на кого-то.

– А вы что?

Она округлила глаза.

– А что я? Я всего лишь горничная.

Деметрий погрузил пятерню в волосы.

– Вы кому-нибудь об этом рассказывали?

Герта покачала головой.

– Мы все живем здесь, почти никуда не отлучаемся.

– Правильно. Держите язык за зубами, так лучше.

Он обвел руками комнату.

– Тут нужно навести порядок. Принесите что-нибудь горячее хозяйке.

Он уложил Софию в постель. Нужно помочь ей, как он помогал другим людям. Возможно, еще не поздно спасти ее разум. Деметрий положил одну руку ей на затылок, а второй закрыл лоб. Сестра смотрела на него отрешенно, не пытаясь возражать. Боль пульсировала в ней, мешая подобраться ближе.

Он мысленно позвал ее, представляя ее образ, взывая вернуться в реальный мир. Там, во тьме, скользя, словно бесплотная тень, она двигалась бесцельно. Никакого проблеска настоящей личности Софии, только далекое подобие. Она глубоко погрузилась внутрь себя.

Деметрий продолжал звать ее, идя за ней, мысленно погружаясь в состояние полусна. Там, за пределами сознания ему удалось ощутить едва уловимое прикосновение к своей руке.

– Нет! Подожди!

Деметрий бросился вперед. Еще немного, и – о, чудо! – он схватил ее руку. И она крепко ухватилась за него, как за спасательный круг.

«Помоги мне…»

Ее тихий, умоляющий зов эхом прозвучал в его голове.

– Я здесь… Держу тебя… Ни за что не отпущу.

София распахнула глаза, сделала глубокий вдох и попыталась вскочить с постели, но он уложил ее обратно.

– Пожалуйста, успокойся. Тебе нужно отдыхать.

Ну, наконец! Она нахмурилась, глядя с удивлением на брата.

– Деметрий?! Ты здесь!

– Да, – он погладил ее по голове, – я здесь.

Она обвела взглядом комнату.

– Мне снился страшный сон. Я ходила в темноте и звала то тебя, то отца. Как хорошо, что ты услышал меня.

– Все позади, родная. Тебе ведь стало лучше?

Она кивнула.

– Ты весь мокрый! Ехал под дождем?

Деметрий усмехнулся.

– Небольшой ливень, не волнуйся.

Вошла Герта с подносом. Увидев Софию, она вскрикнула.

– Как ты вовремя. Очень хочется есть, – София улыбнулась.

– Это хороший признак, – Деметрий подмигнул ей.

Горничная не верила своим глазам. Хозяйка снова ожила и ведет себя, как ни в чем не бывало.

– Что же вы сделали? – потрясенно спросила она у Деметрия. – Как этого добились?

– Прошу, не урони поднос, а то София останется голодной.

– Да, да, простите.

– Оставь. Я сам присмотрю за сестрой.

Когда они остались одни, Деметрий передал чашку Софии. Она сделала глоток и блаженно откинулась на подушку.

Он терпеливо подождал, пока чашка не опустеет.

– Еще?

Она кивнула.

Деметрий наполнил еще одну чашку.

– София, – начал он, – может, ты поделишься со мной…

Она сжала ручку чашки.

– Я и сама хотела тебе сказать.

– Слушаю тебя.

– Я кое-что узнала вчера. Мы страшно поругались с Антонием, а потом… не помню… эта темнота…

У нее вырвался приглушенный стон.

Деметрий постарался сохранять спокойствие.

– Из-за чего произошла ссора?

София внимательно посмотрела на брата. Ее лицо стало бледным.

– Ты ведь услышал меня, да? Как это случалось прежде.

– Я понял, что тебе нужна моя помощь, и поэтому приехал. Но не знаю, что именно случилось.

Она помолчала некоторое время.

– Тогда слушай.

На ее лицо снова легла тень отчаяния.

– Вчера я кое-что узнала. Это выбило меня из равновесия. Мягко говоря. Я встречалась с Майей насчет помощи сиротам. Ты ведь знаешь, что я состою в женском комитете. Так вот, с самого начала мне показалось, что она чем-то взволнована и смущена, смотрела на меня очень странно. Когда я стала выпытывать у нее, она поделилась со мной новостью, которую обсуждает половина города.

Она усмехнулась, но глаза заблестели от слез.

– Продолжай, – мягко поддержал ее Деметрий. Он догадывался, что сейчас скажет сестра, но предоставил ей сделать это самой.

– Майя сама страшно расстроилась, не сразу решилась мне рассказать и постоянно извинялась, будто это ее вина.

София перевела дыхание.

– Я узнала, что Антоний… он…

Кровь бросилась ей в лицо, а голос задрожал.

– У него роман с другой женщиной.

Деметрий ободряюще сжал ладонь сестры.

– Не знаю, как добралась домой. Помню, что решила притвориться, будто ничего не знаю, но как только увидела его, то не сдержалась. Кажется, я… кричала на него, что-то разбила… дети испугались очень…

София сжала пальцами виски.

– И знаешь что? Он выслушал меня очень спокойно, будто ничего не произошло, будто не виноват. Сказал, что рад и теперь не придется скрываться… Ну, а я влепила ему пощечину. И тогда он оттолкнул меня. Я упала… больше ничего не помню.

Она перевела недоумевающий взгляд на брата.

– Как он мог так поступить со мной? Как посмел?

И тут они оба подумали об одном и том же. Этого даже не нужно было произносить вслух. Деметрий предупреждал ее давно и не раз.

София откинулась на подушки, не в силах унять дрожь. Внезапно сжала кулаки, а лицо исказилось от ярости.

– Я этого так не оставлю. Вот увидишь.

– Как я могу помочь?

Она часто задышала, и глаза ее полыхнули темным недобрым огнем.

– Я уже думала об этом. И ты действительно можешь мне помочь.

Деметрий снова сжал ее ладонь, мысленно желая, чтобы его терпение и спокойствие передались ей, но сейчас сестра не могла успокоиться.

– Слушаю.

Она приподнялась на руках, приблизившись к нему как можно ближе, будто боялась, что их подслушивают. Голос у нее стал тихим и вкрадчивым.

– Дорогой брат, если то, что о тебе говорят, правда…

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Продолжай.

– А знаешь, что именно о тебе говорят?

– Знаю, – подтвердил Деметрий.

– Тогда надеюсь, что это действительно так, потому что это именно то, что я хочу от тебя.

– София, понимаю: ты потрясена. Только люди немного преувеличивают мои способности.

– Неужели? – промурлыкала она, не сводя с него горящего взгляда. – А мне рассказывали, что ты варишь колдовские зелья, способные вернуть заблудших или отвадить соперниц.

Это была одна из немногих секунд, когда он жалел о сильной ментальной связи с сестрой. Она могла разгадать его мысли.

– Уверяю, что это обычные сплетни. Ничем таким я не занимаюсь. Помогаю людям иначе.

София приняла обиженный вид. Ее ладони скользнули ему на плечи.

– Ты спросил, чем способен помочь мне. Вот послушай. Хочу, чтобы ты приготовил особое зелье, которое вернет мне Антония. Понимаешь? Я должна увидеть, как он приползет ко мне на коленях. Хочу унизить его так, чтобы он ощутил себя самым никчемным человеком на свете. А потом я, быть может, прощу его, – закончила она торжествующе. – Мне это необходимо, умоляю тебя. Помоги.

– София, – его голос внезапно охрип. – Ты понимаешь, что это означает?

Она непонимающе смотрела на него.

– Что?

– Это подавление чужой воли. Гипноз, внушение, это обман, то, чего не существует на самом деле. Это фальшивка.

– Ну и пусть! Мне все равно, как это случится. Хочу, чтобы все стало как прежде!

– Ты не понимаешь. Даже если я смогу, это будет неправильно.

Он почувствовал, как в ней загорелся гнев. Словно расплавленная лава из жерла вулкана вырвалась ее злость, чтобы захлестнуть его. Ее глаза почернели, и он ощутил невероятную силу Софии.

Вот оно что! Он едва не улыбнулся. Сестра решила воздействовать на него своим оружием.

– Дорогая, – примирительно произнес он, – не надо так. Я же все понимаю. И знаю, что ты сейчас делаешь. Не пытайся подавить мою волю, хорошо? Я ведь самый близкий тебе человек.

Она ослабила давление, но глаз не отводила. Не отвел глаз и он, давая понять, что ее чары на него не действуют так, как она того желает.

– Ты проделывала это с ним, да? Он догадался за эти годы?

София застыла.

– О чем ты?

– О твоей способности манипулировать мужчинами. Когда ты осознала свою силу?

Сестра сделала едва заметное движение, несколько локонов упало ей на шею.

– Давно, – ответила она ровным голосом. – Только это нечто большее, чем способность манипулировать.

– Да, я знаю. Но тем не менее, ты с этим не справилась.

– Ты пришел, чтобы меня унизить? – София вновь перешла на крик.

– Прошу, успокойся. Ты не думала, что Антоний появился в твоей жизни лишь для того, чтобы преподать урок.

– Что ты говоришь? Как это понимать?

От потрясения у нее приоткрылся рот.

– Как ты смеешь? Антоний предназначен мне одной, слышишь? И я не позволю какой-то фермерше завладеть тем, что принадлежит мне!

– София, мне жаль.

Она замотала головой. Упругие локоны обвили ее шею.

– Если тебе жаль, то помоги! Он не приближается ко мне близко и запирает дверь, когда ложится спать. Как мне подобраться к нему? Но если ты сделаешь для меня исключение и дашь мне такое зелье, я…

Деметрий вскочил.

– Ты не знаешь, о чем просишь!

Она откинула покрывало, бросилась к нему, трясясь, как в лихорадке, обхватила руками, крепко прижимаясь всем телом. Его лицо очутилось в ее ладонях. Она была сильной, а он слабел, когда она прикасалась к нему или смотрела на него. Сейчас сестра умоляла его о помощи, но ему нельзя поддаваться.

– Молю…

Ее шепот ворвался ему в уши.

– У меня нет никого, кроме тебя…

Ее лицо приближалось к его лицу. Признаки безумия, которые, как ему казалось, отступили, появились снова. Он не был парализован ее волей. Скорее поражен тем, что происходило.

Ее губы прикоснулись к его губам, и вселенная взорвалась у него на глазах.

Время разделилось на «до» и «после». Поцелуй, который должен был подарить жизнь, отнимал ее. Катастрофа становилась неизбежной. Бушующий ураган за стенами дома не мог сравниться с тем, что сейчас происходило внутри Деметрия.

Этого не должно произойти.

Очень мягко он отстранился, глядя прямо на сестру. Непонимание на ее лице сменилось рассерженным выражением.

– Ты, – зашипела она, – гнусный лицемер…

– София, – он едва мог произнести ее имя.

Казалось, будь у нее сейчас нож, она бы вонзила его в брата. Слезы ярости и обиды текли по ее щекам.

– Ты смеешь отталкивать меня сейчас? Ты же хотел этого всю жизнь! Думаешь, я не знаю???

Деметрий застонал, закрываясь от нее руками.

– Не надо!

В ее голосе зазвучало презрение.

– Ты был ближе всех мне, слышишь? Был!!!

– София, прекрати это. Ты не в себе.

Она резко повернулась к нему, чтобы нанести сокрушающий удар, потом еще и еще. Он не пытался оттолкнуть ее, лишь закрывался от нее.

– Трус! Я тебя ненавижу! Убирайся!

Черная тень накрыла ее. Он увидел это. Ее живая, настоящая душа отдалялась от него, словно гонимый беспощадным ветром цветок. Чтобы спасти ее, нужно связать беснующуюся перед ним женщину, обездвижить, погрузить в сон.

Но сейчас он не мог этого сделать.

Непродолжительный поцелуй лишил его способности мыслить и предпринимать решительные действия. Силы оставили его. Нужно скорее уйти прочь, пока не случилось нечто ужасное.

Сестра что-то кричала ему вдогонку, проклиная, но не слова ранили его. Он видел, что ее сущность деформируется. От прежней Софии оставалась лишь оболочка, и пока он не мог придумать ничего, чтобы остановить это.

Ему следует вернуться к ней позже, когда они оба придут в себя. Необходимо успокоиться и подумать, как лучше всего помочь ей.

Горничная замерла у дверей. Герта в страхе закрывала ладонью рот. Деметрий остановился около нее и попросил, чтобы хозяйку не беспокоили какое-то время. Он убедил ее, что Софии нужно побыть одной, и, если понадобится, пусть срочно пошлют за ним, он приедет в любое время.

Буря становилась тише.

Стихия теряла свою мощь и, казалось, готовилась уняться полностью. Проливной дождь почти прекратился. Теперь из свинцовых туч низвергались не струи воды, а падали легкие капли.

Деметрий подумал, что ему бы хотелось, чтобы вода смыла с него ужас и необъяснимую боль, что сейчас бились в нем, как растревоженные птицы. Он не хотел и не мог позволить считать, что сестра потеряна для него.

Он слишком любил ее и даже не был уверен, выражает ли слово «любовь» все то, что он испытывал к Софии.

Деметрий все еще чувствовал смелое прикосновение ее губ. Зачем она это сделала? Показать свою силу над ним? Свое превосходство? Как он сможет целовать свою жену после этого?

Сестра нездорова. Это очевидно. Ее страдания и горечь от крушения иллюзий нанесли удар по психическому состоянию. Конечно, остаться рядом с ней ему хотелось больше всего, разделить с ней потрясение и муку, что терзали ее. Останься он – она бы возненавидела его еще больше, поэтому лучше приехать завтра.

Лишь бы пережить эту ночь!

Не в силах ехать рысью, он пустил лошадь в галоп. Грязь и брызги летели во все стороны из-под копыт. Деметрий поехал в объезд. Ему не хотелось возвращаться домой прямо сейчас. Нужно время, чтобы все обдумать. Кошмар того положения, в котором он очутился, не позволял размышлять здраво.

Но ведь он все понимал! Знал, в чем причина его тоски, но не мог помочь себе, будто на него наложили тяжелое черное заклятие, которое потеряет свою силу только в одном случае.

Смерть.

Иногда он думал о ней как об избавлении от мук.

Только это было не его время. Ему предстояло совершить нечто очень важное, связанное с жизнью других людей.

Болезнь

Когда в небольшом городке что-то случалось, об этом довольно скоро становилось всем известно.

И не столь важно, происходил ли разговор в доме, где жили в достатке или в самой бедной лачуге, сплетничали об этом тетушки из высшего общества или простые лавочники. Важно лишь то, что об этом говорили, обсуждали.

Нравы здесь царили строгие (во всяком случае, так считалось), и в открытую никто не поощрял супружескую измену или недостойное поведение. Провинившийся мог быть изгнан из всех лучших домов и лишен внимания общества.

Сплетницы и сплетники всех возрастов радостно предвкушали невероятный скандал, который наметился в семье Антония по нескольким причинам.

Удар был нанесен по самолюбию Софии, которая все еще считалась здесь самой красивой женщиной. И тем приятнее было ее завистникам. Они будто говорили: посмотрите, что случается с такими, как она! Красота не смогла уберечь ее от жестокого разочарования. Вот и поплатилась за гордыню.

Кто-то язвительно подмечал, что будто видел Софию навеселе, снисходительно добавлял, что яблочко от яблони недалеко падает, намекая на старого смотрителя и его пристрастие к рому.

Кто-то осуждал Антония, но, впрочем, не слишком громко. Все-таки он мужчина, ему позволялось куда больше. Видимо, София забыла свои обязанности жены, гордая кокетка, вот он и засмотрелся на сторону. Но даже если муж неприлично ведет себя, она не должна показывать, что уязвлена. София, в первую очередь, обязана думать о своих детях.

Муж перебесится и вернется в семью. Так было всегда. Ее удел – принять и простить его.

Вместо этого ее замечали на увеселительных прогулках в сомнительных компаниях, с обилием косметики на лице и в платьях с глубоким декольте. При этом, как шептались, она была явно не в себе, демонстрировала перепады настроения: от истерического смеха до горьких драматических слез.

Некоторые из мужчин, отвергнутые Софией, теперь испытывали удовлетворение.

– Это все Божий промысел! – обрадованно говорили женщины, которых покинули когда-то из-за особой страсти к дочери смотрителя маяка. – Поделом ей. Будет знать, как задирать нос или отбивать чужих кавалеров.

Понятное дело, все эти сплетни дошли до тетки Софии и Деметрия. Одна из кумушек решила поделиться новостями с Агатой. И, конечно, преподнесла все так, будто невероятно расстроена этим обстоятельством.

Тетушка Агата разволновалась и огорчилась. Она никак не могла взять в толк, как до подобного могло дойти.

У Антония другая женщина?

София ведет себя недостойно?

Маленький уютный мирок Агаты пошатнулся. От сплетни, многократно пересказанной горожанами друг другу, ее чуть не хватил удар. Она даже не обратила внимания, что за словами сочувствия скрываются желчь и сарказм.

Увы!

Да, София, конечно, не заслужила участи обманутой жены. Каждый свободный мужчина мечтал жениться на ней. Но вот досада, никто из местных не был достаточно хорош для нее. А потом этот Антоний. Красив и богат, что тут скажешь. Как чудесно они смотрелись вместе. Когда-то. Правда, если вспомнить, на свадьбе жених чуть не уронил кольцо. Видимо, это был знак. Такая любовь ушла, эх! Как из романов. Но, к несчастью, в любой семье, даже такой идеальной, случаются недомолвки, ссоры. Жаль, конечно. Все-таки трое детей. Очаровательные малыши, которые еще не понимают незавидной доли своей матери. Несчастные крошки.

Кумушка все говорила и говорила, добавляя от себя новые скандальные подробности, а испуганная Агата слушала ее, то и дело судорожно вздыхая, и повторяла: «Не может быть».

Конечно, не может! Разве бы кто такое подумал, когда София бежала под венец с этаким красавчиком, как закончится такая чудесная история. Ох, неспроста это все. Все дьявольские козни, не иначе.

Когда сплетня была как следует разложена и рассмотрена во всех сторон, кумушка решила, что на сегодня хватит, пожалела для вида бедную Агату и понесла весть дальше.

Об этом узнала сама София, как и следовало ожидать. Осознав, что она стала объектом косых взглядов со стороны мужчин и насмешек со стороны женщин, София пришла в ярость.

Временное спокойствие, которым она пыталась обмануть своего брата, мгновенно испарилось. Она понимала, что ей нельзя показывать свою слабость, на первых порах старалась держаться непринужденно, будто ничего особенного не произошло. Но наступил момент, показавший отношение Софии к скандалу, центром которого стала сама.

Неподалеку от Главной площади располагались два клуба: мужской и женский. В них входили представители знатных семейств города и состоятельные горожане. Мужчины занимались торговлей и политикой, а женщины – благотворительными базарами и для души, что греха таить, разговорами.

В клубе обедали, ужинали, приглашали друзей, узнавали последние новости. Здесь решали, как будет развиваться город и обсуждали, что происходит за закрытыми дверями других домов.

В городе не так часто случилось что-то из ряда вон выходящее, поэтому случай с семьей Антония стал настоящей отдушиной для многих.

Одна из подруг Софии проговорилась, что в пятницу в женском клубе будет Ханна, та самая бесстыдница, что покусилась на чужого мужа.

Она сказала это без задней мысли, чтобы поддержать Софию и показать ей, что она уж точно на ее стороне. Женщина сделала вид, что ей не интересно, чем занимается любовница Антония, но на самом деле, ее разрывало на части от желания отправиться на ферму вдовы и посмотреть той в глаза.

Но сделать так означало подвергнуть себя насмешкам, унизить ее и поставить в невыгодное положение.

Ночью накануне София не могла сомкнуть глаз.

Впервые она думала не о самом Антонии, а о той, с кем он проводил большую часть своего времени. София понимала о ком идет речь. Как-то она видела Ханну, но не обратила на нее внимания, потому что не рассматривала в качестве соперницы. Та показалась ей довольно неприметной и молчаливой.

И этот факт сводил с ума. Она не могла понять, почему Антоний выбрал себе в любовницы подобное ничтожество, когда у него есть такая жена? И в беспрестанных рассуждениях пришла к выводу, что он сделал это нарочно, чтобы позлить ее, унизить. Софии и в голову не могло прийти, что муж мог устать и захотеть не страсти и огня, а тишины и покоя.

Нет! Ее Антоний, каким она его знала, носил ее на руках, целовал землю под ее ногами. Ночью и днем принадлежал ей телом и душой. Она же помнит, как он смотрел на нее, будто помешанный или заговоренный. Сколько подарков ей подарил, сколько сказал особенных слов…

Нет. Это все неспроста.

И что плохого в том, что она поддерживала их страсть своей силой? Что плохого в ее женской сущности? В ней сосредоточена сама мощь природы. Она знала как способна воздействовать на других, и будет полной дурой, если позволит другим показывать на себя пальцем.

Что и говорить, все они не стоят ее. А вот Антоний принадлежит ей. Пусть муж временно нашел утешение в чужих объятиях, она вернет его себе.

Ближе к полудню София вошла в женский клуб.

Она увидела Майю и нескольких хороших знакомых. Обменявшись любезностями, они заняли круглый стол у окна.

Как и положено, беседа началась с обсуждения погоды и здоровья. Лишь после этого разговор плавно перешел в иное русло. Можно было обсудить мужей в рамках дозволенного, воспитание детей.

София с напускной веселостью говорила обо всем подряд, чтобы ни у кого не возникло мысли, будто она страдает.

Она не могла позволить, чтобы подруги заподозрили, будто измена мужа способна вывести ее из равновесия. Это знал лишь Деметрий, но его не было здесь. После того как он отказался помочь ей, София решила действовать самостоятельно. У нее и самой хватит сил, чтобы пройти подобное испытание.

В привычной обстановке молодая женщина несколько успокоилась. Самых злостных сплетниц сегодня не оказалось в клубе, а если бы они и были, София ни за что бы не показала им, будто встревожена или огорчена. Нет, такого удовольствия она им точно не доставит.

Солнце приятно грело сквозь большие окна, на подоконниках стояли цветы. Подруги открыто улыбались, даря некоторую поддержку, в которой она нуждалась, хотя никогда бы не признала этого.

Беспокойство пройдет, и жизнь снова заиграет яркими красками.

София хотела ответить на вопрос Майи и тут заметила, что на лице той отразилось беспокойство. Над столом, залитым солнечными лучами, повисла тягостная пауза. Атмосфера непринужденности испарилась. И София, еще не обернувшись, обо всем догадалась.

– Она пришла, – пробормотала Майя, искусственно растягивая губы в улыбке.

София инстинктивно выпрямилась. Подбородок приподнялся вверх. Ничто в ее облике не выдало волнения, лишь на щеках вспыхнул воинственный румянец.

– Идет сюда, – продолжала Майя, делая вид, что смотрит в другую сторону. София напряглась, словно сжатая пружина. Все в ней так и заклокотало.

«Спокойно. Спокойно», – сказала она себе.

Под давлением ее пальцев чуть захрустел тонкий фарфор.

«Поставь чашку, – мысленно приказала она. – И расслабь мышцы лица и шеи. Тебя выдают плечи».

Ее рука плавно опустила чашку на блюдце. Но звук все равно получился очень громкий.

«Все смотрят в нашу сторону, – пронеслось у нее в голове. – Они все против меня».

Шаги раздавались совсем близко. Кажется, уже ощущалось тепло чужого женского тела и тошнотворный, по ее мнению, аромат духов. София не сводила горящих глаз с Майи. Приклеенная улыбка выдавала ее, но она обрадовалась, что хотя бы не села с другой стороны стола.

На мгновение показалось, будто около того места, где они расположились, Ханна замедлила шаг, но только для того чтобы затем ускорить его. Поток воздуха, создаваемый ее телом, обрушился на Софию. Ей хотелось отшатнуться от него, замахать руками, но она продолжала сидеть неподвижно, словно одеревенелая. Повеяло лемонграссом, и к горлу Софии подкатила желчь.

Это тот запах, что так хорошо знаком ее мужу. Ханна же торопливо уходила прочь. Звук шагов стих почти сразу.

Какое-то время подруги сидели молча, переглядываясь. Каждая из них боялась взглянуть Софии в лицо. Но та внезапно первой прервала молчание.

– А что, закажем еще десерт? – весело спросила она.

Приободренные ее настроением, все с облегчением закивали, лишь бы как-нибудь разрядить создавшееся напряжение, хотя большая часть десерта так и осталась на тарелках.

– Может, нам стоит прогуляться? – предложила она. – Перед обедом неплохо вернуть себе аппетит. Из нового меню мне рекомендовали телячьи отбивные.

Прогулка избавила бы всех от тягостного ожидания, поэтому женщины выразили согласие.

– Я только на минутку в дамскую комнату, – произнесла София, извиняясь.

Ей нужно было ополоснуть лицо и руки водой, и хоть немного сбить невыносимый жар, разлившийся по всему телу. Необходимо успокоиться или… Нет, необходимо какое-то физическое усилие или воздействие, чтобы унять кипящий адреналин в крови. Было бы намного лучше сейчас выйти из клуба и бежать, бежать, покуда хватит сил, пока не начнет задыхаться от быстрого бега или из волос не выпадут шпильки. Разбежаться и нырнуть в огромный океан, хотя вода, скорее всего, очень холодная. Оседлать лошадь и гнать ее, не разбирая дороги, сквозь заросли, лес, через поля и овраги.

Куда-нибудь. Мчаться, как ветер. Сокрушая все на своем пути.

Она столкнулась с кем-то. Какая-то дама отошла назад, пропуская ее, видно почувствовав, что этой прекрасной женщине с разгоряченным лицом и сверкающими глазами, лучше уступить. София мимоходом произнесла слова извинения, затем подняла глаза и заметила, как на лице дамы возникла едва уловимая снисходительная улыбка.

В этой улыбке, нет – ухмылке, – София разглядела всю тщетность и бесполезность своих действий. Зачем она сюда пришла?

Внутри полыхнуло нечто такое пронзительное и такое болезненное, что София чуть не закричала. Потом еще и еще, пока все вокруг не окрасилось в красный цвет. Дрожащий туман, высвободившийся из нее, тоже окрасился красным и завладел ею. Он укутал, словно кокон, поглотил ее всю. Она ощутила, что неведомая сила поднимает ее над землей и тащит куда-то высоко. Голова закружилась, как если бы она долго-долго крутилась на одном месте.

София попыталась ухватиться за что-нибудь, лишь бы не дать этой силе овладеть ею, но все попытки были тщетны. Она взмахивала руками – пальцы проходили сквозь предметы. Как остановиться? На секунду Софии показалось, что дыхание замедлилось, а сердце замерло.

Ей стало страшно в этом тумане. Она звала на помощь, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, но попытки не принесли результата. Красный туман потемнел и стал почти черным.

Она пыталась вырваться, но он поглощал ее, давил, пока София не потеряла сознание.

Едва различимый свет дрогнул перед глазами.

Молодая женщина попыталась открыть их, хотя это далось ей невероятно тяжело. Какие-то тени плясали перед ней, а звуки были приглушенными, будто кто-то ходил рядом с ее кроватью на цыпочках.

Смотреть на свет оказалось невыносимо. София снова зажмурилась. Легкий стон вырвался из горла, но даже он причинял боль.

Кровать чуть прогнулась. Кто-то присел рядом. Очень хотелось посмотреть, кто это был, но свет мешал ей.

Раздался мужской голос. Очень знакомый и близкий. Крепкая мужская рука легонько сжала ее слабую ладонь.

– Кто это? – тихо спросила София.

Она услышала тяжелый вздох, который походил на сдавленное рыдание.

– Твой брат. Деметрий.

София заволновалась. Она раскрыла глаза чуть шире, чтобы привыкнуть к свету. Ее брат! Ну, конечно. София всхлипнула.

– Я помню тебя, – произнесла она.

Пустота в голове начала исчезать. Картинки жизни понеслись одна за другой. Воспоминания обрушились на нее, словно лавина.

– О, Боже, – София крепко зажмурилась и снова открыла глаза. – Где мои дети?

– Здесь, в соседней комнате. Не волнуйся.

– Я хочу их увидеть.

Повисла пауза.

– Деметрий, ты слышишь? Пусть их приведут сюда!

– Обязательно, но немного позже. Я должен у тебя спросить кое-что.

София постаралась подавить растущее раздражение и слабо кивнула.

– Во-первых, должен сказать, что с тех пор, как ты потеряла сознание прошло два дня.

– Два дня? – потрясенно переспросила она. – Как это?

– К сожалению, это так. Помнишь, что случилось позавчера? Опиши события до обморока.

Этот вопрос вызвал у нее недоумение. Она нахмурилась.

– Утром я уехала, чтобы встретиться с подругами в клубе. Мы собирались пообедать… а потом…

Она замолчала. На гладком лбу появились морщинки.

– Кажется, до обеда мы собирались прогуляться, и я… – она запнулась, напряженно думая. – Я… не помню.

– Совсем ничего?

– Помню темноту и ужас. Но, видимо, мне это приснилось. Плохой сон.

Деметрий попросил согнуть руку в локте так, чтобы сестра могла увидеть ее.

Взгляд Софии переместился вниз. Какое-то время она молча смотрела на свою ладонь, а затем спросила:

– Почему рука забинтована?

Деметрий приглушенно кашлянул.

– Вторая тоже.

Ее губы задрожали. Она пошевелила руками и поднесла ладони ближе к лицу, чтобы рассмотреть их. Как и сказал Деметрий, они были крепко перебинтованы. София попробовала сжать их и тут же ощутила вспыхнувшую боль в костяшках и мышцах. Она потрясенно взглянула на брата.

– Что произошло?

Он помедлил, прежде чем ответить. Голос наполнился состраданием:

– Если не помнишь, придется освежить твою память. София, ты напала на Ханну в том самом клубе. Повалила ее и нанесла множество ударов. Мне сказали, что ты схватила ее за волосы и била головой об пол, очень жестоко и сильно. Она была вся в крови. Ты сломала ей нос. Говорили, – он запнулся, словно не в силах произнести это, – что ты словно с цепи сорвалась. Вас еле разняли. Я забинтовал твои руки, потому что они кровоточили. Ты стерла свою кожу до костяшек.

Потрясенная София шумно сглотнула, рот мгновенно пересох.

– Умоляю, налей мне воды, – прошептала она. Ее глаза наполнились слезами.

Деметрий исполнил ее желание и ждал, пока сестра жадно пила. Она вернула стакан, все так же недоверчиво глядя на него.

– Я сломала ей нос? – переспросила София.

Он кивнул.

– Она… – София поджала губы, прежде чем закончить фразу, – жива?

– К счастью, да! Хотя, надо признать, ей от тебя слишком досталось. Ее лицо походило на кровавое месиво. Ужасно.

София еле слышно хмыкнула. Деметрий не знал, как реагировать на этот звук. Это негодование? Жалость? Страх?

– Телячья отбивная…

– Что, прости?

– Отбивная, – ровным голосом произнесла София. – Отбивная!

Не то вздох, не то крик вырвался из ее груди, хрипящий и страшный. Будто воздух разом кончился в легких, и теперь она задыхалась.

Деметрий бросился к ней. Ее лицо исказилось непередаваемой гримасой, а затем показались ровные белые зубы: София разразилась смехом. Клокочущий, жуткий, совсем не похожий на прежний. Это был не звук серебряных колокольчиков, который ему так хорошо знаком.

Смеялся кто-то чужой и незнакомый.

Волосы на его голове зашевелились.

– Вспомнила?

София замотала головой, продолжая смеяться. Она корчилась на кровати, держась за живот, пока судороги сотрясали тело. Нужно было остановить этот припадок.

Деметрий извлек из саквояжа ящичек с медицинскими инструментами, вытащил шприц и ампулу. София каталась по кровати, а хохот разносился по всей комнате. Деметрий был уверен, что этот хохот слышен во всем доме.

Вбежала горничная с круглыми от ужаса глазами, но он крикнул ей, чтобы закрыла дверь. Он справится сам со своей сестрой.

Набрав лекарство из ампулы, он постарался прижать Софию к кровати. Ее взбешенное лицо повернулось к нему.

– Я хочу помочь, прошу тебя!

Она что-то прорычала в ответ, борясь с неистовой силой. Но Деметрий усилил нажим, перехватил ее руки и точным движением вогнал иглу ей под кожу.

София взвыла. Кричала и извивалась, точно змея, с губ слетали страшные проклятия, но это не трогало его, лишь пугало состояние. Признаки безумия глубоко поселились в ней: Софии была нужна помощь.

Какое-то время она еще сопротивлялась, содрогаясь всем телом, потом конвульсии прекратились и сестра вновь погрузилась в целебный сон. Он поправил растрепавшиеся локоны и бережно прикрыл ее покрывалом. Сейчас, когда она успокоилась и сон овладел ею, София вновь была похожа на себя прежнюю.

Деметрий стоял над ней, мучительно размышляя о том, какая жестокая судьба постигла их обоих. Но если к себе он не испытывал жалости, то сильная боль при виде страданий сестры, казалось, сбивала с ног.

Он должен был спасти ее и предотвратить подобное несчастье. София даже представить не могла, как такие действия могут навредить ей. Безусловно, он сделает все, что в его силах и даже больше, чтобы она исцелилась и прожила долгую и счастливую жизнь.

События, развернувшиеся в женском клубе, произвели эффект на жителей города.

Прежде ничего подобного не случалось. Приличные женщины не позволяли себе кричать и открыто проявлять эмоции, не говоря о том, – вот ужас-то! – чтобы прилюдно ударить другую особу женского пола, даже если они обе были врагами и терпеть не могли друг друга.

Поверить в то, что одна женщина могла сотворить с другой подобное, казалось немыслимым. София, которую знали, как веселую, милую и жизнерадостную, внезапно показала себя с другой стороны. Да, пусть в последнее время она вела себя чуть развязно и не подавала хороший пример, но… Наотмашь хлестать соперницу и рвать волосы на ее голове, выть и рычать, как дикое животное, не стесняясь других людей?

Конечно, Ханна также вела себя недостойно, увлекшись чужим мужем, и кто-то даже высказывал мысль, что она получила по заслугам. И все же какая приличная дама позволит так опуститься, чтобы избить соперницу прилюдно?

Словом, обсудить было что. Тема оказалась слишком животрепещущей, и было интересно, чем же все закончится. Все ждали, как поступит Антоний. Возможно, образумится и вернется к жене?

Но он выжидал.

Потрясенный яростью Софии и тем, какой она бывает необузданной в гневе, он хотел убедиться, что Ханна идет на поправку, как и сама жена. Если первой нужно было в первую очередь залечить раны телесные, то у второй (он ясно это видел) имелись явные признаки душевного расстройства.

То, как она смотрела и вела себя, вызывало определенные опасения. А тут еще и ее странный братец, повадившийся каждый день навещать сестру: тот заявил, что займется лечением Софии сам.

Антонию хотелось выставить его вон, но скрепя сердце согласился.

Детям нужна здоровая мать, а не это существо, которое отдаленно напоминало ту, в которую он когда-то отчаянно влюбился. Он больше не хотел ее, не хотел ее объятий и поцелуев, как прежде. И что его поразило: Ханна не смотрела с укором.

Она так и сказала, что понимает и признает свою вину в семейном разладе, но все-таки не желает и близко подходить к Софии. Никаких извинений от нее не ждет и вовсе не намерена жаловаться судье, хотя если бы захотела, то могла бы истребовать внушительную сумму денег от Софии в виде штрафа за побои.

Антоний надеялся, что рассказав об этом жене, она смягчится и в какой-то мере будет испытывать чувство вины.

София заявила, что ей плевать на состояние вдовы и что лучше им не встречаться, иначе она за себя не отвечает. Закрылась у себя в комнате, откуда порой доносился грохот и звон. Горничные не решались постучать и стояли под дверью, из-за которой слышались то резкий смех, то сдавленные всхлипывания, то невнятное бормотание. Остальная прислуга разбежалась по дому, лишь бы не попасть под горячую руку хозяйке.

Хотя Антоний и Деметрий не переносили друг друга, они решили, что детям лучше пожить какое-то время у тети Агаты или в доме у маяка, о чем и сообщили Софии.

Эта новость привела ее в еще большую ярость. Женщина сыпала проклятиями и швыряла на пол все, что ей попадалось на пути. Досталось ее мужу и брату, которых она называла предателями. Деметрию снова пришлось сделать ей укол, пока она не нанесла увечья кому-нибудь из домашних или себе.

Так прошла еще одна тяжелая неделя.

Деметрий терял надежду, что поможет сестре. Она выходила из-под его контроля, и, казалось, лечение не давало результатов. София не поддавалась гипнозу, а ведь он хорошо владел этим мастерством и не раз прибегал к нему в крайнем случае.

Но с ней было все иначе.

Их нерушимая прежде связь, сейчас рвалась. Он чувствовал, что сестра закрылась, словно щитом. Ему раз за разом приходилось прибегать к успокоительному, чтобы София могла отдохнуть хотя бы физически.

Половина слуг попросила расчет, и Антонию пришлось отпустить их. Он понимал, что слуги боятся оставаться на ферме. Еще немного, и в доме не останется ни единого работника, а сам он не справится с фермой и хозяйством по дому.

Судя по тому, с каким видом выходил Деметрий от сестры, Антоний понимал, что ей не становится лучше. Если такой врач, как Деметрий, не мог совладать с болезнью, то кто тогда в городе способен на это?

И тогда к исходу второй недели он принял непростое, но верное решение.

Дождался, когда жена проснется и вошел к ней, стараясь не обращать внимание на ее гневный вид. Спросив о самочувствии, получил язвительный ответ, что, собственно, и ожидал. Под воздействием лекарств она несколько ослабела, и можно было не опасаться, что она бросится на него.

Антоний начал разговор издалека, рассказывая о последних городских новостях, ферме, затем перешел к тому, что слуги увольняются, но одна горничная и шестеро работников еще раздумывают. В случае очередного приступа Софии они также последуют за остальными.

Жена сидела молча, презрительное выражение лица сменилось скучающим.

Видя, что она спокойно слушает его, Антоний перешел к главному.

Он признателен ей за те годы, что они прожили вместе, а также за чудесных детей, которых она ему родила. Сейчас нужно в первую очередь подумать именно о них: они напуганы и не понимают, что происходит. Поэтому для детей лучше, если они останутся с отцом. Также, ей следует знать, что он собирается навестить судью и адвоката для составления документа о разводе. Временно он предоставит дом для ее проживания, пока не купит ей новый, но лишь в том случае, если жена согласится пройти лечение и перестанет бросаться на людей. Тогда она сможет видеться с детьми и даже оставлять их у себя, если будет видно, что лечение прошло успешно.

С каждой фразой Антоний ждал, что София снова станет кричать, и приготовился к этому, однако та сидела молча. Даже перестала смотреть в его сторону, глядя куда-то в пол. Плечи женщины вздрагивали, а с губ порой срывался еле слышный шепот.

– Я так понимаю, что ты услышала меня, – продолжил он. – Утром я зайду, и ты дашь окончательный ответ. Тогда подумаю, как поступить дальше.

Подобное решение далось ему весьма непросто. Он взвесил все аргументы «за» и «против», придя к выводу, что иного пути разрешения ситуации пока нет.

Антоний оставил жену, дал наставления слугам и отправился навестить детей.

Тетка Софии с радостью согласилась приютить бедных крошек, пока их мать приходит в себя. Заливаясь слезами, Агата расспросила Антония о самочувствии племянницы и получила неутешительный ответ. Было от чего прийти в отчаяние. Антоний подтвердил то, что накануне сказал Деметрий.

Когда привели детей, Антоний остался доволен. За ними хорошо присматривали, но первый вопрос, который прозвучал из их уст, поверг его в некоторое уныние: когда же они увидят маму? Говорили, что очень скучают по ней. Антонию не хотелось врать собственным детям, поэтому пришлось сказать, что она очень больна и нуждается в лечении, но как только поправится, они снова станут жить вместе. Мужчина рассудил, что знакомить их с Ханной еще рано, хотя уже был уверен, что после развода обязательно женится на ней. Лишь бы София не стала этому препятствовать.

А если она не захочет развода? Что ему придется делать?

Впрочем, Антоний обдумал и еще один вариант. Он казался не слишком честным, но София по своей неосмотрительности и вспыльчивости, дала ему все козыри в руки. У нее часто случались припадки, приступы гнева, а уж то, что она избила Ханну, давало определенные шансы на победу.

Есть множество свидетелей, которые подтвердят судье, что София не способна растить детей и жить в обществе, а потому имеется решение. Он припас его на крайний случай, но Антоний поклялся, что не позволит испортить жизнь ему и другим.

Где-то за городом, в одной деревушке, находилась лечебница для душевнобольных. Можно доказать, что София нуждается в принудительном лечении. Таким образом получить согласие судьи на развод и поместить жену в лечебницу, если она станет упорствовать.

Конечно, ее брат обязательно захочет помешать. Но он постарается его убедить, что иначе Софии не помочь. Если Деметрий не смог, тогда ею займутся другие врачи. Не пожелает же он, чтобы София пострадала. Нужно убедить его, что все это в первую очередь ради блага детей и ее.

И уже ночью, засыпая в объятиях Ханны, слушая ее ласковый голос, он убедился в правоте своих действий.

С этой женщиной он обретет свой новый дом и покой. Она ни разу не бросила ему вызов, и он благодарен за то, что уважает в нем мужчину. Антоний чувствовал себя счастливым. К тому же, Ханна пообещала помочь с выплатой нового кредита, который он взял в банке. Раньше он бы никогда не позволил себе взять деньги у женщины, но она уверила его, что эта сумма станет частью ее приданого и кроме того, ей очень хочется внести свой вклад в процветание их фермы.

Она сумела так мягко и деликатно объяснить свою позицию, что он сдался. Самое удивительное: не осталось неприятного ощущения на душе, как это случилось после ужасного пожара на конюшне.

Тогда София заставила его взять деньги, которые, к слову, он так и не вернул. Теперь он непременно отдаст долг, чтобы не было основания упрекнуть его.

Когда Антоний увидел черное от побоев лицо Ханны, то испытал несколько чувств одновременно: боль, страх, гнев, а еще невообразимый стыд от того, что мать его детей способна на подобную жестокость.

Первой мыслью было наказать Софию, преподать урок, но он сдержался. Как бы ни было мучительно смотреть на опухшее лицо бедной Ханны, плачущей от унижения и обиды, он не смог бы сделать то же самое с женой. Во-первых, он не бил женщин. Даже если бы дошло до этого, она бы отделалась парой оплеух, а он потом бы испытывал муки совести. Разве можно сравнить мужскую силу и женскую?

Во-вторых, и он боялся себе в этом признаться: София еще имела над ним определенную власть. И стоит ему оказаться рядом, особенно в гневе, а ей поднять на него свои бессовестно прекрасные глаза, как он забудется, тогда все пойдет прахом. В-третьих, в глубине души, он, хоть и был шокирован и потрясен действиями Софии, испытывал подобие гордости.

Она бросилась на соперницу, пренебрегая принятыми в обществе законами, сражаясь за то, что принадлежало ей. Ему было тяжело в этом признаться, но он чувствовал к ней некое уважение. Эта женщина подобна стихии, прекрасная, но пугающая. И он не в силах совладать с ней.

Нет, нет. Хватит с него.

Придется еще выдержать несколько стычек с женой, и для этого ему понадобится вся воля. Как бы он ни раздражался, его ни в коем случае нельзя заподозрить в том, что он может ее ударить. Все-таки обманутой оказалась София, и от него зависит, что о нем станут думать горожане и, главное, судья.

Если все пойдет не так, как он задумал, Софии придется коротать свои дни в лечебнице для душевнобольных, пусть это весьма прискорбно. Он сумеет доказать, что именно признаки невменяемости жены толкнули на путь измены. В выигрыше будет он, а не она.

В усадьбу Антоний вернулся после полудня, поднялся в комнату жены, но нашел только горничную, занимавшуюся уборкой. На вопрос хозяина та ответила, что София в саду на прогулке.

Начало декабря принесло с собой первый снег. Стоял легкий мороз, отчего деревья и остатки травы покрылись белым тонким налетом, поблескивающим на солнце. Примерзшая трава, листья и мелкие веточки хрустели под ногами. Яблоневый сад стоял в оцепенении. Там, между голыми деревьями, он и нашел Софию.

Она повернулась к нему, заслышав шаги, и мужчина непроизвольно застыл, глядя на ее лицо с розовым румянцем. Одежда и прическа удивительно шли ей, подчеркивая природную красоту. Она не была похожа на ту, от которой хотелось бежать куда глаза глядят.

Жена непринужденно улыбнулась, будто ничего и не произошло, приветливо поздоровалась и завела разговор об урожае яблок. Антоний слушал ее смех, такой знакомый, радостный, и не мог взять в толк, что ему привиделось, а что приключилось на самом деле.

София заботливо спросила о детях, подводя к тому, что, несомненно, они правильно поступили, отправив их жить к тете Агате, и постоянно извинялась за свое ужасное поведение. Ей очень стыдно за то, что она выставила себя посмешищем и напала на Ханну. И просит Антония передать слова раскаяния бедной вдове, пусть та и не хочет ее видеть.

– Знаю теперь, что я не права, – произнесла она своим прежним голосом, грудным, но очень нежным. – Думала обо всем этом всю ночь, и мне понятно, что как прежде уже быть не может.

В ее глазах виделась одна покорность. Антоний мог бы в этом поклясться. Потеряв самообладание, он всматривался в черты такой знакомой ему женщины, пытаясь обнаружить обман, но не находил.

– Что-то в тебе изменилось, София, – ответил он, – но в любом случае это к лучшему. Очень рад, что ты прислушалась к моим словам. У меня будто камень с души свалился. Тебе лучше, как я погляжу?

– О, – сказала София, искренне улыбнувшись, – намного. Знаешь, я молилась несколько часов подряд, и какое-то озарение нашло на меня. Стало легко и спокойно.

– Вот как.

Первым порывом было приобнять ее, но он тут же одернул себя. София смотрела доверчиво, как ребенок. Все в ее облике казалось чистым и воздушным, как прохладный воздух, которым они дышали. И она словно была создана из этого воздуха, какая-то неземная и чудесная.

Антоний невольно залюбовался ею.

«Что за наваждение», – мелькнуло у него. На всякий случай мужчина чуть отошел в сторону и принялся наблюдать за воробьями, что прыгали с веток яблонь на землю и обратно.

Он бросил быстрый испытующий взгляд на нее.

– Должно быть, лечение дало свои плоды, – заметил Антоний. – Все это время Деметрий находился рядом и очень переживал за тебя. Я не слишком разбираюсь в том, что именно он делал, но, к счастью, это помогло. Он действительно гениальный врач. Вынужден признать.

– Верно. Он лучший из всех, о ком мне доводилось слышать. Деметрий всегда был таким с самого детства, всегда рядом, готовый на все ради меня. И сейчас он спас не только меня, но и всех нас.

– Безусловно, – согласился Антоний. – И я бесконечно ему признателен за это.

Они снова замолчали, думая каждый о своем. Молчание первым нарушил Антоний.

– Итак, ты согласна на развод и на мои условия?

– Это так. Я уже сказала, что для меня это очевидно. Жаль, что из-за моих нервных срывов пришлось принимать подобные решения. И, конечно, бедным детям не следовало всего этого видеть.

Ее голос задрожал. У нее был вид маленькой испуганной девочки.

Антонию верилось с трудом, что еще недавно она смотрела на него как разъяренная фурия и хотела, словно дикое животное, вцепиться в него когтями. Ему снова захотелось обнять ее и утешить. Как же все-таки она прелестна!

– София, – произнес он под наплывом чувств, – поверь, я не хочу разлучать тебя с детьми. Я сделаю все, чтобы вы были счастливы и ни в чем не нуждались. Если твоя болезнь отступила, ты сможешь не только видеться с детьми, но и забирать их к себе. Ведь я был столь категоричен лишь из-за того, что опасался за них. Ты ведь понимаешь меня?

Радость и благодарность, что отразилась на ее лице, стали лучшим подтверждением его словам.

– Наша с тобой семейная жизнь окончена, но я бесконечно признательна за все, что между нами было. У нас трое замечательных детей. Я благодарю небо за них. И раз мы решили начать жизнь с чистого листа, у меня тоже есть предложение. Разумеется, если ты меня поддержишь. Бедняжки настрадались за это время, и я уверена, что они обрадуются, если мы сделаем вид, что в нашей семье воцарился мир и покой. Ты согласишься провести Рождество с нами? Уверена, что Деметрий нас поддержит и Марина тоже. Мы так давно не собирались вместе. Семья – это самое ценное, что у нас есть.

На какое-то мгновение Антоний задумался. Он хотел предложить то же самое Ханне, но София опередила его, и теперь отказать ей было бы не благородно с его стороны. А она смотрела так умоляюще и смиренно, что он решил пойти на небольшую уступку. В конце концов, у них с Ханной вся жизнь впереди и множество праздников, которые они проведут вместе.

– Хочешь пригласить брата с женой к нам?

Обрадованная тем, что муж не стал возражать, София принялась рассуждать о празднике, который они устроят, о подарках и о большой елке.

Это примирение поможет избежать трудностей, которыми могла бы встретить их судьба.

Всего одно Рождество. Шаг навстречу друг другу. Ради детей.

Это Антоний способен сделать.

Под покровом рождественской ночи

Тем временем зима все более овладевала островом, щедро посыпая его колючей ледяной крошкой. Снег все падал и падал, прекращаясь на несколько часов, словно беря передышку, а затем вновь укрывал пласт за пластом окрестности и дома.

Из окон, куда ни глянь, открывалось бескрайнее белое пространство. Кое-где проглядывали скалы и темные силуэты деревьев.

Океан у этих берегов никогда не замерзал, но мимо маяка то и дело проплывали голубые льдины всех размеров – одна из тех угроз, с которой вынуждены мириться рыболовецкие шхуны и корабли. Северо-западный ветер мог дуть неделями, превращая прибрежные скалы в обледенелые нагромождения. Пытаться преодолеть их было истинным самоубийством, так что местные жители старались обходить их стороной и избегали пользоваться узкой тропой, что шла вдоль океана у края густого леса.

Суровые пихты и ели многочисленными рядами возвышались то там, то здесь – единственные зеленые пятна среди бесконечной снежной пустыни. Их пушистыми лапами горожане украсят свои жилища над дверьми и каминами, чтобы отогнать злых духов.

Терпким древесным запахом потихоньку наполнялись дома. Свежей смолой пахли нарубленные ветки и дрова, припасенные островитянами. Сосны и ели украшались бусами, конфетами и шарами. Самыми красивыми и ценными считались стеклянные с бисером. Их дарили в знак процветания и хорошего грядущего года.

Марина, как и все хозяйки Тровоса, готовилась встречать Рождество. Она развесила во всех комнатах еловые ветки и спрятала подарки, чтобы порадовать близких. Особенно хотелось порадовать Деметрия, который в конце концов успокоился. Она чувствовала это всем сердцем.

Его плечи, когда женщина прикасалась к ним, уже не каменели. Он позволял ей обнимать себя, правда, не слишком крепко. Сам Деметрий объяснял это тем, что боялся прижать ее к себе сильно. Живот у Марины стал такой большой, что она еле передвигалась по дому, ковыляя.

– Я словно гусыня, которую приготовили к празднику, – деланно жаловалась она, но глаза ее так и светились от счастья. Роды должны были случиться в конце следующего месяца. Так сказал муж.

«У нас появится малыш. А потом еще», – эта мысль не давала покоя, заставляя улыбаться ни с того ни с сего, придавала бодрости и уверенности. Отчего Марина носилась с утра до позднего вечера, стряпая, убирая, зашивая, помогая Деметрию, если он позволял ей.

Как же замечательно, что их отношения изменились. Она привыкла ко всему и стерпела бы гораздо больше, лишь бы он оставался рядом.

Грядущее Рождество собирались встретить в усадьбе Антония. Сам Деметрий попросил ее об этом. Мол, сестра слишком многое перенесла, и у них с мужем договорено, что для детей, в первую очередь, хорошо, если праздник пройдет в семейном кругу. Марина, еще испытывая чувство вины из-за того, что утаила от Деметрия измену Антония, подумала, что это и в самом деле неплохая идея.

Главное, что конфликт исчерпал себя и стороны решили пойти на мировую, это не могло не радовать. Хватит трагических сцен, слез и претензий.

Когда состояние Софии, которое сам Деметрий находил удручающим, внезапно улучшилось, он воспринял это как долгожданный добрый знак. Все-таки его методы сумели воздействовать на нее, ведь он не прекращал думать о сестре, даже находясь вдали от нее.

Его София стала прежней.

За несколько дней до Рождества Марине вздумалось вымыть весь дом так тщательно, будто от этого зависела чья-то жизнь.

Едва закончив с первым этажом (она очень торопилась!), Марина заохала и схватилась за живот, прислонившись к перилам лестницы. В таком положении, всю бледную, ее и застал Деметрий, который отлучался из дома. Проклиная ее активность, он подхватил жену, пока она слезно причитала, хватаясь за его рубашку. Ему хотелось накричать на нее, обозвать последними словами, но он сдержался. Она и так слишком испугалась.

– Спаси нашего ребенка, – повторяла она, тяжело дыша. – Спаси его! Не думай обо мне! Капли пота струились по ее лицу и шее, теряясь в складках полотняной блузки.

Тут Деметрию все же пришлось прикрикнуть на нее, а заодно и на Урсулу, которая стирала белье в прачечной и потому не застала хозяйку с ведром и тряпками в самом начале уборки, иначе бы, конечно, не позволила ей этого, а теперь, войдя в дом почти одновременно с хозяином, побледнела так же, как и сама Марина.

Уложив Марину на кровать, он проворно обследовал ее и влил в рот целую склянку одного из настоев, что держал под замком. Деметрий велел ей успокоиться, укрыл одеялом, приоткрыв створку окна, чтобы в комнату вошел свежий воздух.

– Дыши спокойнее, не переживай так, – увещевал он ее.

Жена глядела на него круглыми глазами, не в состоянии слушать.

– Я пытаюсь, – проговорила она, запинаясь. – Но не могу. Мне страшно.

– Еще бы! Как тебе могло прийти в голову заниматься уборкой?

Она зажмурилась.

– Я знаю, ты прав. Прости… Скажи мне, что все хорошо, прошу.

Ему хотелось проучить ее, но он ответил, что угроза миновала.

– Злишься? – тихо спросила Марина.

– Это было очень глупо с твоей стороны. Ты не подумала, чем это могло закончиться?

Она отчаянно закивала.

– Прости, – повторила жена. – Я все время делаю что-то не так.

Деметрий обхватил голову руками, а затем посмотрел на нее.

– Пообещай, что не станешь делать ничего подобного. Я не могу сидеть около тебя, чтобы предотвратить это.

Боль, что накрепко вцепилась острыми когтями, уже понемногу отпускала Марину, и ей удалось успокоиться. Приступ страха миновал и теперь она испытывала легкое тянущее ощущение внизу живота. Деметрий заверил, что это пройдет, но схватки будут иногда проявлять себя.

– Считай, что это небольшое испытание перед настоящими родами, – сказал он. – Легкие спазмы могут повторяться, но это нормально. Только если не хочешь преждевременных родов, не старайся удивить меня разнообразием обедов или горой наглаженного белья. Я никогда не придавал этому значения, хотя, поверь, признателен за старания. Надеюсь, ты меня услышала.

На самом деле ее положение было не слишком хорошим. Он лишь не захотел лишний раз пугать ее, но теперь о праздновании Рождества на ферме не шло и речи. Марине лучше оставаться дома.

Ему и самому не хотелось расстраивать сестру, ведь грядущее событие крайне важное для нее. И все же это его ребенок. И Марина занимала уголок в сердце. Кто знает, может, она займет его целиком. Только он не знал, когда это случится.

К его облегчению, сестра сразу дала понять, что ничуть не сожалеет.

– Ты не расстроена? – уточнил он на всякий случай, когда они встретились. София навестила Марину, чтобы справиться о ее самочувствии, а потом Деметрий увел сестру, чтобы поговорить.

Она удивленно посмотрела на него.

– Что ты, дорогой. Ничуть. Уверена, Антоний тоже не станет возражать. Он ведь все понимает.

Деметрий поднес руку к ее прическе и аккуратно поправил выбившийся локон.

– Ты и представить не можешь, как я рад, что все разрешилось благополучно. Имею в виду твое душевное состояние. Ты пришла в себя, и я готов поклясться, что ты еще никогда так хорошо не выглядела.

Сестра рассмеялась.

– Стоило пережить все это, чтобы услышать подобный комплимент. Но ты прав. Кажется, я действительно счастлива, несмотря на предстоящий развод. Я будто стояла перед глубокой пропастью, готовая туда прыгнуть, но этого не случилось. Благодаря тебе и детям я очнулась от страшного сна. Поверь.

И Деметрий верил ей, как делал это всякий раз, когда она становилась такой открытой и сияющей.

Утро накануне Рождества выдалось ярким и солнечным. Небо казалось недосягаемо высоким и прозрачным. Оно переливалось оттенками белого, голубого и синего, отчего им хотелось любоваться бесконечно.

Горожанам даже почудилось, что внезапно нагрянула весна с ее оттепелями и капелями, но ударивший затем колючий мороз сразу разуверил в обратном. Приходилось подстраиваться под капризы погоды, что, впрочем, было не в новинку.

Целый день на городской площади шли гуляния и бойкая ярмарочная торговля.

«Неужели все образуется?» – спрашивал себя Деметрий, пробираясь сквозь гудящую толпу.

Он навещал старую Агату, что заменила ему мать. Он даже не заметил, как быстро у нее появились новые морщины, а волосы совершенно побелели. Каким счастьем загорелись ее добрые глаза, стоило им встретиться. Ему все-таки надо приходить к ней чаще.

Тетя Агата достойна его внимания и любви. Он станет таким, каким она хотела его видеть. Непременно. Он уже дал себе зарок, что их жизнь пойдет по-иному. Да и София вскоре станет свободной от тяжелого груза прошлого. Ее следует обязательно поддержать в этом.

Вероятно, сестре стоит заняться строительством нового дома для себя и детей. Это отвлечет от случайных грустных мыслей. А может…

Его сердце неровно забилось.

У них должно хватить средств на один общий дом около маяка, так? А старый дом снести или оставить для гостей. Или, скажем, открыть там собственную больницу. Он будет помогать людям, как и прежде.

Его мозг лихорадочно заработал. Деметрий уже представил, как заговорит с сестрой, как обрисует в красках их будущее.

Новый чудесный и очень уютный дом. Высокая двускатная крыша, два этажа, просторные комнаты, несколько каминов. Обязательно хороший дубовый пол и новая мебель. Дети Софии и его будут расти вместе.

Одной рукой он держал большой пакет со свертками и радовался, как ребенок, представляя, как племянники с визгом вскроют хрустящую бумагу и огласят зал воплями восторга.

А еще нужно зайти к плотнику и убедиться, что новая кроватка готова.

Скорее всего, она получилась по-рождественски нарядной для будущей новорожденной. Он знал, что скоро появится девочка с крошечными розовыми пяточками. По тем указаниям, что получил плотник, кроватку украсят замысловатые узоры – птицы и цветы. Марина станет прекрасной матерью. Она рождена для подобной роли. Деметрий был уверен в этом. Тут не нужен его дар, чтобы понять это.

Мужчина огляделся, вдохнув полной грудью. Мороз чуть обжигал легкие, но дышалось легко и свободно.

День выдался волшебный. А что уж говорить о предстоящей ночи. Сегодня (он это точно знал) – тот самый переломный миг, когда жизнь потечет совсем на иной лад.

Когда Деметрий вошел в дом, его встретил шум, доносящийся со стороны кухни. Мимо пробежала Урсула, вся красная и запыхавшаяся. Он поинтересовался, прибыл ли кто из гостей, и, словно в ответ на вопрос, из гостиной вышла его сестра.

Легкий шелк голубого цвета скользил по фигуре, обтекая ее, как вода. Тонкие обнаженные руки в тяжелых серебряных браслетах взметнулись вверх – София поправила колье, которое словно змейка обвивало шею от линии подбородка до ключиц.

– Как я тебе? – раздался кокетливый вопрос, хотя было очевидно, что она сама в полном восторге.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Безупречно. Как всегда, – он подмигнул ей.

Сестра подвела глаза, отчего они казались огромными. На какой-то в миг в них блеснула молния, но затем они вновь обрели свою очаровательную мягкость.

– Антоний скоро приедет, – сообщила она тоном, который должен был прозвучать как можно более равнодушно, но это ей не слишком удалось. И чтобы сместить центр внимания, она поспешно добавила, что дети в гостиной и уже который раз спрашивают, где подарки.

– Я велела им быть хорошими детками и ждать, – заключила она, поводя плечами, отчего серебряные украшения на ней сверкнули.

– Вот и хорошо, – произнес он. – Мне нужно, чтобы ты отвлекла их, пока я спрячу пакеты и коробки.

Зайдя на кухню, как и предполагал, он увидел Марину в обычном домашнем платье. Фартук обтягивал ее большой живот: еще немного, и он перевесит эту маленькую хрупкую женщину, она свалится вперед под его тяжестью. Но не такая была Марина.

«Кажется, я люблю ее все больше», – подумалось ему, и мысль эта показалась одновременно пугающей и чудесной. Деметрий подошел к ней ближе, и широкая, хотя и робкая улыбка осветила ее круглое лицо.

– Разве я не говорил, чтобы ты проявила осторожность? – он попытался сделать строгий вид. Но это не возымело должного действия.

– Говорил, – прозвучал ответ. – Я не поднимаю ничего тяжелее миски и не посмела бы тебя ослушаться.

Что это? В ее голосе прозвучала ирония? Он даже опешил. Беременность и предстоящее рождение ребенка сделали жену гораздо смелее. Он понимал причину этой смелости, ведь это должно было объединить их. Деметрий сделал вид, что не заметил ничего подобного.

– Надеюсь на твое благоразумие.

Марина состроила игривую рожицу и бросила взгляд в окно.

– Солнце село. Ох, – добавила она, поежившись. – Линия горизонта словно красной краской вымазана. Еще одна снежная буря…

– Дом крепкий, хоть и не новый, ты не переживай, – постарался успокоить ее муж.

Их дом вытерпел немало бурь, и можно не сомневаться, что он простоит еще долго.

Нужно было переодеться и встречать гостей. Черный костюм смотрелся элегантно, как и белая рубашка, которую не так давно предусмотрительно купила Марина. Отражение в зеркале понравилось ему, хотя он терпеть не мог рассматривать себя.

Деметрий затянул узел галстука и тут осознал, что весь сегодняшний день подавлял чувство неясной тревоги.

Возможно, он взволнован предстоящим разговором с сестрой и женой. Что они скажут, если он предложит им жить вместе большой и дружной семьей? Деметрий понимал, что Марина воспротивится этому. Ведь она уже вошла в роль хозяйки их дома, и даже с ее уступчивым характером ей будет нелегко это принять, впрочем, как и Софии. Тем более Софии!

Но у него уже созрели соображения на этот счет. Дом можно разделить, и при желании они могут встречаться, скажем, в общей столовой или гостиной. Ему не хотелось, чтобы сестра и жена начали ссориться из-за того, в какой цвет покрасить стены. Хотелось лишь объяснить, что вместе жить безопаснее.

Где-то внизу послышались приглушенные смех и голоса: София встречала гостей.

Деметрий снова поправил галстук, стараясь не обращать внимания на растущую тревогу, которая, словно червь, настойчиво подтачивала изнутри.

Только от них самих зависит личное счастье, и он сделает все, чтобы ничто дурное не потревожило их на этом свете.

В гостиной уже разносили напитки. София чувствовала себя как рыба в воде. Устраивать приемы и находиться в центре внимания, казалось, было ее прирожденным умением. Она много смеялась и шутила, легко меняя тему разговора.

Сначала могло показаться, что некоторые гости несколько смущены.

Прошло не так много времени с тех пор, когда весь город перешептывался о раздоре в их семье. Но София выглядела так, будто не было ни настороженных взглядов, ни пространных вопросов о ее самочувствии. Она веселилась, казалась милой и непосредственной. Деметрий не мог не восхищаться силой ее духа и способностью стойко сносить удары судьбы.

Окруженная стайкой подруг, сестра, без сомнения, превосходила их всех. И дело даже не в красоте или ее чудесном платье, хотя, несомненно, выглядела как снежная фея. Деметрий знал, что внутри нее горит яркое солнце – огромная звезда, спрятанная в глубинах ее существа, свет которой преображает и подпитывает ту силу, что делала Софию такой особенной. И теперь, когда этот свет снова обрел свою мощь, ей трудно было противостоять.

Именно поэтому гости смотрели на нее, следили за движениями, жестами. Часто даже непроизвольно, ловя ее взгляд, слушая, узнавая заново. От нее нельзя было отвести глаз, и Деметрий любовался бы ею долго, но в гостиную вошла его жена.

Она закончила трудиться на кухне и поручила Урсуле накрыть праздничный стол. Марина надела широкое платье желтого цвета, которое скрадывало очертания живота. Ее прежний низкий узел, в который она укладывала волосы, исчез. Вместо этого ее голову украшала затейливая прическа, собранная из нескольких кос. И пусть жена многократно уступала Софии в величии и красоте, но все же невольно обращала на себя внимание привлекательностью добродушного и спокойного лица.

Даже София почувствовала скрытую уверенность, что таилась в этой маленькой женщине. И она не могла не уважать ее за это, хотя и ощутила странное, необъяснимое чувство, которое назвала бы неприязнью.

София сделала шаг навстречу Марине и заключила в объятия, как обычно смеясь, ни на мгновение не выдав своих истинных чувств.

Марина аккуратно высвободилась из объятий Софии, выдав это за смущение, встала рядом с мужем, приглашая к праздничному столу. Дети, носившиеся с радостным смехом по коридорам, комнатам и залам, теперь устроились на полу у камина, поедая конфеты.

– А где Эрик? – спросил Деметрий, не увидев среди играющих детей племянника.

София чуть обернулась.

– С отцом. Приедут чуть позже. Возможно, покупают подарки.

Что-то в выражении ее глаз насторожило его, хотя она вовсю старалась смотреть открыто и весело. Деметрий замедлил шаг, коснувшись руки сестры. Она немного сжалась, но тоже пошла медленнее.

Ее пальцы вцепились в широкий браслет, чтобы потом начать крутить его вокруг кисти. Это нервное, внезапное движение выдало ее. Выражение лица окаменело.

– Антоний поехал к ней и взял ребенка с собой. Познакомиться. Понимаешь? Пока что с одним… Да и ей это сразу ни к чему… трое, вот это да! Трое чужих детей… Угораздило связаться с женатым. Бедняжка Ханна…

И снова этот смех, чуть более громкий, чем обычно.

– Понимаю, – нежно произнес он. – Это бы произошло в любом случае. И ты должна это понимать.

Она отчаянно закивала.

– Ты прав. Просто я… С трудом привыкаю к этой мысли. Антоний с ней, а мои дети… хотя я знала… знала…

София закрыла лицо руками на несколько секунд, но потом отбросила их и вновь засияла своей искрометной улыбкой.

– Ну, что я причитаю! Все ведь хорошо, правда? У нас праздник!

Она засмеялась, хотя и натянуто.

Эта улыбка словно приклеилась к ней.

– Прошу, садитесь к столу, – объявила Марина. Присутствующие с удовольствием подчинились.

Свет горящих свечей отражался сотнями искр и бликов от женских украшений, столового сервиза и стеклянных бокалов. Марина предложила прочесть молитву и произнести слова благодарности. Ее голос был тихим, очень спокойным, даже умиротворяющим.

По традиции поблагодарили и духа Рождества, и всех невидимых жителей, что сотни лет незримо присутствовали в каждом доме, и тех, кто прячется в лесной тиши, у торфяных болот или на перекрестках дорог, пугая случайных путников, являясь то в виде сгустков теней, то мелькающих огоньков.

Видя, как Марина распоряжается подачей блюд, указывая Урсуле, что принести или подать, как ведет себя, обращается к гостям, Деметрий вдруг понял, что его мысли об общем доме нереальны. За ее смиренностью скрывалась решительность, и, даже если он настоит на том, чтобы строить такой дом, она будет оскорблена до глубины души.

Как поговорить с ней и заверить в благих намерениях? А София? Она никогда не согласится на роль второго плана. Это просто не в ее характере.

Нет. Он обязательно что-нибудь придумает. Время ему поможет.

Разговор за столом прерывался одобрительными фразами в адрес хозяйки. И тут Деметрий соглашался – Марина постаралась от души. Ей было чрезвычайно важно произвести хорошее впечатление и, самое главное, заставить его поверить в то, что когда-то он сделал правильный выбор.

Он понимал, как непросто ей приходилось все эти годы: раз за разом доказывать свою любовь, сражаться за его внимание. Не напоказ, не открыто и агрессивно, но именно так тихо и, казалось бы, незаметно. Ведь Деметрий давно привык к чистому и наглаженному белью, порядку во всех уголках дома, аккуратности его одежды. Легкий беспорядок мог быть только в лаборатории, но такой, что только он знал, где и что лежит.

Он по-прежнему не допускал туда Марину, и трогать там что-либо ей не позволялось, не потому что не доверял ей, а для того, чтобы обезопасить, ведь прозрачная жидкость в банке или желеобразная паста в плошке могли оказаться сильнейшим ядом. Попав на незащищенную кожу, он мог вызвать сильнейший ожог, а иногда и смерть.

Деметрий не слишком поддерживал беседу, больше наблюдал и слушал, под ритмичное звяканье вилок и ножей и звон бокалов.

– А ведь у нас есть граммофон! – вспомнила Марина, просияв, и в гостиной зазвучали музыкальные пьесы, задвигались пары, неторопливо огибая стол и тяжелое кресло с широкими дубовыми подлокотниками. Деметрий решил, что жена обрадуется, если он пригласит ее на танец.

Ее руки чуть дрожали, но чувствовалось: она счастлива. Марина склонила голову ему на плечо, доверчиво прижимаясь животом.

Там был его ребенок. Крошечная девчонка, скрестившая ручки и ножки в материнской утробе, замершая в ожидании волшебного мига рождения. Что-то перехватило его горло, и он вздохнул как можно глубже, чтобы унять волнение. Марина подняла на него удивленные глаза.

– Все хорошо, – шепнул ей муж. И, чтобы порадовать ее, добавил. – Этому ужину позавидовал бы любой король.

Она так и зарделась, уткнувшись в его плечо. Танец закончился, и Марина нехотя выскользнула из его рук.

– Пригласи и Софию тоже, – бросила жена ему, перед тем как отойти в сторону. Она дала понять, что знает, как ему дорога сестра.

Однако прежде чем Деметрий подошел к Софии, где-то послышались шаги и прозвучал мужской голос.

– Антоний с Эриком приехали, – объявила она, улыбаясь как можно шире. Эта улыбка бросилась всем в глаза, кто в этот момент посмотрел на Софию. Всем без исключения она показалась надуманной и такой вымученной, что многим сделалось неловко.

Мысли о празднике тут же померкли. Хотелось занять какое-нибудь место в гостиной, чтобы не видеть, как станут общаться люди, которые прежде обожали друг друга, а теперь вынуждены делать вид, будто ничего страшного не произошло.

Вместе с Антонием в гостиную ворвался какой-то холодок не только потому, что он пришел с мороза. Однако законы гостеприимства были непреложны, и Деметрий, пожав ему руку, налил бокал мадеры, который тот выпил залпом. Эрик с визгом бросился к матери, чтобы крепко обхватить ее шею своими ручонками.

– Простите, что задержались, – сказал Антоний, не сводя глаз с Софии. Ему не хотелось признавать, но выглядела, будь она неладна, великолепно. Мужчина поспешно отвернулся, хотя его так и тянуло смотреть на струящийся голубой шелк на ее груди и бедрах.

Она, конечно, заметила, как все в нем откликнулось на ее красоту, и теперь, несомненно, наслаждалась своим небольшим триумфом. Раздражение против жены снова зашевелилось в нем.

Никогда! Никогда ему не стоит забывать, что скрывается за этой показной смиренностью. Вот сейчас она снова глядит на него с вызовом. Антоний со свистом втянул воздух в грудь. Хорошо, что гостей много и можно говорить по очереди со всеми.

Хотя все уже заметили, что между супругами вновь возникло напряжение и старались отвлечь внимание на себя.

Разговоры велись о собранных урожаях, лошадях, грядущих планах, о том, как можно провести остаток зимы. Граммофон продолжал играть то веселую, то грустную, то быструю, то медленную музыку.

София оживленно болтала обо всем на свете, переключаясь с одной темы на другую. Ее смех раздавался чаще, чем других, будто собиралась выиграть приз за самое веселое поведение среди присутствующих. Ее бокал то и дело наполнялся вином, которое она пила, словно воду. София давно бы уже опьянела, но то ли вино было довольно слабое, либо молодая женщина не была подвержена зелью Диониса, но только речь ее звучала четко и понятно.

Танцы продолжились и после десерта, когда вынесли торт, над которым колдовала Марина весь день, начиная с раннего утра.

– Ну же, потанцуем? – спросила София у Антония, касаясь его краем шелкового платья. – Напоследок? Все-таки мы еще женаты. В честь нашей новой жизни и перемен к лучшему. Дети обрадуются.

Он открыл рот, чтобы спокойно и вежливо отказать ей, но тут заметил, что Эрик внимательно смотрит на них с выражением наивного ожидания чуда.

– Папа, – спросил сын у него сегодня, когда они покинули дом Ханны. – Мы теперь будем жить у нее?

Антоний не решился ответить ему правду.

– Не обязательно. Тебе понравилась Ханна, ведь так?

Эрик нахмурился.

– У нее нет игрушек, и она пахнет совсем не так, как мама.

– Ну, – Антоний выдавил из себя короткий смешок. – Игрушек мы накупим, а маму ты будешь видеть так часто, как захочешь.

Мальчик насупился.

– Я хочу жить только с мамой, с братом и сестрой. Папа, а ты останешься с нами?

Антоний снова замялся. Лгать своему сыну было очень трудно, не то, что его матери. Поэтому сейчас, когда взгляд Эрика становился обличающим, он не мог этого вынести.

– Хорошо, – процедил он. – Один танец.

Он боялся смотреть ей в лицо, чтобы не попасть под удар до боли знакомого взгляда – пронзающего и одновременно обволакивающего, от которого немел и будто падал камнем на дно глубокой реки. Но глянув на нее чуть искоса, понял, что София смотрит куда-то поверх его плеча. При этом она вновь казалась задумчивой, почти мечтающей, словно ее мысли носились где-то очень далеко.

Внезапно для себя самого Антоний прервал молчание.

– Эрик переживает. Наш сын очень любит тебя.

Ее лицо прояснилось, но взгляд так и остался устремленным вдаль.

– И я люблю моего мальчика. Это чудесный ребенок.

От ее тела шел опаляющий жар, что пьянил его когда-то. Держать руку на ее талии было невыносимо. Безумная мысль пронеслась у него в голове: можно ли порвать этот шелк одним быстрым движением? Антоний представил, как голубой шелк падает вниз и горкой ложится на ее ступни в изящных туфельках.

Он должен немедленно пресечь это наваждение.

– Ханна тоже так считает, – вырвалось у него. – Она любит детей. У нее хороший дом и большое сердце.

Хрупкая ладонь, которую он сжимал, стала холодной, будто вся кровь разом схлынула куда-то из ее тела. На скулах Софии разгорелись алые пятна. Она разжала губы, чтобы что-то сказать, но не смогла. Глаза стали огромными и черными, как у кошки, замершей перед прыжком.

На секунду Антоний пришел в замешательство и даже испугался, что ее сейчас хватит удар.

– София, это неизбежно. Мы ведь условились. Прошу тебя…

Жена вся окаменела. Это длилось несколько секунд, показавшиеся вечностью, а потом она внезапно вся обмякла. Ее плечи затряслись мелкой дрожью, а рот искривился – София неожиданно разразилась смехом. Антоний оторопел.

– Мой супруг рассказал уморительную историю, – повернулась она, обращаясь к присутствующим, которым тоже не понравился резкий внезапный смех. – Извините, если это испугало вас. Я не сдержалась.

Она выглядела такой радостной, что Антонию вновь сделалось не по себе. На последней ноте их танец закончился. Им не терпелось разойтись в разные стороны, терзаясь присутствием друг друга.

«Ну, нет, – подумалось ему. – Я все же поступаю правильно. Время все поправит».

– А давайте-ка разделимся ненадолго, – как бы шутя произнесла Марина. – Мужчины найдут в соседней комнате сигары и бренди, а мы с вами, милые дамы, спокойно поговорим. Предлагаю выпить чаю.

Все вздохнули с некоторым облегчением. Чай и бренди показались всем замечательной идеей.

Перед тем как покинуть гостиную, Деметрий бросил взгляд на сестру. Вновь это выражение лица… Настороженное и задумчивое. Он увидел, что она поддается собственным терзаниям, и почувствовал всем свои существом невероятное напряжение, сковавшее ее тело.

Деметрий сожалел, что ей приходится проходить подобное испытание. И о чем он думал, когда согласился устроить совместный рождественский ужин! Ведь он должен заботиться о сестре. Впрочем, сразу попытался добавить «и о жене». Но в эту самую минуту Марина выглядела довольной и здоровой, а вот София …

Для чего эти муки?

Ему захотелось оборвать собеседника на полуслове, вытолкать всех вон и, самое главное, избавиться от виновника страданий любимой сестры. Если Антоний чувствовал себя немного неловко, то София сгорала в собственном маленьком аду.

Деметрий мог поклясться всем, чем угодно, что ощущал черную волну ее душевной тоски.

Кажется, он сильно побледнел, потому что кто-то спросил его о самочувствии. Этот вопрос задали участливо и искренне, поэтому Деметрий поблагодарил и успокоил короткой фразой про бессонницу и пациентов.

Ничего. Два глотка бренди, и он снова вернется туда. Ощущалась потребность встать рядом с сестрой, поделиться всеми своими качествами и силами, лишь бы она воспрянула духом. Как и прежде, когда понимал, что нужен ей, то забывал обо всем и всех. Поглядывая на часы, Деметрий даже почувствовал некое подобие досады.

Отчего минутная стрелка движется так неторопливо? Сейчас ей нужно ускорить свой бег.

Пусть этот ужин закончится… Пусть все разойдутся… Они едины… Они часть одного целого.

София…

Мысли вихрем пронеслись у него в голове. Сестра же устроилась на диванчике, рассеянно глядя на играющих детей. По лицу порой пробегала какая-то тень, отчего глаза приобретали странное, почти дикое выражение.

Беседа продолжилась, но текла уже не столь непринужденно. Никого не покидала мысль, что они лишние в этом доме. Чай поспешно выпивался, позвякивали ложечки и блюдца, будто напряжение, что исходило от Софии, передалось и остальным.

Возникало желание извиниться, конечно, весьма любезно, сослаться на внезапные дела, лишь бы не испытывать подобной неловкости. Находить темы для разговора становилось труднее, и дамы делали вид, что интересуются тонкостями ведения Мариной домашнего хозяйства, хотя сейчас с большим пылом обсудили бы предстоящий развод Софии, но в присутствии хозяйки дома это не представлялось возможным.

Подали несколько новых блюд, а Деметрий разлил вино. Звон бокалов оповестил о добрых намерениях гостей, пожеланиях счастья и удачи.

– Мир этому дому!

Обычное пожелание, что звучало повсюду, если собирались гости. Да и когда чужак, стоит ему переступить порог, произносил эту фразу, все понимали, что он пришел не со злом, потому что нарушить законы гостеприимства, как и предать доверие тех, кто пустил тебя под свой кров, было непростительным святотатством.

Ко всеобщему облегчению, ужин прошел гораздо лучше, чем ожидалось. Если и возник момент, повергший кого-то в уныние, то он вскоре миновал. После танцев хозяева предложили сыграть в карты на пирожные и маленькие обещания.

– Уложу детей спать, – внезапно объявила София, покидая свое место за столом. – Они, бедняжки, уже утомились.

Дети, правда, не горели желанием отправиться спать, особенно Петер. Мать мягко пожурила их за непослушание и подхватила на руки Веру.

– Ну же, идем.

Эрик доверчиво улыбнулся.

– Мама, я думал, мы дождемся Полуночника.

София чуть дотронулась до кончика носа сынишки и прошептала, что Полуночник не является непослушным детям. Но если они сейчас же улягутся в кроватки, то он непременно явится им во сне, и тогда смогут попросить любой сон, какой пожелают.

– Вот это да! – восхищенно воскликнул Эрик. – А какой он, Полуночник?

– Идемте, и я все вам расскажу.

Поняв, что от матери они ничего не добьются, мальчики понурив головы, послушно затопали вслед за ней. Им давно хотелось поймать невиданное существо, что награждало волшебными снами послушных детей. Петер считал, что стоит поймать Полуночника и посадить его в клетку, как другие дети станут ему завидовать.

Сейчас, глядя на Софию в окружении малышей, Антоний с некоторой тоской подумал, что они все более становятся похожими на нее. Казалось, ее образ будет тяготеть над ним до конца жизни. Но он твердо пообещал себе, что это не помешает его новому счастью.

Держа Эрика за руку, София неторопливо поднималась по лестнице. Под ее поступью тихонько поскрипывали ступеньки. Вера склонила головку ей на плечо, что-то сонно лепеча, а Петер держался за юбку, не переставая твердить, что намерен дождаться того мгновения, когда явится Полуночник.

– Но тогда, мой дорогой, ты не увидишь свой волшебный сон, – заметила София.

Мальчик задумчиво положил палец в рот.

– Ничего, мама. Пусть Эрик и Вера увидят свои чудесные сны, а мне бы глянуть на него. Я давно мечтаю об этом.

– Если чего-то очень хочется, то так и будет. Увидишь.

Детская комната встретила их тишиной и полумраком. Петер крепче вцепился в шуршащую ткань платья Софии, но та ласково пожурила его.

– Ну, что ты, мой милый. Испугался? Не надо. Слышишь, как тут тихо?

Она осторожно положила Веру на кроватку и нащупала в ящике спички, чтобы зажечь два ночника. Вспыхнувшее пламя свечей в пузатых стеклянных банках озарило комнату слабым светом. Петер сразу ослабил хватку и отпустил юбку матери.

– Видишь? Ничего страшного. В углах никого нет.

На всякий случай Петер и Эрик заглянули под кровати, но обнаружили там лишь брошенные игрушки.

– А теперь, мои дорогие, переоденемся, расскажу вам одну сказочную историю.

Двигаясь между кроватками детей, София говорила и говорила, ее голос звучал умиротворяюще ласково, постепенно переходил на шепот, под который в стекло то и дело бились крошечные снежинки, прилипая к нему.

Пламя свечей горело неровно, отчего подергивались тени на стенах.

– Мамочка, – вдруг произнес Эрик. – Я хочу жить с тобой и с папой. Мне больше никто не нужен.

Он протянул свои ручонки к Софии.

– Обними меня, пожалуйста.

– Мой дорогой…

Ее голос задрожал, она запнулась. Чтобы не закричать, поднесла кулак ко рту, вцепилась зубами в кожу так сильно, что ощутила на языке солоноватый привкус крови, но вспыхнувшая телесная боль показалась незначительной по сравнению с той, что терзала изнутри.

Женщина бросилась на колени перед кроваткой, где лежал сын, обхватила его руками, осыпая поцелуями. Плечи ее сотрясались, словно в конвульсиях.

– Мы будем вместе, обещаю. Я люблю тебя больше жизни. Понимаешь?

Он кивнул. Если мама дала такое обещание, значит нужно ей верить.

Мама никогда не обманывала его.

Оживление, что царило в гостиной, заметно убавилось, и гости неспешно покидали дом, благодаря за праздничный вечер.

От усталости Марина валилась с ног, но ей удавалось сохранять приветливый вид.

Гости ни в коем случае не должны почувствовать себя лишними. Но самое главное: Деметрий был внимателен к ней, а благодарность в его глазах придавала ей сил. Она не могла расстроить его. Хотя он посматривал на нее с беспокойством, спрашивал о ее самочувствии, Марина не нашла в себе мужество признаться, что утомлена. Теперь, когда все начали расходиться, хозяева вздохнули с облегчением.

Антоний сидел у камина, вытянув ноги. Он размышлял, стоит ли поговорить с Софией сейчас или оставить разговор до утра, когда к нему подошел Деметрий. Антоний непроизвольно выпрямился. Оба не выносили друг друга, однако воспитание и обстоятельства не позволяли открыто враждовать.

– Мне нужно подняться на маяк, надеюсь, вы извините меня, – сказал Деметрий, как можно спокойнее. – Можете остаться у нас, если хотите. Марина покажет вам комнату.

Антоний коротко кивнул.

– Благодарю. Дождусь Софию, а потом уеду. Мне не хотелось бы вас обременять.

Деметрий посмотрел в сторону Марины. Она убирала со стола вместе с Урсулой, но плечи ее были напряжены.

– Как хотите, но должен предупредить, что ветер усиливается. До фермы путь неблизкий.

Хотя, ради всех святых, какое ему дело до Антония? С тех пор как он ступил на остров, их преследуют одни только беды.

Так рассуждал брат Софии. Но другой человек в нем, что протягивал руку помощи всем, кто в ней нуждался, противился равнодушию и неприязни. У его племянников должен быть отец. Он сам рос без отца (воспоминания о неловких попытках сближения старого Петера с ним меркли в памяти), понимал, что далеко не все дети способны без потерь для себя вынести подобную муку.

Деметрий поспешно оделся. Ему хотелось сказать Марине, чтобы та бросила уборку и отправлялась спать. Она и так сделала много. Всегда делала, думая о себе в последний момент. Но он промолчал, понимая, что та ни за что не согласится.

Ветер чуть не сбил его с ног, швырнув в лицо горсть снега. В этом белом вихре он с трудом различил очертания маяка и, превозмогая стихию, двинулся ему навстречу.

Где-то там, высоко, горящая лампа освещала близлежащий берег, заваленный ледяными осколками, а ее луч парил над темной гладью бесконечного океана.

Сколько же раз он поднимался на маяк по винтовой лестнице, а эхо от шагов гулко откликалось от прочных каменных стен? Но еще чаще по этим ступеням ходил его отец, высокий, коренастый, грубоватый.

Деметрий благодарил его лишь за одно.

За безграничную любовь к Софии.

Протоптанную дорожку к маяку изрядно засыпало снегом, после того как несколько часов назад он был здесь. К утру придется взять широкую лопату и расчистить все, ведь Марина любит приходить к нему, пока он несет вахту.

Ее бескорыстная любовь накрывает его теплым уютным покрывалом.

Она его друг и жена, его верная спутница. О, как бы он хотел полюбить ее без остатка, целиком отдаться, погружаясь в чувство всепоглощающей радости, которая возникает в сердцах любящих друг друга людей! Он еще не оставил надежду, что так и произойдет.

Вчера, к примеру, Марина снова навещала его, оставив после своего ухода корзинку с горячим пирогом. Ведь он мог взять еды с собой, если бы захотел, но тут решала она. Ей непременно нужно было сделать все самой: замесить тесто, проследить за тем, как пирог поднимается в печи, извлечь его оттуда, чтобы завернуть в полотенце, положить в корзинку и, дойдя до маяка, преодолеть крутой подъем наверх. Ей безумно важно заботиться о нем, отдавая себя полностью.

Марина не умела иначе. И он признавал это. Порой его раздражало такое всепоглощающее чувство любви к нему. Ему так и хотелось порой сказать, чтобы она прекратила, чтобы думала больше о себе. Чувство вины, что вызывала ее безропотная любовь, давило на него тяжким бременем. В то же время он восхищался ею, понимая, что ничем не заслужил подобного отношения.

Деметрий толкнул тяжелую дверь, и петли жалобно заскрипели. Нужно смазать их маслом. Он включил рубильник, и цепочка электрических лампочек загорелась от входа до самого верха, петляя по кругу. Они горели совсем неярко, но этого света было достаточно.

Молодой смотритель резко выдохнул, и белое облачко рванулось от его рта, улетучиваясь. Он подхватил вязанку дров, что заготовил заранее, и стал подниматься наверх, с удовольствием вдыхая легкий сосновый запах. На каждой площадке задерживался взглядом на окнах высотой с человеческий рост и прислушивался к шуршанию снежинок, которые ветер то и дело швырял в оконное стекло.

Все-таки в работе смотрителя маяка были свои преимущества. Можно оставаться наедине с собой и своими мыслями, отдыхать в тишине.

На последней площадке мужчина внезапно остановился. Ему показалось, будто кто-то окликнул его. Он замер, прислушиваясь к звукам и шорохам, но ничего, кроме гулкого сквозняка не услышал. Опять это ощущение тревоги, что тяготело над ним время от времени.

Прекратится ли это когда-нибудь?

Внутри царила прохлада. Там, над потолком вахтенной комнаты, раздавался равномерный гул работающей лампы. Чугунная печь была приоткрыта, и Деметрий засунул туда поленья, одно за другим, чиркнул спичкой и постоял над печкой, ожидая, пока в ней разгорится жаркий огонь.

Когда это случилось, потянуло долгожданным теплом. Помещение нагревалось: теперь он мог скинуть куртку.

На одном столе лежали журналы, книги и приборы, а на другом расставлены банки, колбы, ящички. Не терпелось закончить один безобидный опыт, но нужно было сперва заполнить журнал. Деметрий не позволял себе проводить такие опыты, которые бы повредили маяку.

Он поднялся по узкому трапу, откинул люк и оказался в фонарной. Лампа работала исправно. Огромная и горячая, она вращалась в одинаковым ритме, бросая то свет, то тень на пол, стены и потолок. В темноте трудно было разглядеть что-либо, кроме мгновения, когда рассеянный поток яркого луча вырывал из черноты скалы, лед, темную поверхность океана и проплывающие порой айсберги.

Интересно, кто бы занял должность смотрителя, если бы он отказался? И где были бы они сейчас? Какой дом стал бы их убежищем?

День, когда они с отцом поднялись сюда, в самое сердце маяка, навсегда врезался ему в память.

– Запомни, – сказал тогда Петер, – от тебя будут зависеть чьи-то жизни там, в темноте. Капитаны кораблей будут всматриваться во мрак и искать огонек. Бледный, мерцающий. Для идущего судна это луч надежды и спасения, который ты направишь для него. Главное, никогда не дай ему погаснуть. Маяк должен светить от заката до рассвета. И это непреложная истина, уяснил? Может, и трудно придется, но я вижу, что ты крепкий по натуре. Справишься.

Не обошлось без некоторой волокиты с бумагами. Из морского ведомства прислали чиновника, который долго расспрашивал Петера о его преемнике, а затем настал черед разговора и с самим Деметрием.

Чиновник был строг и решителен, но отчего-то проникся доверием к молодому пареньку, а с Петера взял расписку, что тот обязуется обучить сына основам навигации и оптики, а также прочим премудростям.

– Жаль, что не моряк, как отец, – подытожил чиновник, однако подпись свою поставил.

В такой непростой работе смотрителю желательно было иметь помощника, и какое-то время Деметрий исполнял эти обязанности, пока не настал тот час, когда он подписал контракт, чтобы взять на себя полное управление маяком.

Он знал, что многие смотрители маяков беспробудно пьют, особенно если им случалось оказаться вдали от людей. Порой это приводило к печальным последствиям. Вот и его отец любил приложиться к бутылке. Деметрий помнил стойкий запах рома, что исходил от отца вперемешку с запахом табака.

Помнил и то, что избавило Петера от алкогольного пристрастия. То, что тот воспринял, как чудо небесное, а уж для жителей города само добровольное отрешение смотрителя от рома тоже стало своеобразным чудом.

София…

София?!

Едва он подумал о сестре, как предчувствие какой-то беды накрыло его тяжелой волной. Он отложил журнал и встал с табурета, вслушиваясь. Сквозь завывание ветра и гул, рождавшийся в маяке от движений лампы и сквозняков, расслышал, как хлопнула входная дверь.

В горле пересохло.

Деметрий выглянул на лестницу. Там уже поднималась фигура, закутанная в широкое пальто с капюшоном. Это была женщина. Он понял это по ее движениям. В руках она держала что-то, завернутое в большой лоскут ткани или платок, и нельзя было понять, что именно, пока женщина не вступила в круг света и обомлевший Деметрий узнал ее.

Сестра держала и покачивала на руках спящего ребенка. Она напевала колыбельную и двигалась как можно тише, видно для того, чтобы не потревожить дитя.

Деметрий стоял, как вкопанный, глядя, как София, засыпанная снегом, приподнимает капюшон и прикладывает палец к губам, призывая его к молчанию.

– Тсс, – произнесла она шепотом. – Вера уснула только что. Она ни за что не соглашалась лежать в кроватке, а потому мне пришлось ее убаюкать.

София выглядела очень спокойной, на лице отражалась лишь загадочная полуулыбка.

Он посторонился, пропуская сестру в комнату, с большим трудом стараясь не терять самообладания. София настороженно посмотрела на него.

– Ты ведь ничего не имеешь против, что мы пришли? – уточнила она, будто происходящее было в порядке вещей.

Деметрий принял как можно более расслабленный вид, хотя уже почувствовал, что это не к добру.

– Конечно, нет. Я немного смущен, решил, что вы уже легли спать. День был довольно утомительный.

– Это верно.

София огляделась.

– Прости, тут толком и присесть-то негде. Есть табурет, хотя и не слишком удобный.

– Это ничего, брат. Мы постоим. Она очень легкая. А я сильная.

Тон ее был ровный, как гладь озера в безветренный день.

Деметрий подошел ближе, протягивая руки.

– Не сомневаюсь. Но давай-ка я ее подержу. Ты устала.

София прижала ребенка к себе и приняла угрожающий вид.

– Нет.

И добавила, уже мягче.

– Благодарю, дорогой. Но это мой ребенок. Понимаешь?

Холод, который образовался у него где-то в животе, стал растекаться по телу, будто начал таять кусок льда, превращаясь в ручейки холодной воды. Лучше было сохранять спокойствие, хотя, видит Бог, это давалось ему с трудом.

Он отчетливо ощущал, что сейчас происходит что-то очень страшное, и это невозможно будет исправить никакими усилиями. Но вдруг еще не слишком поздно?

Деметрий постарался заглянуть за барьер, что сестра воздвигла между ними. Она оказалась очень сильной. Он и не предполагал, что настолько.

София ввела его в заблуждение, ловко и просто, впрочем, как и других. Но если другие были обычными людьми, то как он мог не заметить?

Жалкий слепец.

Деметрий чуть не застонал, проклиная собственную недальновидность. И, конечно, она сразу это поняла и мгновенно сбросила маску.

– Решил, что я соглашусь на меньшее, чем заслуживаю? – с легким презрением произнесла она. – Уж от кого, а от тебя я не ждала ничего подобного.

– София, прошу…

– Не проси того, чего я не смогу тебе дать.

Он вымученно посмотрел на нее.

– О чем ты?

Сестра стояла перед ним, крепко держа спящую дочь. Ее лицо пылало.

– Я давно разгадала твой секрет. Еще девочкой догадалась, что за «ангел» являлся ко мне. Да, я слышала тебя, позволяла говорить со мной, и ты был мне дорог, пока находился на моей стороне…

– София, – потрясенно выдавил он. – Я всегда занимал твою сторону. И мне весьма досадно и горько осознавать, что ты не признаешь этого. У меня нет и не было никого, дороже тебя. Зная это, ты бросаешь мне такие обвинения?

Она усмехнулась.

– Как же тебя это задело, подумайте только… Вспомни, как ты сбежал после моей свадьбы.

Он покачнулся.

– Тебе было не до меня. Я решил, что так лучше.

– Хм, – она чуть склонила голову, задумавшись, а затем ее лицо приобрело растерянное выражение. – Не могла подумать, что ты настолько привязан ко мне. Но я не считаю себя виноватой!

– Ты убиваешь меня, София. Зачем ты говоришь такие слова? Все, чего я хотел, чтобы ты стала счастливой.

– Как это тривиально…

Она сморщила носик и аккуратно поправила ткань, укрывавшую ребенка.

– Не могу поверить, что ты говоришь это мне.

– А чем ты отличаешься от других? – резко спросила она. – Вспомни, как ты отказал мне в помощи, когда я действительно в ней нуждалась.

Деметрий зашатался.

– О чем ты, ради всего святого?

– У тебя довольно короткая память. Но я помогу вспомнить. Когда я умоляла спасти мой брак, вернуть детям отца, а мне – мужа! Ты сделал вид, что не понимаешь, что не можешь помочь. Ты растоптал мое доверие к тебе. И то исключительно твоя вина.

– София, – он протянул к ней руки, стараясь говорить, как можно спокойнее. – Ты сейчас отдашь мне ребенка, и мы поговорим.

– Мы и так говорим, – огрызнулась она, сделав шаг назад. – И будь добр –тише. Вера спит.

– Хорошо.

Он поднял руки, призывая к спокойствию.

– Прошу, мы еще можем все исправить.

Она приняла удивленный вид.

– И как же, я осмелюсь спросить, ты это сделаешь? К тому же я все обдумала. Пути назад нет.

Деметрий замер. Снова по спине пронесся противный холодок. Но он обязан был держать себя в руках.

– Я согласен и признаю, что вел себя не так, как ты ожидала. Прости, что не оправдал твоих надежд.

– Звучит довольно жалко, если учесть, как страстно ты ко мне привязан.

– Ты делаешь довольно грубые намеки, но мы с тобой неплохо понимаем друг друга. Поверь, я никогда не думал о тебе как-то иначе, чем о маленькой сестренке, о которой нужно заботиться. Ты была и остаешься светом моей жизни. Боже, София, неужели мы дошли до столь нелепых обвинений? Мы всегда были близки, разве нет?

– Даже чересчур, – скривилась она.

– Нет, – он отчаянно затряс головой. – Это не ты, не ты! Я догадывался, что тебе нужна помощь и надеялся, что ты проявишь благоразумие, чтобы позволить тебе помочь.

– Ну, уж нет. Это все я – твоя дорогая сестра, только ты видел всегда во мне лишь милую беззаботную дурочку. Впрочем, как и остальные.

– Лучше оставайся ею…

– Замолчи!

На лица брата и сестры легли тени. Они были очень похожи и теперь словно узнавали друг друга заново. Ярость взорвавшейся силы готова была выплеснуться наружу, чтобы поглотить противника.

Деметрий пришел в себя первым.

– Нет.

Он закрыл глаза и помолчал какое-то время.

– Мне хочется верить, что ты остановишься. Я всегда любил тебя беззаветно, и мне не нужно ничего взамен.

– Ложь.

Он запнулся, не зная, что добавить.

– Зачем ты пришла сюда? Только не надо играть.

– Мне не до игр. Сегодня все будет так, как хочется мне. Я кое-что придумала.

– Поделись же. Мы не чужие друг другу.

София, не обращая внимания на его слова, снова запела тихую песенку. И тут внизу снова хлопнула дверь, отчего эхо рванулось ввысь и достигло верхней площадки.

На этот раз шаги были гулкие, громкие, а из глубокого проема послышались крики. Мужские и женские голоса возбужденно переговаривались, звали по имени. В этих голосах звучал неподдельный страх.

– София, ты здесь? – звал мужчина с нотками паники и злости.

– Деметрий?! – вторил ему с отчаянием и ужасом женский голос.

Протяжный вопль ворвался в вахтенную, и Деметрий бросился наружу. Из полусвета показались Антоний и Марина. Видеть их вместе уже было довольно странно. Но их лица… Никогда больше ему не хотелось бы пережить подобный шквал разрушительных эмоций, что так и обрушился на него.

В дверях он обернулся, чтобы посмотреть на Софию. Его лицо исказилось.

– Что же ты натворила?!

Антоний чуть оттолкнул его в сторону, сжимая кулаки, чтобы посмотреть на замершую женщину с ребенком. Следовавшая за ним Марина вскрикнула. Ее лицо побелело, точно снег, что тихо и неспешно ложился за стенами старого маяка.

– Дети… Дети… Они не дышат…

Марина зарыдала.

Закричали все разом страшно и громко, но София никак не отреагировала. Она только переложила ребенка повыше на плечо, придерживая одной рукой и подняла вторую руку, в которой что-то блеснуло. Послышался щелчок.

Антоний замер в двух шагах от нее, увидев направленный на него револьвер. Крупная дрожь сотрясала его. То были злость и отвращение, что раздирали его изнутри. Непонимание. Ужас.

Как она решилась на столь чудовищное злодеяние?

– Муж мой… – выдавила София с такой издевкой и ненавистью, что воздух вокруг наполнился ядом. Их глаза впились друг в друга, пристально рассматривая, пытаясь понять, кто же этот человек напротив.

– Отдай мне дочь, – глухо обронил Антоний. – Ты сошла с ума…

– Нет, все дети останутся со мной.

– Что ты говоришь? Что ты дала им? Ты понимаешь, что натворила?

София пожала плечами.

– Одолжила у брата одну интересную жидкость, пока вы все развлекались. Как и револьвер. Ты не стал бы возражать? Деметрий говорил, что ему для меня ничего не жалко.

– Боже… ты не в себе… Это же наши… твои дети! Как ты могла?

Деметрий приблизился к Антонию, стараясь двигаться медленнее.

– Все верно.

Ее голос был ровный и холодный, и только глаза горели недобрым огнем.

– А ты и правда решил, что я отдам своих детей тебе и этой потаскушке?

Она покачала головой.

– Ты очень плохо поступил со мной, Антоний. Вспомни, что ты сказал когда-то у церковного алтаря. Ну же, вспоминай… Не можешь? Что ж… Я подскажу. «Пока смерть не разлучит вас…». Так звучала эта фраза. Ты только вслушайся в эти слова. В них довольно глубокий смысл.

Она хохотнула.

– София… – он с трудом выговорил ее имя. Сейчас оно причиняло ему невероятные страдания.

– Ты оказался самым мерзким мужем, которого можно только вообразить, мой дорогой.

– Я… я позову кого-нибудь, – заикаясь, проговорила Марина, отступая к двери.

– Ступай, моя милая, – ласково отозвалась София. – В твоем состоянии умнее лечь в постель, но как знаешь.

Лестница вновь гулко зазвучала.

Деметрий сделал еще один шаг.

– София, может еще не поздно… Прошу тебя, дай мне Веру, я осмотрю ее.

Она чуть взмахнула оружием, пятясь назад, пока не приблизилась вплотную к большому окну, встав вровень с ним.

– Мне очень жаль, что мы утратили наше взаимопонимание, – произнесла она с горечью, обращаясь к мужу. – Ведь я пожертвовала всем ради тебя… Мне страшно надоела вся эта болтовня, дорогой. И знаешь, если нас не смогла объединить жизнь, пусть это сделает смерть!

Деметрий понял, что она собирается сделать.

– София, не надо! – вырвался у него крик и одновременно раздался громкий выстрел.

Антоний замер, широко открыв глаза. Он хотел что-то сказать, недоуменно глядя на кровь, льющуюся из груди, но тут же весь обмяк и рухнул, как подкошенный.

Мужчина упал, широко раскинув руки, глядя куда-то вбок. На лице так и застыло удивленное выражение. Деметрий наклонился к нему, приложив пальцы к шее. Но пульс не прощупывался. Антоний был мертв.

– Не вздумай помогать ему, – прошипела София. – Иначе, клянусь, застрелю и тебя. Мне уже совершенно все равно. И отойди подальше. Ты действуешь мне на нервы.

Деметрий послушался, но продолжал говорить, как можно спокойнее, надеясь образумить сестру.

– София, все кончено. Он больше не обидит тебя. Послушай. Только вообрази: мы станем жить вместе… дети, ты, я, Марина… я ведь хотел сказать тебе, но не успел. У нас появится замечательный большой дом, огромный благоухающий сад. По утрам мы будем завтракать на открытом воздухе, а вечером сидеть под звездами и говорить… говорить… о будущем. У нас все будет хорошо. Поверь мне. Только остановись! Вспомни, кем мы с тобой были все это время. Я люблю тебя, как и прежде, и ничто не заставит меня отречься от тебя.

Она слушала его, чуть склонив голову. В ее глазах появилось мечтательное выражение.

– Неплохо сказано. О, как мне хочется поверить в это, – она переступила с ноги на ногу. – Только моя семья уже ждет меня, и мне не хотелось бы заставлять их долго ждать. Они могут начать беспокоиться.

София изо всех сил толкнула створки окна, отчего одна из них громко ударилась о стену.

Стекло раскололось, взрываясь осколками, засыпая пол, впиваясь в тело женщины, прижавшей к себе ребенка. Красный ручеек заскользил по ее щеке, собираясь на подбородке, стекал на грудь и плечи. Ледяной ветер ворвался в комнату, взметнул листы бумаги, что лежали на столе.

– Не надо, остановись!

Деметрий бросился вперед, но сестра опередила его. Прозвучал второй выстрел, словно щелчок кнута. Боль обожгла Деметрия. Он упал на холодный пол.

– Прости, я предупреждала, – донесся до него женский голос. Она рассмеялась.

Он приподнялся на руках, глядя прямо ей в лицо. Ведь знал, что она выстрелит, и все равно не мог смотреть на нее с ненавистью. София вновь усмехнулась.

– А ведь это ты был тогда там, на обрыве, ангелом, о котором отец прожужжал мне уши. Я знала это. Чувствовала. Мы с тобой всегда были особенными, ведь так? Могли бы сделать куда больше, но к чему пришли? Оглянись…

Стекло захрустело под ее ногами. София встала в оконном проеме во весь рост.

– Ты спас меня тогда. Быть может, повторишь свой фокус опять? Удиви меня, брат.

Раздался ее смех. Дрожащий, оглушительный, он пронесся над ним, как погребальный колокольный звон.

В эту секунду Деметрий будто переместился во времени.

Пугающие образы из прошлого вспыхнули в голове. Дурманящий запах трав… сердитый рев океана… девочка на краю бездны… ее стремительный бег… поворот… и отчаянный крик…

– Не надо!!!

Но она отшвырнула револьвер и откинулась назад, продолжая смеяться. В то мгновение, когда тело Софии неизбежно полетело вниз, увлекая за собой ребенка, Деметрий протянул руку в сторону окна.

«Что, если я не смогу?» – пронеслась лихорадочная жуткая мысль.

Всю силу своего существа он швырнул в черный мрак пляшущих снежинок, что зиял теперь в стене.

Он представил, как время замедляется, а пространство становится плотным. Таким, что позволит преодолеть земное притяжение и предотвратить неизбежное. Ужас и невыносимая боль объяли его. Будто душа стремительно покинула его, оставив слабую оболочку.

Лезвия сотен ножей разом вонзились в него. Клокочущий хрип вырвался из горла. Обжигающая боль от застрявшей в бедре пули показалась совсем незначительной по сравнению с той, что настигла сейчас.

Краем глаза Деметрий заметил малышку Веру, лежавшую у разбитого окна. Он успел… Успел выхватить ее из рук обезумевшей матери в последний миг. Но где-то у подножия маяка упало женское тело.

О, Боже… он словно услышал хруст костей. Ощутил физически ее смерть, когда сознание покинуло ее и наступила полная темнота.

В этот кошмарный миг часть его самого погибла вместе с сестрой, с последним вздохом, сорвавшимся с ее губ.

Что за страшное бремя выпало ему.

Его сестра.

София…

Он уже плохо слышал и видел. Все вокруг помутнело. Деметрий держался из последних сил, чтобы не провалиться в огромную темную бездну, что влекла его. Снова гул… поспешные шаги…

Кто-то зовет его.

В комнату ворвалась запыхавшаяся Марина. Причитая, она уставилась на лежащие тела. Казалось, ее вот-вот стошнит. Деметрий выкрикнул, задыхаясь:

– Скорее! Неси ее ко мне! Если еще не слишком поздно…

Холод полз по его телу все выше: от кончиков пальцев на ногах к коленям, животу и груди. Он вдруг понял, что с ним происходит.

Странное онемение охватило его почти целиком. Вены так и вздулись на нем от чудовищного напряжения. Марина подхватила ребенка, на полусогнутых ногах, кинулась к мужу протягивая малышку. В ее глазах плескался ужас.

– Что ты намерен делать?

– Ради Бога, молчи! Молчи и слушай…

Вьяра

Низкий вибрирующий звук был очень неприятный, но, казалось, от него невозможно скрыться. Голова раскалывалась от боли, словно внутри кто-то перетряхивал острые иглы.

Анна приоткрыла глаза с трудом.

Физически переносить видения во сне становилось все тяжелее. Она чересчур глубоко погружалась в чужие жизни, слишком близко воспринимала происходящее. Еще немного – и она сойдет с ума, если не остановится. Но как это сделать теперь?

Девушка нащупала звенящий будильник и нажала на рычажок. Звук прекратился. Хотя тошнота и мигрень никуда не делись, необходимо поскорее встать. Утренние лучи уже проникли в комнату, прогнав ночную темноту. Все казалось довольно обыденным, даже сам дом угомонился и притих.

Анна, опираясь на длинный стол, заставленный всяческой утварью, выглянула в окно. Сторож курил около пристройки, держа в правой руке чашку, которую то и дело подносил ко рту.

Нужно выбираться отсюда.

С трудом миновав коридор, хватаясь за стены, Анна едва не упала на лестнице. Лица на фотографиях застыли, улыбаясь. Люди, которых больше нет. Некоторые из них обрели плоть и кровь у нее на глазах, чтобы потом снова отправиться в мир иной.

«До скорой встречи».

Анна толком не помнила, как вернулась в отель.

Там простояла под горячим душем добрых полчаса, пока упругие струи хлестали ее по спине и голове. Единственным желанием было отдохнуть. Отрешиться от всего, что увидела, потрясенная и обескураженная. Ей нельзя ни о чем думать сейчас.

Погружаясь в темные, но спасительные объятия сна, она поняла, что ужасно устала.

Как никогда.

Поесть удалось только на следующий день, когда аппетит вернулся к ней, а тошнота и головная боль прошли. Чистые листы лежали на кресле. Их укоряющая белизна напоминала о том, ради чего все затевалось. Тут должна появиться невыдуманная история.

Выйдя на улицу, Анна обнаружила, что людей стало гораздо меньше. Да и сама погода внезапно изменилась: исчезло чувство легкого тепла, что оставляет уходящее лето, передавая инициативу своей сестре осени.

Нужно закончить то, что она начала, и вернуться домой. Взваленное на себя бремя казалось непомерно тяжелым. То, что началось как интересное приключение, сейчас представлялось наказанием.

Дома ее ждут мама и Вереск. Привычный образ жизни.

Но подумав об этом, Анна испытала легкую дрожь. После пережитого и увиденного ей вдруг показалось, что она не станет больше жить так, как прежде.

Не хочет заглядывать за плотный занавес тайн и загадок.

Не хочет изматывающих видений.

Ничего.

От этих мыслей стало и страшно, и радостно.

Но что тогда ей делать?

Кто-то легонько коснулся ее. Обернувшись, девушка увидела Адама. Большой вязаный шарф в полоску укутывал его шею по самый нос.

Анна бы улыбнулась, но растерянный взгляд мальчика настораживал. Они поздоровались.

– Что случилось, Адам?

Он сглотнул. Испуг все сильнее проявлялся на его лице.

– Мне нужно рассказать вам кое-что.

Как можно спокойнее Анна произнесла:

– Разумеется. Я слушаю.

Мальчик глянул по сторонам и потупил взгляд.

– Не здесь.

Они неспешно пошли под шуршащей сенью деревьев, роняющих увядающую листву.

Магазинчики и кафе сверкали вымытыми витринами. Солнечные блики так и плясали на них. И тут, и там еще сидели приезжие, наслаждаясь утренним завтраком. Пахло свежей выпечкой, горячей сдобой, а бодрящий кофейный аромат витал от одного дома к другому.

– Хочешь чего-нибудь? – предложила Анна.

Мальчик подумал, но отказался. Не слишком хороший признак. Она заметила, что Адам нервничает, но попыталась еще раз.

– Мороженое? С ягодами и вафлями?

Искушение было огромным. Он даже облизнулся, но снова вздохнул и покачал головой.

– Что же такого ты хочешь рассказать, раз боишься? – спросила девушка.

Он сунул руки в карман. Чтобы расслышать ответ, ей пришлось наклониться чуть ниже.

– Я боюсь, что, когда скажу правду, вы рассердитесь.

Анна чуть замедлила шаг. И как можно более миролюбиво сказала:

– Обещаю, что не рассержусь. Ведь для любой правды нужна смелость. А ты, я уверена, очень смелый. К тому же я приложу все усилия, чтобы помочь тебе.

Мальчик глубже вжался в свой шарф и искоса глянул на собеседницу.

– Наверное, вы удивитесь, но помощь нужна не мне. А вам.

– Даже так? Я заинтригована, – девушка произнесла это шутливым тоном, но Адам и не думал улыбаться. Его глаза смотрели с грустью и тревогой.

– Я знаю, зачем вы приехали в наш город.

Рядом внезапно залаяла собака, и Анна вздрогнула. Но мальчик шикнул на нее, топнув ногой. Собака тявкнула еще раз, затем примирительно завиляла хвостом.

– Что бы ты сейчас ни рассказал мне, – сказала девушка, – давай договоримся о следующем. Перестань чувствовать себя виноватым, иначе выдаешь себя с головой. Представь, что рассказываешь мне нечто обычное, что не нужно скрывать. И повторяю, я не стану осуждать тебя. Итак?

Он кивнул, собираясь с мыслями.

– Помните тот день, когда мы встретились впервые? Так вот, я следил за вами.

– Хм… Неплохое начало, – подбодрила его Анна. – Продолжай. Для чего?

Адам вновь поежился.

– Чтобы знать, куда вы ходите и зачем. Ох… – выдохнул он. – Такое чувство, что она слышит… и мне не по себе.

«Она». Усилием воли, Анна едва удержалась, чтобы не вскрикнуть.

– Успокойся. Кто эта «она»?

Хотя Анна уже могла поклясться, что поняла, о ком идет речь.

– Я сказал тогда, что вы напоминаете мне кого-то… это я немного проговорился. Но так и есть. Вы с ней чем-то похожи. И я удивился.

– Расскажи-ка мне о ней, – попросила девушка.

Адам еще глубже засунул руки в карманы. Казалось еще немного – и раздастся треск рвущейся ткани.

– Ее настоящего имени не знает никто, все зовут ее Вьяра. Так в наших краях когда-то звали женщин с особыми способностями, которые умеют видеть больше, чем другие люди. Вьяр называют… – он помешкал, собираясь с духом.

– Ведьмами, – аккуратно подсказала Анна.

– Верно.

Адам шмыгнул носом.

– Она сказала, что вы тоже… – не решаясь закончить.

– О, – коротко выдохнула девушка. – Я поняла.

– Это так?

В его вопросе были неуверенность, страх и неловкость.

– Если это так, то ты станешь бояться меня? – спросила Анна.

Адам остановился, во все глаза глядя на нее и отчаянно замотал головой.

– Нет… честное слово, нет. Вы совсем другая…

– Мы поговорим об этом позже и обещаю: я все расскажу о себе и почему не сделала этого сразу. Идет?

Их неспешная прогулка продолжалась.

Вьяра родилась в обычной фермерской семье. Когда подросла, то пошла в обычную школу. И девочкой могла показаться тоже вполне обычной, во всяком случае внешне, если бы не один случай.

Она росла довольно замкнутой и необщительной, хотя где бы ни появлялась, дети тянулись к ней, желая поиграть или поговорить с этой странной, но почему-то интересной, по их мнению, девочкой.

Вьяра же редко удостаивала кого-то из них ответом, а уже тем более куда реже принимала участие в играх. Прятки и догонялки совсем не привлекали ее, зато девочку чаще можно было увидеть в лесу, куда она убегала, чтобы побыть в тишине. Что она там делала? Этого не знал никто.

Случалось видеть ее то у реки, напевающей заунывные песенки, то у болот, куда детям запрещали ходить испуганные взрослые. Вьяра забиралась в самую глухую чащу, куда только самые храбрые охотники отваживались заглядывать. Вооружившись до зубов, они старались как можно скорее миновать глухой лес. Иначе, не ровен час, наткнешься на Лесного Хозяина. Тогда, считай пропал охотник. Отправит его Хозяин кругами ходить, пока тот не помрет от усталости.

Родители, конечно, переживали за дочку, но ничего поделать не могли. Вьяра с ранних лет жила сама по себе, вела себя так, будто ей уже все известно, а потому спрашивать разрешения ей не казалось обязательным.

– Вот поймают тебя духи и уведут, – увещевала ее мать. – И никогда к людям не вернешься. Разве тебе не страшно?

– Я ничего не боюсь, – заявляла она. – И духи меня не тронут.

– Ой, не говори, – причитала мать. И вновь пыталась воздействовать на дочь страшными рассказами о глупых детях, которые, не послушавшись родительского совета, навсегда пропадали.

Но девочку это не пугало. Придя домой после школы, наскоро перекусив, она бежала туда, где столетиями разрастались зеленые великаны, шумели реки, храня свою дикую тайну.

На ферме Вьяре нравилось кормить животных. Она с удовольствием вставала с утра пораньше, чтобы положить сено в стойла и рассыпать зерно в курятнике. Лошади и коровы тянулись к ней, а телята и жеребята ходили за ней по пятам, словно привязанные.

Как-то отцу Вьяры случилось резать свинью. Он как следует заточил нож, надев свой кожаный фартук, пока та истошно визжала, предчувствуя скорую смерть. На визг прибежала Вьяра. Отец уже стоял над бьющейся в агонии свиньей, и девочка, наблюдала, как над черной лужей поднимается пар. Никогда прежде она не видела смерть так близко. Раскрыв широко глаза, бледная Вьяра что-то шептала.

– Иди, дочка, иди. Не стой тут. Нечего тебе пока смотреть. Успеется.

Фермер заслонил собой тушку животного, но Вьяра уже успела все увидеть.

Вечером, когда жена фермера приготовила похлебку и мясной рулет, все собрались за столом, но девочка не проглотила ни кусочка мяса. Как ни уговаривали родители, с тех пор Вьяра не ела ничего, что когда-то бегало и дышало.

– Ой, глупая ты, глупая, – причитала мать. – Помрешь еще, вон худосочная какая. Господь наш на то и дал нам живых тварей, чтобы есть их. А ты что? Чего удумала?

– Ладно, оставь ее, – говорил отец. – Позднее ум вернется, если проголодается.

Ни фермер, ни его жена были не в состоянии понять, почему ребенок отказывался есть мясо. Это казалось им неправильным и противоестественным. А тут еще дочка выкинула такой фокус, что они и вовсе растерялись.

На ферме, кроме скота и птицы, всегда довольно дружно жили кошки и собаки. Но однажды лохматый пес, что сторожил ферму, заподозрил котенка, игравшего перед ним, в желании украсть еду из его миски. Пес схватил полосатого малыша, сильно стиснул челюсти, но потом выпустил из пасти придушенного котенка, виновато заскулил и отошел прочь.

Как рассказывала потом мать Вьяры, девочка схватила малыша, уставилась на неподвижное тельце и держала в руках, будто хотела согреть своим теплом. Маленький розовый язычок безвольно свисал из крошечного рта, а глазки были закрыты.

Фермерша своими глазами видела: котенок испустил дух. Она хотела сказать, что можно положить его в коробочку да и захоронить под вишней, но полосатый хвостик дернулся, и послышался слабый писк, а на лице Вьяры, всегда такой серьезной, появилась несмелая улыбка.

– Живой, – произнесла она с удовлетворением.

Фермерша, крестясь, смотрела во все глаза на воскресшего котенка, который неловко передвигая лапами, побрел подальше от лохматого пса. Она тут же побежала к мужу, чтобы все ему рассказать.

Перепуганные родители не знали, как поступить: мир населен невиданными созданиями, но чтобы в их собственной маленькой семье появилась «вьяра» – их дочь! За что же им такое наказание?

Шила в мешке не утаишь. Пошли новые слухи. Девочка перестала ходить в школу, чему была весьма рада. Родители других детей не хотели, чтобы их чада играли и разговаривали с Вьярой. Мало ли что ей в голову придет. Еще порчу напустит.

Страхи страхами, но под самый вечер нет-нет да и раздастся робкий стук в дверь. Прослышав о способностях девочки, горожане стали приходить к ней за советом. Она, нисколечко не смущаясь, со знанием дела разбиралась, что к чему. И хотя всем было страшновато осознавать, что эта обычная на вид девочка общается с духами, никто ее не трогал.

Она дитя природных сил. Любой, кто пожелает обидеть вьяру, непременно понесет суровое наказание и будет проклят. Это суеверие не позволяло причинить ей вред.

Но с тех пор минуло много лет.

Старики фермеры давным-давно упокоились на местном кладбище, а их дочка выросла и повзрослела. Хотя она пользовалась уважением среди местных жителей, никто бы не отважился сесть с ней за один стол. Такова была цена ее власти над миром мертвых и живых.

Про нее говорили всякое. Будто она завлекала молодых мужчин своими чарами, а затем избавлялась от них, когда они ей надоедали. Недаром, когда она шла по улице и ветер играл с ее длинными черными волосами, мужчины замирали с раскрытыми ртами, а их жены или подруги сердито отвешивали им подзатыльники. Но если кто из мужчин и решался подойти к ней поближе, то его встречал пронзающий взгляд бледно-голубых глаз. В этом голубом цвете не было небесной чистоты или океанской синевы, а лишь один искрящийся лед, грозящий заморозить любого наглеца.

Мечтать об объятиях вьяры было равносильно погибели. Даже если это казалось притягательным кому-то, в здравом уме ни один здешний мужчина не женился бы на такой, как она. Страх был сильнее любопытства или вожделения. Да и не находилось среди местных того, кто посмел бы прикоснуться к ней. Никто из них не обладал другим умом и пониманием этого мира, чтобы не испугаться последствий.

Да. Вьяра знала себе цену и гордилась собой.

Со временем она стала все реже появляться на людях. Дом, что достался ей по наследству от родителей, не годился. Его перестроил один заезжий архитектор, очутившийся на острове случайно.

Деньги у нее водились. Колдовство колдовством, но возводить кирпичные стены и черепичную крышу силой мысли было даже ей не под силу. Ударили по рукам. Дом получился превосходный: на высоком цоколе, в два этажа, из лучшего красного кирпича. Вход, по желанию Вьяры украсили две горгульи – для устрашения местных. Вокруг дома разбили сад и обнесли высокой оградой, чтобы любопытные не шастали.

Сколько ей было лет, никто толком не знал. В мэрии случился пожар – и надо же, – сгорели документы, которые могли бы пролить свет на происхождение Вьяры. Старожилы еще помнили несговорчивую черноволосую девчонку, фермерскую дочку, от которой шарахались особо религиозные жители, а для всех остальных она была просто Вьярой. Настоящего ее имени никто не знал.

В памяти людей она оставалась женщиной, что уединенно живет в своем каменном доме на краю города.

– Откуда ты столько знаешь о ней? – спросила Анна, когда мальчик прервал свой тихий рассказ.

Он пожал плечами.

– Мама много о ней рассказывала, и бабушка тоже. Когда я был совсем маленький и не слушал взрослых, меня пугали страшными сказками о вьяре, которая ходит под окнами. Если какой ребенок плохо себя ведет, то ему придется плохо.

Анна усмехнулась.

– Не думал, зачем ей это нужно?

Адам покосился на нее.

– Не смейтесь. Вы не представляете, на что она способна.

– Ты это сам видел?

– Можно сказать и так. Она знает все о каждом, кто здесь живет. В ее руках сотни тайн, и реши она заговорить, то многим придется несладко. Можно подумать, что главные здесь мэр и судья, но это совсем не так. Поверьте мне. Они боятся глаза на нее поднять, не то что сказать о ней дурное.

Мальчик и девушка заняли одну из скамеек, стоящих вдоль извилистых парковых дорожек.

– Как же ты с ней познакомился?

Адам чуть склонил голову.

– У нас с мальчишками вышел спор, попытается ли кто из нас забраться в ее сад ночью. Самые смелые подошли к ограде. Честное слово, у меня сердце выпрыгивало из груди, но я бы лучше позволил схватить себя, чем опозориться перед друзьями. И так вышло, что именно я и попался.

– Могу представить, как ты перепугался, – заметила Анна.

– Не то слово, – он дернул головой и нервно рассмеялся. – Наверное, даже если бы передо мной черт рогатый выскочил, меньше бы всполошился. Я и закричать-то не смог. У меня все внутри сдавило. По-моему, даже перестал дышать. И знаете, что самое страшное? То, что она словно находилась у меня в голове. Клянусь! Ее рот был крепко сжат, но я слышал ее голос! Она велела мне встать смирно и не шевелиться.

Воспоминания вихрем пронеслись у него в памяти, отчего кровь отхлынула от его взволнованного лица. Анна молчала, ожидая продолжения.

– Земля ушла у меня из-под ног, и я весь окаменел, а Вьяра не сводила с меня пристального взгляда. Ох, видели бы вы ее глаза, – он резко выдохнул. – Я подумал, что мне конец. Она застукала меня под яблоней, когда я собирался стряхнуть пару сочных красных яблок. Должен признаться, в ее саду растут лучшие фрукты. Я таких нигде не видал, – сбивчиво пояснял Адам.

– Как она выглядела? – спросила девушка. – Сколько ей лет?

Адам фыркнул.

– Не известно. Я не очень хорошо разбираюсь в женском возрасте, знаете ли.

– Старше меня?

– Скорее всего! Только… только… – он замялся. – На вид ей почти как и вам, Анна. Но моя мама сказала, что ей точно за пятьдесят. Как думаете, – он понизил голос, – может, она бессмертная? А вы, Анна?

Девушка рассмеялась.

– Ну, нет. Я определенно смертная. Поверь, есть много всего, чего я боюсь. И мне известно, что такое болезнь и усталость.

– Вот как, – Адам задумался. – А вот она сказала, что вы очень сильная, и потому не потерпит вас в своем городе. Извините.

Мальчик покрылся красными пятнами.

Анна легонько потрепала его шевелюру.

– Не извиняйся. Ты так боишься ее, да?

– Как не бояться того, кто знает все, умеет связывать по рукам и ногам на расстоянии, заставляет умолкнуть? Да много чего еще.

Анна внимательно посмотрела на него.

– Это ты принес конверт под мою дверь?

Он вскинул на нее виноватые глаза и кивнул.

– Простите, – снова донесся шепот из-под шарфа. – Она сказала, чтобы я находился рядом с вами и рассказывал ей все.

– Конечно, – спокойно произнесла Анна. – Вьяра не хотела напрасно расходовать силы, потому и велела подружиться со мной. Я так понимаю, что ты у нее на крючке с тех самых пор, как попался с поличным в саду? А если бы ты, скажем, отказался?

Мальчик стал похож на сдувшийся шарик. Еще немного, и шарф поглотит его.

– Я не мог. Она намекнула, что мне и моим родным не поздоровится, так что в моих же интересах слушаться ее.

– Вот как, – разочарованно протянула Анна. – Обычный шантаж.

– Не говорите так, – умоляюще заговорил Адам. – Вдруг она слышит нас.

– Сомневаюсь, но не хочу тебя пугать. Ты хороший мальчик. И ты правильно поступил, все мне рассказав.

Теперь все, кажется, вставало на свои места.

С самого момента, как она попала в этот город, не давало покоя особое чувство, которое девушка связывала с близнецами. Будто все дома, улицы и люди соединились невидимыми нитями. Такого ощущения не возникало в ее родном городе, может, потому что ей там было все понятно и знакомо.

Теперь еще и Вьяра.

Хотя она не могла сказать, что совсем уж не ожидала ничего подобного. Нет, правда! Глубоко внутри инстинкт говорил ей, что она здесь не одна. Всякая подобная сила ищет себе равную или хотя бы похожую, тогда и происходит узнавание друг друга. И от этого узнавания возрастает ее величие. Так могла полагать Вьяра.

Анна любила свой дар, без всякого сомнения, но у Вьяры, по всей видимости, имелось совершенно иное представление об этом. Она не просто любила свой дар: она им упивалась и совершенно очевидно ставила себя на несколько порядков выше обычных людей.

Осуждать ее Анна не имела права. Она совершенно ясно это осознавала. Теперь они были почти на равных: девушке удалось кое-что понять о ней.

Прежде чем Анна взялась дописать историю, прошло еще несколько дней. Она понимала, что необходимо осмыслить то, что открылось. Девушка не боялась забыть увиденное, ведь оно прочно вцепилось в ее память.

Такое не забывается.

Какое-то легкое беспокойство мешало собрать чемодан и покинуть город, хотя, казалось бы, история ясна и понятна. Должна ли она предать огласке то, что явилось ей? Поверят ли этому люди? Можно ли навязывать правду, если большинство к ней не готовы?

Анна решила, что сделает это в любом случае. Она напишет свою историю, даже если та покажется многим неудобной или невероятной. Филипп уверил, что поддержит ее, даже если все ополчатся против нее, особенно жители Белого Маяка.

И в самом деле? Что она о себе возомнила?

Погода окончательно испортилась, зарядили дожди.

То мелкие и затяжные, то ливневые и быстрые. А иногда с ночи по городу полз такой густой и влажный туман, что, выйдя на улицу, можно было промокнуть до нитки. Он забирался под одежду и обувь, оставляя липкие следы на теле. Но дышать этим воздухом, словно пропитанным океанской водой, было настоящим удовольствием.

Уже и не осталось туристов в этом чудесном городке, который Анна успела полюбить. Если ей случалось завтракать или ужинать в ресторане отеля, то в одиночестве.

Приехав на неделю, она пробыла тут почти месяц. Ее терзало двойственное чувство какой-то недоговоренности, недосказанности, будто она что-то упустила, и это не давало ей покоя. Потертая папка с исписанными листами раз за разом привлекала внимание, вызывая досаду. Филипп, правда, сказал, чтобы она успокоилась и позволила себе обычный отдых, как все люди.

И видит Бог – Анна приложила усилия!

День за днем девушка гуляла по тихим улицам, побывала в нескольких крошечных музеях, рассказывающих об истории местного края. Не забыла и лавку, которую держали родители Адама.

Лавка пустовала, но Валентина не жаловалась.

Сезон вышел весьма удачным, поэтому до весны можно продержаться. Анна изо всех сил пыталась избежать разговора о черном колдуне, но они неизбежно раз за разом возвращались к этой теме. Анна уже и не задавала никаких вопросов. Валентина сама с удовольствием говорила о маяке и о его смотрителях.

Из уважения девушка не прерывала рассказчицу. Что и говорить, Анна жаждала подробностей истории, которая сводила с ума. Но ведь она уже и так все это знала! Как же хотелось порой остановить Валентину, поправить ее, сказать, что она не права! Все здесь не правы!

Но оставалось только кивать и делать вид, что ей интересно.

Впрочем, иногда Валентина отвлекалась от мифов и легенд, а повествование переключалось на город, соседей, их быт и нравы. Такая будничная приземленность радовала девушку. Простые разговоры об обыденных вещах – вот, что успокаивало ее.

С каким трепетом Валентина описывала события минувших дней, но ни разу не упомянула о настоящем. Никакого намека на то, что в их городе живет настоящая ведьма! Анна надеялась, что, испытывая такой интерес и уважение к своему прошлому, Валентина захочет поделиться иными соображениями.

Как-то раз, когда они устроились на широком подоконнике, глядя на улицу и прохожих, Валентина вручила гостье чашку горячего какао, Анна, сделав совершенно невинное лицо, спросила, доводилось ли той когда-нибудь сталкиваться с потусторонним в обычной жизни.

Валентина, закурив сигарету и выпустив колечко серого дыма, прежде чем ответить, задумчиво уставилась в окно.

– Думаю, нет, – осторожно произнесла она.

Анна не сдалась.

– А хотелось бы?

– Что вы имеете в виду?

Девушка пожала плечами.

– Вам доводилось что-то слышать? Видеть сны, которые сбываются со временем? Случалось гадать?

Валентина улыбнулась.

– Мы живем в городе Черного колдуна. Даже если бы его не было, то непременно придумали бы. Знаете, всего несколько десятков лет назад тут чтили духов в особые праздники.

– О, – коротко произнесла Анна. – В моем городе до сих пор верят в Лесного Хозяина.

– Вот как! – Валентина всплеснула руками. – А у нас тут тоже свой Лесной Хозяин. Им было бы о чем поболтать, верно?

Они рассмеялись.

– Это и удивительно, – продолжала девушка, сделав глоток. – Мы строим церкви, молимся Богу, но не забываем о другой вере, о той, что не услышишь на проповеди.

– Так и есть, – подтвердила Валентина. – Это у нас в крови, даже если кому-то покажется странным или невозможным. Можно верить в написанное, в то, что принято в обществе, но ведь есть вещи, от которых нельзя просто так отмахнуться, даже противоречащие здравому смыслу.

– Вы имеете в виду существование таких сил? – уточнила Анна и получив утвердительный ответ, продолжила. – Вы когда-нибудь собственными глазами видели лесных духов или существ? Ведьм?

Она попала в точку. Анна поняла это по расширившимся зрачкам собеседницы и по тому, как дрогнула сигарета в пальцах. Ее улыбка выглядела нерешительной.

– Даже если мне и случалось пройти мимо ведьмы, она никак не дала о себе знать. Наверное, потому что я ее не заинтересовала. Что с меня взять? Я торгую в лавке и занимаюсь вязанием.

– А вам бы этого хотелось? Познакомиться с такой женщиной? Кто знает, может в вашем городе живет такая.

Валентина бросила на Анну внимательный взгляд, но девушка смотрела все так же безыскусно и глаз не отвела.

– Не знаю, что ответить. Как-то о таком не задумывалась.

Разговор сразу зашел в тупик. Анна чувствовала, что Валентине неловко говорить о подобном, скорее всего, она напугана.

Девушка пыталась задавать такие вопросы всем, с кем можно было перекинуться парой слов.

Люди, стоило им понять, к чему она клонит, всячески избегали прямых ответов, будто им неудобно рассуждать на такие темы. Они ссылались на срочные дела, на непонимание или сводили все к шутке.

«Вот оно как, – думала Анна. – Вьяра хорошо постаралась».

И чем больше она пыталась разузнать, тем больше понимала, что местные пытаются скрыть от приезжих свою общую тайну.

Адам испугался, когда узнал, что Анна расспрашивает местных жителей и умолял не делать этого.

– Чего ты боишься? Я еще никому не сказала, о чем мне известно. Я будто интересуюсь историей Белого Маяка. И все.

– И все-таки осторожнее, – просил мальчик. – У нас не принято ее обсуждать, понимаете?

– Ну, хорошо, – Анна решила успокоить его. – Обещаю, что не стану никого расспрашивать.

Дом на окраине

Октябрь был на исходе.

Туманы и дожди стали обычным явлением. Каждый день Анна говорила себе, что пора отправляться в обратный путь. И всякий телефонный звонок домой убеждал ее в этом.

Тревога Кристины передавалась ей, хотя она убеждала мать, что той совершенно не о чем волноваться. Ее ждали дома не только мама и Филипп, но и те, кому нужна ее помощь. И, пожалуй, она слишком задержалась здесь.

Она все так же поднималась на маяк и бродила по пустым комнатам, в которых когда-то жили смотрители и их семьи. Вскоре маяк должны были закрыть на зиму, чтобы провести ремонт. Анне объявили, что следующие посещения нужно согласовывать по телефону.

Вот бы и видения посещали ее по заказу, а не обрушивались ни с того ни с сего в любое время суток.

Сегодня она вновь посетила дом у маяка.

Ей хотелось прикоснуться к его стенам напоследок. Неизвестно, когда они увидятся еще раз. Видения встревоженной толпой оживали перед глазами. Доносились звуки шагов, стук каблучков, шуршание платья. Кто-то смеялся рядом, кричал, плакал. То и дело слышались детский лепет и тихая колыбельная.

Вот Деметрий в лаборатории. У него строгий и красивый профиль. Слышен звон стекла. Чувствуется резкий запах химических соединений. София кружится в танце с мужем, чтобы затем замереть на месте и исчезнуть в темноте. В воздухе витает головокружительный запах ее духов.

Но все это она уже видела множество раз. Девушка воспринимала это как захватывающий спектакль, на который она хотела попасть. И каждый раз словно садилась на несколько рядов ближе, чтобы как следует рассмотреть актеров, грим и декорации, услышать поставленную речь, поверить в то, что разыгрывалось перед ней.

Что же еще ей хочется увидеть?

Хватит.

Она слишком задержалась в этом маленьком городе, где случилось так много трагедий.

Чемодан был уже упакован. Анне хотелось зайти еще раз в лавку, попрощаться с Валентиной и пригласить их с сыном в Скалистую Гряду. Наверное, расстроятся, особенно Адам, но ведь они понимали, что она уедет. С людьми всегда так: зная о грядущем расставании, они не верят в него до самого последнего момента.

Ее голубому «форду» не терпелось размяться, да и сама она соскучилась по летящему навстречу ветру. Путешествия непременно станут частью ее новой жизни.

Анна дала себе это обещание.

Но отъезд в назначенный день не состоялся, во всяком случае, не по ее вине.

Перед ней снова белел бумажный конверт. Она его заметила, распахнув дверь в номер. Какое-то время Анна выразительно смотрела на него, не решаясь поднять, но затем рассердилась.

Решительным движением надорвала конверт и развернула плотный лист. Записка гласила:

«Если хватит смелости, можешь задать мне вопросы сегодня вечером. Мальчик сопроводит тебя».

Самого Адама нигде не было видно, но на обратной стороне конверта он приписал своим детским почерком, что зайдет за ней в семь часов. И снова это неловкое «простите».

Анна ощутила, как гнев охватывает ее всю.

Да что она себе вообразила, эта Вьяра? Держать в страхе и повиновении весь город? Чего добивается? Только тщеславие заставило ее отправить приглашение своей сопернице. Именно такой, судя по всему, была для нее Анна. Вероятно, та желает взглянуть на девушку и оценить.

Конечно, ни о каком отъезде сейчас она уже не думала. Или та решила, что она испугается?

Анна постаралась унять раздражение. Для нее самой лучше успокоиться и сохранить хладнокровие. Девушка еще раз просмотрела записку. Стало быть, ее ждут ответы.

Глупо полагать, будто Вьяра оставалась в неведении о действиях Анны, раз с самого начала настроилась против нее и даже приставила бедного Адама следить за ней.

А теперь Вьяра решила снизойти до нее, хотя Анна все еще испытывала на себе отголоски свирепой неприязни. Ей еще не приходилось сталкиваться с подобными себе. Конечно, она не ждала теплых объятий, но и ненависти тоже не понимала.

Можно ли ненавидеть другого человека, не зная его?

Кажется, этот вопрос она задаст первым.

Чего ждать от предстоящей встречи? Сперва Анна хотела создать защиту, но затем, посидев в тишине и поразмыслив, передумала. Какое-то спокойствие снизошло на нее, а разум прояснился. Если у нее и оставались сомнения или страхи, то сейчас они исчезли.

Будь, что будет.

К обозначенному времени кто-то робко поскребся в дверь. Адам казался чрезвычайно взволнованным и даже заикался.

– Не хочу, чтобы с вами что-то случилось, – пробормотал он с ужасом. – Мне так жаль. Я вовсе не думал…

Анна остановила его решительным жестом и как можно мягче попросила успокоиться.

– Не будем паниковать раньше времени.

Мальчик задрожал, но кивнул.

Они вышли из отеля. На город опустилась темная безлунная ночь, и лишь свет от окон и фонарей не позволял наткнуться на какое-нибудь препятствие.

– Что ты сказал маме? – спросила девушка, когда они сели в машину.

– Она знает, – глухо обронил Адам.

– Шутишь? – изумленно выдохнула Анна. – Знает, что ты едешь со мной к страшной ведьме на ночь глядя?

– Знает, что Вьяра дает мне кое-какие поручения, – нехотя ответил мальчик.

Анна вспомнила свой последний разговор с Валентиной и покраснела.

– Так ей известно, кто я?

– Ну, нет, – откликнулся он. – Это было бы чересчур.

– И то верно, – ответила девушка, закусив растерянно губу, а потом, неожиданно прыснула со смеху. Адам встревоженно и недоверчиво уставился на нее.

– Вам совсем не страшно?

– Извини, Адам.

Она постаралась говорить как можно серьезнее.

– Ну подумай сам. Нельзя же бояться постоянно. От этого можно сойти с ума. Чему быть, того не миновать. Разве не так?

Мальчик задумчиво глянул на девушку, но ничего не ответил, лишь тихонько вздохнул.

Какое-то время они ехали молча, изредка встречая автомобили.

– Ты мог бы объяснить мне дорогу, и я бы поехала одна. Хочешь? На месте твоей мамы я бы очень волновалась. Ты только представь.

– Нет.

Адам упрямо тряхнул головой и насупился.

Анна решила оставить его в покое. Когда они выехали из города, впереди вспыхнули огоньки фермерских домов. Где-то там и жила Вьяра.

Огни то сбегались вместе, то расходились. Дорога петляла, пробегая сквозь заросли деревьев и кустарников. А затем потянулся густой, непроглядный лес.

– Ты ходишь сюда один? – недоверчиво спросила девушка.

– Вам кажется, что мы далеко отъехали, – ответил он. – Это все дорога вас обманывает. На самом деле если двинуться напрямик, добраться можно очень быстро. Вот посмотрите.

Стена леса внезапно закончилась, и прямо перед ними блеснули два фонаря над высокими арочными воротами. Из крошечной сторожки показался пожилой мужчина в шапке и заглянул в машину. Увидев Адама, он произнес, что их уже ждут, и распахнул ворота.

В темноте ничего толком нельзя было рассмотреть, свет от фар выхватывал растущие сосны и дубы, а вскоре они въехали на посыпанную гравием площадку. Окна дома тускло светились в темноте, лишь кое-где свет горел ярко. Горгульи сидели на своем месте и злобно взирали на гостей из-под низко нависающих лбов.

На пороге гостей встретил дворецкий. По его лицу было трудно понять отношение к прибывшим, так как оно выражало полное равнодушие, но он весьма вежливо попросил у них верхнюю одежду.

Анна уже осмотрелась и сделала вывод, что Вьяре совсем не чужды вкус и изящество. Обстановка в коричнево-зеленой гамме была сдержанной, утонченной. Анну поразило обилие растений, отчего дом становился похож на оранжерею.

Мальчику дворецкий велел дожидаться в одной из комнат. Анну же сопроводили через длинную застекленную галерею, сплошь заставленную лимонными деревьями, в просторный зал.

В громадном камине черного мрамора вовсю полыхали поленья, бросая оранжевый отсвет на стены и потолок. Задернутые портьеры наглухо закрывали окна. Медленно оплавляясь, горели десятки свечей, вставленные в стеклянные бра. Растения заполняли пространство вокруг, словно переместились из одного помещения в другое.

Здесь мог бы уместиться целый ресторан, но в обстановку зала входил лишь овальный вытянутый стол с дюжиной стульев, стоящий на тканом ковре. У камина боком были приставлены два кресла с высокими спинками, и на одном из подлокотников Анна увидела возлежащую руку с кроваво-красным перстнем. Рука была тонкой, укутанной в фиолетовое кружево.

Створки дверей сомкнулись, и Анна направилась к полыхающему камину.

Рука на подлокотнике не двигалась. Женщина, что скрывалась в тени, никак не отреагировала на присутствие постороннего. Анна подходила все ближе туда, где вырисовывался неизвестный ей до сих пор гордый женский профиль.

Фиолетовое кружево вилось все выше, охватывая плечи, грудь и шею, заканчиваясь у горла в виде узкого стоячего воротничка, украшенного брошью. Огненные блики танцевали на крутых скулах, плотно сжатых губах и трепещущих ноздрях носа с легкой горбинкой. Она придавала всему профилю вид поразительной заносчивости и самоуверенности.

Женщина подняла подбородок и произнесла тоном, не терпящим возражений:

– Садитесь в кресло, уважаемая Анна, прямо напротив меня.

Это «уважаемая», впрочем, она произнесла так, словно нанесла гостье оскорбление, но Анна притворилась, словно ничего не заметила.

В кресле было очень удобно, и девушка, чуть откинувшись, положила руки на подлокотники, копируя манеру хозяйки держаться.

Теперь Анна могла лучше рассмотреть ее. В густых черных волосах, казалось, не было ни одного седого волоса, а широкие темные брови с изломом чуть сходились, выражая внутреннее неудовольствие. Бледно-голубая радужка вспыхивала сотней крошечных огоньков, и Анна подумала, что даже если погаснет огонь в камине, то свет в этих глазах не померкнет.

Непродолжительное время женщины рассматривали друг друга, не произнося ни звука. Длинная нога под фиолетовой юбкой шевельнулась, и Вьяра чуть подалась вперед.

– Итак, ты здесь.

Анна удивилась. Грань, когда они закончили с так называемыми любезностями и перешли на более фамильярный тон, исчезла. Девушка не придала этому особого значения. Правда, "ты" прозвучало так, словно они давно знакомы.

– Меня зовут Вьяра.

Анна чуть склонила голову.

– Под этим именем вас знают местные жители последние годы или несколько десятков лет.

Вьяра устремила на нее пристальный взгляд.

– Именно. Им ни к чему знать мое первое имя.

– Как и мне, – предположила Анна.

– Верно. Хотя ты могла бы его узнать.

– Так и есть. Но мне не слишком по душе копаться в чужом прошлом.

Женщина чуть насмешливо искривила губы.

– Правда? Но разве не этим ты занимаешься, подглядывая в чужие жизни?

Анна проигнорировала выпад.

– Да, – спокойно ответила она. – Я действительно поступаю так, но лишь в одном случае: если меня об этом попросили и дали свое разрешение.

– Вот как.

Вьяра хмыкнула.

– Именно. Иногда я получаю такое разрешение от неодушевленного предмета, если прикасаюсь к нему. Вам это должно быть знакомо.

– Мне это более, чем знакомо. Удивительно, что одним лишь касанием рук можно узнать больше, чем из всякого разговора. Но видения не приходят к нам постоянно, если мы касаемся предметов или находимся среди людей. Иначе бы утонули в бесконечном потоке видений и это сделало бы их бессмысленными. Невозможно было бы отделить одно от другого.

– Я полагаю, – заметила Анна, – что видения избирательны. Например, меня сюда привела обычная деревянная лошадка. Все началось именно с нее. В лавке, где я ее купила, находилось множество иных вещей, не менее интересных, но только эта детская игрушка позвала меня, я в этом совершенно уверена.

Вьяра смотрела, не мигая.

– Продолжай.

– Еще никогда мои видения не были столь четкими и осознанными, как эти. Я приехала сюда не случайно, и вам это известно.

– Мне известно многое, – послышался уклончивый ответ. – Хочу послушать тебя.

Анна набрала полную грудь воздуха.

– Видения, что связали меня с деревянной лошадкой, были подробными. Это единственный случай, когда посредством сновидений я получила шанс увидеть в мельчайших деталях прошлое. Будто перенеслась во времени и присутствовала там наяву. Но видения обрывались на определенном временном отрезке, и я пришла к выводу, что мне понадобятся еще вещи, которые как-то связаны с этой историей.

– Какую же историю ты увидела? – ногти Вьяры непроизвольно царапнули подлокотник. Это не ускользнуло от внимания Анны. Она вздохнула.

– Немного странно рассказывать то, что уже известно собеседнику. Не находите?

Та не ответила, но на лице отобразилось нетерпение. Анна перевела дыхание перед тем, как начать свой длинный рассказ о рождении близнецов, их детстве, взрослении, о том, куда завела их жизнь и чем она завершилась.

Вьяра сидела молча, не прерывая гостью, лишь иногда ее бледно-голубые глаза вспыхивали то злорадством, то гордостью. Когда Анна закончила, хозяйка дома какое-то время долго смотрела в огонь, раздумывая над чем-то.

– Значит, ты увидела всю историю? – проговорила она, легонько отбивая ритм ногтями по ручке кресла.

Анна развела руками.

– Выходит, что так. Но должна признать, что часть видения осталась где-то во тьме.

– Какая именно?

– Я почему-то не услышала того, что сказал Деметрий своей жене напоследок. И как так получилось, что оклеветали невинного человека.

– Невинного? – так и взвилась Вьяра, но тут же одернула себя. – Прощу прощения, – процедила она. – Мне показалось, что он не был так уж невинен. Нет сомнения, что он занимался черной магией и испытывал влюбленность в собственную сестру.

На ее лице отразилась смесь чувств: презрение, бешенство, разочарование и боль. Анна удивилась.

– Я тоже прошу прощения, но даже если он и любил сестру в каком-то ином смысле и занимался черной магией, то почему вас это так тревожит? Мне показалось, что вы тоже не прочь практиковать подобное.

Импульс ярости, что вырвался и окружил Вьяру, мог бы свалить с ног обычного человека, но Анна отделалась лишь тем, что слегка покачнулась в кресле.

– Как ты смеешь в моем доме делать подобные предположения???

Ледяной огонь в глазах Вьяры вспыхнул, но у девушки не дрогнул ни один мускул на лице. Она подождала, пока та придет в себя и сказала спокойным и уверенным тоном:

– Отчего вас оскорбило мое предположение? Разве вы станете это отрицать?

– Ты… – раздалось шипение, и Анне показалось, что Вьяра вот-вот превратится в огнедышащего дракона и попытается испепелить ее. От этой мысли ей сделалось смешно, и она едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Как ни странно, на хозяйку дома это подействовало.

– Ты… – произнесла она уже более миролюбиво, – не трусиха, но это ничего не меняет.

– Что это должно изменить? Ваше отношение к истории или правда?

– Правда! – Вьяра фыркнула. – Деметрий был темным колдуном, впрочем, как и его сестра. Да, да! Не удивляйся! Ты никогда не думала о Софии подобным образом, а она была очень сильной. Она бы достигла большего, чем он, но неправильно пользовалась своими способностями и не слишком их развивала.

– Наверное, – согласилась Анна. – Я думала о ней как об избалованной и красивой женщине, которая пострадала от собственного эгоизма.

– Эгоизма? Человек, которому она доверяла и любила, предал ее и хотел отнять ее детей.

– И поэтому София решила, что им лучше умереть? Простите, но какая мать в здравом уме решится убить собственных детей? Хотя, что тут говорить, она не была в здравом уме. Однако при всем этом проявила поразительное хладнокровие и все рассчитала. Признаться, я не могла поверить в то, что увидела. А ведь все до сих пор считают виноватым Деметрия! Я так этого не оставлю. Люди должны узнать имя настоящего убийцы. Это справедливо.

– О, не смеши меня. Кому нужна эта правда? Никто тебе не поверит, лишь поднимет на смех. А я прослежу, чтобы так и случилось.

Вьяра подняла подбородок, и ее глаза вновь засверкали холодным блеском.

Анна приложила ладонь ко лбу.

– Погодите, я не понимаю. Почему вы так настроены против него? Что в его памяти так противно вам?

Женщина открыла рот, чтобы ответить, но затем передумала.

– Хочу, – ответила она, как можно более спокойно, – чтобы ты оставила мертвых в покое. Им все равно, а вот живым нет.

Анна покачала головой.

– Вы же знаете больше меня, я это вижу. Расскажите мне, прошу вас. Вы обещали, что ответите на вопросы.

Вьяра поднялась из кресла и подошла к камину, чтобы взять длинный металлический прут. Какое-то время она перемешивала догорающие угли, а затем подкинула еще несколько поленьев.

Из-за полумрака, что воцарился на несколько минут, пока пламя не охватило новые поленья и не вспыхнуло ярче, лицо ее оставалось в тени. Девушка терпеливо ждала, пока хозяйка дома не заговорит.

– Что же, – сказала она, – задавай вопросы. Хотя я уже не рада тому, что в каком-то странном и необъяснимом пылу пообещала тебе это. Но пусть будет так.

Анна кашлянула, собираясь с мыслями.

– Очевидно, что у вас есть личные мотивы, иначе бы вы не реагировали столь бурно.

– О, – Вьяра закатила глаза. – Действительно. Не нужно быть ведьмой, чтобы понять это.

– И вы по какой-то причине невзлюбили Деметрия, хотя он ничего плохого вам не сделал.

– Откуда ты это знаешь?

– Я и не знаю, – подтвердила Анна. – Жду, что вы поделитесь. Я бы поняла, если бы вы были лично с ним знакомы, что маловероятно, ведь прошло восемьдесят лет. Но даже если так, то не припоминаю вас ни в одном из видений.

Вьяра скрипнула зубами и сжала кулаки.

– С тобой трудно разговаривать, – заявила она. – Если станешь злить меня, то…

– Превратите в жабу? – Анна подняла брови.

– Было бы неплохо, – проворчала та и с вызовом глянула на гостью. – Прежде, чем мы продолжим, хочу выпить чаю.

– Как вам угодно. Я лишь опасаюсь за Адама. Он хороший мальчик, и ему давно пора спать.

– Ему не помешает хорошая порка, вот что я скажу. И все из-за тебя.

Девушка изумленно встретила колючий взгляд.

– Из-за меня?

– Именно. Думаешь, мне не известно, что он рассказал тебе обо мне? А?

Анна в замешательстве не знала, что ответить. Но решила, что разумнее признаться.

– Да, это так, – произнесла она спокойно, но решительно. – Он переживал. И между прочим, очень боится вас. Поверьте, это признание ему далось трудно, ведь он опасался за жизнь своих близких.

– Значит, не слишком опасался.

Вьяра подошла к каминной полке и дотянулась до бронзового колокольчика. Раздался мелодичный звон, и дверь тут же распахнулась.

– Принесите нам мой травяной отвар. Тот, что я пью вечером, – она покосилась на Анну, – дайте мальчишке корзину с фруктами и отвезите домой.

– Будет исполнено, – донесся немедленный ответ.

Вьяра вновь уселась на место, буравя глазами гостью.

– Да, ты не робкого десятка, – утвердительно сказала она, обращаясь больше к себе. – Я надеялась на другое.

– Сочту это за комплимент. Позвольте, на что вы надеялись? Что я не приеду или не стану о чем-нибудь расспрашивать?

– Что-то вроде того. Обычно мне никто вопросов не задает. Их задаю я.

– Да, я поняла, что горожане не смеют произносить прилюдно ваше имя. Можете гордиться тем, что запугали их до смерти. С чего бы им вас бояться? Вы наложили заклятье на их языки?

– Если бы это было так, мальчишка бы не проболтался. Правда, должна признаться, – она задумчиво поджала губы, – это я надоумила его. Мне стало интересно, что он сделает.

Анна тряхнула головой.

– Вы? Но зачем?

– Проверить собственные ощущения, только и всего. Конечно, я знала, что он боится меня, но оказалось, что его привязанность к тебе сильнее страха ко мне. Не могу сказать, будто меня это обрадовало, но я посмотрела на тебя с другой стороны. Если бы не мое любопытство, мы бы никогда не встретились.

– Еще один комплимент, – заметила Анна, – и я решу, что нравлюсь вам.

– Не дерзи, – брови Вьяры сошлись на переносице. – И не смей думать, что, раз я открываюсь тебе, ты находишься в безопасности. Самая большая ошибка в данных обстоятельствах – терять осторожность.

– Вот как? То есть мне лучше обойтись без чая? – в шутливом ужасе девушка поднесла руки к лицу.

Но Вьяра даже не улыбнулась.

– Брось. Если я захочу убить тебя, мне не придется прибегать к отравленному чаю.

Двери снова распахнулись, и женщина в белом переднике и синей униформе бесшумно подкатила к камину передвижной столик. Быстро и ловко налила в две полупрозрачные фарфоровые чашки напиток и, не дождавшись никаких дополнительных указаний, исчезла в проеме за портьерами.

Запахло травами и пряностями. Анна с наслаждением вдохнула волнующий аромат.

– Несколько глотков – и мысли побегут в ином направлении. Попробуй, – сказала Вьяра.

Анна послушно отпила из чашки. Вкус был терпкий, чуть сладковатый. Она нахмурилась, вспоминая.

– Что-то знакомое, верно? – спросила хозяйка дома. – Полагаю, в тех зельях, что ты используешь, чтобы прояснить сознание и войти в транс, есть половина тех трав, что сейчас пьешь.

Анна постаралась не показать, что удивлена, но от внимательного взгляда Вьяры это не ускользнуло.

– Тут нечему удивляться, – заявила она. – Для того чтобы последовательно все увидеть и выстроить образы, нужен особый отвар, даже если ты и способна в обычных обстоятельствах смотреть глубже. Я догадалась.

– А я уж решила, что вы следили за мной издалека.

Анна думала, что Вьяра станет отпираться, но та посмотрела куда-то в сторону, задумчиво хмыкнула и ответила, что и такое случалось.

– Только не вздумай меня обвинять. Я всегда делала, что хочу, если считала, что это оправдывает цель.

– В таком случае, позвольте узнать, в чем ваша цель?

– Покажется пафосным, но я слежу за установленным порядком. Сила дается нам не просто так, это не детская забава.

– И мне так показалось.

– В таком случае не нужно делать глупостей, – отрезала женщина.

– Что вы хотите от меня? Я не понимаю.

Чашка со звоном опустилась на блюдце. Анне показалось, что там появилась трещина.

– Хочу, чтобы ты прекратила будоражить жителей этого города и оставила в покое тех, кому уже не помочь. Пусть прошлое останется в тени.

Девушка почувствовала, как у нее внутри так и закипает возмущение.

– Почему? С какой стати я должна прислушиваться к вам? Не вижу причин для умалчивания фактов.

– Каких фактов? – Вьяра повысила голос и фарфор едва слышно зазвенел. – Их не осталось. Я приложила достаточно усилий, чтобы…

Она запнулась и вцепилась в подлокотник.

– Вы в бешенстве, – спокойно ответила на эту вспышку ярости девушка, – потому что кто-то хочет пролить свет на это темное дело, и у вас личные мотивы.

– Именно!!! – вскричала Вьяра.

Ее энергия была сокрушительной. Анна вновь ощутила сильнейший импульс, волной прокатившийся по комнате и прошедший сквозь нее. Фарфор зазвенел, а пламя свечей и огонь в камине заметались, словно от порыва ветра.

– Предлагаю вам успокоиться, – произнесла она тихо, глаза ее блеснули. – Если думаете, что я не могу себя защитить или что я слабее вас, то вы заблуждаетесь. Мне вовсе не хочется превратить нашу встречу в поединок.

– Проклятье, – процедила сквозь зубы хозяйка дома и рывком поднялась из кресла. – Незачем говорить мне это. Я надеялась, что мы договоримся.

– Вы ожидали, что я пойду наперекор своим убеждениям? – спросила Анна, глядя, как Вьяра взволнованно ходит по комнате. – Вы вовсе и не собирались рассказать все, что вам известно, не так ли? Думали, что отделаетесь парой ничего не значащих фраз или запугаете меня? Я пообещала себе, что приложу все усилия, чтобы эта история ожила. И ничто, кроме истины, меня не волнует. Я не боюсь вас.

Вьяра остановилась около окна. Ее фигура, озаряемая мягким желтым светом, окаменела. Она над чем-то размышляла. Анна чувствовала ее злость и негодование, а на нее саму снизошло небывалое спокойствие.

– Расскажите, и покончим с этим, – мягко добавила она.

Фигура у окна пришла в движение: Вьяра обернулась. Ее лицо исказил гнев.

– Ты знаешь, что я ненавижу тебя? – небрежно бросила она.

Анна кивнула.

– Догадываюсь.

– И что чувствуешь, зная это?

Девушка пожала плечами.

– Это ваше право. Хотя мне бы хотелось, чтобы мы стали подругами.

Вьяра закрыла глаза.

– Это невозможно, – глухо произнесла она, сжимая кулаки. – По крайней мере, сейчас. Я не могу.

– Вы ненавидите меня потому, что я угрожаю вашей силе или влиянию?

– Не говори ерунды, – отчеканила Вьяра. – Я слишком уверена в своей власти, чтобы бояться какой-то девчонки.

– Сколько вам лет?

Анна постаралась, чтобы ее вопрос прозвучал как можно уважительнее.

– Выглядите очень молодо, – продолжала она. – Но очевидно, что вы гораздо старше. Вы родились здесь? Адам сказал, что вашими родителями были фермеры.

Хозяйка дома скрипнула зубами.

– Это невыносимо! – закричала она, сорвалась с места и, подойдя к Анне, наклонилась над ней. Бледно-голубые глаза смотрели с вызовом, отчаянием и какой-то страстью.

– Будь ты проклята и я вместе с тобой, – произнесла она, внезапно успокоившись, и снова уселась в свое кресло, не теряя царственной осанки. – Наверное, ты имеешь право знать. Бедняга Адам и понятия не имеет, что обманут, как и прочие горожане. И мне пришлось приложить немало усилий, чтобы изменить прошлое. Ты хотела, чтобы я ответила на вопросы. Пусть так.

Вьяра сцепила руки и устремила взгляд на мечущийся огонь.

– Я поразилась твоей увлеченности и напору, которым ты так самозабвенно отдалась в поисках утраченной истины. Ты отвратительно законопослушна, моя дорогая.

Она произнесла это небрежно, но Анна обнаружила скрытые нотки уважения.

– И при этом ты без спросу забралась в чужой дом, думая, что этого никто не заметит, настроила мальчишку против меня и теперь пытаешься сделать то же самое с остальными. Сидишь тут напротив, как ни в чем ни бывало, ни о чем не подозревая. Совсем не боишься меня, хотя стоило бы. О, да. Я крайне зла на тебя. Да и сейчас не могу сказать, что меня отпустило. Ничего не могу поделать со своей злопамятностью.

Она усмехнулась, но ее глаза смотрели холодно и отстраненно.

– Но что бы там ни было, я понимаю, почему ты находишься здесь и что тебя привело. Мне достоверно известны все подробности жизни и смерти семьи, что столь увлекла тебя. Прежде чем я начну, пообещай проявить терпение, и, если у тебя еще останутся вопросы, задай их после того, как я закончу. То, что ты услышишь, может показаться невозможным или отвратительным. Помни о данном тобой обещании.

– Безусловно, – Анна постаралась унять волнение, но ее голос дрогнул.

Незримые тени

Вьяра устремила взгляд на полыхающий огонь. Звуки ее голоса стали тише, мягче, словно она прислушивалась к себе или вспоминала о давно минувших днях.

– Все твои видения – абсолютная правда. Можешь гордиться собой. Ты права. У Деметрия была сила, что пробуждалась в какой-то страшный или важный миг его жизни и она же стала его проклятием. Всякий раз, как он шел наперекор судьбе и законам природы, испытывал неимоверные страдания.

София могла бы погибнуть там, на обрыве, а он помешал этому. Марина подверглась бы нападению, а он спас и ее. Всякий раз, когда Деметрий делал нечто подобное, жизнь его укорачивалась, а скрытая болезнь подтачивала изнутри. Бесследно подобные опыты с судьбой никогда не проходят. Отчего так? В его случае это объяснимо.

Получив свой дар еще в материнской утробе, Деметрий изменил своему предназначению. Ему было уготовано стать величайшим чернокнижником, который когда-либо рождался на земле, но только он этого не захотел. Забавно, ведь он всю жизнь боролся сам с собой и противился тьме, что его породила.

Родившись во тьме, стремился к свету. Признаюсь, этот парадокс я так и не смогла разгадать. Тень черного мага, которым он не желал быть, навязчиво липла к нему, словно пытаясь напомнить, для чего он родился.

Итак, вернемся в то мгновение, когда на каменном полу маяка под пронизывающим ветром черный маг вернул к жизни ребенка своей горячо любимой сестры. Я вижу на твоем лице признаки нетерпения и готова поспорить, что знаю, о чем ты думаешь.

Почему он вновь не спас Софию? Но вспомни. Когда это произошло впервые, она была еще девочкой, ее сила пробудилась позднее, чем его. Второй раз, в момент рокового падения, София выбрала смерть сознательно. Она приложила к этому всю свою волю, которую ее брат не смог преодолеть. Но зато смог вырвать из ее рук и удержать ребенка. Впрочем, Вера умерла бы от яда, что дала мать, как те двое – Эрик и Петер, что навсегда уснули в своих кроватках, если бы он не пошел дальше и не спас ее ценой своей жизни.

Деметрий понимал, что если не спасет всех, то сделает это хотя бы для одного ребенка. Просто чудо, что тронувшаяся умом мать принесла Веру с собой на маяк. Уж не знаю, на что она рассчитывала. Понимала ли София, что девочка умирает или это была такая игра, осталось вне моего зрения.

Деметрий испытал беспредельную боль перед смертью: сначала сильнейшие судороги, а затем перестал чувствовать свое тело. Прежде чем душа покинула его, он заставил свою беременную перепуганную жену дать клятву, что она позаботится о спасенном ребенке, чего бы ей это ни стоило.

О, я бы дорого дала, чтобы очутиться там и остановить их… Он взял с нее обещание, что она никогда и никому не расскажет, что на самом деле случилось в ту страшную рождественскую ночь. Мысль о том, что молва начнет трепать имя его драгоценной сестры, была ему невыносима. Немыслимо, но всю вину он взял на себя.

Жалкий глупец… И смерть несчастных детей, что остались лежать мертвыми в доме, и убийство Антония и Софии. Не укладывается в голове, верно? Кажется, не только София тронулась умом, но и ее брат. Немудрено, что он остался в памяти людей страшным человеком.

Глупо было полагать, что мертвый Деметрий сумел бы избежать обрушившейся на него «славы». Город потрясло это чудовищное преступление, и он находился под впечатлением, мягко говоря, еще многие годы. Тебя, наверное, удивило, что ты не смогла ничего почувствовать, прикасаясь к его могиле?

Могила темного колдуна пуста. Некоторые из горожан решили, что подобной нечисти нет места среди почтенных покойников, так что на следующий день после похорон гроб с его телом был извлечен из земли и исчез.

Впрочем, это породило новые слухи, и самый распространенный из них уверял жителей, объятых ужасом, будто колдун воскрес, чтобы дальше творить свои темные дела. Кто-то говорил, что Деметрий устремился в самый ад, чтобы служить своему господину. Никто не вспоминал, что прежде он спас сотни жизней. Его гениальность связывали с дьявольщиной, а умение исцелять – с подписанным кровью контрактом, награждающим особыми умениями.

Конкуренты погибшего врача не сдерживали эмоций и всячески поддерживали эти россказни, забывая о том, что всегда чурались оккультизма. Кто-то полагал, что Деметрий в прямом смысле сошел с ума, но оправдывать его никому в голову не приходило.

Досталось и бедной старой Агате. Она по-прежнему любила племянника и до последнего вздоха отказывалась верить в подобные обвинения. Старушка вскоре скончалась, оставив дом Марине с детьми.

Дом у маяка пустовал недолго, ведь и сам маяк требовал постоянного внимания и ремонта. Вскоре туда въехал новый смотритель – человек довольно суровый и не верящий в потустороннее.

Как я и говорила, безрассудный поступок умирающего Деметрия имел печальные последствия. Марина же была столь беззаветно и отчаянно ему преданна, что ни на шаг не отступила от данного ею обещания. Оставшись на сносях, одна-одинешенька, с маленькой Верой на руках, эта наивная, но славная женщина до конца жизни несла на себе крест жены колдуна.

Через пару недель после страшных событий она разрешилась от бремени крошечной девочкой, которую нарекла Эленой. И не окажи старая Агата поддержку вдове своего племянника, неизвестно, как бы закончилась эта история. Впрочем, сказочной ее назвать тоже не решусь. Вообрази, через что пришлось пройти Марине, живя в маленьком городке среди людей с предрассудками.

Их прежние друзья и знакомые теперь предпочитали переходить на другую сторону улицы, лишь бы не переживать неловкость, а то и страх. Этой участи избежала в какой-то степени крошка Вера, ведь никто не мог обвинить ее в пособничестве дьяволу. Это ее несчастная мать, по общему мнению, жестоко поплатилась за доверие к собственному брату. Ей простили нервные припадки и драку в женском клубе. Бедняжка настрадалась от измен мужа. Зато общественное мнение было единым насчет Элены. В глазах местных жителей девочка родилась от семени сатаны и подлежала самому суровому осуждению.

Самым спокойным временем для Элены стало ее младенчество, потому что потом, по мере ее взросления, мир показал свою жестокость.

Для нее люди разделились на тех, кто ее избегает, и тех, кто ее бьет. Те первые – взрослые. Они поджимали губы и менялись в лице, завидев Элену, а их взгляды становились порицающими. С их молчаливого одобрения вторые, дети всех возрастов, отчаянно вымещали на девочке свою злость, сдобренную первобытным ужасом.

Они звали ее ведьмой и дьяволом в юбке, плевали в спину, нарочито молились при ней и поливали святой водой. Элена держалась изо всех сил, хотя ее глаза то и дело наполнялись соленой влагой, сжимала кулаки и спешила домой. Только там, закрыв за собой дверь, давала волю горьким слезам.

Ее маленькое сердечко, которое ждало любви и утешения, разбивалось раз за разом. Элена не могла взять в толк, отчего она несет наказание за то, в чем не повинна. Марина видела страдания дочери и плакала вместе с ней, утирая ее пухлые щечки платком.

– Не слушай их! Они не знают, что творят. Поверь мне, ты ни в чем не виновата, – твердила Марина, накладывая повязки с измельченной в кашицу травой к синякам и ссадинам. – Когда-нибудь я все расскажу тебе, и ты поймешь.

Но Элена хотела понять не когда-нибудь потом, а прямо сейчас.

– Значит, папа был плохой? – допытывалась она у матери, наслушавшись страшных историй.

– Нет! Нет! – восклицала Марина. – Никогда не верь в это. Твой отец поплатился за свою доброту. Просто люди не умеют видеть иначе, понимаешь?

Элена не понимала. Она лишь чувствовала боль от нанесенных ей синяков и тумаков, которыми ее награждали другие дети. Росло ее недоверие к миру, в который она, казалось, пришла, чтобы любить и дарить любовь, но он решительно настроился против нее.

Впрочем, один защитник у нее все-таки нашелся. Вера была старше Элены, а их отношения походили на волновые колебания. Если в раннем детстве у них еще находились общие забавы и игры, то позднее это прошло. Двенадцатилетняя Вера, которая уже тайно стала мечтать о лунных серенадах и красивых мальчиках из церковного хора, не слишком интересовалась маленькой Эленой.

Вера просматривала модные журналы, крутилась перед зеркалом и неумело подкрашивала ресницы, когда того не видела Марина. Вера знала, что та не приходится ей родной матерью, но любила вдову своего дяди, о котором не раз слышала всякие страсти. Живя с Эленой и Мариной под одной крышей, она убедилась в глупости создаваемых слухов.

Конечно, наслушавшись от приятелей и подружек жутких рассказов, она поначалу пыталась уличить кузину и ее мать в колдовских проделках. Забиралась под кровать к Марине, чтобы дождаться момента, когда та станет обрастать шерстью или вызывать демонов, подглядывала за ней, пока та готовила на кухне: мало ли что она подмешивает в пищу; подслушивала, когда Марина и Элена оставались один на один. Вдруг они сообща насылали порчу на горожан? И всякий раз убеждалась, что эти двое куда более добрые, чем те, что выдавали себя за таковых.

Элене должно было стукнуть девять. Она не ждала ничего особенного от своего дня рождения, ведь каждый год мама пекла для нее торт, который они съедали в одиночестве. Разве что Вера могла составить им компанию или работница, что жила в этом доме еще при почтенной тетке Агате.

Элена не посещала школу. Даже если бы взрослые снизошли до того, чтобы позволить дочери колдуна-убийцы учиться вместе с их детьми, этого бы так не оставили сами дети. Мать таким образом спасала дочку от постоянных нападок и даже учителя не удержали бы учеников от подобного поведения.

Марина с усердием человека, который взялся тащить тяжелый груз и ни за что не желает его бросить, прилагала все усилия, чтобы дочь получала образование. Книги в библиотеке тетушки Агаты оказались в полном их распоряжении, а часть толстых фолиантов принадлежала Деметрию, о чем Марина не раз упоминала с особой гордостью.

Элена, не имея друзей в лице сверстников, обрела их в небольшой комнате с дубовым паркетом, сплошь заставленной книжными полками. Если поначалу она и мечтала о таких счастливых мгновениях, как болтовня с подружкой или написании записочек, в которых, несомненно, кроятся самые невероятные тайны, то после окончательного утверждения в качестве изгоя Элена обратила свои помыслы к библиотеке.

Читая книгу за книгой, она открывала для себя непостижимые вещи. И всякий раз ее восхищению не было предела. Она то путешествовала через пустыни и горы, то летала по воздуху на воздушном шаре, то преодолевала немыслимые расстояния в поисках утраченного. Ее компаньонами и спутниками стали сотни людей, не знающие ее, но о которых она знала совершенно все.

Девочка наблюдала за ними, словно бесстрастный судья, пытаясь вникнуть в суть их действий и поступков. Порой казалось, что она тоже героиня в какой-то таинственной книге и неким невидимым автором ей уготовано пройти все испытания, чтобы выйти из них с честью. Без сомнения, у нее были и свои любимцы, которым она доверяла свое сердце и душевные устремления, советовалась с ними и искала у них поддержки, становясь все мудрее.

В девятый день рождения Элена хотела получить новую книгу с красивыми иллюстрациями. Мать знала о ее увлечении и поддерживала в этом дочь. Марина понимала, что такое находиться среди книг: словно среди сундуков с сокровищами, которые нужно открыть, чтобы увидеть драгоценное и ощутить необычное.

Недалеко от дома девочке явилось препятствие в виде двух задир. Они явно поджидали дочку колдуна, чтобы подарить порцию свежих тумаков. Элена сбавила шаг и приготовилась держаться до последнего. Она ни разу не звала мать на помощь, принимая на себя весь удар. Быть может, когда-нибудь им надоест, и они отстанут?

– Гляди-ка, – одна из задир плюнула Элене под ноги, явно намереваясь продолжить. – Наша маленькая колдунья. А где же твоя метла?

– Она не летает на метле, а мажется особой мазью и вылезает через дымоход, – затянула другая. – А там обычно уже сидит черный-пречерный черт, с которым они носятся по свету и досаждают нормальным людям.

Элена глянула на них с вызовом.

– Зато я пролезаю в дымоход в отличие от тебя. Да и метлы у меня нет, потому что я сломала ее о твою спину на прошлой неделе.

Задиры выпучили глаза.

– Ну, держись. Сама напросилась.

Их кулаки уже нависли над Эленой, и та уже приготовилась отбиваться, что есть сил, как неожиданно чей-то ловкий удар свалил их с ног. Изумленная Элена не поверила глазам. Рядом, помахивая сумкой, стояла Вера, раскрасневшись от мороза.

– Вот же какая досада, – проговорила она, пытаясь отдышаться. – От этого гололеда никакого спасения. Ну что, сестрица? С днем рождения? Чую, мама уже выставила торт на окно, чтобы охладился. Идем домой.

Это был первый раз, когда Вера открыто вступилась за свою маленькую кузину. И отныне так было всегда.

Веру любили многие. Она была хороша собой, имела независимый веселый нрав. В каком-то смысле молодая девушка весьма походила на свою родную мать Софию.

С тех пор они поладили. Вера, к своему удивлению, обнаружила, что сестричка развита не по годам и разбирается во многих вопросах. Порой она знала больше, чем сама Вера, которую никак нельзя было назвать глупенькой. Просто в свои пятнадцать уже подумывала о замужестве, но только ни один из знакомых не подходил под ее особые критерии.

– Как же я хочу уехать и повидать мир! – с упоением говорила девушка, не зная, что те же самые слова уже слетали с уст ее родной матери много лет назад.

Как ни странно, но Элена повторяла за ней то же самое. Их объединяли мечты: увидеть мир! Что могло быть чудеснее?

И пускай Вера хотела покорить мир, а Элена лишь ему покориться, мысли о новых открытиях будоражили их детское воображение.

Вскоре в их жизни появился человек, который совершенно спутал все планы, Йохан Ливи.

Внешностью природа его наградила самой обычной, даже заурядной. Сомнительно, чтобы его лицо привлекло бы художественную натуру, настолько он был бесцветен. Однако Йохан Ливи при полном отсутствии внешних данных обладал другим крайне важным качеством. Он умел говорить. И пусть это качество может показаться смешным, но стоило этому бледному, чуть сутулому человеку открыть рот, чтобы произнести речь, как он мгновенно преображался. Его блеклость становилась несущественной, а спина выпрямлялась сама собой, стоило заговорить о спасении души.

Йохан Ливи был пастором, приставленным к протестантской общине и рьяно приступившим к исполнению возложенных на него обязанностей. В слово Божье он верил безоговорочно и неистово, цитировал Библию наизусть и полагал, что способен вернуть в стадо Господа любую заблудшую душу, что встретится на его пути.

К несчастью, на его пути встретилась Марина. К тому моменту, как они познакомились, пастор слышал о жене колдуна и о проклятом семени, что тот оставил после себя. Не для этого ли Бог направил его в этот прибрежный городок? Сколько душ нуждаются в спасении! А тут придется сразиться с самим нечистым, что требовало полной отдачи и служению своему делу. Несомненно, это был знак свыше. Йохан преисполнился рвения доказать себе, Богу и людям, что даже такие, как эта злосчастная Марина и ее дочь заслуживают прощения.

Однако, чтобы заслужить прощение, нужно принести покаяние. Это должны увидеть все, и в это необходимо поверить. Лишь чистосердечное признание, молитва и любовь к Всевышнему могли спасти этих несчастных от адского пламени, если еще не слишком поздно.

Правда, дело немного осложнялось тем, что Марина крайне редко посещала церковь, боясь вызвать к себе неприязнь. Не видели там и Элену, что, впрочем, было вполне естественно. Ведь стоит ей появиться на освященной земле, как демон внутри нее станет бесноваться и корчиться, выдав себя с головой. А этого ей как раз совсем не нужно.

Являться в церковь для них означало смущать честных прихожан своим присутствием, а не являться – значит укоренять все больше предрассудков.

Из этой странной троицы лишь одна Вера заслуживала доверия: спасшийся ребенок милостью Божьей. Никого не смущало, что ужасный колдун приходился ей родным дядей, а мать была ему единокровной сестрой. Видно, размышляли многие, при рождении сестру отметила длань света, а ее брата, к превеликому горю, тьма.

Одним весенним утром раздался деликатный стук в дверь. Марина удивилась, так как никого не ждала. Да и позабыла давным-давно, что это такое. Она пошла открывать и, увидев на пороге дома мужчину в черной сутане и белым воротничком, застыла на месте. Десятки предположений зароились в ее бедной голове: зачем она могла понадобиться такой важной персоне.

Мужчина предельно вежливо представился ей, попросил разрешения войти. Марина пригласила гостя в дом. Пастор кротким, но настойчивым голосом поведал, что отныне ему вверен небольшой приход, а потому он знакомится со своей паствой и особенно с теми, кто, к его огромному огорчению, не является на воскресные служения.

Марина поняла намек. Вторя пастору таким же кротким голосом, довольно твердо, она объяснила ему, в чем тут загвоздка. Тот внимательным образом выслушал ее и напомнил, что «все мы дети Божьи и нуждаемся в наставлении», а потому берет на себя ответственность и приглашает ее с детьми на ближайшее богослужение. Женщина поблагодарила пастора за проявленное внимание и смогла вздохнуть с облегчением, лишь когда дверь за ним закрылась.

Не то, что Марина разочаровалась в Боге. Скорее – в церкви. Ее простые и безыскусные молитвы возносились на небеса с тем же постоянством, что и прежде. Только со смертью Деметрия, которого она любила без оглядки, сердце ее словно бы покрылось твердой оболочкой. Внутри нее горела лишь любовь к детям и покойному супругу.

Ливи, подумав, что его слова упали на благодатную почву, ожидал появления вдовы. Он даже приготовил особую речь, обличающую лживых и восхваляющую тех, кто умеет прощать. Но то ли Марина еще не была готова к столь внезапному прощению, то ли не придала этому особого значения, но на блестящей проповеди нового пастора она так и не объявилась.

Присутствующие решили, что священнослужитель покрылся красными пятнами от особого рвения и желания угодить Господу, но уж никак не от досады.

Что ж. Вдова могла и заболеть. И вот Йохан Ливи снова стоял на уже знакомом ему пороге и стучал в дверь, но теперь куда более настойчиво. Марине не пришло в голову притвориться больной, и она снова пригласила гостя войти. На этот раз пастор не отказался от чая и даже выпил несколько чашек подряд.

Им обоим казалось, что беседа течет в правильном русле. Марина верила, что такого человека не нужно опасаться, а потому простодушно описывала ему свою жизнь. Она понимала, что врать пастору нехорошо, старалась избегать всей правды любым способом. Впрочем, Йохан Ливи был далеко не так прост и подумал, что эта столь приличная на вид женщина явно что-то скрывает. Но он не подал виду и лишь вновь повторил, что будет чрезвычайно рад видеть ее с девочками на служении.

Однако прошло воскресенье, а затем еще одно и еще, Марина так и не пришла. Пастор недоумевал, что удерживает ее от столь простого и вместе с тем чрезвычайно важного дела. Это порождало в нем все новые и новые сомнения.

Его визиты становились все чаще. Всем своим пасторским нутром он чуял, что именно эти души нужны Создателю, и скорее земля остановится, чем он, Ливи, прекратит попытки спасти этих несчастных.

Завидев его в окно, решительно шагающего через площадь, Марина велела домочадцам не шуметь и не открывала дверь. Йохан Ливи настойчиво по ней колотил, но дверь так и осталась закрытой. Пастор ушел ни с чем.

Теперь его подход изменился, оружием стало слово, которым он, надо признать, владел мастерски. Пастор обратился с торжественной проповедью с кафедры, призывая добрых христиан вспомнить о своем долге. Переговорил, казалось, со всеми, кто был хоть как-то знаком с этой падшей семьей. Изображая вселенскую скорбь, всячески подчеркивал, как ему жаль, что Марина оказалась в подобных обстоятельствах. А ведь она не виновата, что ей достался такой муж.

Неоднократно разговаривая с ней, он пришел к выводу, что женщина эта благочестивая и скромная, а потому заслуживает, чтобы общественное мнение касательно нее пересмотрели. Дитя, что родилось в том браке, также заслуживает снисхождения. Ведь сказано же «сын не понесет вины отца, и отец не понесет вины сына». Пусть же добудут доказательства, свидетельствующие о пороках этой семьи, а ежели таковых нет, что пусть люди вспомнят о великой благодати, что дарована небесами, – умении прощать.

Первое время Марина никак не могла взять в толк, отчего с ней снова стали здороваться люди, отвернувшиеся прежде.

Торговки не буравили ее опасливыми взглядами, пока продавали свой товар, а мясник разделал для нее тушку кролика, а затем помог, придержав дверь в мясную лавку, чтобы она могла пройти с тяжелыми сумками. Прохожие снова стали узнавать женщину на улице, как будто эти годы ее здесь не было, а теперь она вернулась издалека.

Совсем не злая по натуре, Марина приятно удивилась и растрогалась столь внезапному повороту событий. Неужели люди, и правда, прозрели? Неужели она и дети смогут просто жить, не оглядываясь на страшное прошлое, а у Элены появится шанс стать нормальным ребенком? Дочка заведет друзей и пойдет в школу. Видно было, что девочка пошла в отца. Умственные способности ей явно достались от него. Они достойно выдержали испытания, что ниспослал им Господь, и теперь Марина все чаще благодарила его, думая, что отныне темные времена для них окончились.

Подготовив благодатную почву, в некотором смысле заручившись поддержкой паствы, Йохан Ливи принялся обхаживать вдову. Сомнительно, чтобы он полюбил ее так, как мужчина влюбляется в женщину, теряя голову. Нет, его чувство имело иное свойство.

Скорее, это была смесь добродетельной христианской любви с готовностью жертвовать собой для достижения высшей цели и потребностью доказать себе и всем, что даже такой «трудный случай» подлежит духовному исцелению, прозрению и, наконец, экстазу, который испытывают закоренелые грешники, покаявшись в самых страшных грехах. Такой мы видим на картинах знаменитых художников: высшая экзальтация чувств и примирение с собой и Богом.

Взяв на себя столь непростые обязательства, пастор приготовился к тому, что вдова станет противиться его ухаживаниям. Он полагал, что это не вина самой Марины, а того тлетворного нечистого духа, в котором она пребывала длительное время.

Пути пастора и вдовы стали пересекаться самым чудесным образом. На улице Марина могла встретить пастора, беседующего с горожанами. Он делал вид, что удивлен и аккуратно расспрашивал о здоровье ее и девочек. Покупая хлеб у пекаря, она вновь натыкалась на него, рассматривающего витрину изнутри. Оказывалось, что пастор предпочитал горячий ржаной хлеб с отрубями только что из печи.

Марину стали расспрашивать, что она думает о своей дальнейшей жизни, и, будто невзначай, принимались расхваливать Ливи и благодарить его за то, что он открыл им глаза. Словом, такого чуткого и внимательного человека еще нужно было поискать.

А какие он читает проповеди! Даже камень зарыдает! Жаль, что Марина не ходит в церковь, иначе бы и она могла оценить силу слова этого невероятного человека.

Поначалу Марина настороженно слушала из чужих уст подобные хвалебные оды, но прошло какое-то время, и она стала задумываться. И, правда, что плохого в том, чтобы сходить на воскресное богослужение? Когда-то она была прихожанкой церкви, до того как они с Деметрием поженились. Впрочем, и потом. Только недолго. Он никогда ей не запрещал этого, просто женщина знала, что муж не любит священников и проповеди. Почему он их не любил? А если молва в чем-то была права насчет Деметрия?

В памяти всплывали те злосчастные моряки, лицо Деметрия, словно вылепленное из черных теней, его эксперименты, человеческие органы в склянках… о, ужас. И все же она любила его.

Тут снова тревожные мысли не давали покоя. А что, если эти чувства внушил ей сам дьявол, чтобы она стала его пособницей? Он заставил ее смотреть сквозь пальцы на все эти богохульные вещи. Интересно, все ли ученые и доктора в угоду так называемой науки жертвуют самым ценным, что у них есть, душой?

Терзаясь подобным образом, Марина изо всех сил гнала от себя такие мысли. Нет, нет! Он спасал других и пожертвовал собой, чтобы спасти… сестру. Или, по крайней мере, ее память, ее дочь.

Но неужели перед смертью ему ни на миг не закралось подозрение, что его жена и собственный ребенок станут изгоями? Разве это возможно?

Марина не спала ночами, много молилась и тихо плакала, чтобы ее не услышали дети. Она умоляла Бога услышать ее, простить покойного мужа и его безумную сестру, что стала причиной этого кошмара. Но глядя на Веру, разве можно было судить ее за то, какой стала ее мать? Милая, озорная Вера. Защитница ее Элены.

Что оставалось делать?

И вот смущенная Марина появилась в церкви. Вначале пришла одна, испуганно оглядываясь. Вдруг она все не так поняла и в ее сторону снова полетят камни? Но вокруг женщина видела только приветливые лица. Ей кивали и здоровались с ней. Поприветствовал ее и пастор.

И тогда солнечный свет, что лился сквозь церковные окна, вспыхнул ярким божественным светом, и Марину охватило блаженное ликование. Слезы радости и волна всеобъемлющей любви затопили ее.

Йохан Ливи был в ударе. Заблудшая овца возвращалась в стадо! Пусть окольными путями и темными тропами, но она здесь, в его пастве. Свершилось!

А потом они много беседовали, и каждый наслаждался достигнутым в столь непростой борьбе. И каждую новую встречу пастор был так приветлив и так убедителен, что у Марины не осталось никаких сомнений в его благонадежности.

Надежный мужчина – хороший муж. Так что свадьбе пастора и вдовы почти никто не удивился. Она была достаточно скромной, как и полагается церковному служителю, но вызвала всеобщее облегчение. Теперь Марина и ее дети оказались под надежной защитой от темных сил. Такой уважаемый и замечательный мужчина, как Йохан Ливи, слуга Божий, способен развеять любые страхи и сомнения. Эту мысль Марина повторяла себе каждый день.

Накануне свадьбы она половину ночи просидела с фотографией покойного супруга, что-то нашептывая ему, то смеясь, то плача, а на рассвете положила фото Деметрия в красивую шкатулку, опустив ее дрожащими руками в ящик комода и закрыла на ключ.

Хотя было принято, что жена переезжает к мужу, решили остаться в доме, который когда-то принадлежал тете Агате. Пастор всячески показывал, как ему неловко, что он не способен предложить своей семье ничего, кроме крошечного домика при церкви, но все-таки признал, раз у его доброй жены есть столь замечательный и большой дом, им незачем ютиться где-то еще.

В пользу этого факта говорило и то, что сама церковь находилось близко, и отныне дом Агаты стал местом частых собраний церковного прихода.

Марина помогала своему новоиспеченному мужу. Теперь их дом открылся для всех нуждающихся и страждущих, которых Йохан Ливи очень любил. Чем больше страдал человек, тем больше возможностей открывалось для покаяния. Пастор должен в любое время дня и ночи быть готовым к служению. И в дождь, и в зной Йохан нахлобучивал шапку или набрасывал пальто, чтобы своим привычным размашистым шагом поспешить на помощь к тем, кто в этом нуждался.

К исполнению супружеских обязанностей Йохан Ливи относился не столь рьяно. К счастью, Марина была не из тех женщин, при виде которых в голову лезут лишь мысли о первородном грехе, так что их супружество в этом смысле протекало спокойно. В их близости отсутствовало безумное желание, что устраивало обоих.

Одного пугала сладость и пучина опасного греха, а другая еще хранила воспоминания о редких, но чрезвычайно эмоциональных вспышках страсти, что случалась между ней и первым супругом. В этом же браке близость была исключительно долгом.

Марина также не теряла и бдительности. Заводить еще одного ребенка ей не хотелось. Поэтому несколько раз в месяц она принимала одну настойку, о которой не знал Ливи. Конечно, пастор выказывал некоторое удивление, отчего жена не беременеет, но Марина, страшно каясь про себя за обман, робко отвечала, что после одной перенесенной болезни более не сможет родить.

Йохан Ливи и в этом усматривал руку провидения. Был то Бог или дьявол, он уже не слишком размышлял на эту тему. Свой пристальный отеческий взор он устремил на падчериц: принялся следить за их речью и за тем, о чем они говорят, куда ходят и с кем проводят время. Всякий раз, заметив малейшее отступление от нравственности, он порицал их. Ливи напоминал Марине об обстоятельствах знакомства и о великой силе покаяния. И ей, еще погруженной в этот ореол святости, казалось, что его побуждения самые благочестивые.

Наряды Веры утрачивали всякий намек на соблазн. На использование косметических средств наложили строгий запрет, ибо зачем юной девице красить глаза и губы? Разве она не знает, что тревожит мысли мужчин? И к чему этими, на вид, невинными действиями искушать их?

Правда, выйдя за порог, Вера извлекала из тайного кармана сумки помаду и с особым удовольствием нарушала запрет. Там же у нее были браслеты, что так заманчиво звенели на запястьях и привлекали внимание юношей, и пузырек с восхитительными духами, купленными ею в женском магазинчике на сэкономленные деньги. Конечно, возвращаясь домой, Вера тщательно стирала помаду. В тайный карман возвращались украшения.

Элене все эти сокровища не интересовали. Те годы, что она прожила как изгнанница, наложили свой отпечаток. Ее истинными друзьями стали книги. Вернувшись из школы, она помогала матери, делала уроки, чтобы потом засесть в своей комнате или библиотеке, в которой чувствовала себя уютно, с книжкой.

Ответы на свои вопросы она находила именно там. За закрытыми дверями ее тихое существование наполнялось жизнью, о которой она могла только мечтать. То, что было недостижимым в повседневности, оживало в ее воображении: перед ее взглядом проносились буквы и слова, превращающиеся в красавиц, жуликов, злодеев, авантюристов, принцев и королей, пиратов и разбойников, отчаянных смельчаков и отъявленных негодяев.

Девочка переносилась то за стены мрачных замков с кровавой историей и заговорами, то на пастбища с прекрасными цветами и водопадами, терпела страшные бури и кораблекрушения, спасаясь на утлой лодчонке, изнемогала от жажды в пышущих жаром пустынях, где свидетелями ее злоключений становились лишь змеи и скорпионы.

Порой, не в силах прервать свое воображаемое путешествие, она сидела в библиотеке до утра, борясь с желанием провалиться в сон. Полумрак, шуршание страниц и ровное тиканье старых часов, в которых сломался механизм, и оттого они не гремели боем, были сродни блаженному покою дремлющего в материнской утробе дитя.

Все книги девочка перечитала по несколько раз, и, глядя на знакомые страницы с особыми приметами в виде пятнышек, кое-где покосившимися буквами или засушенными между страниц стебельками и листьями, Элена испытывала чувство блаженного восторга, словно наведывалась в гости к близким родственникам или друзьям.

Забираясь на изрядно потертый диван, что стоял у окна в библиотеке, Элена оставляла все невзгоды позади, едва ее пальцы прикасались к тонким страницам. Обычно ее никто не беспокоил, но как-то раз дверь приоткрылась, и на пороге возникла сухощавая фигура пастора.

Он обвел взглядом комнату и придирчиво осмотрел скромное платье Элены. Ливи знал, что девочка часто запирается в библиотеке или у себя, чтобы почитать, и находил это пристойным. То ли у него не хватало времени, то ли он упустил это из виду, но ему не приходило в голову проверять, что именно читает падчерица. Поэтому, когда он приблизился и попросил показать ему обложку, Элена немного удивилась, но подчинилась. Увидев название, пастор сдвинул брови.

Девочка поняла, что по какой-то причине вызвала неудовольствие отчима, но молчала, прижимая книгу к груди. Ливи поинтересовался, откуда она взяла книгу и знает ли о том, что для столь юной особы довольно рано читать подобное. Она ответила, что нашла книгу в библиотеке и совершенно не понимает, чем именно «Мадам Бовари» могла рассердить уважаемого пастора, ведь книга поучительная и благодаря ей такие юные девы, как она, могут избежать злоключений в настоящей жизни.

Ее ответ, безыскусный, полный смирения, несколько смутил Йохана Ливи. Девица всегда была послушной и не вызывала никаких нареканий, кроме своего родства с черным колдуном. Одевалась более, чем просто и скромно, вела себя тихо и неприметно.

Поэтому пастор заметил, что поиск примеров добродетели весьма похвален, однако в таком случае единственная книга, в которой их можно найти, это Святое Писание, а всякие мирские рассуждения, особенно те, что исходят со страниц светских книг, могут сильно навредить христианской душе.

На следующий день, когда Элена вернулась из школы, мать отозвала ее в сторонку и, стараясь не обидеть дочь, попросила ее советоваться с пастором в выборе книг и помнить, как они ему признательны. Девочка, почуяв недоброе, бросилась в библиотеку и, к своему ужасу, обнаружила, что та опустела более, чем наполовину. Исчезла и «Мадам Бовари», которую Элена оставила на столике.

У нее украли самое ценное, что только могло быть. Мать молчала, боясь перечить супругу, и старалась утешить дочь. Мол, святому отцу виднее.

Если Элена внешне и казалась покорной, то до момента, как лишилась свободы выбора того единственного, что занимало ее. Возмущенная таким моральным насилием, она, проплакав в своей комнате над потерянными сокровищами несколько часов подряд, пообещала себе, что не станет слушаться.

Теперь приходилось добывать книги тайно. Девочка покупала их на карманные деньги и прятала в ящиках комода с нижним бельем, куда, как она была уверена, противный пастор ни за что не сунется. Когда в комоде закончилось место, пришлось оборудовать тайники по всей комнате. Назло отчиму хотелось читать скандальные книги, которые порицала церковь.

Вера не могла быть помощницей в подобном деле, так как книги ее не интересовали. Но у них имелся общий противник в лице Ливи, что запрещал Вере покупать блузки с декольте или кокетничать с молодыми людьми. Поэтому кузины поддерживали друг друга и укреплялись в уверенности, что мать поступила опрометчиво, выйдя за него замуж.

Да, с его появлением люди перестали поливать грязью Марину и Элену открыто. Однако теперь и шагу нельзя было ступить, не посоветовавшись с пастором, который видел себя не только их приемным, но и духовным отцом.

Элена понимала, что Евангелие – истинный свет, и оно не учит ничему дурному, лишь любви и доброте. А люди трактуют его по своему усмотрению и прикрываются им, чтобы оправдать свои не слишком хорошие поступки. Отчего люди используют Бога в своих целях и как вышло, что им это стало позволено?

По вечерам, когда пастор находился дома, вся семья собиралась в гостиной и читала Библию вслух. Вера то и дело зевала, вызывая негодование пастора, Марина краснела, а Элена думала лишь о том, что после всех этих нравоучений она доберется до своей комнаты, запрется на ключ и вновь отправится на поиски приключений по страницам запретных книг.

Как-то ей случилось подслушать разговор двух молодых учительниц в школе, пока она делала вид, что поглощена изучением алгебраических формул. Речь шла о какой-то ужасной книге, написать которую решился человек, обладающий непомерной литературной наглостью и болезненным воображением. Они называли ее главного героя современным Одиссеем, который покорил Трою и долгие годы возвращался к любимой жене Пенелопе.

Элена почувствовала себя воришкой, забравшимся в лавку в поисках краюшки хлеба, а обнаружившего целый торт. Она обошла все немногочисленные книжные магазины в городе, и обнаружила, что об этой книге либо ничего не слышали, либо морщились при одном упоминании.

Девочка была озадачена. Прошло два месяца, а желанную книгу ей так и не удалось добыть. Впрочем, один из местных торговцев намекнул, что ожидается новая поставка с Материка и он мог бы попробовать достать эту «ужасную» книгу для нее. Однако назвал такую высокую цену, что Элена пришла в уныние. У нее никогда не было такой суммы. Накопить необходимое количество денег можно только за полгода.

Но теперь она не думала ни о чем другом и потому осторожно расспросила мать, может ли та дать ей больше денег, чем обычно, потому что присмотрела себе одно прехорошенькое платье, удобные туфли, а также новые учебники. Зная, что дочь редко обращается с подобными просьбами, а тяга к знаниям так напоминала ее отца, что Марина без колебаний вручила ей нужную сумму. Хотя ее удивил внезапный интерес Элены к собственному внешнему виду. И по вполне ясным причинам женщина также не сказала ничего мужу, посчитав это либо неуместным, либо не слишком значительным.

У них велась книга расходов, в которую вносились любые траты. И Марина, следуя порядку, записала выданную дочери сумму, которую заметил Ливи, просматривая длинный столбик цифр. Сперва это не вызвало у него никаких подозрений. Его голову занимали иные заботы, но между делом за обедом он упомянул, что рад похвальному стремлению падчерицы учиться и поинтересовался, какие же книги она купила.

Едва совладав с собой, она ответила, что еще не успела этого сделать, но непременно купит на днях. Некоторая нервозность Элены заставила пастора насторожиться. И он задумался, что заставило ее нервничать по столь пустяковому вопросу?

Поэтому спустя какое-то время, когда Марина и девочки собрались в церковь, он, скользнув взглядом по невзрачному серенькому платьицу Элены, заметил, что единственное место, куда и стоит наряжаться, так это церковь. Нет, конечно, для Всевышнего нет разницы между бедным и богатым, одетым в нарядное платье или скромное, но наряжаясь для особого воскресного дня, можно таким образом выразить свою радость и подчеркнуть его важность. Поэтому, продолжал он, улыбаясь, хотя что-то в его глазах до жути напугало Элену, было бы замечательно, если бы она нарядилась в свое новое красивое платье.

Девочка чуть не упала в обморок прямо в присутствии семьи. Она изобразила повиновение и, глядя на Веру, попросила ее подняться вместе с ней, чтобы помочь переодеться. По выражению лица своей кузины, Вера поняла, что той нужна помощь.

На дрожащих ногах девочка вошла в комнату и уже там разразилась такими рыданиями, что Вера не на шутку перепугалась. При этом Элена страшно боялась, что Ливи услышит ее и потому изо всех сил закрывала себе рот ладонями, задыхаясь от слез. Вера потащила ее в маленькую туалетную комнату, умыла и заставила во всем признаться.

Услышав сбивчивые объяснения сестры, она вытащила из шкафа два новых платья, уверяя, что не надевала еще ни одно из них и что ей не стоит беспокоиться, о них никто ничего не знает: их купил ее новый ухажер, но просчитался с размером. Они точно подойдут Элене!

Потрясенная новостью, что у Веры есть молодой человек, который покупает ей вещи, Элена забыла о своих печалях. Разве Вера не знает, что брать деньги у мужчин, получать от них такие подарки опасно? Ведь они всегда ожидают взамен чего-нибудь!

Да, несомненно, она знает об этом, но ей до жути надоело скрываться и строить из себя тихоню. В этом городишке и шагу нельзя ступить, чтобы кто-нибудь тебя не заметил, так что приходилось идти на всякие ухищрения, чтобы избежать любопытных или осуждающих взглядов. Теперь над ними всюду нависала тень Йохана Ливи, и любой недоброжелатель мог бы исключительно из добрых побуждений рассказать ему о падчерицах то, что им хотелось скрыть.

Но вот наступил долгожданный день, когда торговец книгами с хитрой улыбкой извлек из-под прилавка хрустящий бумажный пакет, протянул Элене и напомнил, чтобы она хранила их общую тайну и никому не проговорилась. С колотящимся сердцем та прижала пакет к груди, думая, как бы его получше спрятать. Вдруг кому-нибудь в голову придет мысль расспрашивать, что там у нее завернуто, а она так взволнована, что не сможет соврать убедительно.

Она успокоилась, лишь когда проникла в собственный дом, крадучись на цыпочках, и пронеслась мимо матери, крикнув, что до экзаменов осталось совсем мало времени и ей нужно заниматься.

В своей комнате девочка первым делом подбежала поближе к окну, уселась с долгожданной книгой прямо на пол и сорвала оберточную бумагу прочь. Пальцы ее подрагивали.

Книга была толстой и еще хранила запах типографской краски. Какое-то время девочка не решалась открыть первую страницу, вновь и вновь перечитывая название и имя автора на синей обложке.

«Улисс!».

Мысль о том, что она станет читать эту «ужасную» книгу прямо под носом у Йохана Ливи, наполняла ее гордостью.

Элена пребывала на седьмом небе от счастья, получив возможность прикоснуться к запретному, а как известно, запретный плод сладок. Она с энтузиазмом взялась за книгу с таким странным названием, но вскоре поняла, что странным в ней было абсолютно все.

Никогда прежде она еще не сталкивалась с подобным стилем повествования. Девочка никак не могла для себя решить, нравится ей новая книга или нет, но преисполнилась решимости закончить ее во что бы то ни стало. Она бралась за нее всякий раз, как только оставалась одна, чтобы продираться сквозь литературные тернии в поисках смысла.

На первый взгляд все слова казались знакомыми, но то, как автор излагал свои мысли, сбивало с толка. На какое-то время она даже отложила книгу, но потом вновь вернулась к ней, начав с самой первой страницы. Теперь Элена читала медленнее, вдумчивее, заставляя оживать образы людей. Начала находить множество как будто уже известных ей персонажей, проглядывающих сквозь текст, и это удивляло. Некоторые эпизоды смущали откровенностью, но она говорила себе, что не делает ничего плохого.

Оригинальность книги, несмотря на сложность и замысловатость, была для Элены очевидной. Что за человек написал подобную книгу? Девочка поразилась, как далеко способна зайти человеческая фантазия, изобретая подобное. Каково быть таким человеком? Порой казалось, что автор умудрился записать все то, что приходило ему в голову, не слишком заботясь о последовательности и логике. Будто она подслушивала чужие мысли и это казалось ей совершенно замечательным.

Словом, у Элены были ее книги, а у Веры – поклонники. И то, и другое приходилось скрывать от пристального взгляда благочестивого пастора. Занимаясь истреблением грехов в жизни своих прихожан, Ливи несколько упустил из вида грехи в собственном доме, а обнаружив это, пришел в ярость.

По какой-то случайности он вернулся из церкви раньше, чем обычно и, конечно же, застал падчерицу с невинным видом перечитывающую «Улисса». Казалось, все сложилось в тот день против Элены. Выскользнувшая из рук тарелка с завтраком, заносчивый взгляд одной из местных красавиц, сломавшийся замок в ее комнате – несколько выбили из равновесия бедную девочку. Поэтому от внимательного чтения ее отвлек странный звук, который она расслышала. Подняв глаза, она похолодела от страха. Над ней нависала фигура Йохана Ливи. Выражение его лица не сулило ничего доброго.

Он вгляделся в обложку, повторяя название книги с таким выражением, словно это было самое мерзкое и гадкое, когда-либо увиденное им. Пастор выхватил книгу, держа ее двумя пальцами, будто какое-то отвратительное насекомое, и весь дом сотряс его крик.

Йохан Ливи сурово отчитал жену за то, что она плохо справляется со своими материнскими обязанностями и позволяет греху обитать в их доме. Попытки оправдаться или как-то защитить дочь ни к чему хорошему не привели. Ливи посчитал, что его держат за дурака. Он заставил мать и дочь стоять на коленях и читать молитвы, чтобы Бог смилостивился над ними, а дьявол отступил.

О, да! Несомненно, все дело было в проклятом сатанинском семени. Он знал, что когда-нибудь отродье сатаны проявит себя, но теперь уж его не обмануть смиренным внешним обликом. Обыскав комнату Элены самым тщательным образом, пастор обнаружил несколько тайников и, торжествуя, свалил все найденные книги в одну кучу. Он топтал их ногами, рвал в клочья страницы, не обращая внимания на плач Элены, а затем сгреб все и вынес на задний двор, чтобы предать очистительному огню.

Удивленные соседи заглядывали через ограду, не понимая, с чего это пастору вздумалось на ночь глядя разводить такой костер. Им и в голову не приходило, что там горели истинные сокровища, принадлежавшие странной девочке – дочери проклятого колдуна.

Костер еще не догорел, а Ливи уже вернулся в дом, чтобы продолжить воспитательную беседу. Он рассчитывал, что Элена осознает тяжесть своего греха. Ведь она не только посмела обманывать его, но и поддалась искушению мерзких дьявольских книг. Но зайдя в комнату, он оторопел.

Элена с блестящими от слез глазами вовсе не казалась сломленной и раскаявшейся. Напротив, она стояла выпрямившись, с поднятой головой и сжатыми кулаками.

«Я тебя ненавижу», – произнесла она, встретив его изумленный взгляд. «И я не стану молиться, так и знай. Мне противен ты и твои проповеди. Проклинаю тот час, когда моя мать повредилась рассудком и вышла за тебя замуж!».

Марина, услышав, что такое говорит дочь, вся так и помертвела. Она пыталась удержать мужа, умоляя сжалиться над ее ребенком, но он был неумолим.

Йохан Ливи, решив, что перед ним истинное воплощение дьявола, понял, что должен действовать особым способом для его изгнания. Он схватил за волосы упирающуюся Элену и поволок за собой. Ливи был уверен, что спасает заблудшую душу, поэтому о теле можно не слишком беспокоиться. Он избивал падчерицу тонким кожаным ремешком и произносил слова молитвы, призывая ее каяться в совершенных грехах. Элена потеряла сознание после восемнадцатого удара, проваливаясь в спасительную темноту. Но слов молитвы или извинений он так от нее и не услышал.

Теперь в доме все изменилось, а порка стала обычным явлением, потому что Элена не желала каяться, поскольку не считала себя виноватой, а это укрепляло Йохана Ливи в собственной правоте. Девочка перестала выходить из дома, ее единственной настольной книгой стала Библия. Марина прикладывала к спине и плечам дочери бинты, пропитанные отваром из трав, и просила ее уступить отчиму и не ухудшать их положения. Элена же наотрез отказывалась и становилась все более упрямой. Доставалось и самой Марине, ведь это именно она недосмотрела за дочерью.

Бедная женщина не знала, как поступить. Они были изгоями, пока в их жизни не появился пастор и не «облагодетельствовал» своей добротой. Он же убеждал ее, что их общий с дочерью грех так велик, что ему ничего другого не остается, ведь он так любит их, а стало быть, сделает все, чтобы спасти их бессмертные души от адского пламени.

Наказание его руками вовсе не преступно! Нет, нет! Как раз напротив. Лишь он один и способен помочь им. Через физическое страдание очистится и душа. Разве она этого не видит?

И Марина старалась изо всех сил рассмотреть в бесконечных побоях и проповедях одну лишь необходимость. Это все ради них!

Элена же возненавидела пастора всеми фибрами той самой души, которую он так стремился исцелить. Она вздрагивала при звуках его шагов, и когда дверь комнаты открывалась, Йохан Ливи медленно обходил всю спальню, осматривая ее. Он искал еретические книги, что губили падчерицу. Ведь известно, что дьявол хитер и изворотлив, а значит, мог попытаться обмануть честного служителя.

Пастор задавал ей несколько вопросов и если она казалась ему достаточно смиренной и спокойной, то удалялся. Заставлял Элену читать главы из Библии вслух, наблюдая за ее реакцией, ожидая признаки проявления бесовщины. Однако девочка поняла, как следует вести себя, и потому он не мог ни к чему придраться, разве что к монотонности, с которой она произносила слова.

Положение Веры было несколько лучше. Понимая, что с пастором лучше не спорить, она тоже делала вид, что со всем согласна. Скромные платья и прически? Да пожалуйста! Помада и духи? Фу, какой стыд. Чтобы выжить в этом доме, нужно всего лишь подчиняться установленным правилам, даже если они совсем не нравились. Особенно Веру в этом убеждали тонкие полосы на теле сестры, которые оставались после визитов пастора в комнату Элены. Правда, со временем бил он ее реже. Элена старалась гасить вспышки неповиновения, чтобы не сделать хуже самой себе. Все чаще в ее голове возникали мысли о побеге.

Но куда ей бежать? У нее ничего нет. Где она будет жить? Вера уговаривала ее подождать и не делать еще больших глупостей. Она не понимала упрямства Элены. Позволять так нещадно колотить себя за какие-то книжки? Вот уж чушь! Сама Вера в жизни бы до такого не дошла. Однако та стойкость, с которой Элена встречала свою судьбу, не могла не восхищать Веру. Несмотря на то, что сестры были совсем не похожи, она прониклась к ней невольным чувством уважения, хотя она по-прежнему считала Элену чудачкой.

Так прошел год, затем второй и третий. Время, которое показалось вечностью. Элена научилась справляться с собой и делать вид, что слова пастора падают на благодатную почву. Ей нужно продолжать притворяться, чтобы выжить. Только и всего.

Видя, что труды его не прошли даром, Йохан Ливи позволил ей выходить на прогулку в сопровождении матери. Ее вещи и комната подвергались обыскам, но ничего запрещенного пастор там ни разу не обнаружил. Он решил, что дьявол им побежден, и всякий раз горячо молился, глядя на покорно склоненный профиль Элены, восхваляя Всевышнего за его беспредельную силу и милость.

Марине он строго-настрого велел никуда от дочери не отходить, да и сама она не посмела бы ослушаться мужа. Элена не знала, можно ли доверить матери свои мысли. Та могла проговориться из страха перед пастором.

Часто они гуляли вдоль улиц, обходя парки и сады, а затем Йохан Ливи снизошел до того, что позволил им ездить к океану. Сама Марина избегала побережья. Один только вид знакомого до боли маяка вызывал боль и тоску, отчего она не могла сдерживать слезы. Элена знала причину, по которой мать не любила поездки к скалам, однако сам океан вызывал у нее чувство пьянящего восторга. Он олицетворял свободу и красоту. Его бескрайние синие воды будили в ней тягу к странствиям и приключениям. Не по такому ли океану бороздили корабли с пиратами и искателями приключений из ее книг?

Она упрашивала мать посидеть немного на берегу, чтобы еще чуточку насладиться шумом волн и блеском зеленовато-голубой воды. Если бы она могла, то унесла бы кусочек океана с собой. Элена долго грезила перед сном воспоминаниями о нем. Он снился ей, могучий и прекрасный, во всем великолепии, а она плыла и плыла куда-то, не испытывая страха перед темными глубинами. Вот бы стать русалкой и навсегда покинуть землю, чтобы вечно скользить в потоке бурлящей воды. Там, где на дне океана так тихо, она жила бы, пока ее тело не превратилось бы в пену.

Несколько раз ее посещала мысль о том, чтобы броситься в океан и прекратить свои мучения, но что-то останавливало ее. Быть может, уставший вид матери и морщины, что прорезали ее лицо. А может, неясное чувство ожидания какого-то чуда, что непременно где-то ожидает ее.

Когда Элене исполнилось семнадцать, пастор, глядя на ее безупречное с его точки зрения, поведение, разрешил ей покидать дом самостоятельно. Не забывал он напоминать об обязательствах и долге. Он по-прежнему осматривал комнату в поисках опасных для ее ума и души книг, но ничего подобного не находил.

Пастор не знал, что теперь девушка хранила свои сокровища на чердаке в одном из дальних сундуков под ворохом старой одежды. Пронося книги в дом и пряча их, Элена испытывала смешанное чувство страха и радости. Из чердачного окошка хорошо была видна площадь, и всякий раз, когда Йохан Ливи своей размашистой походкой пересекал ее, Элена торопливо прятала книгу в сундук и выбегала на лестницу, чтобы скорее спуститься вниз.

Интересно, что бы он сделал, если бы обнаружил тайник? Сколько ударов счел бы достаточным, чтобы вернуть грешницу на истинный путь?

А потом в город приехал бродячий театр.

Зная, что Йохан Ливи неодобрительно относится к театральным представлениям, если только они не показывают сценки из жизни святых, Элена умолчала, что живо заинтересовалась театром.

И вот уже появилось несколько ярких шатров и высокий помост с широким желтым занавесом, собирая большое количество зрителей. Сперва девушка наблюдала издалека, боясь приблизиться. Ведь ее могли увидеть и рассказать об этом пастору. Но вскоре она набралась храбрости и заплатила за входной билет половину своих сбережений. Увиденное поразило ее, хотя сама актерская игра и была далека от совершенства, но ничего подобного в ее жизни еще не случалось. Герои из любимых книг оживали у нее на глазах! Потрясающе! И она повторяла знакомые фразы и монологи вслед за актерами, шевеля губами.

Испытывая невероятное желание поделиться с кем-нибудь своей радостью, она обратилась к сестре. Театральное действо не произвело на Веру особого впечатления, но они сговорились с Эленой, что сохранят свой секрет от матери и пастора, чтобы избежать возможных неприятностей. Вера обнаружила, что один из актеров молод и хорош собой, и совсем не прочь познакомиться с красивой девушкой.

Их встречи были совсем короткими, ведь она не могла задерживаться вечером, поэтому о прогулках под луной речи не шло. Актера звали коротко и просто – Ян, но он говорил то ли в шутку, то ли всерьез, что его так назвали в честь двуликого бога Януса. Актер должен быть разным, уметь менять свои лица так же просто, как если бы снимал и надевал маски.

Иногда ему случалось урвать несколько поцелуев, но, к его досаде, кокетка Вера большего не позволяла. Он расспрашивал о ее семье, но девушка рассказывала об этом неохотно. Ян понял, что у них строгий отец, который запрещает им любые излишества.

Элена видела сестру с этим актером из труппы и попыталась напомнить ей, что они находятся под пристальным вниманием, а потому им следует проявлять осторожность. Элена понимала, что Вера такая, какая есть, что ей необходимо мужское внимание, как воздух, и переживала. Вдруг их кто-нибудь увидит, и тогда беды не миновать.

Как-то после представления все трое столкнулись лицом к лицу, и Вере пришлось представить сестре Яна. Совершенно не имея никакого опыта общения с представителями мужского пола, Элена густо покраснела и не могла толком ответить, нравится ли ей театр. Она поспешила ретироваться, напомнив сестре о том, чтобы та не задерживалась.

Девушка бежала домой, а ее сердце колотилось от волнения, вспоминая каким странным взглядом окинул ее ухажер сестры. Ну, конечно, ничего хорошего он о ней не подумал. Да и что можно сказать о такой дурнушке? Испытывая смесь стыда и непонятного чувства унижения, Элена какое-то время избегала сестру, чтобы не спрашивать про Яна.

В конце концов, что ей до него? Он никогда не посмотрит на нее другими глазами. Вот Вера – другое дело: красивая, стройная, и даже самое скромное платье совсем не портит ее. Кажется, даже в рубище будет смотреться привлекательно.

Элена постаралась выкинуть из головы неприятные мысли и сосредоточилась на поисках очередной книги, которую контрабандой проносила на чердак. Вот уж где было раздолье ее фантазиям и мечтам! Целый мир к ее услугам, и весь его можно получить, сидя на пыльном чердаке.

Один из ее книжных походов преподнес ей сюрприз. Судьба снова напомнила о себе, а противиться уготованному, как оказалось впоследствии, было бесполезно. Выйдя из лавки, Элена буквально налетела на какого-то мужчину. Тот извинился и хотел пропустить девушку вперед, как вдруг замешкался, словно вспоминая что-то, и окликнул ее по имени.

Элена удивилась, что он знает ее, но затем, к своему ужасу, поняла, что это тот самый актер. Он спросил, здорова ли ее сестра и, услышав положительный ответ, остался доволен. Элена стояла перед ним, вцепившись в книгу, и он заинтересовался, что именно она читает. Ответ его удивил. Он не ожидал, что эта скромная девушка читает подобные книги.

Ян стал расспрашивать ее, часто ли она ходит сюда и почему выбирает подобную литературу. Понемногу Элена успокоилась и даже с воодушевлением принялась за любимую тему, не понимая, что совершенно преображалась в его глазах. А уж когда принялась цитировать Шекспира целыми монологами, его это и вовсе очаровало. Она призналась, что полюбила театр с первого взгляда, а Ян и сам не видел своей жизни без него.

Да, безусловно, Вера была очень красива, но все их разговоры сводились к шляпкам и модным тканям, да и поцелуи обрывались на самом интересном месте, так что Ян понемногу уже начал уставать от нее. Но Элена говорила на такие темы, на которые не рассуждают молодые девушки, без стеснения, жеманства и притворства. Знала так много, что и ему самому было чему поучиться, а он редко в ком обнаруживал такие качества, тем более в женщинах.

Когда Элена извинилась и попрощалась, так как вечерело, у него сразу возникло ощущение одиночества, какого он еще не знал прежде. Всю ночь юноша ворочался с боку на бок, удивляясь самому себе.

Как она умудрялась выглядеть столь привлекательной при своей простенькой внешности? Но как же она говорила! Как сверкали ее глаза и вздымалась маленькая грудь! Из скромной пичужки она превращалась в прекрасного лебедя. Не сошел ли он с ума?

Ян не знал, где находится ее дом, но был уверен, что она снова придет. Однако минул день, затем второй, но его новая знакомая не появилась. Зато пришла Вера и сразу задушила его в объятиях. Он целовал ее красные губы, но мысли его почему-то возвращались к другой девушке. Из разговора Ян понял, что Элена приболела и сидит дома, мечтая попасть на представление.

Как можно небрежнее, он заметил, что раз ее сестре так нравится театр, то он подарит несколько билетов, так, чтобы об этом никто не узнал. Когда Вера положила перед Эленой узкие полоски голубоватой бумаги, на которых печатали билеты, та не поверила.

Едва Ян увидел в первом ряду взволнованное и благодарное лицо Элены, чуть не провалил свою сцену: ему захотелось улыбаться во весь рот. Впрочем, он был хорошим актером и потому справился с собой.

Юноша знал, что после спектакля они с Верой договорились о прогулке, но сейчас ему хотелось побыть наедине с Эленой. Он ничего не мог с собой сделать. Его манило к ней какой-то непостижимой силой.

Хотелось обнять ее, но он боялся испугать свою новую подругу, поэтому довольствовался тем, что они просто шли вдоль ограды парка все дальше и дальше, пока не заметили, как вышли к океану. Погода начала портиться, и накрапывающий дождь разогнал любителей прогулок, но только на Яна и Элену такая незначительная мелочь не могла повлиять.

Они брели вдоль самой кромки воды, наблюдая за грохочущими волнами, что из синих стали серыми. Рождалось такое прекрасное чувство, какое бывает возможным лишь при определенном родстве душ. Казалось, они могут говорить бесконечно обо всем на свете. Так тепло и хорошо становилось внутри, что хотелось смеяться.

Элена, внешне робкая, теперь стала другой, словно раскрылся чудесный неведомый цветок и явил красоту миру.

Теперь расставаться было и в самом деле невыносимо. Но девушка уверяла, что, если она слишком задержится, это вызовет подозрения.

Следующие недели стали самыми счастливыми. Никогда прежде Элена не знала подобной радости, и это окрыляло ее. Уже ничего не имело значения: ни строгость пастора, ни подозрительные взгляды Веры, ни беспокойство матери.

Ян уже знал обо всем. О настоящем отце Элены, о слухах, что распространялись вокруг нее, и о том, через что пришлось ей пройти, прежде чем дороги их пересеклись. Он был в ужасе от того, сколько бед выпало на долю возлюбленной, умолял бросить все и уехать вместе с ним.

Ян говорил, что они молоды, что сумеют добиться своего, а любовь сделает их сильными. У них есть все, что нужно для счастья. Элене отчаянно хотелось ему верить. Да и что она оставила бы здесь? Ей было жалко лишь мать, которой не в силах справиться со своей тяжелой ношей. Конечно, была еще и Вера, но как можно внимать голосу рассудка, если рядом тот, кто подарил свое сердце?

А теперь на пальце Элены поблескивало тонкое золотое колечко. Надевая его, Ян поклялся ей в верности, когда они остались одни среди густой лесной зелени. И пусть их не венчал священник, их скрепили не менее прочные узы, а потом он осыпал поцелуями ее лицо и шепотом повторял, что отныне ничто не разлучит их.

Правда, возвращаясь затемно, Элена все-таки сняла кольцо и повесила его на цепочку, спрятав под платьем, чтобы никто не увидел. Вера заметила яркий румянец на ее щеках и особенный взгляд, но сестра сказала, что в продажу скоро поступит одна замечательная книга, потому она и радуется. Первый раз Элена солгала Вере, и при этом совсем не ощутила себя виноватой.

Вера никогда по-настоящему не влюблялась в Яна. Она сама ей в этом призналась. Как только поняла, что тот охладел к ней, тут же нашла нового поклонника. В этом была вся Вера.

Но только через месяц Элена стала чувствовать себя неважно. Она все чаще стала испытывать приступы тошноты и даже несколько раз упала в обморок. Марина встревожилась не на шутку, думая, что та могла съесть что-нибудь несвежее. Женщина знала, что будь Деметрий жив, он бы помог собственной дочери.

Думая о покойном муже, Марина не сдерживала слез. Да, он не любил ее никогда так, как она любила его, но разве была в этом его вина? И разве он не предупредил ее когда-то перед свадьбой, что ему трудно любить кого-то?

Сколько лет прошло, а тень умершего тревожила ее, как и воспоминания об ушедшей жизни, казавшейся такой далекой и призрачной.

Пришлось позвать врача, потому что дурнота Элены никуда не прошла. Врач выслушал больную, а затем попросил всех удалиться из комнаты, чтобы провести более тщательный осмотр. Когда он вновь открыл дверь, то по его лицу Марина поняла, что надвигается катастрофа. Он подозвал ее к себе и что-то прошептал на ухо, от чего она вся затряслась и схватилась за голову.

Теперь бедная женщина узнала правду и с ужасом допрашивала дочь, как такое могло случиться. Марина опасалась, как воспримет эту совсем нерадостную весть ее супруг.

Элена, плача, рассказала про бродячего актера и свадьбу, опуская некоторые подробности. Марина, как и следовало ожидать, была вне себя от гнева и страха. Что же теперь станет с ними? Вся вина от случившегося вновь ляжет на нее и на это еще не рожденное несчастное дитя, зачатое во грехе. Йохан Ливи посчитает именно так. Марина даже не могла предположить, какой будет его реакция.

Элена на коленях просила мать никому ничего не говорить, помочь упаковать вещи и позволить им с Яном уехать.

Марина чувствовала, что вот-вот сойдет с ума. Как вынести подобное? В словах Элены была правда, пусть даже ей совсем не нравилась эта идея. Ее единственная дочь собиралась покинуть родной дом лишь потому, что… она когда-то дала обещание Деметрию не выдавать его любимую сестру, истинную виновницу всех их злоключений???

Что за страшная судьба! Как она могла пообещать подобное? Видимо, тогда совсем лишилась остатков здравого смысла. Но сейчас было слишком поздно пытаться что-либо изменить. Для окружающих они так и останутся семьей безумного колдуна. Теперь ее судьбой распоряжается этот странный служитель Господа, которому она имела несчастье довериться.

Марина пребывала в уверенности, что как только Ян узнает о беременности Элены, то исчезнет из ее жизни навсегда. Однако ошиблась. Молодой человек воспринял эту весть достаточно стойко, хотя было видно, что не слишком-то готов к роли отца. Ян заверил Марину, что не отказывается от своих слов, жены и ребенка, а потому в назначенный час будет ждать в условленном месте.

Бродячий театр собирался отправиться дальше, увозя с собой Яна и Элену. Марина, мысленно прощаясь со своей дочерью, понимала, что так лучше для всех.

Все так бы и случилось, но кто-то донес пастору, что под крышей дома, в котором он живет, поселился страшный грех.

Сперва Йохан Ливи не поверил.

Элена ждет ребенка? Нет, это какая-то нелепая и омерзительная шутка. Девчонка всегда находилась у него на виду и кроме своих книжонок ничем иным не интересовалась. Она не могла!

Пастор тут же позвал Марину и сурово отчитал за то, что она не знает о грязных сплетнях, которые распускают касательно ее дочери. Его жена, белая как мел, не в силах более выносить тяжесть обмана, повалилась на пол. Она готова была целовать ему ноги и умолять о прощении, лишь бы он пощадил Элену.

Ливи, увидев, что Марина вовсе и не пытается опровергнуть сплетни, стоял над ней, точно громом пораженный. Так это правда???

Вопль, что вырвался у него изнутри, прокатился по всем лестницам и коридорам, а наверху в своей спальне Элена замерла от ужаса, прислушиваясь к гневным выкрикам. Пастор рывком открыл дверь, не постучавшись, и понял по лицу падчерицы, что слухи не врут. Он отвесил ей несколько звонких пощечин, не обращая внимания на ее крики, бормоча что-то про грех и проклятье, а затем снова взялся за тонкий ремешок, который был уже хорошо знаком несчастной девушке.

Удары сыпались градом. Он не разбирал, куда бил, но Элена защищала крошечное существо, что было плодом ее единственной любви, а потому просто сжалась в комок, прикрывая руками живот и лицо.

Когда Йохан Ливи устал посыпать ударами падчерицу, она лежала без движения. Он прочел над ней молитву, прося Бога, как и прежде, отпустить ей все прегрешения, а затем вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.

Ливи втайне надеялся, что у Элены случится выкидыш: это избавило бы их от тяжкого позора, но этого не случилось. Он приказал стеречь ее и никуда не выпускать из дома, чтобы никто не узнал о беременности. Вере и Марине велел говорить, что Элена больна и прикована к постели, но так как у девушки почти не было друзей, то ею не слишком интересовались.

Оставалось выяснить имя отца ребенка, но Элена проявила недюжинную выдержку и наотрез отказалась его назвать. Не помогали ни угрозы, ни посулы. Она все еще надеялась, что вот-вот явится ее возлюбленный и заберет ее из этого ада. Но Ян так и не пришел.

И лишь много месяцев спустя она узнала, кто сыграл роковую роль в ее судьбе, и это открытие почти уничтожило ее. Вера, случайно подслушав разговор между приемной матерью и сестрой, сделала вывод, что Элена предала ее. Она не только тайно встречалась с мужчиной, который принадлежал ей, но, оказывается, вышла за него замуж и носила его ребенка.

Значит, ее убогая сестрица решила посмеяться над ней? Обманом втерлась к ней в доверие, убедив всех в своей беззащитности, а сама поступила так подло и гадко? Разве она забыла, как Вера была добра к ней? Как защищала от нападок жителей города?

Ярость, что охватила Веру, затопила ее целиком. Сначала она подкинула записку отчиму о том, что Элена вступила в преступную связь и забеременела, с особым удовольствием слушая, как пастор накладывает наказание на сестру. Затем попыталась соблазнить Яна, но он указал ей на дверь. И пастор получил следующую записку с именем подлеца-соблазнителя.

Юноша ожидал весточки от Элены или Марины, но вместо этого его схватили и отправили в местную тюрьму – мрачный каменный мешок, возвышающийся на берегу океана далеко за городом. Яна обвиняли в том, что он воспользовался неопытностью благочестивой девицы и обесчестил ее. Суровое наказание вряд ли было законным, но судьи встали на сторону пастора. Из-за него Ян умер в тюрьме, а Элену вынудили отдать свое новорожденное дитя в приемную семью.

Рассказчица замолчала.

Во внезапно повисшей тишине раздавались только звуки догорающих дров в камине. Вьяра уже не выглядела надменной или злой. Разве что легкая грусть тенью проносилась по ее лицу. Десятки вопросов, что рождались в голове Анны, слушавшую хозяйку дома, куда-то исчезли. Хотя она могла поклясться, что ей приходилось то и дело сдерживать себя, чтобы не прерывать рассказ.

– Наверное, – ровных голосом произнесла Вьяра, глядя на затухающее пламя, – ты хочешь меня о чем-то спросить, не так ли?

Анна медленно убрала руки с подлокотников и поняла, что неподвижно просидела почти два часа.

Вьяра выглядела отстраненной, почти равнодушной. Хотя это могло быть обманчивым впечатлением.

Анна кашлянула.

– Что стало с ними? Ливи? Мариной? Девочками?

Женщина перевела взгляд и устремила его на гостью. Она долго и пристально рассматривала Анну, словно диковинное существо, а затем сказала:

– А каким, по-твоему, мог стать финал этой драмы?

Тут явно был какой-то подвох, но Анне вовсе не хотелось играть ни в какие игры. Лишь одно слово приходило ей на ум.

– Справедливым, – спокойным тоном произнесла она.

– Что ж, – голос Вьяры приобрел ласковые нотки. – Справедливость – это та незримая и непредсказуемая сила, что проявляет себя так, как ей одной вздумается.

– Не верите в нее? – не удержалась девушка.

– Еще как верю! – горячо отозвалась Вьяра. – К сожалению, для самих пострадавших бывает слишком поздно, и они, к несчастью, не имеют возможности насладиться ее дарами. Вот бы справедливость настигала нас всех мгновенно, как тебе кажется?

– Вам не хуже меня известно, что Вселенная живет по своим законам.

– Верно.

Это коротенькое слово в устах Вьяры прозвучало так горько и столько в нем было отчаяния и скорби, что Анне стало ее жаль. Почувствовав это, Вьяра сразу переменилась. Лицо ее приобрело прежнее горделивое и замкнутое выражение.

– У справедливости есть свои границы и отпущенное для этого время. Ты спросила, что случилось потом… Вера выскочила замуж. Ей давно не терпелось это сделать. Уехала с мужем, чтобы оказаться подальше от прежней семьи. Наш глубокоуважаемый пастор весьма успешно проповедовал еще несколько лет. Был весьма почитаем здешними жителями, тиранил Марину и Элену, а потом в один прекрасный момент скончался дома во время трапезы. Подавился.

– Он ел один? Никто ему не помог? – произнесла Анна, догадываясь, что здесь не все так просто.

– Ты хотела бы помочь такому, как он?

Глаза Вьяры превратились в полыхающие голубые огни. Но Анна не испугалась.

– Первая нормальная реакция – спасти жизнь.

– А вторая? Даже когда ты знаешь, что этот человек – причина твоих несчастий или несчастий того, кого ты любишь?

– Я никогда не была в подобных обстоятельствах, и мне трудно судить. Впрочем, судить других – любимое занятие людей.

– Именно. Но вернемся к Йохану Ливи. В тот вечер они ужинали с Мариной и Эленой. Обычный семейный ужин. Довольно скромный, чтобы не развращать слабую плоть, разумеется. Жена пастора почти смирилась со своей судьбой. Ее жизнь всецело принадлежала ему. Она подстраивалась под него, угождала. Если не по собственному желанию, то из страха за себя и своих детей. Элена жила вдали от ребенка, которого родила в своей комнате, откуда не выходила несколько месяцев подряд. Пастор приложил много сил, чтобы позорная тайна не вышла за пределы его дома. Как только она благополучно разрешилась от бремени, он дождался глубокой ночи, чтобы отнести ребенка в сиротский приют. Там он наплел, что ребенка оставили на пороге церкви и родители неизвестны.

Лишив Элену возлюбленного и дитя, пастор превратился для нее в смертельного врага. Каждая минута, прожитая им, отнимала минуты жизни у нее. И потому, когда Йохан Ливи внезапно схватился за горло и в одно мгновение стал ярко-красного цвета, она поняла, что час возмездия настал. Марина, понятное дело, испугалась и, как ты и сказала, кинулась помочь. Но тут ее дочь проявила недюжинную решительность. Она схватила мать за руку и остановила. Марина была в ужасе. Сперва она не поняла, почему дочь удерживала ее. Ведь на полу умирал человек. Элена встала перед матерью, всем своим видом показывая, что не желает ничего предпринимать.

Марина рыдала от страха, а пугающая мысль о том, что он умирает и этим приносит им освобождение, звенела в ее голове. Она разрывалась между чувством мести и долгом. Элена же выглядела весьма хладнокровно. На ее спокойном лице лишь изредка мелькала довольная улыбка. Перед ней умирал не человек, а средоточие всех их бед и несчастий, а потому сострадание не шевельнулось в ней. Как, должно быть, жутко выглядела эта сцена. Скрючившийся мужчина на полу со сведенными судорогой пальцами. Его рот покрыт пеной, а глаза широко раскрыты. Над ним стоят две женщины. Одна плачет от страха перед Богом и своей совестью, а вторая наслаждается агонией своего врага.

– Ужасно…

Анна, не выдержав, закрыла лицо руками.

– Сколько боли и грусти в этой истории. Сколько страданий.

Вьяра вздохнула.

– Боль сопровождает человечество от начала времен. Ничего не поделаешь.

– Что же дальше? – с нетерпением спросила Анна.

– Ты торопишься. Не хочешь насладиться мыслями о справедливости?

– Я понимаю, что у Элены было такое право, и все же…

– Просто ты не способна понять, потому что тебе никогда не приходилось терпеть подобное, – резко сказала Вьяра. Ярость, словно факел, вспыхнула в ней. – День за днем испытывать унижение и страх, чтобы потом получить несколько минут радости, пусть даже такой пугающей ценой.

– Да, вы правы. В своей жизни я не сталкивалась с таким и благодарна за это судьбе.

– Не заставляй жалеть о том, что я открыла тебе, – предупредила Вьяра. Она встала. – Уже поздно. Хватит и этого. Мы слишком по-разному смотрим на устройство этого мира.

– Простите, – Анна покачала головой. – И поверьте, что мне искренне жаль всех, кто пострадал в этой семье. С тех пор как я узнала о близнецах, их жизнь стала моей жизнью. Понимаете?

Вьяра кивнула, ничего не ответив. Она вновь выглядела как языческая царица, холодная, безжалостная и неприступная.

– И все же, – Анна остановилась. – Чем все закончилось?

Вьяра раздраженно уставилась на нее.

– У меня нет более желания это обсуждать. Я сказала достаточно.

– Прошу вас. Скажите только, что стало с женщинами этого рода?

– Это становится невыносимым, – процедила Вьяра, буравя тяжелым взглядом Анну. Затем она пробормотала «настырная девчонка», подошла к столу и, взяв лист бумаги и ручку, что-то написала там. Свернув лист бумаги, она положила его в конверт и запечатала.

– Сделаем так, – произнесла она тоном, не терпящим возражений. – Ты уезжаешь отсюда и вскрываешь письмо дома. В своем городе. Только так. Я более не желаю видеть тебя.

– Очень жаль, – тихо произнесла Анна, беря конверт. – При других обстоятельствах…

– Других обстоятельств нет, – Вьяра начала терять терпение, но тут же добавила уже чуть мягче. – Просто уходи.

Последняя нить

Анна покинула Белый Маяк на следующий день, который выдался неожиданно солнечным и безветренным.

Она очень тепло простилась с Валентиной и ее сыном. Адам изо всех сил, со свойственной ему стойкостью маленького мужчины, старался не показывать мокрых глаз, то и дело хлюпал носом, извлекая из кармана большой платок.

– Простыл что-то, – словно оправдываясь, говорил он.

Анна, понимая причину его грусти, подыгрывала ему, со всей серьезностью рекомендовала пить горячее молоко на ночь.

– А мы еще встретимся? – умоляющим голосом произнес мальчик.

– Обязательно. Но теперь я жду вас с мамой к себе в гости. Идет?

Потом она наклонилась, обняла Адама и прошептала ему на ухо:

– Помогай маме и навещай Вьяру. Знаешь, она очень одинока. Поверь мне.

Глядя на его удивленное лицо, она подмигнула ему и села в машину.

Голубой «форд» отправился в обратный путь вдоль густых лесов и искрящегося в солнечном свете океана. Невзирая на природную гармонию и красоту, на душе у Анны было неспокойно. Она то и дело посматривала на сумку, в которой лежал конверт, а в памяти всплывала полутемная женская фигура в бликах огня, голос, то размеренный и спокойный, то гневный и раздражительный.

Девушка ехала весь день и всю ночь, не в состоянии спать. Слишком взволнованной событиями, ей хотелось как можно скорее вернуться домой и вскрыть конверт. Проще простого сделать это прямо сейчас и узнать, что же написала Вьяра напоследок.

Анна схватила сумку в какой-то момент и бросила на заднее сиденье. Пытаясь отвлечься, она перебирала в памяти подробности истории трех поколений, чьи жизни сложились столь непредсказуемо, а подчас и ужасно.

Лица, имена и образы мелькали перед ней, словно в кинофильме. И она раз за разом переживала за них, мечтая уберечь каждого от фатальной ошибки, что привела к печальному концу.

Но теперь участники той драмы давно лежат в земле. Они словно незримые тени.

Люди, которых нет.

На рассвете мелькнули знакомые холмы. Всколыхнулось приятное чувство ностальгии. Это ее дом, и здесь она была счастлива. Один за другим потянулись фермерские участки и усадьбы, и Анне сразу стало легче на душе. Здесь оставалось все по-прежнему.

Подъехав к своему дому, Анна сразу заглушила мотор. Ей не хотелось будить мать, которая, скорее всего, спала. Она поднялась по ступенькам на цыпочках, стараясь не шуметь, а сама жадно вглядывалась в такую знакомую обстановку. Возникло чувство, будто ее тут не было много десятков лет. Навстречу, потягиваясь, из-под лестницы вылез дымчатый кот и приветственно мяукнул.

Девушка подхватила его на руки, и вдруг слезы брызнули из ее глаз. Она плакала, пальцы ее скользили по гладкой шерсти кота, а тот довольно урчал, тыкаясь носом в ее ладони.

Анна поднялась к себе и растянулась на застеленной покрывалом кровати. Вереск немедля устроился рядом. Проваливаясь в глубокий сон, девушка ощутила его теплое прикосновение.

Волнение прошло. В стенах родного дома она вновь чувствовала себя спокойно.

Конверт лежал в сумке, храня свою тайну.

Весть о том, что Анна вернулась, облетела весь город.

Слишком долго она отсутствовала по меркам людей, которые привыкли видеть ее постоянно. Здесь в ней нуждались.

Едва мать и дочь отошли от радости встречи после длительной разлуки, как на пороге появилась соседка с пирогом, а потом и те, кого Анна так хорошо знала. Радостно было видеть всех, купаться в искренних эмоциях и отвечать на крепкие дружеские объятия. Ее засыпали вопросами о том, почему уезжала и что произойдет дальше.

Последним вопросом задавалась и сама Анна, понимая, что после пережитого ее жизнь никогда не станет прежней. Пока она не спешила делиться всем, что было на душе.

Можно ли представить Вьяру на ее месте? Как же они похожи и как отличаются друг от друга. Могла бы Вьяра так, как она, сидя за столом, непринужденно болтать с соседями и жителями города? Подобное представлялось с трудом.

Вьяра установила определенную дистанцию между собой и горожанами. Она не устраивала дружеских посиделок и не забегала к знакомым узнать, как у них дела.

Любила ли она когда-нибудь?

Анна думала об этом, когда в их доме появлялся какой-нибудь гость со словами: «Ах, дорогая Анна, нам так вас не хватало!».

Случалось ли Вьяре слышать такое?

Первый день выдался особенно бурным. В доме не смолкали голоса, и Анне, несмотря на некоторую усталость, было приятно внимание, которым ее баловали. Самое главное – искренне и сердечно: в такой атмосфере исцеляются любые душевные раны.

Ближе к вечеру позвонил Филипп. Он уверял, что, если бы не занятость в лавке, то уже бы приехал, но, к сожалению, отец приболел, и потому встречу придется немного отложить. Беспокоиться не нужно, так как это небольшая простуда.

– Рад, что вы вернулись, – сказал Филипп. – Теперь вы не найдете ни одной причины, чтобы не встретиться со мной. И я бы хотел, чтобы это произошло как можно скорее. Уверен, нам есть что сказать друг другу.

Этот разговор приятно взволновал Анну. Хотя они были мало знакомы, она знала, что молодому человеку можно доверять. Его расположение к ней очевидно. Размышляя об этом, девушка невольно улыбалась.

Когда дверь за последним гостем закрылась, Анна села разбирать свои бумаги. Ей хотелось перечитать то, что она написала. Мысли о Вьяре не покидали ее, и тут она вспомнила про конверт.

Взяв его в руки, чтобы распечатать, девушка замерла. Ей стало немного боязно от того, что она собиралась прочесть. Насколько изменится ее жизнь после этого? Анна отложила конверт, походила по комнате какое-то время, не решаясь открыть его, но затем решительно шагнула к столу и надорвала розоватую плотную бумагу.

Там было всего несколько фраз, но они заставили сердце забиться в два раза быстрее.

«Прежде, чем смотреть на прошлое других, нужно заглянуть в свое. Спроси у матери о ее прошлом. И пусть эта история для тебя закончится. В.»

Анна несколько раз перечитала послание, уместившееся в несколько строк, пытаясь его осмыслить.

Она действительно никогда не заглядывала в свое прошлое, потому что оно не тревожило ее. Анна росла в атмосфере любви и тепла, не испытывала необходимости разузнать о себе. Ей было достаточно того, что рассказывали родители.

У них протекала обычная провинциальная жизнь, ничем не примечательная. Они никогда не испытывали каких-то лишений или бед, кроме того момента, когда потерялась темной ночью. О каком прошлом говорит Вьяра и что ей могло быть известно о ее матери?

Она спустилась на кухню и присела на стул. Мать раскладывала вымытую посуду на полотенце. Заметив дочь, она набрала в металлический пузатый чайник воды и поставила его на включенную плиту. Анна неотступно следила за ее движениями, не зная, как начать разговор.

– Вот это день! – произнесла Кристина, извлекая из духовки пирожки. – Устала, наверное?

Анна чуть пожала плечами, улыбаясь.

– Немного. Все равно приятно, правда?

– У нас хорошие люди. Добрые. Скольким ты помогла, и не перечесть.

Анна чуть поморщилась, словно ей было неловко выслушивать это.

– Ну, заживем как прежде. Ты ведь никуда не собираешься уезжать?

– Пока не собираюсь, но загадывать не хочу.

– Расскажи, зачем ездила. Я уже поняла, что это связано с историей каких-то незнакомых нам людей, верно?

Почему-то эта фраза неприятно резанула девушку.

– Это старая и довольно трагичная история. Там все довольно запутано, но я надеюсь, что мне удастся все разузнать. Осталось совсем немного.

– Почему тебя это так волнует, дорогая?

Тарелка с пирожками появилась перед Анной. От них шел густой аромат ванили и запеченных ягод. Она взяла один. Пирожок был горячий и удивительно аппетитный. Анна надкусила его и зажмурилась.

– Ты ведь знаешь, что у меня случаются видения. В «Лавке старых вещей» я купила деревянную игрушку. С нее все и началось. Выяснилось, что игрушка принадлежала детям смотрителя маяка.

Сказав это, она внимательно посмотрела на мать. Но та стояла спиной к ней и никак не показала, что ей это о чем-нибудь говорит. Анна продолжила.

– Дети были близнецами. Их звали Деметрий и София. Они жили у океана в городке, под названием Белый Маяк.

Анне показалось, что плечи Кристины вздрогнули.

– Их жизнь сложилась довольно драматично. Трагедия разыгралась в рождественскую ночь, когда София отравила своих детей и покончила с собой. Помутилась рассудком. Одного ребенка удалось спасти. Это сделал ее брат Деметрий. Ты хочешь знать, как звали спасенного ребенка, мама?

Кристина повернулась к дочери. Анна даже испугалась: мать побледнела.

– Тебе нехорошо?

Женщина поднесла ладонь к груди и медленно вдохнула.

– Немного жарковато.

Анна протянула к ней руку.

– Прошу, присядь.

Кристина послушалась и тяжело опустилась на свободный стул рядом с Анной. Какое-то время она молчала.

– Не думала, что ты когда-нибудь станешь расспрашивать об этом. Точнее, надеялась.

– Почему? Разве ты не боялась, что я сама это увижу или узнаю каким-то образом?

– Боялась. Мы с отцом не знали, стоит ли тебе рассказывать подробности. Не хотели тебя пугать, чтобы ты жила с ощущением клейма. Сначала ты была слишком мала для этого, а потом выросла и не задавала особых вопросов о своей бабушке. В ту ночь, когда ты пропала, я решила, что это расплата. А потом выяснилось, что у тебя открылся дар и стало ясно, откуда он взялся. Мы никогда и ни с кем это не обсуждали. Все это казалось нам неправильным.

– Это кажется неправильным тебе и сейчас?

– Анна, все изменилось. Ты другая и доказала это своим поведением. Должно быть, ты нашла способ искупить грехи своих предков. Прости, это звучит ужасно.

– Мама, прошу, скажи мне теперь все, – мягко попросила Анна, положив ладонь на руку матери. – Я могу узнать все сама, но это будет не то, что ты можешь рассказать мне.

Кристина печально вздохнула, словно не веря, что ей приходится говорить об этом вслух.

– Ни у меня, ни у твоей бабки не было этого дара. Во всяком случае мне неизвестно, чтобы он хоть раз проявился.

– Тогда ее звали Вера.

– Да, это так. Но выйдя замуж, просила называть ее Вероникой. Говорила, что, меняя имя, можно изменить судьбу. И когда она уехала из города, в котором родилась, думала, что оставит прошлое позади, а оно преследовало ее всю жизнь. Один за другим умирали рожденные ею дети, она отчаялась стать матерью когда-либо. Твой дед любил ее за веселый нрав и непосредственность. Но жизненные тяготы наложили отпечаток на ее характер. Твоя бабушка улыбалась все реже. Я помню, как она могла говорить и смеяться, а потом резко замолчать и погрузиться в себя, словно вспоминала о чем-то страшном.

– Насколько мне известно, дедушка умер вскоре после твоего рождения? Через сколько лет это произошло?

Кристина задумалась.

– Кажется, мне было лет пять или шесть. Я осталась единственным живым ребенком в семье, к сожалению. Мужчины в нашей семье почему-то не живут слишком долго, – горестно усмехнулась она. – Молюсь, чтобы у тебя было все иначе, моя дорогая.

– Как вы жили после его смерти?

– Не слишком легко. Мама не была приучена к сельской жизни. Твой дед обещал, что они станут жить в большом красивом доме с видом на океан. Ну, должна сказать, что в чем-то не соврал. Дом был, океан тоже. Думаю, она немного расстроилась, увидев скромное жилище. Оно не было нищенским, нет, но и бархатных занавесей и роскошных ковров она здесь не обнаружила.

– Дедушка занимался торговлей?

– Да. Дела шли то хорошо, то не очень. Но голодать не приходилось, точно знаю. Он был простой человек, звезд с неба не хватал. Думаю, бабушку подкупила его обаятельная и красивая наружность, обходительность и внимание.

– Так она все-таки познала счастье?

– Уверена, что, когда родители поженились, она его любила. Мой отец обещал, что они объедут весь свет, но нужно только чуть-чуть встать на ноги. Правда, если они куда и выезжали, то на соседние ярмарки или в ближайшие городки. Их тут тьма по всему побережью. Когда твой дед умер, мы с матерью остались одни. Ей пришлось строчить на машинке, чтобы как-то обеспечить наше существование. Она хорошо вышивала и потом продавала эти вещи.

Как сейчас помню, к нам часто приходили женщины, желающие приодеться. У мамы был хороший вкус. Знаешь, я, как и ты, никогда особо ее не спрашивала, откуда она родом и как вышла замуж. Я просто принимала как факт, что мы живем одни, без папы. Она часто сидела у окна с иголкой в руке, вышивая. Пожалуй, у меня даже сохранились вещи, сделанные ее руками где-то в сундуке.

С годами ей становилось все тяжелее заниматься шитьем. Болели руки и спина, а глаза стали плохо видеть. Я помогала ей, конечно, но так хорошо шить, как мама, так и не научилась. К тому же ее что-то тяготило. Она не говорила, что именно. Думаю, это в какой-то степени стало причиной ее смерти. Я не раз видела ее плачущей. Она словно просила у кого-то прощения, разговаривала с кем-то невидимым. Я боялась, что она сходит с ума, но стоило задать ей вопрос, как она снова становилась собой.

А еще мама стала писать кому-то письма. Уж и не знаю, сколько их было. Думаю, не меньше сотни. Больше двух лет она носила письма на почту и ждала ответ. Я не отговаривала ее от этой затеи, потому что видела, что для нее это очень важно. Хотя ответа все не было, она не сдавалась. И вот, наконец, вижу: бежит обрадованная, размахивает маленьким белым конвертом. Ко мне тогда уже твой отец приходил. То в кино приглашал, то на прогулку. Мы в одной школе учились. Бывало, сядем в нашем небольшом садике и беседуем. Я уже тогда знала, что у него серьезные намерения и что на него можно рассчитывать.

Мать в дом пошла, письмо читать, а мы с твоим отцом обдумывать принялись, что станем дальше в жизни делать. Обычные рассуждения подростков, еще не знающих взрослой жизни, глупых и наивных. Мартин ушел через какое-то время, а я решила спросить у матери насчет ужина. Смотрю: она лежит на диване и дрожит вся, лицо мокрое от слез, а рука прижимает к себе белый листок.

Я испугалась, стала расспрашивать ее, но тогда она мне ничего не сказала. Лишь, что умер ее давний друг, а она не знала об этом. Но с тех пор мама стала угасать. Через год с небольшим умерла. Я была все время при ней.

Она то и дело подзывала меня, словно желая что-то сказать, но, видимо, ожидала свой последний миг. Ей хотелось поведать все перед своей кончиной. Так и произошло: дышала с трудом, но слова произносила четко. То, что она мне открыла, потрясло меня.

– Хочешь рассказать мне про близнецов, верно? Про их детей?

Кристина кивнула.

– Я слышала эту историю один раз, может, что и забыла.

– Бабушка Вера призналась, что это она написала ту злосчастную записку, что погубила ее двоюродную сестру Элену?

– Призналась. И когда говорила это, ее душили рыдания. Было видно, что это ее страшно мучило. Она не могла простить себе столь опрометчивый и глупый, по ее словам, поступок.

– Ты знаешь, кому она писала те письма?

– Вера искала свою сестру и надеялась вымолить у нее прощение. Оказалось, что почти все члены семьи умерли. Марина, кажется, вышла замуж за одного пастора.

– Да, – мрачно подтвердила Анна.

– Ты знаешь и об этом?

– Я не знаю окончания истории. Поэтому и хочу ее услышать.

– Насколько я поняла, остались Марина и Элена, а новорожденную девочку отдали зажиточной семье фермеров. Они давно хотели завести своего ребенка, но видимо не могли.

Анна, не сдерживая волнения, встала со стула.

Ну, конечно! Ей следовало догадаться. Она была так близка к разгадке! Вьяра, конечно, все знала. Скорее всего, это она и ответила на письмо.

– А кто был адресантом?

Кристина развела руками.

– Видимо, Элена или кто-то, кто мог ответить вместо нее. К моему огорчению, письмо не сохранилось. Ума не приложу, куда оно могло деться. Мне жаль, дорогая.

– Ничего, мама. Кажется, мне все ясно. Я думаю, что Элена узнала, где находится ее ребенок, но ничего сделать не смогла. Она дождалась, пока девочка подрастет, и тогда однажды рассказала ей все.

Мать и дочь замолчали. Пирожки остыли, но есть совершенно не хотелось. Чувство глубокой тоски накрыло Анну. Теперь ей стала очевидной та неприязнь, что испытывала к ней Вьяра.

– Что ты теперь намерена делать? – Кристина выглядела немного встревоженной.

Девушка хотела сказать, что думала опубликовать эту историю, что мертвые нуждаются в том, чтобы их помнили, но ничего такого не сказала.

– Думаю, мне надо отдохнуть и привести мысли в порядок. Я пройдусь немного.

– А как же ужин?

– Прости. Совсем нет аппетита.

Когда Анна была уже в дверях, Кристина сказала:

– Только умоляю тебя, не воспринимай это близко к сердцу. Я же вижу: ты сама не своя.

Анна улыбнулась чуть смущенно.

– Уже ничего не поделать. Все-таки семейная история.

Солнце клонилось к закату.

Океан окрасился красно-оранжевыми бликами. Танцующие волны катились неторопливо, повинуясь воле ветра, пахло морской солью и водорослями. День за днем, месяц за месяцем солнце будет вставать над океаном, чтобы потом скрыться за горизонтом.

В природе все оставалось неизменным и бесстрастным.

Непохожими были только людские судьбы. Пересекаясь, словно нити, они влияли друг на друга, принося то счастье, то горечь, сплетаясь в сложный узор человеческих отношений.

Люди, которых она видела радостными и воодушевленными или, напротив, отчаявшимися и потерянными не существовали больше. Их плоть давно исчезла под беспощадным натиском времени и тлена. Остались одни кости в холодной земле.

И все же, человеческая память сделает незримые тени явными.

Жизнь победит смерть.

Уважаемый читатель, благодарю за проявленное внимание к книге!

Буду признательна, если оставите небольшой отзыв. Если возникли вопросы по сюжету, хотите поделиться комментариями, меня можно найти в соцсетях: Телеграм-канал https://t.me/deya_ni

ВК https://vk.com/d_nira

Обложка для книги создана с помощью нейросети «Midjourney» и отредактирована автором.

Content

Дея Нира
Незримые тени

Анна

Лавка старых вещей

Первое видение

Близнецы

Дар или проклятие

В поисках ответов

Белый Маяк

Адам

Лошадиная ферма

Второе видение

Брат и сестра

Антоний

Опубликованные письма Софии (из книги «История и мифы Белого Маяка»)

Письмо Софии от …августа 1915 г.

Письмо Софии от …марта 1916 г.

Письмо Софии от …октября 1916 г.

Письмо Софии от …апреля 1917 г.

Письмо Софии …июля 1917 г.

Марина

На старом кладбище

В доме у маяка

Третье видение

Перемены

Как прежде не будет

Неясные надежды

Затишье перед бурей

Буря

Болезнь

Под покровом рождественской ночи

Вьяра

Дом на окраине

Незримые тени

Последняя нить