Anne Dar

НеКлон

Посвящается N.

Si os dan papel pautado, escribid por el otro lado.

Если тебе дадут линованную бумагу, пиши поперёк.

– Хуан Рамон Хименес.

Part 1

Mirror

Глава 1

Миррор – государственная академия-клиника закрытого типа в Швеции. Первое и до сих пор единственное в мире место, в котором появляются на свет и выращиваются человеческие клоны. Миррор – это чьё-то неподражаемое достижение, чья-то недосягаемая мечта и чей-то ночной кошмар. Миррор – мой дом.

Я появилась на свет в этом месте тридцать первого мая, почти восемнадцать лет назад. Моё появление было спровоцировано искусственно и произведено путём бесполого размножения. Моими родителями могут считаться учёные и оригинал, клетку которого они успешно клонировали. Моими суррогатными матерями, выносившими моё тело в своих утробах, можно считать пробирки, капсулы и, в конечном итоге, инкубаторы. Таким образом появилась на свет одиннадцатитысячная сто одиннадцатая идеальная человеческая копия – я.

Выписка из ID-card клона:

– Дата появления: 31.05.20**.

– Идентификационный номер: 11111.

– Полных лет: 17.

– Точный рост: 1.77.

– Точный вес: 70 кг.

– Группа крови: AB (IV).

– Резус-фактор: Отрицательный.

– Аллергические реакции: Отсутствуют.

– Физические недостатки: Отсутствуют.

– Количество произведенных изъятий: 0.

На пришпиленной к моей ID-карте фотографии красуется миловидное человеческое лицо, имеющее красивый курносый нос, ровную линию губ и большие серые глаза. Это лицо обрамлено чрезмерно густыми волосами каштанового цвета с несколькими более светлыми прядями, всегда заплетаемыми мной в высокий хвост, по бокам неизменно украшенный четырьмя тугими косами. Кажется, будто меня не отличить от оригинала – настоящего человека, не поддельного, каким являюсь я. И всё же оригиналы отчётливо отличают клонов от себе подобных. Различие между нашими типами существ всего одно, но оно настолько важное, что разрезает обоюдное пространство нашего существования бездонной пропастью, которую клонам никак не преодолеть. Дело в том, что у оригиналов есть душа, которую они – так поговаривают – в течение жизни могут даже потерять. У клонов же души нет. И приобрести её мы никогда не сможем. Потому и терять нам – так утверждают – нечего.

Всего в Миррор зарегистрировано 20019 клонов. Но это, конечно, не значит, что все они сейчас живут здесь. Номеров до 9450 уже давно нет, несколько сотен разных номеров сейчас находятся в переходном состоянии, а остальные клоны продолжают оставаться полноценными обитателями Миррор. Переходное состояние – это состояние, в котором из-за изъятий определённых органов клон уже не может нормально существовать, но ещё и не мёртв, готовится к последнему изъятию, если повезёт, а если не повезёт, тогда к нескольким изъятиям перед неминуемым уходом. Переходное состояние может случиться между приходом клона в этот мир и его уходом в никуда, однако не каждый клон переживает это состояние. Некоторые клоны познают только приход и уход. Поговаривают, будто человеческие души после своего ухода из этого мира попадают в некий параллельный мир, в котором есть два места – одно для добрых и одно для злых душ. Клоны после ухода никуда не попадают. Ведь у нас нет душ. Для нас уход означает окончательный конец, без переходов в миры, в которых у нас, как у оригиналов, могла бы быть ещё одна, бесплотная жизнь. Ведь всё наше предназначение заключается во плоти и крови. А потому как в бесплотной жизни для клонов нет смысла, таковой жизни для нас и нет. То ли её для нас не придумали, то ли не открыли, то ли специально закрыли… В любом случае, может быть то, что загробной жизни для нас нет, даже хорошо? Ведь немногие души оригиналов после своего ухода попадут в хорошее место, потому что для того, чтобы в загробной жизни не попасть в плохое место, им необходимо эту жизнь прожить благочестиво, а у них это, кажется, не очень получается. По крайней мере, каждый оригинал из тех, которых мне довелось увидеть в своей жизни, смог бы похвастаться душой, но определённо не смог бы похвастаться благочестием. Я слышала, как сами оригиналы поговаривают, будто души многих из них нечисты. Во время процедуры забора крови у восьмидесяти процентов клонов я, находящаяся в освобождённых от этой процедуры двадцати процентах, часто провожу своё свободное время в пустующих аудиториях, дремля на лавках задних парт-моноблоков. Однажды миссис Лундберг, не заметив моего присутствия в пустующей на первый взгляд аудитории, сказала миссис Маттссон следующие слова: “Только из-за факта существования клонов их оригиналы уже не смогут попасть в рай”. На это замечание миссис Маттссон ответила словами: “Не рассчитывайте же на рай и вы, как не рассчитывает на него весь персонал Миррор”.

Не знаю наверняка, что именно наставники этикета и анатомии имели в виду, но после тягостных раздумий, продлившихся многие недели, я пришла к выводу, что, может быть, во время своего создания клоны не специально, а как-то случайно, отнимают у своих оригиналов часть их душ, в результате чего оригиналы, клонировавшие себя, остаются лишь с половиной души? Может быть поэтому располовиненные души после своего ухода из этого мира и не могут попасть в хорошее место, которое оригиналы так таинственно называют красивым словом “рай”? Придя к такому выводу, я пересказала подслушанный диалог наставниц своему другу 11112 и поделилась с ним своими умозаключениями. 11112 отличался острым умом, весёлым нравом и слегка замутнённым взглядом, как будто его и нет в этой жизни, как будто он всегда “где-то не здесь”. Может быть, я рассчитывала на то, что он подпитает мою теорию своими собственными догадками, но в результате 11112 не заинтересовался этой темой. Впрочем, подобным образом он всегда реагировал на всякие толки о душах. В этот раз он сказал, что всё мной услышанное вырвано из контекста, отчего мои умозаключения не чушь, но всё же около нее. Ведь у клонов совсем нет души. А моё предположение – лишь мыслительная проекция моего желания считать, будто внутри моего тела может наличествовать если не полноценная душа, тогда хотя бы её обрывок. Причём речь шла пусть и о случайно, но об украденном обрывке души – украденном у оригинала! Немыслимая фантастика, граничащая с преступлением.

11112 знает, что я чувствую себя с душой, как я знаю, что он, как и все остальные клоны Миррор, не чувствует внутри себя души. Поэтому все мои мысли – а по-моему не “мысли”, а именно “ощущения” – о душе, 11112 считает обыкновенными мечтами. Многие клоны мечтают однажды, по какому-то неведомому волшебству, перестать быть клонами и превратиться в самых настоящих оригиналов. Опасная мечта, неизменно оборачивающаяся болезненным, горьким и безжалостно мучительным разочарованием. 11112, чтобы уберечь меня от взысканий Марисы Мортон, от которых никогда не мог уберечь даже себя, взял за правило напоминать мне, что я всего лишь одна из мечтателей о том, чего никогда не будет. Клоны никогда не станут оригиналами. Однажды все мы станем частью своих оригиналов, но став ею, мы даже не поймём этого и тем более не начнём жить жизни своих оригиналов. Мы просто органы. Кости и кровь. Плоть без души. Вот и вся философия. Без секрета.

Глава 2

Представьте, что вам не нужно бояться. Преждевременного старения или неизлечимой болезни, которая может настигнуть любого, даже вас или близкого вам человека. Представьте, что у вас никогда не возникнет страшной необходимости стоять в бесконечной очереди за почкой или стволовыми клетками, риск не выстоять которую настолько велик, что от одного только представления этой картины у вас или у ваших близких может начаться если не панический приступ, тогда тремор конечностей. Представьте, что вы можете спастись и можете спасти, можете избежать физических мук или избавить от них кого пожелаете. Конечно же, ваши возможности всё ещё будут сильно ограничены, эликсира бессмертия для физического тела у вас всё ещё нет, да и, давайте начистоту, его никогда у вас и не будет, но эликсир продления времени уже имеется. Воспользуетесь ли вы им, если возникнет необходимость? Ради себя. Или ради дорогого вам человека. Или ради чужого, но нуждающегося ребёнка, или не менее нуждающегося чужого взрослого… В мире так много людей, которым нужна ваша решительность для их спасения. Намного меньше людей, которым вы помогли бы без ожидания просьбы о помощи с их стороны. И всего лишь один вы.

Если надобность совпадёт с возможностью, воспользуетесь ли вы эликсиром времени?

Аккуратно работая пальцами, я плету четвёртую косу в своём высоком хвосте. Мне уже давно не нужно зеркало, чтобы справляться со своей головой. Единственное, для чего я использую зеркало – это для встречи с собственным взглядом. Именно встречи. Я уверена в том, что там, за серой туманностью радужек моих глаз есть нечто внутреннее, что встречается со мной внешней, нечто, что способно вырваться наружу… Но этого не может быть. Ведь мне ясно дали понять – не только наставники, но и всё моё окружение начиная с доброго 11112 до самого незнакомого мне клона – души у меня нет. Все клоны, сколько себя помню и сколько помню их, только и говорят о том, что внутри себя явственно чувствуют растерянность или неопределённость, но никак не душу. Я же чувствую растерянность оттого, что, как мне кажется или как мне хотелось бы, чтобы мне так казалось, мои ощущения разнятся с ощущениями превалирующего большинства. В зеркальном отражении своих глаз я что-то вижу. Да, может быть это вовсе не душа, но что это тогда? Мне нужен ответ. С каждым днём я понимаю это всё отчётливее, а потому всё тщательнее стараюсь скрывать это, хотя бы для того, чтобы не пугать 11112. Он и без того слишком сильно переживает за меня, и мне не хотелось бы доставлять ему лишних волнений. Тем более с учётом того, что накануне вечером Мариса Мортон вернулась в Миррор после своего трехнедельного отпуска, что ещё до въезда её лилового автомобиля в единственные здешние ворота почувствовалось всеми обитателями этого места чем-то наподобие предзнаменования неизбежного смерча – даже в недрах наставнического состава произошли микроскопические на первый взгляд, но значительные на второй, сотрясения.

Серого цвета глаз нет ни у одного известного мне клона или оригинала. Всё больше оттенки коричневого и голубого цветов. Редко встречается зелёный. У одного клона, 12357, гетерохромия: радужка левого глаза – тёмно-синяя, правого – чёрная. А с серыми глазами совсем никого нет. Может, похожие глаза и были у кого-то из тех, кого я не успела застать. Может, дело вовсе не в том, что́ смотрит на меня через отражение моих глаз? Может быть, ответ на поверхности?

Застегивая последнюю пуговицу пиджака на груди, я непроизвольно хмурюсь. Форма для всех подопечных Миррор неизменного фасона: бело-синего цвета, брюки для мальчиков и парней, для девочек и девушек юбки на ладонь выше колена, и гольфы длинной до колена, белые рубашки и пришитые к пиджакам воротнички, переходящие в короткие галстуки. У каждого пиджака и каждой рубашки на нагрудном кармане, пришитом на уровне сердца – одного из самых востребованных органов – гладью вышит красивый герб в виде золотого зеркальца с ручкой, украшенной витиеватыми завитушками. Я хмурюсь оттого, что пуговица на груди застегивается с трудом. Мой рост остановился в сентябре прошлого года, достигнув отметки метра семидесяти семи сантиметров – редкий клон дорастает до такой отметки, тем более среди девушек, – и я думала, что моя грудь третьего размера тоже уже перестала расти, но вот застегнутая пуговица пиджака снова заметно сжимает мою грудную клетку. Не раздумывая, расстегиваю эту пуговицу. Согласно негласным правилам, которых в Миррор имеется не меньше двух сотен, все подопечные Миррор должны ходить с застегнутыми на все пуговицы пиджаками. Однако нарушители, конечно же, всегда находятся, тем более с учётом того, что конкретно на нарушение этого правила обычно реагирует одна лишь Мариса Мортон, которая, само собой, не вездесуща, хотя таковой явно мечтает если не быть, тогда хотя бы казаться. Чувствую, что мне легче нарушить правило – мне в принципе легче нарушать правила, чем всем моим знакомым, – нежели записать себя на примерку нового пиджака. Мой пиджак достался мне в середине прошлого года из новой партии форм, что значит, что в момент, когда он попал в мои руки, он был совсем новеньким. Если же я захочу его поменять сейчас, мне уже не достанется ничего нового – форма обновляется раз в три года, поэтому те клоны, которые растут слишком быстро, чаще всего носят поношенную форму своих предшественников, которая редко может похвастаться удобством или отсутствием изъянов. К примеру, в конце прошлого года 18424, после изъятия у неё почки, так резко похудела, что ей пришлось поменять всю свою форму целиком, а так как новой формы для нее у портнихи не нашлось, она до сих пор ходит в не по размеру широкой юбке, держащейся на её талии только за счет тугой резинки.

Менять тугую пуговицу на чрезмерно длинные или заметно короткие рукава, на неровно заштопанный воротник или потёртые локти, никому бы не захотелось. Как и не захотелось бы впасть в немилость Марисы Мортон, пусть и всего лишь за незастегнутый пиджак. И всё же я предпочла второй вариант первому. Всегда предпочитала второй вариант. 11112 говорит, что в этом моя проблема: действие порождает противодействие, а я, по его мнению, постоянно противодействую. Боюсь, 11112 ошибается. На самом деле я – та сила, что и действует, и противодействует. Просто силы неравны – я всё ещё немногим слабее того единого организма, что выступает против меня одной, потому до сих пор перевожу на свои повреждения перекись водорода и весь йод, что имеется в кабинете неотложной помощи. Наступит день, когда это прекратится. И что-то мне подсказывает, что он не закончится синим бумажным фонариком в сумеречном небе. Понятия не имею, когда и каким образом “это” однажды прекратится, но странно ощущаю, что это произойдёт точно не так, как этого все ожидают.

Меня окликнул мелодичный голос парня, призвавший меня по имени. Цифру 11111, конечно, ни один оригинал не счёл бы именем и даже кличкой, которой они наделяют своих питомцев, но здесь, в Миррор, цифры складываются в имена для всех местных обитателей, не являющихся оригиналами.

Обернувшись на оклик, я вижу 11112 приближающимся ко мне по широкому коридору зала, в котором помимо меня проживает ещё сто девятнадцать клонов женского пола от шестнадцати до восемнадцати лет. Спальные залы всех клонов размещаются на третьем этаже академии и все выглядят одинаково: высокие сводчатые потолки, высокие арочные окна, два ряда двухэтажных кроватей, по тридцать кроватей в один ряд. Ты у всех на виду, и все на виду у тебя. Всё общее, а значит, у тебя нет ничего своего, и значит, всё ничьё.

– Тебя, как всегда, сложно найти, – улыбается светлой улыбкой 11112. – И это при том, что мы находимся в Миррор.

– Как будто есть другие варианты, где мы могли бы находиться, – парирую я.

– Не начинай. Ты ведь понимаешь, что других вариантов нет.

Предпочитаю промолчать. Потому что на самом деле я понимаю, что другие варианты очень даже есть. И он подозревает, что я могу так думать, но я не хочу его расстраивать, а потому выбираю в качестве ответа молчание.

11112 всего на один день старше меня, его всегда причесанные светлые волосы отливают тёплой желтизной, светлые глаза обрамлены тоненькими и оттого едва заметными мимическими морщинками, ровный нос придает его лицу кажущуюся неприсущей его веселой натуре серьёзность, подбородок украшает маленькая ямочка, над правой бровью красуется небольшой белый шрам, кажущийся шелковым – в семилетнем возрасте падение во время игры в футбол, удар бровью о камень и, как следствие, истерика Марисы Мортон, увидевшей швы на лице одного из безликих для нее подопечных. Зато после этого инцидента она целый месяц не донимала 11112. Но по истечении того сказочного месяца снова начала и с тех пор больше не останавливалась.

– Уже слышала новость? – друг спрятал руки в карманы своих брюк. – Вечером состоится ритуал.

– Какой номер ушел?

– Не угадала. Никто не ушел и не вошел в переходное состояние.

– Значит, будем жечь огни в честь прихода.

– 20020-ый клон в Миррор. Юбилейный. Поговаривают, будто во внешнем мире происходят какие-то перемены, из-за чего в ближайшие месяцы приходы клонов приостановятся.

– Да ладно тебе, – я отозвалась с неприкрытой насмешкой и про себя наполовину ухмыльнулась, наполовину проворчала мысль: “Верить в то, что приходы клонов могут остановиться, и не верить в то, что за пределами Миррор клоны могли бы дышать так же, как в этих стенах – да как же ты выбираешь предметы для своей веры?”.

Основное здание Миррор выглядит величественно: трехэтажное, оштукатуренное белым и желтым цветами, украшенное массивными колоннами и непростой лепниной у самой крыши, а также по периметру арочных окон. На закате дня, в лучах спешащего скрыться за холмами солнца, оно начинает выглядеть особенно загадочным. Может быть поэтому ритуалы в Миррор всегда проводятся именно на закате дня.

Оригиналы празднуют рождения своих детей и отмечают кончины себе подобных. Помимо этого, у них есть много других праздников в честь или во имя определённых событий. У клонов вместо всех этих необыкновенных церемоний – незамысловатые ритуалы. И хотя мы называем происходящее ритуалами, используя множественное число, если присмотреться внимательнее, чего 11112 и все, кто ни попадя, советуют мне не делать, ритуал всего один – запуск бумажных фонариков в небо. Если в Миррор празднуется приход нового клона, мы запускаем в небеса белые фонарики, если отмечается вхождение клона в переходное состояние, мы запускаем красные фонарики, а если речь идёт об уходе, в небеса летят синие фонарики.

Сегодня все мои знакомые целый день были возбуждены. Ритуал прихода – самый любимый у клонов. Пожалуй, единственный любимый. Потому что переходное состояние символизирует муки, а уход – конец. Только приход клонам кажется исключительно “чистым”, “по-настоящему” праздничным ритуалом. Как же они не осознают, что ритуал прихода ничем не лучше ритуалов переходного состояния и уходов? Ведь белоснежно-чистый приход означает, что рано или поздно в небе неизбежно засияют фонарики мучительного-красного и онемевшего-синего цветов. Приход – это начало неизбежности. Я с ранних лет не понимала, как можно любить то, что неизбежно закончится мучительным ничем. Лишь недавно я нашла для себя ответ: просто клоны не боятся этой неизбежности, потому как знают в ней своё предназначение. Получается ли, что я боюсь и что не вижу в происходящем своего предназначения? Это открытие шокировало меня.

Ко мне с 11112 подошла 11134. У нас в руках уже были ещё не разложенные фонарики, но не было огня, поэтому когда 11134, поправив свои тонкие светло-рыжие волосы, показала нам зажигалку, которую раздобыть было не так-то легко, мы оба непроизвольно улыбнулись ей.

– Слышали новость? – встав рядом с рослым 11112, и без того низкая 11134 стала выглядеть ещё ниже. – Через три недели у меня будет второе изъятие.

– Да ты что, – брови 11112 медленно приподнялись, я же никак не могла вспомнить, что именно у 11134 изъяли в первый раз. Кажется, первое изъятие было связано с кожей. – Изъятие какого органа произойдёт?

Произойдёт. Вот так вот просто-неизбежно.

– Сердце, – спокойно пожала плечами 11134, но мне показалось, что в этом пожатии что-то промелькнуло, возможно даже грустное… Грустящих перед изъятием клонов обычно высмеивают, в лучшем случае обозначают трусами, может быть поэтому в следующую секунду 11134 улыбнулась, наигранно-радостно заглянув в глаза 11112.

– Жаль, – на выдохе отозвался 11112. – Если бы речь шла, к примеру, о почке, можно было бы оттянуть уход.

– Ничего страшного, – на сей раз более спокойно пожала плечами 11134. – Почки тоже не пропадут. Их заморозят. Как и все остальные органы. Сам ведь знаешь, что всё будет не зря и ничто не будет впустую.

– Значит, на небосводе не появятся красных фонариков в честь тебя.

– И хорошо. Синий цвет мне нравится больше.

Я перестала слушать их болтовню.

Я старше 11134 всего лишь на полгода. У меня до сих пор не было ни одного изъятия. Многие клоны в гораздо более раннем возрасте не только проходят изъятия и переходные состояния, но и уходят. Самым старшим клонам, всё ещё не ушедшим, сейчас двадцать пять лет, но ни один из них не избежал хотя бы одного изъятия. Сейчас в Миррор много клонов, переживших изъятия и при этом не вошедших в переходную стадию, а значит, оттянувших свой уход. Только перед нами стояла группа младших клонов, среди которых была одноглазая девочка и девочка без волос на левой части головы, беспалый мальчик и онемевший мальчик. Всем им не больше десяти лет от прихода и каждый из них уже что-то отдал своим оригиналам: глазное яблоко, луковицы волос, пальцы и голосовые связки. Чем старше возраст клона, тем выше процент изъятий, но изъятия в совсем юном возрасте отнюдь не редкость. Я вполне могу оказаться самой старшей из тех, кому до сих пор не случилось пережить ни одного изъятия.

Научившись создавать клонов, люди получили уникальную возможность излечивать самые сложные заболевания в истории существования человечества и таким образом спасать себя или своих близких от того, с чем их классическая медицина до сих пор не справлялась. Истории о том, что порой клонов разбирают для разных доноров внутри одной семьи, по причине щедрости оригинала или по причине его преждевременной кончины, в Миррор не являются чем-то новым и тем более необычным. Но хотя такое бывает, оригиналы, работающие в Миррор, предпочитают не толковать на такие темы, а потому порой создаётся впечатление, будто все толки о том, что наши органы действительно могут быть трансплантированы в разных оригиналов – это всего лишь страшилки на ночь, которые мы сами себе выдумываем, ночами втайне от наставников прячась под кроватями с фонариками у лиц, чтобы очередная выдуманная нашими умами – или не нашими? – история звучала как можно более убедительно, а значит, страшно.

До сих пор здоровье у моего оригинала и у его родственников, очевидно, не давало сбоев. Надеюсь, что так будет продолжаться как можно дольше. Всю свою осознанную жизнь только на это и надеюсь. И, может быть, ещё на кое-что. О чём не стоит говорить вслух. Как не стоит об этом и слишком громко думать. Разве что только по ночам, когда мыслительные процессы окружающих тебя клонов дремлют, а мыслительные процессы оригиналов, способных до тебя дотянуться, заняты только собой.

11134 подожгла фитиль моего фонарика и фитиль фонарика 11112, и отошла в сторону, чтобы поделиться огнём с младшими клонами. Я выпустила свой фонарик одной из первых – никогда не любила подолгу удерживать его, а затем наблюдать за его же полётом. 11112 немного помедлил, прежде чем отпустил свой. Он всегда немного медлил. Возможно дело было в том, что он был философского склада ума. Он или всё же оригинал, от которого он произошёл?

– Знаешь, если вдруг мой уход случится раньше твоего, не запускай в небо фонарик, сожги его случайно, – наконец отпустив белый фонарик с начертанной на нем цифрой 20020, не глядя на меня, произнёс мой друг. Я приподняла свои брови в удивлении и, взглянув на собеседника, запечатлела серьезное выражение его лица.

– Так нельзя, и ты это знаешь. И потом, ты ведь не бунтарь.

– Зато ты бунтарка.

Случайно испорченный бумажный фонарик – чуть ли не единственное, за что в Миррор для клонов не предусмотрено взыскание. На бракованные или нарочно испорченные фонарики (второе случается крайне редко) наставники Миррор не обращают своего внимания и вместо поломанного фонарика другой не выдают.

– Обещаю, – наконец отозвалась я, осознанно сдвинув брови. – И ты обещай, что сделаешь то же самое, если мой уход произойдёт раньше твоего.

– Да ну.

Меня удивило его неверие в такую вероятность и даже едва не подбодрило. Не потому, что я могу уйти позже, конечно нет. А потому, что, может быть, он на один короткий миг предположил, что я могу – могу? – не уходить по желанию оригинала.

– Твой оригинал ещё ни разу не делал запрос на изъятие, в то время как мне уже изъяли вену из ноги. Помяни моё слово: ты уйдёшь позже всех и не будет в честь твоего ухода запущено ни одного фонарика, потому как запускать будет некому.

– Снова ты о своей вере в то, что приходы клонов прекратятся? Я скорее поверю в то, что мы с тобой сможем, конечно если достаточно сильно того захотим, существовать за пределами Миррор, нежели в то, что нам подобных не станет. И не смотри на меня так. Если ты не боишься говорить слова о конце клонов, тогда почему я должна бояться говорить о начале хотя бы для двух из них?

– Ты ничего не боишься. В этом твоя проблема.

– Да нет, боюсь.

– Это, – 11112 окинул рукой пылающий от огней запущенных фонариков небосвод, – предназначение всех клонов. Приход – переход – уход. Нечего бояться того, ради чего ты здесь. А ты только этого и боишься. И больше ничего.

– Я не боюсь ничего из того, что моё. Это, – я взмахнула рукой в сторону мерцающих огней, – не моё.

– Тогда что твоё?

– Не знаю я. Но это не значит, что за меня дозволительно решать. Мне просто не дают узнать. Как и тебе. Но разве можно считать это поводом для того, чтобы не предпринимать попыток?

– Остановись.

– И не подумаю.

– Ну и характер. Интересно было бы узнать, кем является твой оригинал.

– Совсем нет.

– Знаешь, ты, наверное, единственная, кому неинтересен свой оригинал.

– Знаю.

– Снова тебе стоять коленями на гречихе за свободу полёта собственных мыслей.

– Даже не сомневаюсь в этом.

– Не боишься. В этом твоя проблема.

Ничего не ответив на это, я сосредоточенным взглядом посмотрела на профиль собеседника, глядящего на подожженное нашими действиями небо. Он вменял мне бесстрашие перед тем, чего я никак не могла заставить себя бояться, и вменял мне страх перед тем, что должно было страшить и его тоже, но не страшило. В моих глазах природа моего страха должна была быть присуща всем клонам, как и природа моего бесстрашия. Что же с ними со всеми не так? Или этот вопрос неверен? Или верен вопрос: что не так со мной?

Что же у меня за оригинал такой? Я не не хочу узнать. Я страшусь этого знания. Мои изъятия и мой уход по воле моего оригинала, и сам мой оригинал – вот полный список моих страхов. Почему я страшусь именно последнего, с учётом того, что девяносто девять процентов оригиналов никогда не встречаются лицом к лицу со своими клонами? Потому что, подозреваю, мой оригинал способен на очень… Очень многое. Я чувствую это, а в случае клона чувствовать – всё равно что знать наверняка.

Глава 3

За нашим физическим состоянием следят со щепетильной тщательностью. Потому физическая культура – не просто самый важный предмет, но целая программа, отклониться от которой ни одному из нас нельзя ни на йоту. Мы должны быть физически здоровы и выносливы, наши органы и мышцы должны быть в идеальном тонусе, наша кровь должна соревноваться с чистотой горного ручья, а потому первой по значимости после физической культуры у нас стоит культура питания. Мы питаемся исключительно полезной пищей, сбалансированной и продуманной для каждого клона индивидуально. Я знаю наверняка, что именно буду есть в определенный день недели, знаю, что окажется на моём подносе во время любого из завтраков понедельников, обедов сред и ужинов суббот. Я не оракул, я – клон одиннадцать тысяч сто одиннадцать. Клон одиннадцать тысяч сто двенадцать тоже знает, что и в какое время суток съест. Если бы мой друг был хотя бы на сотую долю таким же бунтарём, каким, очевидно, являюсь я, мы бы могли незаметно для всех разнообразить наш рацион обменом наших блюд, как прежде я проделывала это с клоном одиннадцать тысяч сто десять и как делают многие здешние друзья. Но 11112 чуть ли не из праведников, так что на завтрак мне вновь пришлось довольствоваться постной кашей на воде и зелёным яблоком. Благо на завтрашний завтрак у меня с вероятностью в сто процентов будет яичный бисквит – пожалуй, единственный вариант завтрака, который за почти что восемнадцать лет моего существования до сих пор радует меня своим видом на моей тарелке.

По причине того, что основная часть нашего времени уходит на физические занятия и здоровое питание, нашему общему образованию уделяется меньше времени, чем можно было бы и чем того хотелось бы конкретно мне. Наставники утверждают, что нам незачем приобретать хорошее образование и забивать свои головы лишними знаниями, ведь на цель нашего существования это никак не повлияет. Впрочем, оригиналы некоторых клонов предпочли сделать уклон на изучение некоторых предметов своими клонами, чтобы те изучали те же науки или искусства, которыми занимаются они сами. К примеру, все знают, что оригиналом 12650 является знаменитая шведская флейтистка китайского происхождения по имени Лоу Чжи. Естественно, никто из клонов никогда не слышал игры самой Лоу Джи, но судя по тому, как 12650 управляется с флейтой, её оригинал поразительно талантлива.

С шести до десяти лет нас учат азам счёта и чтения. Уроки математики заканчиваются на уровне изучения простых арифметических операций с числами. Уроки чтения заканчиваются экзаменом, суть которого заключается в прочтении вслух и без запинок одного рассказа, и чтением наизусть гимна Миррор, завершающегося строками: “Мы в мир принесём пламя надежды / Мы телу людскому – спасенья одежды”. После четырех лет обучения счёту и чтению, этим более-менее интересным занятиям приходит конец. Глубинно мы никогда и ничего не изучали, но на втором этаже когда-то имелась маленькая комнатка пять на пять метров, с одним-единственным столом и тремя шкафами, заполненными книгами. Там были книги и по математике, и по литературе. В основном научные, сложные для понимания труды. Но если начать с правильных книг, тогда можно было приноровиться и углубиться во многие вещи. Эта комната никогда и никого не интересовала, она располагалась в конце коридора, в самом тупике, уборщицы хранили в ней свои принадлежности, наставники туда не захаживали вовсе. Я облюбовала её и даже пыталась привить любовь к её содержимому 11112 и 11110, но скучному сидению над книгами они предпочитали прогулки на свежем воздухе и игру в мини-гольф. К шестнадцати годам я прочла каждую книгу, найденную в этой комнате. Из книг по углубленной математике я смогла разобраться с уравнениями, степенями, дробями, логарифмами, координатами и очень многим другим. Из книг по другим наукам я узнала о химических связях и их типах, о металлах и неметаллах, о солнечной системе, о расположении сторон света, полюсах, о христианстве и язычестве, о философии, о природе электричества, об океанах и континентах, о войнах, о климатических изменениях… Когда книги закончились, я начала их перечитывать, перепроверять свои заученные знания. Проводя часы в этой комнате, я сожалела только об одном: что в ней не нашлось ни одной художественной книги. Только науки. Но и таким книгам я была безмерно рада. Поэтому когда в конце прошедшего декабря эту комнату разорили – в одно пасмурное утро вынесли из неё все до единой книги и увезли на фургоне вместе с каким-то хламом в неизвестном направлении, после чего освободившееся пространство отдали под очередной склад спортивного инвентаря, – я очень сильно расстроилась. Так сильно, что чуть не начала походить на остальных клонов: мне стало всё равно, что я употребляю одну и ту же пищу, всё равно, что хожу в застегнутом на все пуговицы пиджаке, и всё равно, что мне нужно делать то же, что и всем остальным – быть всего лишь клоном. Заметив моё апатичное настроение, 11112 попробовал украсть у миссис Лундберг дурацкую книгу по этикету, наивно надеясь на то, что хотя бы такое чтение смогло бы развеять мою печаль, однако при попытке кражи был схвачен за руку, за что сразу же был отправлен на гречиху. В качестве протеста я встала на гречиху рядом с ним. За протест пришлось отстоять на один час дольше наказанного. Так всегда: если тебе выносится взыскание в виде часа стояния коленями на гречихе, спустя час ты будешь свободен, но если кто-то за тебя вступится, он простоит на гречихе на один час дольше. Ещё не было случая, чтобы я стояла на гречихе меньше двух часов.

Наставников в Миррор совсем немного. Медиков и обслуживающего персонала здесь в два раза больше. Все они оригиналы. Может быть поэтому они кажутся нам странными. Однако их крайне отстранённое отношение к нам, и в то же время их бурные взаимоотношения между друг другом, вызывает у нас именно ощущение “странности”. Я никогда не видела, как оригиналы обходятся со своими питомцами, и вообще ни разу в жизни не видела питомцев, но давным-давно прочитав книгу о дрессировке собак, я пришла к выводу, что окружающие нас оригиналы, скорее всего, склонны воспринимать нас за питомцев. Хорошо ли это? Не знаю. Оригиналы, вроде как, любят своих питомцев, и те отвечают своим оригиналам не меньшей любовью. Вот это не вяжется. Чего-чего, а любви в наших отношениях с оригиналами точно нет. Да и что такое любовь? Я её ни к кому ещё не чувствовала, как мне кажется. Может быть только к 11110 и к 11112, но и это больше похоже на привязанность, нежели на что-то большее. И тем не менее, когда 11110 ушла, я сильно страдала и даже плакала. Чтобы никто не заметил моих слёз, в день ухода 11110 мне пришлось терпеть до ночи, чтобы наконец позволить своим глазам прослезиться. Клонов, плачущих из-за ухода одного из нас, могут даже запереть, если слух о таких слезах вдруг долетит до кого-то из наставников. Запирание – самое жесткое взыскание, естественно, опробованное мной не раз.

В основной массе штат Миррор состоит из женщин. Из мужчин здесь на постоянной основе присутствует молчаливый и вечно хмурый мистер Еклунд, исправно работающий садовником, благодаря трудам которого Миррор имеет ровный газон и геометрически выверено подстриженные кусты. Мужского пола здесь ещё главный хирург Эбенезер Роудриг и наставник физической подготовки Джером Баркер. Поговаривают, будто они оба не шведы: первый – американец, второй – на одну половину британец, на вторую половину немец. Первый – кошмар всех клонов, второй – только наставник. Помимо садовника, хирурга и одного наставника в Миррор бывает появляются разнорабочие мужчины вроде водителей или грузчиков, но их имён никто не знает, и они часто меняются – никто из них не появлялся в Миррор больше пяти раз. Поговаривают, будто оригиналы, живущие в своём недосягаемом для нас мире, недолюбливают Миррор. Обычно люди недолюбливают то, чего не понимают, или то, чего боятся, или сумму двух этих понятий. Я давно это заметила, наблюдая за нашими наставниками.

С клонами нашего возраста работает всего четыре наставника, не считая Джерома Баркера, который работает с клонами всех возрастов. Миссис Лундберг – низкорослая женщина сорока пяти лет, с сильно вьющимися и начинающими седеть тёмными волосами, неизменно скованными крупной черепаховой заколкой. На её овальном лице с неприметными чертами ни при каких обстоятельствах не бывает косметики. Весь гардероб этой женщины состоит из семи платьев, каждое из которых она выгуливает в определенный день недели, и десятков разнообразных воротничков, которыми она пытается освежать внешний вид своей неизменности. Миссис Лундберг наставник этикета. Знания этикета нам нужны на тот случай, если вдруг какой-нибудь оригинал захочет увидеть или даже вывести за пределы Миррор своего клона. Последнее, насколько нам известно, не случалось ни разу за всю историю существования Миррор, а потому урок этикета, который, в отличие от гораздо более интересных уроков счёта и чтения продолжает длиться из года в год, считается самым ненужным из всех существующих в общей образовательной программе Миррор уроков. Так считают не только клоны, такого мнения придерживаются и коллеги миссис Лундберг. Однако несмотря на то, что её предметом не заинтересован ни один клон уже после первого полугодия занятия им, и ни один наставник не видит в нём ценности, миссис Лундберг, как ярая поклонница консерватизма, год за годом, совершенно самоотверженно и безустанно стремится доказать всем без исключения – и подопечным клонам, и коллегам оригиналам, – что именно её предмет самый важный из всех существующих в образовательной программе Миррор. Своим стремлением доказать отсутствие пустоты в пустом она же сама и опровергает собственное утверждение о первостепенной важности её предмета, чего напрочь не замечает, словно преждевременно ослепшая ослица, безостановочно тянущая пустой воз.

Миссис Маттссон выше миссис Лундберг на целую голову, что в полной мере позволяет ей чувствовать себя выше миссис Лундберг во всём остальном, хотя она и младше нее на целых пять лет. Миссис Маттссон, как и миссис Лундберг, тоже любит длинные платья, но гардероб у неё поразнообразнее и на её худое лицо, густо покрытое тонкими морщинками, всегда нанесено некоторое количество косметики. Миссис Маттссон преподает нам анатомию. Полезный предмет, благодаря которому мы с ранних лет знаем расположение всех наших органов, строение наших мышц и кровеносной системы. Именно миссис Маттссон научила нас препарировать червей и лягушек под микроскопом, что лично меня, в отличие от многих других клонов, не очень захватило. И именно миссис Маттссон занимается половым просвещением клонов.

Клоны не могут иметь детей. Потому что это “неэтично”. Нас стерилизуют по достижению пятилетнего возраста. И хотя я не помню, как проходила эту процедуру, её прохождение запомнилось едва ли не всем клонам. Стерилизацией, как и любой другой операцией, занимается лично Эбенезер Роудриг. У многих первая встреча со скальпелем и хирургом произошла именно в пятилетнем возрасте. С тех пор этого человека боятся все клоны без исключения. Именно он занимается изъятиями и именно он является тем, кто заведует уходами клонов. От его рук ушли тысячи и ещё уйдут тысячи клонов. Но перед тем, как попасть к нему на стол в виде сосуда с органами, многие клоны достигают полового созревания, а это уже область действий именно миссис Маттссон.

Уроки просвещения по половому созреванию начинаются в пятнадцатилетнем возрасте и заканчиваются в шестнадцатилетнем. На этих уроках девушек и парней одновременно просвещают на тему сексуального удовлетворения, для наглядности демонстрируя нам уменьшенные версии манекенов двух полов. Так как у клонов нет надобности предохраняться, нам просто объясняют, как удовлетворять свои сексуальные потребности в кратковременном союзе с половым партнёром. Первые уроки весьма интересны, но впоследствии и они вызывают скуку, так как повторение одного и того же материала по третьему кругу не может быть утомительным только для истинных стоиков, которых среди клонов – может быть благодаря оригиналам, от которых мы произошли – нет. К тому же, к середине курса полового просвещения многие клоны уже вовсю практикуются в этом деле. Таким скорым на практику ученикам лекции миссис Маттссон на тему пестиков и тычинок не только скучны, но и смешны, о чём она, конечно же, ни в коем случае не должна даже подозревать. Потому что никому не нравится стоять на гречихе. Хотя некоторые всерьёз подозревают меня в обратном.

Миссис Франссон – широкоплечая и при этом низкая женщина шестидесяти трех лет, очень сильно напоминающая старушку лет на десять старше своего реального возраста. Миссис Франссон строже и без того не самых мягких миссис Лундберг и миссис Маттссон. Она преподаёт нам уроки хобби. И каждый её урок приправляется словами: “У всех вас должно быть хобби, которое будет отвлекать вас от срамных мыслей и мечтаний вроде тех, в которых клоны воображают себя одушевлёнными и способными отдаться на волю не своей участи”. И хотя мне нравилось и рисование, и вязание, и вышивание, и выжигание, и вырезание, и пение, и игра на фортепиано – список тех хобби, которыми занимала нас миссис Франссон, поистине может снискать славу бесконечного, – из-за того, что мне не нравились ни манера преподавания этого наставника, ни сам наставник, я так ничем всерьёз и не увлеклась. Впрочем, не только миссис Франссон не нравилась мне, но и я ей была поперек горла, так что неудивительно, что все мои успехи во многих занятиях радовали её не больше, чем мухобойка способна радовать муху. Помню, как её действительно порадовали мои слабые результаты на лепке из пластилина – до тех пор я ни разу не видела улыбки на этом испещренном глубокими морщинами лице, и это повеселило уже меня.

Однако ни миссис Лундберг, ни миссис Маттссон, ни миссис Франссон и даже их сумма не сравнится с Марисой Мортон, являющейся не только наставником “по своему духовному предназначению”, как она выражается, но и директором Миррор “по предназначению свыше”. Никто из клонов не знает, что такое “свыше”, но то, как на это “свыше” реагируют наставники, являющиеся одухотворенными оригиналами, может давать нам недвусмысленное представление о том, что это “свыше” не что иное, как нечто более важное, нежели их таинственное “духовное”. Нам этого, очевидно, никогда не понять. Ведь у нас нет душ.

Мариса Мортон – высокая женщина с неестественно ровной осанкой, острыми чертами лица и прямым подбородком, неизменно вздернутом кверху, как будто на кончик её прямого носа постоянно норовит сесть невидимый комар, которого она всегда успешно поражает испепеляющим огнём своих ярко-голубых глаз. Все её платья длиной в пол и с длинными рукавами, закрывающими костлявые запястья, и все они или тёмно-бордовых, или тёмно-лиловых оттенков. Как и миссис Лундберг, она любит расшитые кружевом воротники, но её воротники заметно выше и жестче. В марте текущего года этой женщине исполнилось семьдесят лет, однако её унизанные сединой волосы медленно теряют свою черноту, а морщин на её лице как будто даже меньше, чем на лице миссис Франссон.

Для того чтобы описать общий характер и духовную составляющую миссис Мортон, достаточно будет уточнить, что для всех, за исключением исключительных клонов, страшнее этой женщины в Миррор только один человек – Эбенезер Роудриг, способный намеренно отказать клону в анестезии во время и после изъятия органа. Если бы Мариса Мортон была хирургом, она бы в принципе не растрачивала анестезию на своих подопечных. Однако Мортон не хирург. А потому использует имеющуюся у неё власть более изощренным способом. “Немудрено заставить своего подопечного мучиться в агонии при помощи скальпеля, но справляться с этой задачей во имя благородной воспитательной цели, а не во имя одного лишь удовлетворения личностного эго, да ещё и без использования простейших подручных средств – вот настоящее искусство наставничества”, – такие слова она однажды сказала мистеру Роудригу в ответ на его замечание о том, что стояние клонов на гречихе не что иное, как анахронизм.

К несчастью, или, быть может, к состоянию противоположному, 11112 и я были теми самыми “исключительными” клонами, которые воспринимали Марису Мортон за человека худшего, чем Эбенезер Роудриг. Дело было в том, что с Роудригом я ещё не сталкивалась, лежа на операционном столе, а 11112 сталкивался с ним в такой обстановке лишь единожды, и это столкновение прошло, как он позже выразился, не так плохо, как могло бы пройти, а вот с Марисой Мортон мы сталкивались лоб в лоб крайне часто, и так как по неведомой нам причине мы оба были внесены в её персональный “чёрный список бездушных” (сокращённо ЧСБ), столкновения эти за редким исключением заканчивались положительным образом для нашей стороны. И если меня Мортон терпеть не могла за мой своенравный характер, тогда 11112 она невзлюбила как будто на ровном месте, просто однажды увидев его перед собой. Небезразличие Марисы Мортон к моему другу достигло таких масштабов, что любой клон в Миррор мог с уверенностью в сто процентов сказать, что 11112 она ненавидит как никакого другого клона – даже я не смогла опередить своего друга на пьедестале вездесущей немилости этой женщины. Вчера она вернулась из своего трехнедельного отпуска, и никто сейчас не сомневается в том, что весь урок дисциплины 11112 проведет коленями на гречихе. Не сомневается в этом и 11112, поэтому накануне он уговаривал меня не вступаться за него, ведь он обладает особым умением с достоинством выносить все взыскания, и особенно “самые несправедливые”. Вот только в этом мы были очень схожи, так что я заранее обработала свои колени увлажняющим кремом, одолженным мной у 12435. Однако для того, чтобы попасть на гречиху, на сей раз мне не понадобилось вступаться за 11112: меня Мортон поставила на гречиху раньше моего друга – за расстегнутые пуговицы пиджака, – а уже спустя минуту рядом со мной опустился на колени улыбающийся 11112 – за то, что встал недостаточно быстро при входе Мортон в кабинет. Вскоре рядом с нами стояли ещё пятеро ребят. Очевидно, Мортон соскучилась по своему духовному предназначению. Повезло, что она поставила меня на гречиху первее 11112. В противном случае пришлось бы стоять на час дольше всех – за заступничество.

Глава 4

Создавать клонов могут позволить себе только очень влиятельные и богатые оригиналы. От клонов скрывается информация об их оригиналах, но случается, что сведения всё равно просачиваются. Было несколько случаев, когда клоны узнавали имена своих оригиналов благодаря глянцевым журналам, которые завозились в Миррор с прочим барахлом вроде мела для досок или канцелярских принадлежностей. Случались и инциденты, когда разнорабочие, вроде электриков, осматривающих местную проводку, или сантехников, чинящих трубы на проблемном подвальном этаже здания, узнавали в наших лицах определенных оригиналов. Но сегодня случилось кое-что из ряда вон выходящее. Сегодня в Миррор приехала пожилая пара оригиналов лет шестидесяти. Дама была в больших солнцезащитных очках, обрамленных крупной янтарной оправой, её руки украшали длинные шелковые перчатки жемчужного цвета, её изящную фигуру подчеркивал тонкий плащ с короткими рукавами, а на её голове восседала широкополая шляпа, которая поспешно была заменена на шелковый платок алебастрового цвета. Под распахнутым чёрным плащом мужчины виднелся деловой костюм. Все сразу же поняли, что они не простые оригиналы, но имеющие клона. Это было видно не только по их одеянию, но уже только по их роскошной машине – такой роскошной машины не было ни у одного работника Миррор, даже автомобили Эбенезера Роудрига и Марисы Мортон на фоне такого автомобиля выглядели устаревшими моделями. Прилипнув к окнам второго этажа, сотни клонов наблюдали за пожилой парой, приближающейся к главному входу – все пытались разглядеть в лицах этих оригиналов свои собственные черты. Среди любопытствующих оказалась и я. Перед лестницей приняв руку своего мужчины, женщина подняла голову и посмотрела в нашем направлении. Я непроизвольно вздрогнула. Из-за больших солнечных очков и туго завязанного на овальной голове платка, черты её лица невозможно было рассмотреть, но что-то подсказало мне, что в этом оригинале нет ничего схожего со мной.

Следующие полдня в Миррор среди клонов только и было что разговоров об этой пожилой паре. Все гадали, кто из клонов более похож на приехавших мужчину и женщину, и это было странно. Потому что все хотели быть похожими, словно жаждали встречи с родителем, который потерял их в младенчестве, который даровал им жизнь и который, наконец, нашел их, и одновременно страшились распознать в себе схожесть, потому что наверняка знали, чем для каждого из нас завершится встреча с собственным оригиналом. Около десяти тысяч клонов уже ушли, больше десяти тысяч ещё уйдут. Все мы намного моложе своих оригиналов, так что распознать свои черты в прячущихся за очками, платками и шляпами старческих лицах – не самая простая задача и отнюдь не веселое занятие. Смешанные чувства поглотили всех, даже 11112. Но наше смятение продлилось недолго. Спустя пять часов на срочное незапланированное изъятие призвали сразу трех клонов: 16005, 17843 и 19457. Все они были разных возрастов и даже полов – две девочки и один мальчик – не были схожи внешне и даже не имели общего круга знакомых. Нас это потрясло. До сих пор мы даже не предполагали, что можем быть не единственными клонами одного оригинала или можем быть связаны целыми семьями оригиналов.

Незадолго до заката солнца миссис Франссон объявила нам о том, что сегодня же состоится ритуал ухода 16005, 17843 и 19457. Это поразило всех ещё больше. Обычно изъятия запланированы и клонов заранее предупреждают о датах изъятий, чтобы мы успели психологически подготовиться к грядущему, но в этом случае всё было иначе… И сразу уход, даже не переходное состояние. То есть сразу у трёх клонов произошли незапланированные изъятия жизненно важных органов. В этот вечер я особенно остро ощутила свою уязвимость. Поэтому не пошла на ритуал. Конечно же, такой бунт имел крайнюю степень опрометчивости, конечно же, мне было не избежать молниеносного взыскания, но я ничего не могла с собой поделать. Мне хотелось сломать… Но я не знала что́. Поэтому решила просто сломать своё присутствие на ритуале. Позже мне расскажут о том, что 16005 и 17843 были клонами этой пожилой пары, а 19457 была клоном их дочери, и что у 16005 и 17843 были изъяты обе почки, а у 19457 изъяли сердце. Будут болтать, будто в семье этих оригиналов произошло что-то неладное, какая-то авария, в результате которой пострадали их внуки, которым понадобилось экстренное спасение. И снова расскажут про то, как Эбенезер Роудриг лично выносил на улицу морозильные камеры с органами, и что камер в этот раз было в три раза больше, и что уборщики вымывали операционную в три раза дольше обычного, и что главный хирург вновь напевал себе под нос невесёлую песенку про расходный материал. Но пока что уборщики еще не начали вымывать операционную, Роудриг еще не вынес к медицинскому фургону ни одной морозильной камеры, клоны только собирались вокруг Миррор для совершения ритуала ухода в честь сразу трех клонов, а я только начинала то, за что ещё поплачусь принятием наказания в виде запирания – я отходила подальше от основного здания, чтобы не принимать участия в запуске бумажных фонариков.

Помимо основного здания, Миррор имеет еще несколько незначительных зданий, предназначенных для технического или иного обслуживания. Мои ноги неосознанно привели меня к самой непрезентабельной постройке, единственной выполненной из дерева и, на фоне общей штукатурной белизны остальных построений, выглядящей чёрной. Почернело дерево этого несуразного сооружения благодаря суровым северным ветрам и беспристрастно-проливным дождям, которыми Швеция воистину может гордиться.

Тяжело вздохнув, я согнулась, чтобы осмотреть свои чешущиеся колени. Два дня по три часа стояния на гречихе дали о себе знать не только покраснениями, но даже кровоподтеками на коленях. Чтобы не испачкать в кровь белые гольфы, я подогнула их до середины икр. Чуть позже мне крупно повезёт, что в качестве взыскания мне вменят запирание – самое жесткое из всех возможных взысканий. Потому как стояние на гречихе кровоточащими коленями всё же тяжелее, хотя и мимолетнее. Но пока что я не знаю, что избегу гречихи, и поэтому предвкушаю ту коленную боль, которая потенциально поджидает меня перед отходом ко сну. Будь здесь сейчас 11112, он непременно посоветовал бы мне не глупить, вернуться, пока еще есть время, и смиренно совершить ритуал. А мне плевать хотелось на его заботливые советы, пусть даже звучащие лишь в моей голове!

Резко разогнувшись, я вдруг заметила, что окно пристройки слегка приоткрыто. Видимо, Джером Баркер, которому эта пристройка отошла то ли за наставнические заслуги, то ли за непростой характер, решил проветрить помещение. Подойдя поближе, я поспешно прислонилась плечом к границе окна и украдкой заглянула в образовавшуюся щель. В единственной комнате не было никого. Обстановка же этой комнаты выглядела крайне аскетичной: два стола, на одном из которых расположился большой монитор с клавиатурой, один стул и пара деревянных лавок, один шкаф, пара подвесных полок с немногочисленной утварью. Всё знакомо и рассмотрено сотни раз. Но вот мой взгляд цепляется за нечто совершенно новое, ни разу не виденное мной в этой комнате и в любом другом закоулке Миррор. Да, точно, это книга! Тонкая, в переплете коричневого цвета, с золотыми буквами и витиеватыми линиями на корешке, она лежит на самом краю стола, кажется, ещё чуть-чуть и точно упадёт… Хотя бы поправить её краем пальцев. Но нет, отсюда мне не дотянуться.

Не задумываясь о том, что делаю, я поспешно оглянулась и, убедившись в том, что рядом нет ни души, аккуратно приоткрыла окно ещё на чуть-чуть… Рама вдруг неприятно заскрипела, в ответ на что я непроизвольно поморщила носом.

Ещё парочка секунд колебаний, и мной уже совершен уверенный прыжок в открытое окно. Протянутая рука… Всё. Я поправила книгу. Теперь она не упадёт. Но присмотревшись, я сразу же понимаю, что можно поправить ещё лучше… Поправляю. Однако меня снова не устраивает. Да что же это такое?..

Машинально беру предмет своего интереса в руки, открываю на произвольной странице, поглощаю слова глазами: “Если тебе дали разлинованную бумагу, пиши поперёк”. Застываю. Оглядываюсь. Кто это сказал?.. Прямо у меня в голове… Это не цифры, не формулы, не знаки, не уравнения, не таблицы, которые я успела впитать в себя до того, как их выбросили из кладовки, но не выбросили из меня. Слова? Смысл? Голос!

Резко захлопываю драгоценность, словно опасаясь того, что она оживет и пустится от меня наутек, прячу её во внутренний карман своего не застегнутого ни на одну пуговицу пиджака, после чего осознанно застегиваю на себе все семь пуговиц. Выпрыгиваю назад в окно. И с таким воодушевлением спешу навстречу неизбежному наказанию, словно уже пишу принадлежащими только мне чернилами поперёк бумаги, разлинованной кем-то совершенно не знающим мою сущность.

Глава 5

Я снова взбунтовалась. Мариса Мортон начала бить деревянной линейкой вытянутые руки 11112, но уже третий удар пришелся на мою руку, выставленную поверх руки друга.

Парням стоять коленями на гречихе легче, чем девушкам. Потому что у них брюки, а у нас всего лишь тонкие гольфы. Впрочем, Мортон ещё ни разу не забыла уведомить конкретно меня о необходимости закатывать гольфы до щиколоток перед тем, как принять своё взыскание, так что этот предмет гардероба ещё ни разу не уберег мои колени в наших стычках. В этот раз Мортон взыскала 11112 запиранием. Он уже отбыл своё наказание и ушел вместе со всем классом на улицу – сегодня на редкость солнечный и тёплый день, идеально подходящий для отдыха на ровном газоне мистера Еклунда. Мне же стоять на гречихе еще плюс один час – за заступничество. Мариса Мортон всегда лично контролирует исполнение вынесенного ею наказания. Сидит за своим столом у меня за спиной и, распивая чай, составляет очередной отчёт о проделанной работе, который никому, кроме нее одной, не нужен.

Я стою ровно – не горблюсь и не шатаюсь, как другие клоны. Не потому, что горбиться, шататься или двигаться нельзя, а потому, что не желаю ни единым своим движением доставить Мортон ещё большее удовольствие.

На самом деле в Миррор всего два вида официальных взыскания: гречиха и запирание. И оба используются в редких случаях. Большинство клонов ни разу не опробовали на себе ни одного из двух доступных для них взысканий. Просто некоторые клоны не входят в число большинства. Удары же линейкой по рукам практикует исключительно Мариса Мортон – остальные наставники редко прибегают даже к гречихе, не то что к запиранию.

С силой упираясь ладонями в стену напротив и кусая губы от боли, которую в эти секунды мне доставляла впивающаяся в мои колени гречиха, я непроизвольно, мысленно ухмыльнулась. Со стороны получается, что в Миррор клонам живётся очень даже неплохо: лучшее питание, лучшая забота о физическом здоровье, всего четыре часа в день уходит на уроки – этикет, анатомия, хобби и дисциплина, – давно носящие скорее увеселительный, нежели образовательный характер, всё же остальное время мы предоставлены самим себе. Мы можем делать что хотим, но так как наша свобода действий и даже наша фантазия сильно ограничивается стенами Миррор, клоны моего возраста обычно проводят время своей псевдосвободы не очень разнообразно: игры в бадминтон и шашки, прогулки по территории, лежание на кроватях, сплетни, а порой и споры, и, конечно же, почти всеми любимый, и оттого всегда проходящий максимально тайно, секс. Прежде я проводила своё свободное от отбывания взысканий время в тайной комнате с книгами и пособиями по химии или географии, в которой другие клоны порой предпочитали уединяться исключительно ради занятий сексом, но после того как в той комнате не осталось книг, она меня больше не интересует. Зато меня интересует то, что сейчас спрятано во внутреннем кармане моего пиджака. Маленькая, тоненькая книга со словами: “Шире открой глаза, живи так жадно, как будто через десять секунд умрешь. Старайся увидеть мир. Он прекраснее любой мечты, созданной на фабрике и оплаченной деньгами. Не проси гарантий, не ищи покоя – такого зверя нет на свете”. Не выдержав веса этих слов, я пересказала эти слова 11112, но он отреагировал на них вялостью, граничащей с незаинтересованностью, что неожиданно задело меня.

В коридоре послышались неровные шаги. Прежде чем человек вошел в кабинет, я уже знала о том, кого именно сейчас увижу. Джером Баркер был пятидесятипятилетним ветераном какой-то неведомой всем войны, хромающим на одну ногу и с двумя продолговатыми шрамами на лице, напоминающими глубокие морщины.

– Мистер Баркер, чем обязана? – за моей спиной раздался стальной голос. Мой взгляд встретился со взглядом вошедшего.

– Мне необходим клон 11111.

– Что ж, как только она отбудет взыскание, я отдам её в Ваше полное распоряжение.

– Не переживайте, я лично прослежу за тем, чтобы этот клон в полной мере отбыл взыскание, предписанное Вашим усмотрением.

– Вы джентльмен, мистер Баркер, хотя и скрываете это, – при этих словах Мортон произвела неоднозначный выдох. – Что ж, раз Вы обещаете проследить, забирайте этого клона, зачем бы он Вам ни понадобился.

Я наверняка знала, зачем я вдруг понадобилась этому наставнику. Поэтому заранее начала предчувствовать запирание или дополнительные часы на гречихе, даже несмотря на то, что Джером Баркер был единственным наставником в Миррор, который никогда и ни при каких обстоятельствах не прибегал к взысканиям, хотя его репутация и была выстроена на строгости, и дисциплине.

Мы молча дошли до постройки Баркера, в которую я необдуманно проникла накануне, и молча переступили её порог. Я шла в пяти шагах позади наставника и всё гадала, что же будет дальше. Заставит стоять в планке или приседать пару сотен раз? Таким образом он воспитывает буйных парней. Но я ведь не парень. Значит, мне грозит качать пресс…

Стоило мне закрыть за собой дверь, как Баркер, подойдя к подвесным полкам, взял в руки свою круглую жестяную фляжку. Все знали, что именно наставник носит в этом сосуде. Мариса Мортон не раз выговаривала ему за алкоголь, как только директор может выговаривать единственному непослушному подчиненному, на которого имеет недостаточно много влияния, а значит, и рычагов давления.

– Вам нельзя пить в пределах Миррор, – вдруг первой заговорила я, при этом выбрав самые неподходящие слова для начала этого диалога – можно подумать, будто я специально нарываюсь на неприятности, и мои колени прямо сейчас не горят от дикой боли!

Фляжка остановилась на подлёте к его губам, и взгляд наставника встретился с моим.

– А тебе нельзя ходить с расстегнутым пиджаком, заступаться за друга, пропускать ритуалы, первой заговаривать с наставником, который позволяет себе испить из собственной фляги. Мне продолжать этот дурацкий список? – Я промолчала. – Хотя о чём это я, ты ведь не знаешь, что такое собственность, у тебя ведь нет ничего своего, даже твои органы тебе не принадлежат… – Эти слова он уже пробубнил во флягу.

Не дожидаясь, пока он допьёт, я вытащила из внутреннего кармана своего пиджака его книгу и свободным движением руки положила её на стол. Баркер покосился на нее взглядом, выражающим непонятную мне эмоцию, и вдруг сказал:

– Бунт – это смело, а значит, хорошо, когда не глупо. Ты ведь знаешь, что за воровство предписано запирание на трое суток?

– Оно того стоило.

– Что, правда?

– Правда, что оригиналы живут так, как написано в этой книге? Не читают книги, не имеют собственного мнения, слепо следуют инструкциям?

– Если отвечу, что именно так они и живут?

– Значит, вы ничем не отличаетесь от нас. Значит, вы не свободнее нас.

– Нет, люди так не живут, как написано в этой книге. На первый взгляд…

– А на второй? А на третий или пятый?

Угрюмость Баркера начинала сгущаться, его привычная хрипотца едва уловимо усилилась:

– Ты знаешь, что первые клоны воспитывались не так, как вы? Что из них растили воинов?

– Впервые слышу.

– Я в первую очередь наставник по предмету военной подготовки. Всё равно что дрессировщик львят, рожденных в неволе. Я справился со своим делом. Вырастил отличных воинов. А по итогу их всех… – Он неоднозначно ухмыльнулся, сделал очередной глоток и только после этого продолжил. – Всего лишь разобрали. Вот тебе и смысл жизни. Сечёшь? – Я промолчала. – Вот тебе внеплановый урок, называется “Боли нет”. Вбей в свою непокорную башку, которая, как я погляжу, так и норовит влезть в каждую неровно болтающуюся петлю, так вот вбей в неё, что боли не существует. То, что с тобой происходит, когда ты стоишь коленями на гречихе и кусаешь губы от несуществующей боли – это ноцицепция.

– Что такое ноцицепция? – в моём тоне прозвучала жадность. Я всегда была жадной до новых знаний.

– Активность в афферентных, или по-другому чувствительных нервных волокнах периферической и центральной нервной системы, возбуждаемая разнообразными стимулами, обладающими пульсирующей интенсивностью. Активность эта генерируется ноцицепторами, или по-другому рецепторами боли, которые могут отслеживать механические, тепловые или химические воздействия, превышающие генетически установленный порог возбудимости. Получив повреждающий стимул, ноцицептор передаёт сигнал через спинной мозг и далее в головной. Ноцицепция сопровождается также самыми разнообразными проявлениями и может служить для возникновения опыта боли у живых существ.

– Вы говорите о той боли, которая возникает непосредственно перед тем, как я касаюсь пальцем огня или становлюсь коленями на гречиху. Преждевременное ощущение ожидаемой боли.

– Это именно оно, – ещё один глоток из фляжки. – Организм по всему телу имеет несколько разных видов опиоидных рецепторов, которые участвуют в реакции, связанной с выработкой внутренних эндорфинов. При возникновении стороннего возбуждения эти рецепторы могут тормозить активность нейронов, которые в ином случае стимулировались бы ноцицепторами. Согласно теории «контроля ворот», предложенной Патриком Уоллом и Роном Мелзаком, «ворота» для потока болевых импульсов «закрываются» другими безболезненными стимулами, к примеру такими, как вибрация. Один из самых простых примеров: потирание ушибленного колена ослабляет боль, предотвращая её передачу в мозг. «Закрывание ворот» также может происходить, если сигналы, поступающие из мозга в спинной мозг, подавляются поступающей информацией о другой боли. Избежать боли можно фармакологическими методами: ненаркотические и наркотические анальгетики, а также противовоспалительные препараты. Но есть и другие методы: электрообезбаливание, генетическое вмешательство и, наконец, психологический тренинг. Для твоего случая нужен именно последний вариант. Простыми словами: пойми, что боль – это всего лишь ноцицепция, всего лишь реакция, которую можно контролировать, внуши себе отсутствие восприятия твоим организмом боли и начни получать еще больше наслаждения от своего стояния на гречихе.

– Но если не чувствовать боли, тогда в чем удовольствие?

– Хм… А ты интересная. Мазохистка, что ли?

– Нет. Просто какой смысл борьбы, если сама её суть – в моём случае ощущение отдачи – отсутствует?

– Ты борешься с ветряными мельницами, 11111. Скажи, в этом есть смысл?

– Может найду.

– Ну да. Если успеешь до того, как тебя спаяют с твоим оригиналом или его родственничком.

Я резко развернулась.

– Стоять.

Я остановилась.

Хромая, наставник приблизился ко мне сзади, и в следующую секунду моей руки коснулось что-то прямоугольное. Я опустила взгляд и увидела книгу. Не ту, что оставила. Другую. Чёрная обложка с серебристыми буквами…

– Уверен, ты уже успела прочесть первую. Так что можешь почитать и вторую. Но учти: чтобы никто не застукал тебя за этим занятием, даже твой дружок 11112. А если всё-таки застукают, и ты укажешь на меня, клянусь, я лично разберу тебя на детали ещё до того, как успеешь попасть на стол к нашему многоуважаемому Роудригу.

– Вы обещали проследить за исполнением взыскания…

– Хочешь на гречиху – ступай к Мортон. Ко мне за подобным не обращайся.

Я вернулась в кабинет, в котором мы оставили Марису Мортон и, как и надеялась, не застала её. Закатав гольфы до середины икр и проговорив себе под нос слова “боли нет”, я встала на гречиху. Боль была. Я простояла сто двадцать секунд. Боль усилилась. Я встала. Колени горели, но пока я потирала их, боль как будто уменьшалась.

Я сразу же решила продолжать тренировки. Благо Мариса Мортон в этом вопросе была на моей стороне.

Глава 6

Прошло три недели. Подходил к концу удивительно теплый для Швеции апрель, сумевший похвастаться аномальной пятнадцатиградусной дневной температурой. Многое изменилось.

Джером Баркер стал обучать меня боевому искусству наравне со старшими клонами мужского пола. Мариса Мортон и другие наставники всё ещё не замечали этого – скорее всего, благодаря тому, что мы занимались в закрытом спортзале, ежедневно по два часа перед закатом. Уверена, что только благодаря “перестраховке тишиной” мне всё ещё не запретили заниматься “неподобающим делом”.

Неподобающего в моей жизни стало неожиданно много. За три недели я прочла десять художественных книг. Целых десять. На целых десять больше, чем за всю свою жизнь до сих пор. Все эти книги были невероятными, всерьёз говорящими со мной разноголосыми интонациями, по-настоящему написанными поперек линовки!..

Чтобы больше времени уделять чтению, я перестала лезть на рожон, а потому начала застегивать свой вечно распахнутый пиджак. Мариса Мортон явно начала считать мои застегнутые пуговицы если не своим достижением, тогда точно своей победой, однако мне было откровенно наплевать на её умозаключения – я была занята другими мыслями. И всё же за заступничество я пять раз по два часа отстояла на гречихе. От этого мне было попросту не убежать…

Самое главное. Три дня назад мистер Баркер начал учить меня пользованию своим компьютером и открыл для меня ответ на любой вопрос – интернет. И всё же он не оставлял меня наедине с компьютером. Словно опасался, что я взорву эту машину своим любопытством, которым, кажется, я заразила и его. Он продолжал открыто выпивать при мне из своей фляги и костерил меня почем зря, часто стараясь задеть меня за живое словами о разборе меня на запчасти, но к концу третьей недели нашего ежедневного общения меня уже не цепляли его колкости. Боевые занятия – сотни падений на маты, болевые приёмы, кручения, выпады, удушения – кажется, отбили во мне желание обращать внимание на чрезмерно суровые упрёки и даже нападки со стороны этого неизменно ворчливого человека. Для меня было главным, чтобы он продолжал давать мне читать свои любимые книги, продолжал обучать меня своему боевому искусству, не передумал учить меня обращению с компьютером и не дышал в мою сторону перегаром, а остальное, собственно, не столь важно.

Стоя у террасы главного здания, я распрямляла бумажный фонарик синего цвета. Ритуал ухода в честь 11134. Изъятие сердца было произведено ровно в срок, как она нам и сообщила. Я видела, как Эбенезер Роудриг сегодня после обеда выносил к медицинскому фургону семь морозильных камер – всё, что осталось от 11134. Маркером выводя на бумажном фонарике цифры, я попыталась представить, какие бы буквы могла написать вместо них. Какое имя подошло бы солнечноволосой 11134? Проблема в том, что я, как и все остальные клоны, знаю не так уж много вариантов имён оригиналов. Лилли- от цветка лилии, Вива – от живой, Ева – от дышащей. Пожалуй, второй и третий вариант совсем не подходят. Значит, наверное, можно было бы написать на фонарике имя Лилли. Но её так не звали. Лилли – это имя оригинала, а она была клоном.

Без энтузиазма вывожу цифры 11134, только для того, чтобы отдать дань памяти своей знакомой. Скольким знакомым я уже отдала эту дань? Сотням? Да нет. Скорее всего, тысячам… Надеюсь, в этот раз 11112 будет недолго искать огонь для наших фонариков, ведь в прошлые разы нас часто выручала в этом вопросе именно 11134, любящая делиться с клонами своим огнём.

Я придумала себе имя. Вернее, вычитала его в астрономической энциклопедии. Название сорок третьего астероида главного пояса, написанное с большой буквы и звучащее как-то по-женски, красиво, мелодично и одновременно твёрдо, как я люблю. Решила, что так можно было бы назвать меня. Наверное потому, что этот астероид имеет неправильную форму. По крайней мере, так говорила энциклопедия.

Примерно спустя месяц после того, как я придумала себе имя, которое могла бы носить, если бы являлась оригиналом, 11112 и 11110 затеяли игру, суть которой заключалась как раз в том, чтобы выдумать себе оригинальное имя. Кажется, это было два года назад, в последние времена неразлучности нашего трио. Многие клоны играли в эту игру, но никого она не увлекала надолго, потому что оригинальных имен мы знали очень немного, а те имена, что знали, нам не очень нравились, потому как их носили наставники.

Мы втроем лежали на газоне, в тени высокого бука, и, наслаждаясь теплотой летнего утра, говорили о чём-то глупом, совсем не занимающем моего внимания. Может быть 11110 снова сплетничала о наставниках и выдумывала о них небылицы или 11112 рассказывал нам о своём апатичном соседе по койке, готовящемся к пятому изъятию – мало кто переживал так много изъятий, а этот смог. В любом случае мне надоела их болтовня и я решила резко сменить тему. Подняв руку над головой, я как будто схватила пролетающее над нашими головами поверх синего неба белоснежное облако – фонарики-фонарики…

– Я придумала себе имя, – прищурившись одним глазом, продолжая удерживать облако в кулаке, уверенно заявила я.

– Ой как интересно, – хлопнула в ладоши 11110. – Скажи!

– Ариадна.

– Какое необычное имя! Впервые слышу такое… Где ты его услышала?

– Не услышала. Прочла. А вы когда-нибудь думали, какие имена оригиналов взяли бы, если бы вдруг понадобилось?

“Если бы вдруг понадобилось”, – с чего бы вдруг?

– Лукас или Хонас, – ухмыльнулся 11112.

– Не знаю, где ты услышал такое имя Хонас, но Лукас точно знаю! – 11110 всегда быстро входила в азарт. – Лукасом звали того парня, который таскал коробки электрика, которого вызвали, чтобы починить садовые фонари, верно?

– Верно.

– Так и знала! А откуда Хонас?

– Не знаю, приснилось, – неоднозначно ухмыльнулся ей в ответ парень.

– Какие вы интересные! Имена себе повыбирали необычные.

– Давай же и ты удиви нас, – непроизвольно заулыбалась я. – Ну, какое имя себе выбираешь?

– Перл.

– Нет, так не пойдёт! – я не осознала того, как резко выпалила своё категоричное отрицание. Только рука вдруг выпустила улетающее прочь облако и опустилась на газон уже заново сжатым кулаком. Я резко села. Сели и 11110 с 11112.

– Почему нет? – карамельные глаза 11110 округлились, пухлые губы вздрогнули.

– Потому что это имя твоего оригинала.

– Это утверждение не отвечает на мой вопрос о том, почему это имя может не подходить мне.

– Потому что это имя не идентифицирует тебя, не говорит о твоей личности.

– Вот смешная! – 11110 улыбнулась заразительно, как умела только она одна, но на сей раз меня её улыбка не заразила, а раздосадовала. – Я же клон – у меня нет личности! Забыла? Иногда мне вправду кажется, будто ты забываешь об этом. О том, что у нас у всех нет личностей, ведь у нас нет даже душ.

– 11110 права, – сдвинул брови 11112, для которого 11110 всегда была правее меня, но не потому, что он ценил её больше меня, а потому, что её мысли в большинстве случаев совпадали с его, в то время как мои мысли почти всегда не совпадали ни с чьими. – У нас нет индивидуальности, а значит, оригинальной личности. И у тебя её тоже нет. Так зачем же мечтать о том, чего нет и не может быть?

Я их не поняла. А они не поняли меня. В который раз. Но только в тот раз я, разозлившись сама не зная на что, встала и поспешно ушла от них с самоуверенными мыслями о том, что вообще всё может быть, а потому мечтать не только можно, но необходимо. В конце концов, ведь мы же втроем, сколько себя помню, всегда мечтали побывать в Стокгольме. Но если мечты бессмысленны, тогда зачем год за годом обсуждать и представлять, какие необычные дома стоят в Стокгольме и как в одном месте умудряется жить такое большое число оригиналов? Есть ли там лавочки и чем там кормят? Ходят ли там с питомцами по улицам и знают ли там о нашем существовании?

Нет, это было не два года назад. Это было прошлым летом, почти год назад. Год назад у меня с 11112 всё ещё была подруга, с которой мы дружили на протяжении всей своей жизни, кажется, с самого момента нашего выхода из инкубаторов. До того, как стать дуэтом с 11112, мы были неразлучным трио. Её звали 11110, она была смуглой, с вьющимися волосами, карамельными глазами, пухлыми губами и красивым, ровным носом. До четырнадцати лет она, как и я с 11112 до сих пор, как и большинство клонов, не знала, кто является её оригиналом. Мы узнали случайно. Однажды в Миррор контрабандой попала партия глянцевых журналов – двенадцать плотных изданий, забытых какой-то нерадивой уборщицей в кладовой, в которой в те дни я читала затёртые пособия по химии. Они были необычными и потому интересными, а также очень яркими и смотрелись очень нестандартно на фоне тех научных изданий, над изучением и пониманием которых я корпела. Журналы быстро разошлись по рукам – изучив каждый до дыр, я их раздала, надеясь, что какой-то клон откроет для себя новую вселенную через эти письмена, – но один журнал я припрятала в качестве подарка для 11110. Она месяц пролежала в лазарете с гриппом, которым тогда переболела бо́льшая часть обитателей Миррор, так что мы с 11112 предвкушали, как вручим в её руки не просто журнал, но целых три страницы с семнадцатой по девятнадцатую, на которых был изображен не кто иной, как оригинал 11110! В том, что эта красивая девушка с необычным именем Перл По является оригиналом нашей 11110, у нас не было ни малейших сомнений благодаря детской фотографии, размещенной на последней странице – казалось, словно с неё нам улыбалась 11110 собственной персоной!

11110 пришла в такой восторг от находки своего оригинала, что вскоре я пожалела о том, что поспособствовала этому нахождению.

Статья, написанная в том журнале о Перл По, была посвящена биографии этой необычайно красивой девушки. Мы сопоставили дату прихода 11110 и дату рождения Перл По, и поняли, что 11110 появилась на свет, когда Перл было всего семнадцать лет. Единственная дочь шведского магната (бледнокожий блондин) и американки африканского происхождения (темнокожая и черноволосая), смугленькая и очень миловидная на личико девочка выросла в сногсшибательную и сладкоголосую певицу. Она заработала много наград, снималась в каком-то фильме, путешествовала по разным странам, но, как мы все поняли, пока ещё оставалась знаменитостью только в пределах родной страны. И всё в ней было идеально, так, как в нашей 11110, вот только нос очень сильно не совпадал. Вернее, на детском фото он был точь-в-точь таким же, как у нашей 11110, но на последних её фотографиях нос неожиданно изменил своей форме. Это было странно, но только до тех пор, пока мы не прочли о том, что Перл По сделала себе пластическую операцию носа. Сначала читая это, я думала, что, должно быть, что-то стряслось с её носом, может быть, она сломала его или какая-нибудь другая страшная причина вынудила её пойти на столь крайнюю меру, но дальше в статье объяснили, что новый нос украсил Перл По… Я поняла не сразу, но поняла: операция для красоты. Оригиналы почему-то делают такое с собой. Даже клонов используют для подобного рода операций: пересадка кожи, волосяных луковиц и даже стволовых клеток – всё для красоты. Должно быть, в мире за пределами Миррор очень сильно ценится внешняя красота. По крайней мере, другого объяснения я для себя всё ещё не нашла.

11110 с трепетной аккуратностью изъяла из журнала три листа с биографией своего оригинала и, любовно склеив их между собой, сама словно приклеилась к ним – стала с ними неразлучна: носила в кармане своего пиджака и по несколько раз в день уединялась, чтобы прочитать уже заученную ею наизусть статью, засмотреть до потёртостей фотографии, которые, как она нам говорила, показывали ей, какой она станет, когда созреет до лет Перл По. Мы с 11112 даже начали всерьёз верить в то, что 11110 действительно сможет созреть до лет своего оригинала, ведь её оригиналом оказалась не пожилая дама, а пышущая здоровьем молодая женщина… Наши ожидания разбились об айсберг реальности, причём разбивались они болезненно долго, с ритуалом переходного состояния…

В последние месяцы своей жизни 11110 так сильно любовалась своим оригиналом, что меня начало это раздражать. Вернее, меня начало раздражать то, что 11110 начала занижать свою самооценку в честь идеализации оригинала. Восторгаясь Перл По, 11110 то и дело говорила мне с 11112 о том, какая та красивая, какая талантливая и какая богатая, раз уж её родители смогли подарить ей клона, однако сразу же после всех этих восторгов следовало режущее мой слух “но”. “Но я не такая”, – говорила 11110. Она имела в виду, что она не такая замечательная, как Перл По, ведь у неё на лице всё ещё находится некрасивый нос, портящий всю её внешность. Я не понимала убежденности 11110 в своей неидеальности, тем более с учётом того, что её нос казался мне очень даже красивым и безупречно подходящим её внешности, а потому всякий раз слыша от подруги слова: “Никогда не быть мне такой же красивой, как Перл По”, – я злилась и бросалась доказывать ей, что она ошибается в том, что её может портить её собственный нос. Но 11110 было не переубедить – она твёрдо решила, что раз её оригинал избавился от такого носа, значит с ним явно что-то не так. У нашей доброй подруги всерьёз начал развиваться комплекс неполноценности и наверняка развился бы во что-то серьёзное и полноценное, вот только не успел. Первое изъятие 11110: голосовые связки – мгновенное онемение. Второе изъятие: волосяные луковицы – облысение всей левой части головы. Третье изъятие: кожа на груди – перебинтована вся грудная клетка. Переходное состояние. Четвёртое и последнее изъятие: левая почка и непроизвольный отказ правой почки, повлекший собой последующий разбор на органы – уход.

11110 до последнего момента восторгалась своим оригиналом настолько, что так и не рассталась с журнальной вырезкой, с которой так и ушла на своё последнее изъятие. Я так и не поняла этого. И оттого ещё долгое время злилась. Не только на 11110 и не только на Эбенезера Роудрига, в тот вечер вынесшего семь морозильных камер к медицинскому фургону. Злилась я на что-то более объёмное, на нечто, что хотелось назвать общим словом “всё”. Даже фонарик в небо не запустила: на глазах 11112 испортила его, чтобы не запускать – подожгла таким образом, чтобы он не взлетел.

Впоследствии 11112 помог мне отпустить эту боль. В присущей ему спокойной манере объяснил мне, почему 11110 не обижалась на своего оригинала, не роптала на свои муки, не хотела большего… Ответ на все эти вопросы был одним: “Она была клоном”. И 11112 тоже клон. И я тоже. И с нами такое будет… Да-да, будет-будет, несомненно, так надо, так предписано нам, ничего другого, только это и ничего другого, однажды…

– Эй, – из задумчивости меня выдернул знакомый, весёлый голос 11112, – хочешь огонька? – с этими словами он протянул к моему фонарику зажигалку и поджег закрепленную на тонкой проволоке горелку.

– Хочу перестать запускать фонарики.

– Опять твои фантазии?

– Почему нет?

– Ладно, давай пофантазируем. Представь, что все клоны ушли бы одновременно…

– Роудриг не справился бы с одновременным уходом сразу всех клонов.

– Эй, это ведь только фантазия.

– Ладно, извини.

– Представь, что все клоны ушли бы одновременно, тогда в небо не взлетело бы ни одного фонарика, потому что запускать их было бы некому.

– Остались бы наставники.

– Они бы тоже ушли. Конечно не в никуда, как клоны, а в потусторонний мир, предусмотренный для их душ, но в честь уходов оригиналов фонарики ведь не запускают.

– Я скорее однажды проснусь оригиналом, чем такое…

– Почему? – он не дал мне договорить.

– Хотя бы потому что подобное действительно невозможно: чтобы уход случился сразу для всех клонов.

– Вот уж что возможно, так это что-то такое.

– Не понимаю, – я непроизвольно нахмурилась, даже не взглянув на свой взлетающий фонарик.

– Люди затевают войны, войны подразумевают бомбардировки, бомбы попадают в любые здания, могли бы попасть даже в Миррор. Или утечка газа. Вдруг пока все спят, газ распространится по всем вентиляционным шахтам и трубам, и откуда-то вдруг возникнет искра, например, кто-то захочет запустить фонарик и попробует поджечь его…

– С чего вдруг кому-то запускать фонарик ночью, когда все спят? Ну у тебя и воображение, 11112.

Такое невозможно было воспринимать всерьёз. Я ухмыльнулась, и тема захлопнулась.

Глава 7

Мы с 11112 стали меньше общаться, но, кажется, оба не замечали этого. 11112 примкнул к старшим клонам, с некоторыми из которых я встречалась в спаррингах на тренировках мистера Баркера. Всё окружение 11112 вдруг стало состоять из серьёзных парней, в большинстве случаев выглядящих намного крупнее него. Даже не знаю, что общего мой интеллигентный друг нашел с этими громилами, однако выглядит он воодушевленным, а я слишком занята своими официально не зарегистрированными занятиями с мистером Баркером, так что всё, вроде как, нормально.

– Ты прочла книгу, которую я давал тебе вчера? – голос Джерома Баркера звучит привычно тяжеловесно, с фирменной хрипотцой. Он стоит у завешенного тонкой шторой окна – окно закрыто, чтобы меня не увидели в его постройке чьи-нибудь пытливые глаза, – и потягивает виски из своей поцарапанной фляжки. Я узнала название его излюбленного напитка неделю назад, когда увидела, как он переливает его в свою фляжку из большой прозрачной бутылки с красивой этикеткой, на которой красовалось наименование напитка.

– Да, прочла, – сдвинув брови еще сильнее, я продолжаю всматриваться в светящийся монитор компьютера. – Я вернула. Книга лежит на комоде слева от входа.

Наставник слегка обернулся и, бросив взгляд через своё плечо, не глядя на меня, с вопросительной интонацией произнес одно-единственное слово, ставшее традиционным после первого вопроса:

– Цитаты?

– Каких взглядов придерживаются массы и каких не придерживаются – безразлично. Им можно предоставить интеллектуальную свободу, потому что интеллекта у них нет.

– Ещё.

– Если ты в меньшинстве – и даже в единственном числе, – это не значит, что ты безумен.

– Ещё.

– Война – это мир, свобода – это рабство, незнание – сила.

– Это так?

– Нет. Всё наоборот.

– Что это значит?

– Это значит, что оригиналы во многом живут наоборот. Может быть, даже во всём? – я перевела свой взгляд с монитора на наставника. Удерживая перед собой флягу, он рассматривал носки своих протёртых от коричневого цвета до бежевого оттенка ботинок.

– Что ты сейчас искала в интернете?

– Хотела узнать побольше о путешествиях.

– Например, что?

– Как оригиналы их совершают?

– Социуму, значит, хочешь научиться, деталь ты бездушная.

– Я и так в социуме, – сдвинула брови я. – Миссис Лундберг обучает нас этикету.

– И чему вас обучает эта старая дева на своих заплесневелых уроках? Словам “здравствуйте”, “пожалуйста”, “извините”? Основам поведения при столкновении с прохожим оригиналом, которого для ваших клоновских жизней изначально намеренно не предусмотрено?

Я закусила губу. Потому что и сама серьёзно подозревала, что уроки миссис Лундберг не иначе как чепуха – вежливость у меня и так врожденная, как мне кажется, – а здесь ещё и другой, да ещё и кажущийся более здравомыслящим наставник высмеивает то, на что нам предписали тратить свои жизни.

– О мире за забором вы можете спросить и у меня, любезные органы.

– У меня есть имя, – всё же я не выдержала. Даже сжала кулак.

– Вот как? И как же тебя зовут, цифра ты пятизначная?

Я снова закусила губу. Я не могла позволить себе роскоши спорить с этим оригиналом. По крайней мере, на данном этапе развития наших взаимоотношений. Он даёт мне книги. Он учит меня боевому искусству, пусть и делает это крайне сурово. Он только начал учить меня пользованию компьютером. Нет, на кону слишком многое.

Выждав и не дождавшись от меня боя – непонятно, удовлетворился он этим или напротив его это раздосадовало, – наставник, отставив свою фляжку на стол, сел на высокий табурет и, врезавшись в меня раздраженным взглядом, продолжил говорить:

– Люди путешествуют на автомобилях. Ты ведь знаешь о существовании таких?

– Конечно. У всех наставников есть автомобили. И у всех, кто приезжает в Миррор…

– Ну естественно, по-другому ведь не продраться в эту тёмную глушь, – в его голосе всё ещё звучало раздражение, но уже другого оттенка. Теперь он как будто злился не на меня, а на собственные мысли о чём-то мне неведомом. Попыхтев немного, он взял свою фляжку, отпил из нее и только после этого продолжил, уже более спокойным тоном. – Ещё люди путешествуют на самолетах, кораблях или на автобусах, фотографий которых ты, как я понимаю, уже насмотрелась.

– Они просто погружаются в них, и всё?

– Ты бездушная, но не безмозглая ведь? Пока ещё не безмозглая, пока Роудриг не вскрыл твою черепную коробчонку. Конечно это не “всё”! Для того чтобы “погрузиться”, как ты выразилась, нужно сначала купить билет. Такой специальный квиток, который тебе должны пробить.

– А где оригиналы берут эти билеты?

– Я же сказал, покупают за деньги. В специальных кассах. Там, в реальном мире, всё за деньги, слышишь? Это здесь вас кормят задарма, так сказать, в кредит – вы кушаете, а после расплачиваетесь.

– Не понимаю. У нас ведь нет денег…

– Органами вы своими расплачиваетесь, понимаешь ты это, печень да селезёнка?

– Понятно, – я отвела взгляд и увидела на мониторе фотографию большого красного автобуса. – И что, оригиналы могут ездить совсем куда захотят?

– Ну как совсем. Если у тебя есть паспорт и деньги, то, конечно, хоть куда. Ты хоть раз видела такое?

– Вы про что? – я вновь вернула свой взгляд к наставнику.

– Деньги, паспорт – видела их, своими пока ещё находящимися на месте глазами?

– Нет.

Мой собеседник вдруг поднялся с табурета и привычно хромым шагом прошествовал к единственному шкафу, находящемуся в комнате. Начал в нём рыться.

– А кассы, они где находятся?

– Ясно где – там же, где и сами средства передвижения: на переправах и на вокзалах. Вот! – вынырнув из шкафа, он подошел к столу и бросил на него какие-то бумажки.

Поднявшись, я приблизилась к столу и, взяв бумажки в руки, начала рассматривать их.

– Это деньги. В обмен на них можно получить еду, крышу над головой, треклятые билеты, про которые ты мне все уши прожужжала и которых в округе Миррор ты не сыщешь даже с миллионом долларов.

– Что такое миллион долларов?

– То, что тебе не светит, только если не распродашь на ярмарке тщеславия все свои органы и заодно органы своего дружка 11112.

– Ваша фотография…

– Это паспорт. Без него на свете туго. Много куда не пустят. Да и без него даже внутри страны проблем не оберешься. Нужно иметь, – с этими словами он забрал документ из моих рук. – Обязательно свой, персональный, со своими данными, своей фотографией.

– Паспорт для оригинала, как ID-card для клона, в котором указана индивидуальная информация?

– Кхм… Ну да… Что-то вроде того.

– Вы принесли мне новую книгу?

Мы встретились взглядами. Угрюмость моего собеседника продолжала нарастать. Значит, скоро прогонит.

– Нет.

– Почему?! – эмоция так быстро взорвалась внутри меня, что я, совершенно неожиданно для себя, не успела отконтролировать её. По выражению лица наставника было заметно, что моя реакция стала неожиданностью и для него тоже. – Я ведь прочла предыдущую книгу. Вы обещали давать мне новые книги, как только я прочту те, что Вы приносите мне…

– Зачем тебе?

– Что?

– Зачем тебе, разменной монете, пушечному мясу, органам на ножках, читать? – он впился в меня странным взглядом. Я растерялась. – Почему ты согласилась ходить на боевые искусства? Что тебе даёт знание интернета? Тебе ведь незачем. Тебя ведь разберут. Будешь печенью своего оригинала, почками для его семьи, кожей для его друзей…

– Мне интересно, – неосознанно до боли сжимая кулаки, я ответила сквозь сжатые зубы.

– Почему не интересно 11112?

– Он другой.

– Почему не интересно другим клонам?

– Они другие.

– Может быть, не они?

– Я не знаю! Просто… – я вдруг тяжело выдохнула и резко разжала кулаки, как будто вулкан не взорвался, а лишь выпустил лёгкую испарину.

Пройдя к дверям мимо наставника уверенным и каким-то одновременно уставшим шагом, я слегка повернула голову, но не обернулась:

– Просто принесите мне ещё одну хорошую книгу. Пожалуйста.

Глава 8

Сегодня день забора крови для благотворительной донорской программы. Так как я и 11112 входим в малый процент клонов, оригиналы которых утвердили свой отказ от участия своих клонов в данной программе, что значит, что их клоны не должны участвовать в сдаче своей крови на благотворительные нужды оригинального общества, я, как и обычно, решила разыскать 11112, чтобы вместе побродить по Миррор, посидеть на лавочках или поваляться на газоне. Если бы сегодня Джером Баркер принес мне книгу, как обещал, я бы наверняка спряталась с ней в каком-нибудь закоулке и не стала бы разыскивать 11112, но книги у меня сегодня не было, так что я вышла на поиски друга.

Обычно 11112 предпочитал проводить своё свободное время за играми в бадминтон или шашки, но его не оказалось ни на лужайке справа от парадного входа, ни у игральных досок. В дни забора крови Миррор как будто опустошается – всех клонов одновременно сгоняют на подвальный этаж, где десятки лаборантов, во главе с Роудригом, сливают с их вен необходимые унции крови. Ещё одна причина, по которой клоны боятся и ненавидят Роудрига – он втыкает иглы в вены так больно, “словно желает проткнуть руку до самой кости”. Так говорят все и так говорила 11110 – её оригинал дала разрешение на участие своего клона во взносах для банка крови.

Процедура забора крови незамысловата, проходит два раза в месяц, неизменно заканчивается бледностью клонов, редко, но случаются обмороки. Сдавшим кровь клонам выдают шоколад – для повышения уровня глюкозы в крови. Именно из-за шоколада клоны любят дни заборов крови и ждут их, словно праздников – потому что шоколад не входит в наш стандартный рацион. Я бы ни грамма своей крови не сдала за шоколад, а другие расстраиваются, если их, по причине простуды или из-за недавно произведенных изъятий, лишают возможности участвовать в этой процедуре. 11112 в этом вопросе солидарен со мной: тоже не сдал бы свою кровь ни за какой шоколад – так и сказал мне прямо в глаза. Хотя кто бы нас спрашивал? Всё ведь решают наши оригиналы. И всё же… В подобных вопросах моё мнение редко на целых восемьдесят пять процентов сходится с мнением 11112 (85% – наш зафиксированный максимум), но когда это происходит, я понимаю, почему именно он и 11110 стали моими лучшими друзьями. Не потому, что мы пришли в этот мир друг за другом – потому, что в нас троих с самого начала нашего существования сверкали бунтарские искорки, которых во мне, несомненно, всегда было заметно больше, чем в них двоих вместе взятых, но всё же…

Пошатавшись по пустующим коридорам основного здания, встретив на своем пути всего лишь с десяток клонов, таких же не участвующих в заборе крови, как и я, но так и не найдя 11112, я наконец забрела в последнюю аудиторию первого этажа, расположенную в самом тупике. Эту аудиторию все клоны любили меньше, чем любую другую, потому что в ней проходили уроки дисциплины, ведомые Марисой Мортон. Покосившись взглядом на один из поддонов с гречихой, я подумала о том, не попрактиковаться ли мне в уроке “боли нет”, но решила, что мне ещё предоставят возможность для практики, с моим-то “несгибаемым” характером, как однажды выразилась миссис Франссон, и в итоге предпочла поберечь свои колени. Пройдя в конец аудитории, к последним, самым длинным партам, на лавках которых можно было вытянуться в полный рост двухметровому клону, каких в Миррор никогда не водилось, я выбрала лавку в ряду у окна, растянулась на ней и таким образом оказалась под партой. Начав гипнотизировать вырезанные на внутренней стороне парты символы “1650+1701”, определённо оставленные здесь одними из первых клонов, пришедшими в Миррор задолго до нас и давно ушедшими, я не заметила, как начала дремать.

Полностью погрузиться в дрёму мне не удалось, хотя тому и способствовало приоткрытое у меня над головой окно, за которым завели свои гипнотические трели певчие птицы, прячущиеся от прямых лучей солнца в густых кронах высоких деревьев. В коридоре послышались уверенные шаги – по стуку каблуков я с легкостью определила, кому принадлежит шаг одного из двух людей, – и вскоре они вошли в аудиторию, которую я выбрала для своего дневного уединения.

– Видеонаблюдение будет включено через два часа после Вашего отъезда, и можете не сомневаться в том, что четырехчасовая дыра в съёмке местной скуки останется всеми незамеченной, так что Ваше пребывание здесь не оставит следов. Как и в предыдущий раз, – голос Марисы Мортон звучал как и всегда вызывающе-самоуверенно. Выглянув в просвет между партами, я увидела её стоящей у наставнического стола. Рядом с ней остановился мужчина с густыми и начинающими седеть усами. На нем была интересная шляпа – таких фасонов я прежде не видела – и длинный плащ серого цвета.

– Вы спасли дочь одного из самых влиятельных людей Швеции, – отозвался незнакомец.

– Дети должны жить.

– Клону, которого Вы предоставили моему нанимателю, было четырнадцать лет, – в тоне мужчины послышались странные ноты.

– Давайте обойдёмся без сантиментов, мистер Перссон. Она была только клоном и к тому же прожившим на год больше спасённого её органами ребёнка. Это существо исполнило предназначение, для которого было создано. Так что всё в полном порядке.

– Точно в полном? Вы говорили, что с её оригиналом проблем не возникнет.

– И я готова повторно подтвердить это утверждение. Я бы не продала вам сердце и глаза этой девочки, если бы не была совершенно уверена в том, что эту сделку можно провернуть с безопасностью для обеих сторон. В конце концов, на кону моя собственная репутация – результат кропотливого труда долгих десятилетий моей жизни. Можете не сомневаться в том, что я не споткнусь там, где вы того страшитесь. Оригинал этого клона трагически погибла три месяца тому назад, а её родственники, сочтя самое существование клона кармической причиной несчастной участи их ещё молодой плоти и крови, своеобразным наказанием за то, что их племянница якобы созданием своего клона пошла против природы и самого Господа Бога, отказались от клона и подписали все соответствующие, и страхующие нас отказные бумаги. Этого клона искать никто не будет, и, к тому же, родственников её оригинала всего двое, и оба достаточно религиозны, чтобы не иметь желания связывать себя с клонами.

– Вы весьма хладнокровны.

– Не будь я хладнокровна, не стояла бы сейчас перед Вами в должности директора Миррор. Потому я приму Ваши слова за комплимент. И к тому же не забывайте, что причиной нашей встречи является факт того, что я спасла человеческую жизнь, жизнь ребёнка, причём ребёнка весьма влиятельного человека, как Вы сами успели это подчеркнуть. Клон же бездушен, и самое его существование предопределено логической концовкой. Полагаю, на этой ноте данная тема исчерпывает себя.

С сосредоточенным выражением лица мужчина вытащил из внутреннего кармана своего плаща и протянул своей собеседнице квадратный белый конверт, который та приняла недрогнувшей рукой.

– Деньги на счете карты, которую вы найдете в этом конверте вместе с паролем. Счет офшорный, проблем с хранением средств и их снятием с этой карты в любой точке мира у Вас не возникнет. Учтите, что доступ к этому счету отныне имеется только у Вас и только в единичном экземпляре, потому настоятельно рекомендую Вам беречь информацию о пароле, как зеницу ока, возможно даже продублировать её для себя, потому как в случае возникновения необходимости, восстановлением информации наша сторона заниматься не будет хотя бы по той причине, что заказчик, в целях обрывания всяких связей с Вашей стороной, не оставляет при себе никаких нитей, способных хотя бы косвенно связать его с данными средствами. Учтите, миссис Мортон, самое важное: с этого момента Вы никак не связаны с моим заказчиком, и происхождение этих средств никак не свяжет Вас с ним впредь. В дальнейшем Вам запрещается искать обратную связь с нашей стороной. Если же Вы нарушите этот запрет, последствия для Вас могут оказаться крайне плачевными. Договор между двумя сторонами полностью выполнен. Статус сделки – закрыта.

– Что ж, Вы выразились весьма недвусмысленно, мистер Перссон. Надеюсь больше не встретить Вас и Вашего заказчика на своем жизненном пути, сколько бы мне ни оставалось от этого скудного отрезка.

– Позвольте задать Вам последний вопрос, – густые брови незнакомца сдвинулись к переносице.

– Спрашивайте, – голос Мортон прозвучал странно, как будто радостно. Может быть потому, что прежде я никогда не слышала его звучание именно в положительных тонах, он и показался мне странным.

– Вы сами только что заметили, что находитесь в весьма почтенном возрасте. Зачем Вам столько денег? Что Вы будете делать с ними?

– То же, что делали бы Вы, получив в своё распоряжение подобную сумму: я буду их тратить.

– Однако работникам Миррор государство платит крайне солидные суммы, а директор Миррор и его главный хирург наверняка получают и вовсе неприличные денежные вознаграждения за свои труды. Ведь работа у местного штата не из легких и тем более не из приятных.

– Денег много не бывает, мистер Перссон. В дополнение к этому я Вас удивлю: я смею Вас уверить в том, что в Миррор нет таких работников, которым приходилась бы не по душе их работа.

Глава 9

Опасаясь разоблачения, которое, несомненно, было способным навсегда внести меня на первое место в ЧСБ Марисы Мортон и даже приблизить мой уход из этого мира, я продолжала дышать через раз и наблюдать за происходящим через просвет между партами.

Коснувшись полей своей странной шляпы рукой, облаченной в черную перчатку, незнакомец вышел из аудитории. Мортон как будто хотела последовать за ним, но вдруг остановилась на пороге и, осмотрев коридор, сделала шаг назад в аудиторию и захлопнула дверь. Моё сердцебиение участилось. Я продолжила наблюдать.

Подойдя к наставническому столу, Мортон взяла с него ножницы и уже собиралась вскрыть конверт, как вдруг произошло совершенно неожиданное – в коридоре послышались громкие женские голоса, откровенно вступившие в серьёзную склоку, граничащую с истерикой. В кричащих интонациях я смогла распознать голоса миссис Маттссон, миссис Франссон и ещё одного наставника, занимающегося младшими группами клонов, что было крайне странно – эти женщины хотя и были вздорны, всё же редко завышали свои голоса даже в обращении с клонами, не то что со своими коллегами. Вздрогнув, Мортон переменилась в лице. Сначала она будто испугалась, но испуг миновал в считаные секунды, отдав место раздраженности, быстро перетекшей в откровенную злость. Отбросив на стол ножницы, Мортон поспешно открыла одну из столовых шуфлядок, забросила в неё конверт, после чего громко захлопнула её и поспешила выйти из кабинета. При выходе она с силой хлопнула дверью, таким образом заставив её плотно захлопнуться. Спустя ещё пять секунд её голос зазвучал поверх голосов спорящих и продолжил отдаляться от двери. Недолго думая, я выскочила из своего укрытия и уже спустя считаные секунды очутилась у стола.

Открыв верхнюю шуфлядку стола, я увидела конверт. Запечатанный – она не успела сделать даже надреза, так что незаметно, а значит безопасно проверить его содержимое у меня не было возможности. Голоса в коридоре, включая голос Мортон, всё ещё казались достаточно далекими. Схватив конверт, я подбежала к окну, открыла его и выпрыгнула через него на газон. Мне повезло, что все клоны в это время были или на заборе крови, или отдыхали после этой процедуры на спальном этаже – на этой стороне территории никого не оказалось. Я поспешно скрылась за углом здания, затем медленной походкой прошествовала по кустарниковому лабиринту мистера Еклунда, после чего благополучно добрела до постройки Джерома Баркера, в это время должного вести урок физической культуры у клонов среднего возраста. Меня не заметили. За мной не следили. Я осталась наедине со своим сорвавшемся на галоп пульсом.

Облокотившись о стену постройки, с дрожью дыша, я холодными пальцами достала из внутреннего кармана пиджака белоснежный конверт в форме квадрата и не раздумывая, однако с аккуратностью, вскрыла его. Внутри обнаружилось нечто странное. Я была совершенно уверена в том, что тот незнакомец и Мортон вели разговор о тех самых деньгах, про которые прежде рассказывал мне мистер Баркер, но в конверте их не оказалось. Я это понимала, потому что до этого видела, как выглядели деньги мистера Баркера. Сейчас же в моей руке оказалась странная пластиковая карточка, исполненная в золотистом и серебристом цветах. Она никак не походила на деньги. Просто ровный, матовый кусок пластика. Это точно не деньги. Я заглянула внутрь конверта и нашла в нём ещё кое-что, также не являющееся деньгами – квадратную бумажку с печатным текстом: “Для легкости запоминания, паролем является номер пожертвованного Вами клона без первой цифры: пятнадцать тысяч девятьсот тридцать пять”. И больше ничего. Никаких денег, о которых шла речь. Только пластик и какой-то пароль…

Мои руки задрожали от нахлынувшего на моё нутро отвращения, смешанного с ужасом: Мариса Мортон разобрала на органы клона 15935 взамен на пластиковую карточку с ничего не значащими цифрами, и я выкрала у неё эту вещь! Я не знала 15935, судя по имени этого клона, она была значительно младше меня, но как же никто не заметил её исчезновения?! Ведь даже не было произведено ритуала в честь её ухода! Её что же, просто разобрали, без предупреждения и официального запроса её оригинала?!..

Я позже узнаю, что пропажа была замечена её лучшей подругой, но из-за собственного онемения, вызванного третьим для нее изъятием, она почти никому не успеет донести своё беспокойство – четвёртое изъятие станет для клона 15941 последним. Сейчас же меня вдруг, совершенно неожиданно затошнило. Я скомкала конверт вместе с бумажкой, порвала их на мелкие кусочки и выбросила их остатки в кусты Еклунда. В руках осталась только карточка. Что делать с этой бесполезной вещью? Ведь это даже не деньги, за которые можно было бы попробовать купить билет…

Я выглянула из-за угла постройки. Вокруг всё ещё было как будто бы очень тихо. Даже страшно тихо. Как может быть только перед самой страшной бурей…

Спрятать. И не отдавать. Почему? Потому что то, что эти оригиналы сделали с клоном 15935 – это бездушно. Они ведь оригиналы, у них ведь есть души, так как же они смогли сотворить подобное?! Имея настоящие, оригинальные, человеческие души…

Я предчувствовала, что этот кусок пластика будут искать везде, хотя не могла знать, что последствия этих поисков будут столь страшны, что начнут сниться мне в самых страшных и тёмных кошмарах… Я спрятала карточку достаточно хорошо. Достаточно, чтобы в ближайшие недели меня, в компании многих других клонов, пытали до состояния полусмерти.

Глава 10

Клоны, как и оригиналы, способны видеть сны. Некоторые клоны утверждают, будто им порой снится “память” их оригиналов, что может значить, что во снах нам могут приходить образы из жизней наших оригиналов. Так было у клона 10549: однажды во сне ему как будто бы приснилось имя его оригинала – Патрик, – а перед самым его уходом выяснилось, что его оригинал, занимающий должность министра обороны, носит имя Патрик Якобссон.

Я проснулась оттого, что мне приснилось много воды. Во сне я сидела в хвосте диковинной лодки, а спиной ко мне, на носу лодки сидел большой человек, темный силуэт которого застилал туман, через который мы плыли. Он уверенно и сильно работал вёслами, так, словно знал, куда переправляет нас через густую пелену дымки, а я руководила странным маленьким веслом, пристегнутым к задней части нашего необычного передвижного средства. Человек, оказавшийся в одной лодке со мной, был опасен. Чувствуя исходящую от него угрозу, я опасалась того, что он обернется, чтобы посмотреть на меня. В момент, когда он начал поворачивать свою голову, я так сильно испугалась, что резко перевела взгляд на волнующуюся под нами воду и, распахнув глаза, проснулась от ощущения ледяного холода, соприкоснувшегося с моим онемевшим за ночь телом.

Круг подозреваемых в воровстве конверта, принадлежащего самой Марисе Мортон, был небольшим: всего лишь пятьдесят два клона и ни одного оригинала. Хотя, быть может, Мортон и могла подозревать кого-то из своих коллег, но она не могла делать с ними то, что ей было доступно делать с нами, так что страдали только клоны.

За находку конверта была объявлена награда в десять тысяч долларов. Должно быть, это немалые деньги в мире оригиналов, потому что лаборанты, услышав эту цифру, начали вовсю стараться вытрясти из нас заветную утрату директора Миррор. Нас отвели на подвальный этаж и здесь начали пытать. По-настоящему. Уже две недели, как я (и ещё пятьдесят один клон) сплю стоя, с завязанными жесткими ремнями запястьями, поднятыми над головой, и просыпаюсь из-за потока холодной воды, который проливается на наши головы каждое утро за час перед рассветом. Ремни привязаны к высокому потолку таким образом, чтобы каждый из нас касался пола только пальцами и не имел опоры для пяток. После восьми часов, проведенных в подвешенном состоянии, тело немеет полностью – от кончиков пальцев ног до самой макушки. Сначала это казалось ужасным, но позже (конкретно мне) стало казаться едва ли не полезным для воспитания бойцовского духа: сразу после нашего пробуждения, для которого используется по меньшей мере десять литров холодной воды на каждого клона, крупные лаборанты, в основном мужчины, “снимают” нас с ремней и укладывают животами на деревянные столы, после чего бьют нас палками по стопам. Дальше начинается разнообразие: кого-то продолжают подвергать водным пыткам (притапливание в бочке или обливание водой со льдом), кого-то избивают (бьют подручными средствами и только спину – не бьют по лицу, чтобы не портить “товарный вид”), кого-то заставляют отжиматься от пола до полуобморочного состояния, и как только клон становится неспособным отжаться ещё хоть раз, начинают топтать его ногами.

На своей шкуре я испытала каждую пытку по четырнадцать раз – регулярно один раз в день, однако продолжительность всегда разная. Худшее – притапливание в бочке: двое мужчин удерживают твою голову под водой на протяжении ровно одной минуты, от пяти до пятнадцати раз подряд (пять – мой минимум, пятнадцать – мой максимум). Один раз я потеряла сознание, а когда очнулась, уже была привязанной ремнями к потолку – меня привели в чувство мощной пощечиной, которая рассекла мою нижнюю губу у правого уголка (бивший был левшой).

В конце первой пыточной недели один клон признался в том, чего не делал, и после того как не смог предоставить искомый конверт своим палачам, был избит до такого состояния, что его пришлось в срочном порядке оперировать – у парня вытек глаз. Первый случай, не считая выписанной мне после обморока пощечины, когда клона били по лицу и били с крайней безжалостностью. После операции этого клона не вернули в пыточную. Один из пыточников сказал, будто с этого парня сняли подозрения, но глаз ему не спасли, и будто бы его оригинал не должен будет этого узнать, а если вдруг по какой-то нелепой случайности узнает, ему скормят версию, согласно которой парень якобы случайно потерял глаз во время игры в футбол.

Нас всё ещё продолжают кормить привычной едой, не урезая нашего рациона. Скорее всего, пекутся об исправном функционировании наших основных органов. И всё же за прошедшие две недели я похудела. Килограмма на три, не больше, но, подозреваю, если в ближайшие пару недель это всё не закончится, я рискую потерять вдвое больше веса.

Я держусь. Может и сломалась бы, если бы в число подозреваемых попал 11112 и я видела бы, как мучиют его, но ему повезло: в час, когда Мариса Мортон лишилась своего заветного конверта, сам Эбенезер Роудриг оповещал 11112 о том, что в ближайшие дни тому предстоит изъятие левой почки. 11112 был вне подозрений и готовился – уже должен был пройти – к своему второму по счету изъятию…

Я не видела солнца четырнадцать дней. Упражнение “боли нет” не спасало так, как спасало онемение тела после сна. Некоторые клоны начали кашлять – подозрение на простуду. Может быть, простуженных, как того парня с вытекшим глазом, в итоге прекратят мучить, ведь лёгкие – важные органы. Впрочем, кашель после “холодных ванн” меня всё ещё не схватил, так что у меня нет ни единого весомого повода рассчитывать на облегчение мук.

Запирание в Миррор считается худшим из двух вариантов взысканий – гречиха уступает пьедестал первенства. Его суть заключается в запирании наказуемого на ключ в пустом стенном шкафе. Встроенные в стену шкафы относительно просторные – в них можно сидеть, упершись коленями в дверцу или в стену.

Модернизированный вариант этого взыскания не идёт ни в какое сравнение со своим прототипом.

В утро пятнадцатого дня нашего пребывания в пыточной мы услышали громкое эхо, порождаемое работой множества молотков, доносящееся до нашего слуха из коридора. Вечером этого же дня мы узнали, что́ несла собой эта звуковая волна.

Нас вывели в коридор, к встроенным в деревянную стену шкафам, в которых лаборанты обычно хранили свои белоснежные халаты, постоянно пачкающиеся в красный цвет. Каких-то клонов им в итоге пришлось насильно запихивать в шкафы. Я шагнула в шкаф самостоятельно, потому что не видела смысла в трате энергии на толкание с громилой-лаборантом, взявшимся за меня. Как только я зашла в шкаф спиной, перед моим лицом захлопнулась дверца, густо утыканная десятками острых гвоздей, длинной и толщиной с женский указательный палец. Повернуться, присесть или изменить своё положение хотя бы на несколько дюймов, совершенно невозможно… От лица до острых концов гвоздей от силы пять сантиметров…

Я думала, что нас оставят в этих шкафах на час. Но нас оставили на целую ночь. А затем ещё на одну ночь и ещё на одну. Две ночи стоя лицом к гвоздям и одна ночь спиной к ним же. Одна девушка – девушек среди нас было немного, всего пятеро, считая со мной – к концу третьей ночи не выдержала и, потеряв сознание, насадилась спиной на гвозди. Её унесли на стол к Роудригу. Вроде бы спасли от кровопотери, но в пыточную больше не вернули.

После дневных пыток водой и побоями все надеялись, что из-за случившегося с 13342 нас оставят ночевать в подвешенном состоянии, но нас опять вывели в коридор к шкафам. Парень, идущий за мной, неожиданно набросился на ведущего его лаборанта и вонзил в него что-то… Это был гвоздь. Он вошел оригиналу в плечо. Ещё бы чуть-чуть, и пострадало бы сердце – жизненно важный орган… Пострадавшего лаборанта сразу же увели, клона повалили на пол и начали избивать ногами. Всех клонов вернули назад в пыточную, с криками о том, что сегодня мы будем спать подвешенными, и только меня одну, стоявшую с самого края, поспешно заперли в шкафу. В четвёртый раз.

Я не ожидала, что будет так сложно переживать четвертый раз. Может быть, сказался бунт клона с гвоздём, может быть, лицезрение настигшей его страшной расплаты за его сопротивление… Скорее всего, я просто устрашилась предположения, будто меня навсегда забудут в этом шкафу: всех увели в пыточную, меня заперли – меня забудут! Мне придется провести здесь всю ночь и весь следующий день, и ещё ночь, и ещё, и ещё!.. Пока мой скелет не насадится на гвозди и не сломает своим весом их или себя…

В эту страшную ночь у меня случилась первая в моей жизни паническая атака. Я не могла дышать, начала задыхаться и в итоге потеряла сознание…

…Мне повезло, что в бессознательном состоянии я пробыла недолго и завалилась не вперед, прямиком на торчащие из двери гвозди, а на левый бок, таким образом уперевшись плечом в стену.

Когда я очнулась, в коридоре горел тусклый свет, как будто исходящий не от электрической лампы, а от открытого огня. Темнота же вокруг меня настолько сгустилась, что единственная щель, пропускающая в мою темницу этот тусклый, мерцающий огонёк, выглядела не спасительно, а жутко, потому как луч освещал угрожающе острые концы гвоздей, торчащие прямо перед моим лицом.

В коридоре, не очень далеко от моей пыточной камеры, но и не слишком близко к ней, звучали голоса. Я сразу узнала их и удивилась им. Мариса Мортон не появлялась в пыточной собственной персоной, как не захаживал сюда и Джером Баркер, и другие наставники. Но именно голоса Мортон и Баркера сейчас звучали где-то совсем рядом. Первые слова, которые я смогла различить, принадлежали Баркеру:

– Что будет, если оригиналы узнают о таком обращении с их клонами?

– Это Миррор, мистер Баркер. Сплетни умирают в стенах этого заведения.

– Речь не о сплетнях. Речь о реальных повреждениях на телах клонов, которые, согласно законам нашей прогрессивной страны, должны сохраняться, а значит оставаться невредимыми для своих оригиналов.

– Можете не переживать: никто за этих бездушных существ не заступится, даже их оригиналы.

– Разве? – вопрос, вызвавший продолжительное молчание, за которым последовало совсем неожиданное. – Что произойдёт с Миррор и конкретно с Вами, миссис Мортон, если вдруг хотя бы один оригинал одного из этих пострадавших пятидесяти двух клонов случайно узнает о повреждённом состоянии принадлежащей ему собственности?

– Осторожнее, мистер Баркер, ведь я могу решить, будто Вы угрожаете мне.

– Вы сами прекрасно справляетесь с тем, чтобы угрожать себе. – Молчание. – Поддержание целостности и физического здоровья клонов для их оригиналов – основа политики данного учреждения. Ведь так? Что же будет, если я вдруг невзначай взболтну, предположим оригиналу клона 11111, о том, что именно в этих стенах происходит с его клонированным телом?

– Вы не сможете взболтнуть. Вы не знаете, кто является оригиналом клона 11111. Эта информация является конфиденциальной и строго охраняемой…

– Миссис Мортон, не думаете же Вы, что работающие в этом заведении наравне с Вами люди так же слепы, как Вы в своём желании найти пропавший у Вас конверт? Клоны – копии своих оригиналов, разве Вы могли это забыть? Многие из них весьма примечательны. К примеру, у клона 11111 очень знакомая мордашка. Не считаете же Вы, что я не предполагаю, какая именно особа является её оригиналом? Представьте себе, что скажет владелец этого клона, когда узнает, что именно сейчас происходит с телом, которое, по сути своей и согласно законодательству нашей страны, принадлежит ему?

– Вы играете с огнём.

– Как и Вы.

– Я прекращу пытки. Но только на рассвете. Если Вас интересует клон 11111, можете забрать её уже сейчас. Считайте этот презент знаком моего великодушия. Таким образом зароем топор войны прежде чем она грянет, и тем самым предотвратим её начало?

– Как Вы того пожелаете, миссис Мортон.

Он искал меня слишком долго. Прошел по коридору, ушел в пыточную, снова прошел по коридору… Я слышала его шаги, боялась, что не найдёт, но не могла выдавить из себя ни звука, как будто взаправду онемела… И вдруг… Дверь с гвоздями передо мной резко распахнулась, свет лампы, имитирующей живой огонь, которую наставник держал в своей правой руке, ударил мне в лицо…

Я буквально вывалилась наружу…

Он подхватил меня и помог устоять на подкашивающихся ногах, забросил мою левую руку за свою шею и заставил тащиться за ним в неизвестном направлении, сквозь чёрный, пахнущий сыростью коридор…

Подъём по бетонным ступеням босыми ногами едва окончательно не доконал меня… Колючая газонная трава впивалась в стопы… В тёмном небе обострённо-ярко сияла полная луна… Прохладный ночной воздух действовал на моё сознание отрезвляюще… Но меня вдруг затошнило…

Глава 11

Меня рвало в ведро, на дне которого лежала линялая половая тряпка, притопленная литром грязной воды. Я боялась запачкать свою и без того беспросветно грязную пижаму, в которой провела последние две недели, и потому не отрывала подбородка от шершавого пластика ведра. Баркер копался в своём платяном шкафу и что-то бурчал себе под нос, пока я, продолжая извергаться, сидела на полу, всего в паре шагов от его ног. В голове пульсировало излюбленное словосочетание Марисы Мортон “расходный материал”, в глазах то темнело, то развевалось, кровавые синяки на запястьях отчего-то болели как будто бы даже сильнее, чем побои на спине…

– Ну как, полегчало? – вытащив из шкафа раскладушку с жестяным каркасом, Баркер пронес ее прямо у меня над головой.

– Угу… – отставив ведро к стене, я взяла бутылку с водой, ранее предложенную мне наставником, прополоскала рот, сплюнула в то же ведро, сделала пять глотков, затем ещё пять…

Через пять минут я, сильно горбясь и с задранной рубашкой пижамы, сидела на лавке за столом, а мистер Баркер, при помощи перекиси водорода и ватных дисков, обрабатывал мою спину. Морщась от боли, я густо заклеивала лейкопластырем свои окровавленные и посиневшие от гематом пальцы – ни один не остался невредимым.

– Придется все бинты на твоё правое предплечье израсходовать. Что с ним делали?

– Били ногами… Я группировалась и ставила блоки руками, как Вы учили… Помогало, но не рукам.

– Упражнение “боли нет”? – он без предупреждения приложил перекись к открытому ушибу, и я непроизвольно вздрогнула. – Ясно, не работает. Не так-то просто натренироваться этой технике, знаешь ли, так что не расстраивайся…

Я не поверила услышанному. Неужели этот человек, с булыжником в области сердца, только что попытался приободрить меня?..

– Вы сказали, что догадываетесь о том, кто может являться моим оригиналом.

– Это блеф.

– Что это значит?

– Блеф – это выдумка, рассчитанная на запугивание или введение кого-то в заблуждение. Я разыграл карту оригиналов, потому что знал, что она побьёт все тузы Мортон.

– Почему Вы решили, что побьёт? – я продолжала заклеивать свои пальцы пластырем.

– Ты не сдаешь кровь в банк крови и у тебя до сих пор не было ни одного изъятия, что для клонов твоего возраста крайняя редкость.

– И что это может значить?

– Что тебя берегут. И что твой оригинал определённо точно очень влиятелен.

– Все клоны от очень влиятельных оригиналов. Других здесь не держат.

Отойдя от меня привычной хромой походкой, Баркер забрал с собой окровавленную вату и бинты. Выбросив их в мусорное ведро, он вернулся обратно к столу и, почесав свой старый шрам в виде звёздочки у правого виска, как будто вдруг превратился из пожилого мужчины в старика. Я перевела свой взгляд с его уставшего лица на свои пальцы, которые всё ещё продолжала оклеивать пластырем – осталось замотать ещё три пальца.

– Что-то с тобой не так, девочка. – Я почти ощутила, как моё сердце от этих слов неожиданно сжалось. – Ты не похожа на других воспитанников этого заведения. Ты как будто больше остальных заинтересована жизнью. В тебе больше бунта, мыслей, души…

– У клонов нет души, – я неосознанно прикусила нижнюю губу. Мои нервы были явно на пределе.

– Белая ворона ты.

– А я думала, что Вы уже сегодня ни разу не обзовётесь.

– Это комплимент.

– Что значит?

– Белая ворона среди чёрных – непохожая.

– Эта непохожесть меня однажды доконает.

– Или наоборот.

Я подняла свой затуманенный от усталости взгляд и посмотрела на собеседника, желая понять, что он может иметь в виду, говоря подобное, но наставник смотрел в противоположную сторону.

– Вы говорили, что на многие мили вокруг Миррор нет мест, где можно приобрести билет.

– Разве говорил?

– Кажется…

– Значит не соврал. Рядом с Миррор только три жилые фермы, а дальше на многие мили сплошной живописный пустырь. – Сдвинув брови, наставник вдруг выругался. – Пропади пропадом эта треклятая карточка!

– Какая ещё карточка? – мгновенно напрягшись, я начала вставать из-за стола.

– Мортон утверждает, будто в том конверте, будь он неладен, который у неё пропал, была банковская карта.

– Что такое “банковская карта”?

– Тебе-то какое дело?

– Просто мне всё интересно, – я произнесла эти слова максимально хладнокровным тоном и, уверена в этом, мой собеседник ничего не заподозрил. Тем более с учётом того, что уже в следующую секунду я отвлеклась на странный предмет, замеченный мной лежащим под столом на табурете. Нагнувшись, я взяла его в руки. Тяжелый, странной формы, холодный, чёрный и непохожий ни на что, что я видела в Миррор до сих пор. – Что это?

– Пистолет. Специальная штука, которой можно защититься, но по факту созданная исключительно для убийства.

Я не ощутила страха или близкой к нему по своей сути эмоции, наверное потому, что всю мою жизнь меня готовили к встрече с преждевременной смертью, уготованной мне не судьбой, но людьми, называющими себя оригиналами, но по факту не несущими в себе подлинной оригинальности. Я лишь оценила вес этого предмета и поинтересовалась:

– Зачем это вам?

– Я воевал. Это трофей на нехорошую память, – подойдя ко мне ближе, он забрал у меня пистолет. – Смотри, вот так это держат. На, попробуй. – Я попробовала. – А теперь вложи палец вот сюда и нажми на курок. – Я сделала, как он показал. Что-то щёлкнуло. – Он пуст. Но если вот эту штуку, – он достал из кармана своей кофты чёрный прямоугольник, – вставить вот сюда – пистолет заполнится пулями. Это магазин. Пистолет бывает заряженным, когда магазин в нём, и разряженным, когда магазина в нём нет. Запомни: разряженный пистолет безвреден, но стоит зарядить его…

Он замолчал. Я не выдержала напряжения:

– Что, если в пистолете будут пули?

– Ты будешь иметь возможность убить. Кого угодно: клона, оригинала – любое живое существо. Просто целишься в мишень, нажимаешь на курок, пуля вылетает, попадает в цель и раз и навсегда умерщвляет её, если только попадешь в жизненно важный орган. А теперь самое главное, готова запоминать? – В ответ я лишь уверенно кивнула головой, при этом не отрывая напряженного взгляда от наставника. – Отбирание жизни – зло. Один раз совершить подобное зло – никогда после не отменить его и не отмыться от содеянного. Месть – это не выход, а тупик. Что ты успела узнать о войне из последней прочитанной тобой книги? Цитируй.

– Сущность войны – уничтожение не только человеческих жизней, но и плодов человеческого труда. Война – это способ разбивать вдребезги, распылять в стратосфере, топить в морской пучине материалы, которые могли бы улучшить народу жизнь и тем самым в конечном счёте сделать его разумнее.

– Всё так и есть.

– Но…

– Но?

– Вы воевали.

– И потерял всё.

– Не всё. Вы ведь живы.

– Не живы те, кого я убил. А значит, и я не живее их.

– Вы научили меня драться. И рассказали, как работает пистолет.

– Сила не в том, чтобы уметь наносить удары. Сила в том, чтобы уметь ими управлять, а зачастую и сдерживать.

Я сглотнула, вспомнив слова Мортон, сказанные незнакомцу: “…Смею Вас уверить в том, что в Миррор нет таких работников, которым приходилась бы не по душе их работа”. Неожиданно для себя я решилась спросить:

– Вам по душе то, чем Вы занимаетесь? Ваше дело.

– Я ведь уже сказал, что не считаю себя живее тех ребят, которых я… – Наставник вдруг так тяжело выдохнул, словно был на грани от нервного срыва. – С душой у меня всё сложно. Может быть тебе и повезло, если то, что говорят об отсутствии у вас душ, правда. Ложись на раскладушку и возьми плед. Но подушку отдай. Я сегодня посплю на лавке.

После ночей, проведенных в стоячем положении, подвешенной ремнями к потолку или закрытой в гвоздевых шкафах, раскладушка предстала передо мной мягкой периной. Из-за сильных побоев, на спину мне было не лечь, потому я легла на живот и аккуратно прикрылась тонким, но в эти секунды кажущимся мне согревающим, пледом.

Сначала я услышала, как мистер Баркер берет с полки свою фляжку и звучно отпивает из нее. Спустя полминуты я услышала, как он подошел ко мне. Открыв глаза, я увидела перед своим носом небольшую книгу в матерчатом переплёте, затёртом настолько, что имени автора и названия книги уже было не разобрать.

– Сборник. Избранное, – прохрипел у меня над головой Баркер, стоило мне принять книгу в руку. – Откроешь для себя новый дивный мир.

Он отошел, привычно хромая. Я открыла книгу на первой странице и сразу же удивилась тому, как именно здесь был написан текст: короткими строчками в ровные столбики. Такого я ещё не встречала… Я начала поспешно поглощать слова: “Всё можно. Вам наврали. Можно всё…”. Джером выключил свет до того, как я успела прочесть дальше. Неохотно спрятав книгу под раскладушку, я опустила голову на болящее предплечье и мгновенно провалилась в сон.

Глава 12

Оригиналы живут долго. Мариса Мортон уже дожила до семидесяти лет. Однако поговаривают, будто некоторые оригиналы могут доживать и до ста лет, а в редких случаях даже до еще более внушительных цифр.

Мистеру Джерому Баркеру было пятьдесят пять лет. Хотя он и выглядел стариком, такой возраст оригиналы называют средним и считают ранним для ухода. Поэтому я не поверила, когда моя соседка по койке 11126 сообщила мне о том, что Джером Баркер ушел.

Его тело нашли в одной из аудиторий. Причиной ухода назвали то ли сердечную, то ли почечную недостаточность. Разве у него была почечная недостаточность?! Если так, разве это нельзя было исправить?! Я могла бы пожертвовать ему свою почку… Наверное… Мне бы не позволили, но… Захотела бы я того сама?.. Никогда не узнаю.

Для меня случившееся с мистером Баркером стало неожиданно сильным ударом. До сих пор я даже представить себе не могла, чтобы меня настолько заботила жизнь оригинала, но стоило этой жизни оборваться, как я поняла… Я что-то поняла. Я даже расплакалась. Стояла у колонны при входе в декоративный сад Еклунда и, прикрывая рот ладонями, по-настоящему плакала, как до сих пор плакала только из-за ухода 11110.

Уход мистера Баркера случился спустя ровно одну неделю после того, как он вырвал меня, и других клонов, из пыточной. До моего восемнадцатилетия оставалось всего два дня. На протяжении всей недели я ни разу не видела 11112 и боялась того, что он может находиться в переходном состоянии после своего последнего изъятия.

В полдень за телом ушедшего наставника из земель оригиналов приехала медицинская карета. Я видела, как его тело, накрытое белой простыней, на носилках выносят из главного здания…

Ровно через полчаса после отъезда медицинской кареты меня призвали в кабинет Марисы Мортон.

– Кажется, мистер Баркер имел неосторожность сблизиться с тобой, 11111? – директор Миррор сидела за своим величественным столом, украшенным металлическими деталями, и сверлила меня взглядом хищной птицы. Я не собиралась отвечать и тем более отводить взгляд. – Знаешь, что с ним произошло? – нет, я не собиралась подавать своего голоса, который, если бы зазвучал, не порадовал бы этого бездушного оригинала своей твёрдостью. – Впрочем, может быть так даже лучше, – от этих слов по моей коже разбежались непроизвольные мурашки. – Лучше, в смысле хорошо, что твой заступник не узнает о том, что тебе предстоит изъятие.

– Мне предстоит изъятие? – мои брови едва уловимо взмыли вверх, мои саднящие кулаки непроизвольно сжались.

– Послезавтра. Утром в день твоего восемнадцатилетия. Можешь порадоваться – у тебя не будет переходного состояния.

– Изымается незначительный орган?

– Напротив, – глаза Мортон сверкнули недобрым огнём, родственным чувству радости. – Изымаются сразу все твои органы. Ты уходишь на полный разбор, одиннадцать тысяч сто одиннадцать. Такова воля твоего оригинала.

В небе над Миррор редко летают самолёты, но в этот день выйдя из главного здания и посмотрев на небо, я увидела высоко-высоко над своей головой разрезающую небосвод полосу – самолёт, заполненный и ведомый оригиналами, летел на восток. Наблюдая за переполненной оригинальными душами точкой, растерянным, бездушным (как мне о нём объяснили) взглядом, сжимая и разжимая ставшие ледяными пальцы, я думала, и мысли мои звучали как будто не моим, необычным голосом: “Послезавтра меня разберут? Эбенезер Роудриг порежет моё тело на кусочки, разложит эти кусочки по морозильным ящикам, и после всего этого для меня не будет даже жизни в параллельном мире? Ничего для меня не будет? Да как же такое возможно?.. Да никак!”.

Глава 13

У меня был запасной ключ от пристройки Джерома Баркера. Он сам дал мне его, чтобы я могла “безопасно” возвращать ему прочитанные мной книги. Книги он оставлял для меня в тайнике – в стене за шкафом была выемка глубиной в один локоть, а шкаф легко двигался, хотя и приходилось упираться в него всем телом.

К пристройке пришлось красться осторожно. Впрочем, сегодня был день забора крови, так что добраться до пункта своего назначения незамеченной для меня не составило труда. В этом деле мне также неплохо помогли высокие и ровно подстриженные кустарники мистера Еклунда.

Не знаю, на что я рассчитывала, направляясь в пристройку Баркера сразу после разговора с Мортон, но как только я вошла в неё и убедилась в плотности занавешенных на окнах штор, я начала искать. Неизвестно что.

Компьютер был запаролен – наставник так и не назвал мне электронный ключ от него. Единственная комната была привычно пустой. Шкаф.

В шкафу неожиданно нашлось нечто между дорожной сумкой и рюкзаком – интересно пошитая, компактная вещь, которую, должно быть, удобно носить и на плечах, и в руках. Я думала, что найду в этой сумке вещи наставника, но неожиданно нашла нечто совсем странное: чёрную кепку, чёрные мешковатые штаны, чёрную футболку, чёрную кофту, чёрные кроссовки – всё женское и совершенно новое, с приклеенными ярлыками, на которых изображалась одна и та же девушка азиатской внешности, одетая в красивый чёрный костюм, почти походящий на спортивный, но таковым не являющийся. Зачем мистеру Баркеру вдруг понадобилась девчачья одежда? Сложив всё найденное назад в сумку, я увидела борсетку, лежащую на верхней полке шкафа. Взяв её, я не надеялась найти ключи от автомобиля, так как помнила, что тот уже не первый день стоит на парковке со спущенным задним колесом, да и водить я, конечно же, не умею. В борсетке нашлись знакомые вещи: несколько бумажек – деньги, паспорт и… Мои пальцы вздрогнули от неожиданного холода. Пистолет.

Не задумываясь, я перебросила всё найденное в борсетке в сумку со странной одеждой, а саму борсетку вернула на полку – на всякий случай, если вдруг именно эту его вещь будут искать. Вытащив сумку из шкафа, я с легкостью отодвинула его вбок, протянула руку в стенную выемку, вытащила оттуда тот невероятный сборник красиво сложенных слов, который наставник вручил мне сразу после того, как вытащил меня из пыточной… Засунула сборник в эту же сумку, после чего с трудом вместила её в стенную выемку и, наконец, плотно придвинула к тайнику податливый шкаф.

Я крайне вовремя выбежала на улицу. Стоило мне скользнуть в кусты, как у двери пристройки возникли миссис Лундберг с миссис Франссон. Они пробыли внутри пристройки недолго – не больше трех минут. Зашли туда только с одной большой связкой ключей и с ней же вышли – как будто ничего не вносили и ничего не вынесли.

Наблюдая за тем, как наставники удаляются от пристройки, я неосознанно схватилась обеими руками за голову. От осознания того, на что именно я – неужели! наконец! – решаюсь, в моей голове начал разливаться звон, удары пульса оглушали, сердце набатом колотилось обо всё ещё болящие после побоев рёбра…

Приказав себе собраться, я напомнила себе о том, что всё только ещё начинается…

Наставники зашли за угол главного здания. Вдох-выдох-вдох…

Стиснув зубы, я со звоном в ушах вышла на поиски 11112.

Глава 14

Я предполагала, что буду искать друга мучительно долго, возможно даже с проникновением в запретную зону здания, входящую во владения Эбенезера Роудрига. Поэтому когда, подходя к главному входу главного здания, я столкнулась с клоном 17301, которая отстраненным тоном, присущим всем клонам, передала мне новость о том, что 11112 разыскивает меня, я не поверила своему счастью. Мы не виделись целых три недели: две я провела в пыточной, ещё одну 11112 наверняка провёл в какой-нибудь медицинской палате, приходя в себя после изъятия. За это время столь многое изменилось, что от одних только мыслей об этих изменениях по моей спине всерьёз разливается холод.

11112 сидел на расстеленном на газоне пледе: верхней частью тела он скрывался в тени молодого, одинокого клёна, искривленного суровыми северными ветрами, а ноги грел на лишенном тепла весеннем солнце. Ещё издалека я заметила, сколь сильно мой друг переменился в своей внешности. Он выглядел откровенно неважно: очень бледный, с неожиданно впавшими щеками, незначительными, но всё же появившимися под глазами тенями, заметно похудевший и отчего-то вдруг без левой брови.

– Рад видеть тебя, 11111, – вяло улыбнулся мне друг, при этом с заторможенным энтузиазмом помахав мне рукой.

– Выглядишь прелестно, – попыталась улыбнуться в ответ я, но у меня не получилось.

Я опустилась на плед, сев по правую руку от главного философа Миррор.

– Помнишь, как в пятнадцатилетнем возрасте нас всех наголо эпилировали лазером, не тронув только наши головы?

– Как же не помнить, – а вот сейчас я отчего-то вдруг улыбнулась искренне, – у меня до сих пор волосы нигде не растут. Только на голове и остались. – Я посмотрела на друга в упор. – Зачем тебе бровь сбрили?

– Не знаю. Должны были изъять только левую почку, а по факту проснулся без почки и без брови, – я отметила, что даже сила голоса 11112 заметно ослабела. – Ты ведь знаешь, что Роудриг не из добряков. Да и его лаборанты не лучше. Может, просто захотели посмеяться, пока я находился в отключке под анестезией. – От услышанного внутри меня мгновенно что-то вспыхнуло и забурлило, мне вдруг захотелось вскрикнуть, стукнуть, сделать что-то ощутимое… – А ты выглядишь совсем неплохо, с учётом того, что ходят слухи, будто тебя и ещё пятьдесят одного клона жестоко пытали за какой-то пропавший у Мортон конверт.

– Всё под одеждой, – приподняв рукав своего пиджака, я показала другу обмотанное бинтами правое предплечье, и его взгляд выхватил мои заклеенные лейкопластырем пальцы.

– Никогда бы не подумал, что нас действительно могут пытать.

– Почему нет?

– Хотя бы потому что хуже гречихи и запирания с нами ничего до сих пор не делали.

– Нас разбирают на органы, 11112, – я врезалась в друга категоричным взглядом, в ответ на что он вздохнул и отвёл свой взгляд в сторону. – Тебе бровь лазером сбрили?

– Не знаю.

– Ничего, узнаем через недельку-другую. Если не лазером, значит скоро отрастёт.

– Не узнаем.

– Что ты имеешь в виду?

– Через три дня меня введут в переходное состояние, за которым, как ты знаешь, последует неизбежный уход.

– Но ведь только недавно у тебя изъяли почку…

– Нужны ещё вены, – голос 11112 звучал угнетённо и как-то странно. “Пропаще” что ли.

– А меня планируют уже послезавтра пустить на полный разбор.

– Что?! – от неожиданно выданной, сильной эмоции друга я даже слегка подскочила на месте. 11112 отличался крайней сдержанностью, редко использовал восклицательные интонации, а здесь вдруг в таком вялом состоянии и такая ярко выраженная эмоция! Меня это приободрило. 11112 всегда пытался если не потушить, так спрятать мой огонь, чтобы он не привлекал внимания оригиналов или недружелюбно настроенных клонов, и даже несмотря на то, что у него это не получалось, он не сдавался. Я опасалась, что и сейчас он попытается притушить меня – естественно, как и всегда, безрезультатно, – но услышав в его тоне именно ту эмоцию, которую я всегда жаждала услышать от него – несогласие! – я почти поверила в то, что у меня получится спасти и его тоже – лично я не собираюсь покорно позволять убивать себя! Сделав глубокий вдох, я, наконец, произнесла пугающие слова вслух:

– Мы можем сбежать.

– Куда?!

От услышанного вопроса у меня перехватило дыхание. Он спросил куда! Он не сказал “нет”! Не спросил, не сошла ли я с ума! Он задал такой хороший вопрос!

– Пока ещё не знаю куда, но так жить нельзя…

– Мы и не собираемся жить.

А вот это нехорошо…

– Но мы можем собраться! – мой голос прозвучал уверенно и, может быть, даже твёрдо.

– С чего ты взяла, что можем?

– Я так чувствую.

– У тебя нет души.

– Значит это не чувства, а мысли, – я не была согласна с этим утверждением, но сейчас у нас завязывался спор не на жизнь, а на смерть, так что было не до выяснения смыслов понятий, – называй как хочешь…

– Если уж говорить оперируя твоими понятиями, тогда я чувствую, что не смогу жить вне Миррор.

– Это крайняя глупость…

– Нет, послушай. Я не вижу смысла в своем существовании. В самом прямом смысле этого утверждения. Я с самого своего прихода в этот мир как будто живу в переходном состоянии: от прихода до ухода – ничего до, ничего после, а между этими двумя пунктами только растерянность. Подумай, ведь на самом деле так живут все клоны, которых мы с тобой знаем. Все, за исключением тебя. Может быть, с твоим оригиналом было что-то не так во время процедуры клонирования или с ним в принципе что-то не так, из-за чего ты получилась не такой – я не знаю, в чём тут дело.

– Речь не обо мне – речь о тебе. Я бегу, 11112. И ты тоже должен бежать.

– Должен?

– Должен потому что можешь!

– Я едва передвигаю ногами после изъятия почки…

– Я помогу.

– Нет, мы вдвоём не сможем.

– Да сможем, 11112! Сможем!

– Дай угадаю: потому что ты чувствуешь, что вообще всё можешь – верно? – глаза моего собеседника как будто улыбнулись мне. Он не высмеивал меня, но всё же то, что он не воспринимал всерьёз возможность нашего побега, а приговор, вынесенный нам оригиналами ещё до нашего прихода в этот мир, всегда воспринимал за неоспоримую истину, уже не в первый раз привело меня не только в смятение, но и в раздражение, граничащее со злостью. Мне необходимо было врезать ему отрезвляющую пощечину. Конечно не такую, какой меня приводили в чувства в пыточной, только ментальную, но такой силы, чтобы его пробрало до глубины души, которой у него, как и у меня – конечно же я этого никогда не забываю! – нет.

– Это я украла конверт Мортон.

От шока глаза 11112 округлились до предела, а его рот на несколько секунд замер в приоткрытом состоянии.

– Что ты сейчас сказала?

– Ты прекрасно расслышал мои слова. Действительно хочешь, чтобы я повторила?

Всегда аккуратный 11112 начал оглядываться по сторонам:

– Нет. Нет, не говори. Я услышал.

Меня неожиданно развеселила его реакция: обсуждение вероятности побега его так не пугало, как испугала новость об истинной причине исчезновения конверта Мортон. И здесь до меня вдруг дошло: да это ведь потому, что он с самого начала не воспринимал всерьёз даже саму мысль о возможности нашего побега, зато он всегда всерьёз опасался кары Мортон… Мои брови резко сдвинулись к переносице.

– Ты действительно это сделала? – в голосе друга звучал страх, но странный, как будто под этой эмоцией, как под тонким льдом, скрывалась какая-то более сильная, более важная стихия.

– Сделала.

– Что было в том конверте?

– Карточка.

– Карточка? – кажется он в очередной раз не поверил своим ушам.

– Думала, что там могут быть деньги оригиналов, но там оказался только кусок цветного пластика.

– Но если это даже не деньги оригиналов, тогда почему Мортон так взвинтилась, потеряв эту вещь?

– Ты ведь кое-чего не знаешь, я ещё не рассказала… Эту карточку ей дал какой-то незнакомец, оригинал, за то, что она отдала какому-то его заказчику клона 15935 на полный разбор.

11112 смотрел на меня ошарашенным взглядом. Он как будто пропустил мои последние слова мимо ушей.

– Ты собственными глазами видела, что делали с той полусотней клонов в пыточной, ты на собственной шкуре претерпевала пытки, и всё из-за какого-то никчёмного конверта с куском ничего не значащего пластика?! Ты позволяла происходить этому ужасу с другими, самолично переживала все это…

– Клонам всё равно, что с ними происходит или что с ними будет происходить. Даже тебе всё равно. Ты сам говорил: у нас нет душ, а наши тела ничего не значат для нас.

– А как же ты?!

– Я тоже клон.

– Но ты не такая, как мы!

– Что это значит?

– Тебе не всё равно, Ариадна!

От услышанного, выбранного мне собой же имени, меня покоробило, как будто что-то болезненно резануло по слуху…

– Моё имя одиннадцать тысяч сто одиннадцать, – я вдруг разозлилась. – Как же ты не понимаешь?! За владение этой карточкой Мортон разобрала на органы клона, одного из нас, такого, как ты и я! Просто потому, что хотела, просто потому, что могла! Ей нужна эта вещь больше всего на свете. Она так жаждет завладеть своей утратой, что поставила на кон всю свою репутацию и всю свою карьеру, которыми она так кичится. Ведь если оригиналы узнают, что́ она творит с телами их клонов, которые, по факту, являются их собственными телами… – я поджала губы, потому что вдруг поняла, что начинаю цитировать “карту” Джерома Баркера. – Только поэтому, потому что эта вещь так сильно нужна Мортон, потому что ради обладания этой вещью она разобрала одного из нас, я её ей не верну.

– Не возвращай ей и это, – 11112 неожиданно вложил в мою руку какой-то странный предмет чёрного цвета, прямоугольный и с отстегивающейся крышкой, размером с детский палец.

– Что это? – я растерялась.

– Запоминающее устройство, использующее в качестве носителя флеш-память, и подключаемое к компьютеру или иному считывающему устройству по интерфейсу USB.

– Не понимаю…

– В Миррор ведется видеозапись. Каждый этаж, каждая комната, даже туалеты, даже отделение Роудрига, даже… Те комнаты, в которых вас пытали. Все коридоры, каждый угол. Никто из клонов, похоже, не знает об этом…

– Мортон в разговоре с незнакомцем упоминала какое-то выключенное видеонаблюдение… Если так, значит она до сих пор не знает, что её конверт взяла я, только потому, что видеонаблюдение в тот день было временно приостановлено? – по моей спине пробежались неприятные мурашки. – Откуда у тебя это?

– Неважно. Спрячь, – 11112 вдруг забрал из моих рук эту странную вещь и засунул её во внутренний карман моего пиджака. При этом он продолжал говорить неприсущим ему, взволнованным тоном: – Важно вот что: на этой флешке записаны все издевательства Марисы Мортон, Эбенезера Роудрига и совсем всех оригиналов, работающих здесь. Издевательства над нами, клонами. Материал по тебе отсортирован отдельно, в папку под номером один – это мой тебе подарок. В ней совсем всё, что происходило с тобой в Миррор, вплоть до пыточной и сегодняшнего дня. Можешь удалить эту папку, и тогда никто не узнает, что ты отсюда, из Миррор. Но остальной материал… Обнародуй его. Обязательно обнародуй. Чтобы все оригиналы, а не только те, кто создал себе клонов, узнали правду о том, что здесь делали с нами, чтобы они не создали новый Миррор…

– Новый Миррор? О чём ты говоришь?..

Я смотрела на своего друга и не узнавала его. Он вспыхнул, как будто его схватила лихорадка, переносчицей которой всё это время являлась я, его глаза горели, его бледные щеки вдруг налились цветом, его руки сжались в кулаки… Внезапно я рассмотрела в нём такую бурю, какой до сих пор не обладала даже я. Это открытие неожиданно, но лишь в некоторой степени, напугало меня. Потому что та небезопасность, которая в эту минуту исходила от 11112, не то что превосходила всем известную мою небезопасность – она в корне отличалась. Он как будто мог… Как будто мог сделать что-то, что Джером Баркер назвал бы непоправимым.

– Слушай меня внимательно, – 11112 с неожиданной силой схватил меня за плечи, – наши спальные комнаты находятся на третьем этаже, через коридор тебе не пройти, так что будешь спускаться по пожарной лестнице…

– Сегодня.

– Нет, завтра.

– Завтра?! Почему завтра?! Ведь уже на послезавтра назначен мой полный разбор. И пожарная лестница не вариант – окна в туалетных комнатах прочно замурованы…

– Именно поэтому организуем побег завтра: нам нужно подготовиться. Сегодня не успеем. Завтра окно в туалетной комнате, в той, которая примыкает к твоему спальному залу, будет незаметно для всех вскрыто. Я позабочусь об этом, так что не проверяй, просто доверься. Ровно за час до полуночи – после отбоя пристально следи за голограммой часов на стене – ты отправишься в туалет, запрешь дверь изнутри и, выйдя через окно, по пожарной лестнице спустишься вниз. Как только окажешься на земле – не оборачиваясь беги к пристройке Баркера. Чуть левее от нее, на заборе уже будет висеть привязанным к столбу канат – об этом я тоже позабочусь. При помощи каната ты и переберешься через забор…

– Стой, что?.. Что значит “ты переберешься”? Ты ведь со мной.

– Нет. Ты побежишь одна. Не смотри на меня так. У меня слишком серьёзные изъятия, с такими не бегают…

– Тебе объявили ещё одно изъятие. Оно станет для тебя фатальным, и ты это прекрасно знаешь…

– Ты должна бежать, 11111. Должна, потому что не только можешь, но и хочешь. Дай мне только время на подготовку…

Меня вдруг осенило:

– Ты не один! – 11112 замер от моей громогласной догадки. – Конечно же ты собираешься организовать всё не в одиночку! Флешка с видеозаписями – где ты её достал? Как я конверт, увёл из-под носа какого-то наставника? Что ты творишь?..

– Одиннадцать…

– Флешка, вскрытие запаянного окна в туалете, канат через забор… Ты с кем? Кто с тобой? Та группа старших клонов-громил, с которыми ты в последнее время везде ходил, и с которыми я пересекалась на тайных занятиях по боевым искусствам Баркера?

– Это не важно, одиннадцать тысяч сто одиннадцать. Просто знай, что завтра ночью окно в туалетной комнате будет открыто и на заборе будет висеть канат. Мы позаботимся об этом…

– Вы?

– Не потеряй флешку…

Я резко схватила друга за руки, и с неприятием отметила их кажущуюся ледяной температуру:

– Ты должен идти со мной!

– Нет.

– Да, должен! Ты сможешь!

– Дело не в том, что я не могу, подруга, – глаза 11112 вновь покрылись поволокой, как будто бунтарского огня в них и не бывало. – Дело в том, что я не хочу.

Глава 15

Кажется ещё чуть-чуть, и меня всерьёз схватит озноб. Не из-за холода, хотя майская ночь и кажется прохладной. Я стою в тонкой пижаме, на моих ногах тонкие носки и тапочки с тонкой подошвой, пропускающие холод голого напольного кафеля, но потряхивать меня начинает всё-таки не из-за холода – из-за самого сильного переживания, которое мне только приходилось ощущать в своей жизни. Даже в пыточной, даже в шкафу с гвоздями внутри меня не возникало ничего подобного…

Что будет, если окно не откроется? Если оно, как и обычно, окажется замурованным?.. Целый день я только и думала об этом. Уже лежа в своей узкой кровати и беспокойно дожидаясь наступления двадцать третьего часа в подходящих к концу сутках, я неосознанно загоняла себя этой панической мыслью в тупик, но в итоге так и не загнала. Я сумела прийти к выводу, что в худшем случае потрачу немногим больше времени, но… Всё равно найду способ вытащить себя отсюда. До рассвета точно успею что-нибудь предпринять. Потому что с наступлением рассвета будет слишком поздно: либо эта ночь – моя последняя ночь перед разбором, либо эта ночь – мой первый шаг в пугающую неизвестность.

Решив наконец прекратить свои муки, вызываемые страхом перед закрытым окном, я коснулась замерзшими от переживания пальцами деревянной, выкрашенной в белый цвет и обшарпанной оконной рамы. Она на удивление легко подалась вверх. От радости я едва не прослезилась.

Лестница располагалась чуть левее от окна, без площади для залезания – необходимо было сразу из окна становиться на узкие ступени. Благо я всегда была очень ловкой и высоты, как это было у 11112, не боялась. Взявшись за металлическую перекладину лестницы одной рукой, я поморщилась от неприятного холода, источаемого металлом. Пять секунд – и я уже стою на лестнице обеими ногами и держусь за нее одной рукой. Второй рукой я несколько секунд пыталась закрыть окно, но оно никак не поддалось моим уговорам – заело. Решив наплевать на непредвиденную помеху, я начала поспешно спускаться вниз, при этом стараясь передвигаться как можно более беззвучно.

Между вторым и первым этажами я испугалась света, исходящего из примыкающего к лестнице окна на первом этаже, но заглянув в него сверху вниз, поняла, что тревога ложная: в аудитории никого не было. Скорее всего, какая-нибудь уборщица или наставница младших клонов уходя забыла выключить в помещении свет.

Спрыгнув на землю, я в считаные секунды переметнулась в густые кусты Еклунда, которые тот высадил здесь в самом начале весны – кустарники не принялись и теперь представляли собой заросли сухостоя, до которого руки ворчливого садовника, очевидно, не доходили.

Эта майская ночь оказалась заметно прохладнее своих сестёр: из моего приоткрытого рта вырывался едва уловимый пар. К тому же на улице оказалось темнее, чем могло бы быть: звезд на небе почти не видно, растущая и едва отражающая врезающийся в неё солнечный свет луна то выныривает из-за густых и беспокойно бегущих на север облаков, то заныривает в них обратно. Я бежала между петляюще высаженными кустами практически вслепую, на ощупь, по своей эйдетической памяти, и осознание того, что я могла бы бежать быстрее, нашептывало моему подсознанию наплевать на неудобные тапочки, но отсутствие у меня запасных носков останавливало меня от сброса этого балласта.

Пока я бежала к постройке Баркера, меня подбадривала мысль о том, что Эбенезер Роудриг, Мариса Мортон и еще пятеро значимых работников Миррор (лаборанты Роудрига) ещё на закате уехали в земли оригиналов. Кажется в столице случилось что-то срочное, но для меня причина их отъезда была не важна. Для меня сейчас важно было только одно – двух самых злых оригиналов именно этой ночью в Миррор нет, а значит, удача уже на моей стороне. По крайней мере, в этот час я надеялась на удачу не меньше, чем на свои быстрые ноги. Поэтому когда подбежав к пристройке Баркера и вставив заветный ключ в замочную скважину запертой двери я не смогла повернуть дверную ручку, по моей коже мгновенно разбежался холодок, а в душе всё перевернулось – они сменили замок!

Я попробовала ещё два раза. Дверь не поддалась. Я надеялась, что окно окажется открытым, но и оно было накрепко запертым.

С гулко колотящимся сердцем я огляделась по сторонам. Не рассмотрев в ночной темноте даже намеков на движения – только деревья, кусты, газон, спящее главное здание Миррор и спящие совсем вдалеке хозяйственные постройки – я снова врезалась взглядом в постройку Баркера. Этот пункт на моем маршруте мы с 11112 не обсуждали. Но он был необходим для меня. Бежать в тонких тапочках и пижаме через ночь по пустошам – это ли не самоубийство? Тем более на моей пижаме нашивка герба Миррор. Меня в таком виде сразу выловят и вернут, а затем и разберут… Нет, мне необходимо попасть внутрь этой постройки!

Сделав по три глубоких вдоха и выдоха, я согнула руку и, сделав выпад, резко выставила локоть вперед и разбила им тонкое стекло единственного окна – искать подручное средство для этого действия было бессмысленно, уборщики давно вылизали всю территорию Миррор от камней, веток и иного хлама. Мне по-любому пришлось бы разбивать собой: локоть – не худший вариант и, к тому же, защищенный пижамой…

Мне повезло – я не поранилась, хотя пижама и порвалась. Однако звук бьющегося стекла меня смутил. Оглядываясь, я поспешно вынимала из пазов рамы крупные остатки стекла. Вроде бы никакой реакции со стороны главного здания не последовало, но ведь прошло всего несколько секунд…

Внутрь постройки я буквально впрыгнула. Пробежав по битому стеклу, вслепую отодвинула шкаф в сторону… Ещё один страх – обнаружить выемку в стене опустошенной – к моему великому счастью не оправдался. Отбросив заветную сумку на пол, я начала поспешно раздеваться. Пижаму и тапочки, на всякий случай, забросила в выемку, в неоправданной надежде таким образом замести след. Можно было бы одеться поверх пижамы, для лучшего сохранения тепла, но пижама могла запросто связать меня с Миррор – я не могла так глупо рисковать.

Оставшись в одном нижнем белье и носках, я начала поспешно надевать на себя одежду из сумки: футболка, мешковатые штаны и кофта, кепка и, наконец, кроссовки, оказавшиеся такими удобными и мягкими, какими никогда не являлись те форменные ботинки, которые нам выдавали для пользования. Пока одевалась, на ходу срывала с одежды этикетки, находившиеся на ощупь.

Одежда пришлась мне по размеру. Это могло бы удивить меня и в очередной раз заставить меня задуматься над тем, зачем же Джерому Баркеру вдруг понадобилась девчачья одежда, но в этот момент я была так взбудоражена, что могла думать только о своих движениях.

Закрыв шкафом выемку в стене, спрятавшую мою пижаму, я поспешно схватила с пола сумку и замерла. Я долго думала о том, что мне сто́ит сделать с карточкой, которую Мариса Мортон получила за разбор клона 15935. Разрезать её или выкинуть где-нибудь за пределами Миррор – немудрые варианты. Потому что эта вещь определенно точно значима для Мортон, пусть я до сих пор и не поняла значения этой значимости. Уничтожать легко, а вот разобраться… Я решила разобраться.

Подойдя к столу, на котором стоял монитор компьютера наставника Баркера, я отодвинула его в сторону, нагнулась и начала вести пальцами вдоль высокого плинтуса. Спустя пару секунд пальцы коснулись выпуклости – карточка на один сантиметр выглядывала из-за плинтуса. Я резко выдернула её, поспешно открыла сумку, нащупала в ней сборник красиво сложенных слов и положила карточку в него. Когда книга вернулась в сумку и сумка была застегнута, я задвинула стол на место и вернулась назад к окну. Остановившись, я замерла и несколько секунд прислушивалась. Не до конца убедившись в том, что всё действительно тихо и действительно ли мою возню здесь никто не расслышал, я выпрыгнула в окно.

Снаружи было тихо. Если бы я прислушалась к этой тишине, возможно я бы почувствовала, что такая плотная тишина не может предвещать ничего хорошего, но у меня не было ни времени, ни желания слушать.

Я поспешно надела сумку на плечи таким образом, что она обратилась в превосходный по своему удобству рюкзак, поправила свой высокий хвост с четырьмя заплетенными косами, пропущенный через крепление кепки, и уже на ходу поднимала капюшон кофты, желая спрятать в нем голову, в которой роились мысли о том, что я скорее самоуничтожусь, чем позволю разобрать себя на запчасти – никто ни одного органа из меня не получит! – как вдруг…

Меня оторвало от земли… Оглушило… Швырнуло в сторону – так далеко, что я врезалась правой стороной туловища в забор!..

Оторвало – оглушило – швырнуло – всё одновременно… Затем выжигающе-яркий свет – странный звон в ушах – ночная прохлада словно в одно мгновение выжглась и на её место в одну секунду пришел пульсирующий жар…

Мой резкий вдох поразил меня своим жестяным хрипом, едва пробившимся сквозь металлический бой пульса-набата, ожившего мистическим существом в моих ушах…

Я не поняла, что произошло… Не поняла, что причиной моего “полёта” стала ударная волна… Не заметила, как рядом со мной осыпается опасная каменная крошка… Но врезавшись телом в забор, осев и только после этого открыв интуитивно зажмурившиеся глаза и отодвинув от лица предохранительно скрещенные предплечья, я наконец увидела невозможное… Ужасное… Непоправимое…

Миррор был в огне. Главное здание – ЦЕЛИКОМ – поглотило бушующее пламя! Как будто сами небеса разверзлись и послали на землю огненный столб или наоборот, огонь извергся из-под земли и теперь взмывал к небесам, которых не мог коснуться…

…За что?..

Part 2

Path

Глава 16

Звон в ушах всё ещё присутствовал, чрезмерно яркий свет ослеплял, жар обжигал голые участки кожи, горячий воздух заполнила гарь, отчего дышать стало еще сложнее. Я сидела наверху уцелевшего забора и видела не просто огонь – я видела стихию, целиком поглотившую не просто громадное, трехэтажное здание, но живое существо, доживающее последние минуты своей жизни в ужасающей агонии. Внутри этого существа остались другие, бывшие ещё более живыми существа. Сотни оригиналов. Тысячи клонов. Все они там… Внутри. Там был и 11112.

“… – Люди затевают войны, войны подразумевают бомбардировки, бомбы попадают в любые здания, могли бы попасть даже в Миррор. Или утечка газа. Вдруг пока все спят, газ распространится по всем вентиляционным шахтам и трубам, и откуда-то вдруг возникнет искра, например, кто-то захочет запустить фонарик и попробует поджечь его…

– С чего вдруг кому-то запускать фонарик ночью, когда все спят? Ну у тебя и воображение, 11112”.

Нет…

Если он – он был не один! те парни Баркера были с ним! – планировал всех взорвать – даже себя! – значит ли это, что он не исключал из своего плана и меня тоже… Я сама себя “непредвиденно” исключила. Сказала, что сбегаю… Совпадение. Везение. Он бы вместе со всеми взорвал и меня?.. Неважно, каким образом он – они! – смогли осуществить ЭТО – важно, что 11112 не исключил из плана всесожжения даже себя и – неужели?! – меня.

Я до боли прикусила нижнюю губу и сразу же ощутила, как из правого уголка не до конца зажившей губы засочилась кровь. Вкус крови отрезвил меня. Пора было исчезать. Как можно скорее. Потому что очень скоро здесь появятся оригиналы – их будет очень много, а я одна…

Спрыгнув с забора, я в три прыжка сняла со столба канат, которым 11112 милостиво или заботливо помог мне, скрутила его и перекинула назад на территорию Миррор. Оглядевшись по сторонам, я поняла, что с этой стороны забора, кроме поля и гор, поглощенных темнотой, ничего нет. Как и говорил Баркер: пустошь на многие мили. Плохо это или хорошо? Это не важно. Главное: успеть потеряться настолько хорошо, чтобы меня сначала не успели, а после вообще не смогли найти.

***

Сначала я бежала. Потом шла задыхаясь. Думала, что буду находиться в движении всю ночь напролёт, но незадолго до рассвета моё привыкшее к темноте зрение вырвало из ночи чёрные силуэты одной большой и трех низких построек. Я смогла достигнуть их только с первыми рассветными сумерками, предвещающими пасмурное утро.

Передо мной был явно обжитый дом, к которому примыкали хозяйственные постройки. У одной из построек были приоткрыты ворота – кажется, их левая часть была сломана. Недолго думая, я проскользнула в щель между ворот и сразу же увидела странный автомобиль: в кузове всего два места, сзади пристегнут короткий прицеп, обтянутый серо-зеленым тентом. На похожих, но всё же не таких машинах, в Миррор иногда заезжали “вспомогательные” работники вроде электриков или сантехников…

Я шла почти всю ночь и сильно устала. Мне крупно повезло, что этой ночью и всю неделю перед этим в округе не было дождей – иначе бы мои ноги точно промокли в такой рыхлой траве, по которой мне пришлось шагать. После такого беспощадного марш-броска очень сильно хотелось есть, но ещё больше хотелось пить. Поэтому когда я увидела в салоне машины бутылку с водой, я решила, что добуду её любой ценой, и уже подняла с пола какое-то полено, чтобы разбить им окно водительской двери, но мой затуманенный разум вовремя включился – я решила проверить, заперта ли дверь… Она оказалась незапертой.

Забравшись в кузов машины, я откупорила под завязку полную пол-литровую бутылку и, не задумываясь о последствиях, полностью осушила её. Решив, что пустая бутылка может привлечь внимание больше, чем её отсутствие, я забросила её в свой рюкзак, и принялась осматривать салон. Кресла обшарпанные, обивка потолка в пятнах и пыли, ключа от зажигания не нашлось ни под солнцезащитными козырьками, ни в бардачке. Зато в бардачке нашлись другие вещи: резиновый мячик, брелок в виде звезды, какие-то таблетки и пузырьки, и одна фотография в скромной деревянной рамочке. На фотографии, по-видимому, была изображена семья оригиналов: мужчина лет сорока, женщина немногим младше, два мальчика погодки – лет десять-девять – и девочка лет четырех. На задней части рамки было выведено красными чернилами, неровным, возможно детским почерком: Карл и Сельма Юханссон, и их дети Пэр, Элиас и Элла.

Я положила фотографию назад в бардачок и закрыла его. Выйдя из машины и аккуратно прихлопнув дверцу, я огляделась по сторонам и быстро нашла место для своего укрытия: за большими жестяными бочками, стоящими на деревянных поддонах. У меня не было плана, я просто очень сильно устала и хотела передохнуть. Зайдя за бочки, я уселась на деревянный поддон, прикрыла глаза и, заставляя себя не думать о пробирающей прохладе, не заметила, как впала в лёгкую дрёму.

Прошло не больше часа, когда я открыла глаза из-за того, что услышала приближающиеся к пристройке мужские голоса:

– Видел дым в стороне Миррор. Что-то случилось в этом злачном местечке прошедшей ночью?

– А по-твоему просто так пожарные машины этой ночью разъездились мимо твоей забытой цивилизацией фермы?

– Ты пожарник, ты мне и скажи.

Мужчины остановились у входа в постройку, в которой я затаилась. Я резко пригнулась ещё ниже. Они же не торопились входить.

– Там всё подорвалось, Карл. Подчистую. Ни единой спасшейся души. Всё, что там было, сгорело дотла, пока мы доехали: расплавилось всё стекло и даже кирпичи.

– Да ты что!..

– Я чего остановился – контейнер Сельме вернуть. Поблагодари жену за заботу, передай, что Ида была в восторге от её лазаньи.

– Ну ладно-ладно…

– А ты что, в город собрался?

– Ну да, нужно свои поделки в лавку завести, гонорар за предыдущий месяц забрать, да кое-что из продуктов прикупить.

– Сельма и дети, наверно, предвкушают семейную вылазку.

– Да нет, я сегодня один. Мальчишки притащили из школы кишечный грипп, так что мои уже третий день на карантине.

– Ну ладно, я, в таком случае, заходить не буду, да и рано ещё для гостей.

– Слушай, а что там конкретно произошло?

– Где?

– Да в Миррор.

– Да пока ещё не установили. И, сдается мне, официальная версия будет очень сильно отличаться от реальной. Ну, хорошего тебе дня.

– И тебе, Йорген… И тебе…

Один мужчина ушел. А второй зашел в пристройку.

Мужчина открыл прицеп и стал загружать в него большие ящики, в которых лежали странные деревянные вещи, очевидно, ручной работы. Он загрузил одиннадцать ящиков и уже хотел взяться за двенадцатый, когда где-то на улице женский голос окликнул его по имени. Мужчина вышел из пристройки и зашагал в направлении дома. Это был мой шанс.

Резко вынырнув из своего укрытия, я подбежала к прицепу, запрыгнула в него и, подвинув правую стену из трех ящиков, втиснулась между ними и задней стеной прицепа…

Мужчина вернулся уже через минуту. Загрузив в прицеп двенадцатый и, судя по удару, самый тяжелый ящик, он закрыл прицеп, говоря себе под нос явно довольные слова: “Какая же ты хорошая”.

Он ничего не заметил…

Через несколько секунд машина завелась, тронулась с места и поехала сначала по кочкам, потом, очевидно, по ровной дороге, но уже спустя три минуты неожиданно остановилась. Выглянув в тонкий разрез матерчатой обивки прицепа, я увидела табличку с двумя непонятными и одним понятным словом: “КПП. Блокпост. Досмотр”.

Глава 17

– А ты не в курсе?

– Ты ведь знаешь, что до этой клоновской богадельни от моего дома больше десяти километров, – голоса звучали прямо у меня за спиной. – Ночью же произошло, мы спали, хотя Сельма и говорит, что посреди ночи проснулась от шума. Говорит, что было ощущение, словно бахнуло что-то вроде фейерверка, но в окно она не выглядывала.

– Если бы выглянула, увидела бы незабываемое зрелище: огненный столб возвышался до самого неба. Такая картина была, что даже здесь видно было. У новенького от ужаса зубы свело. Теперь наверняка останемся без работы, ведь охранять то, как выразились пожарные, ничего не осталось: только пепел да обугленный камень, – не успел хриплый мужской голос договорить эти слова, как прицеп открыли! От паники я вся сжалась, будто снова оказалась в ящике, утыканном гвоздями… – Говорят, там все стекла расплавились. Не будет здесь больше блокпоста, помяни моё слово. Уже завтра снесут.

– Да брось, наверняка вас оставят, нужно ведь как-то сдерживать прессу.

– Да уж, кто ж вашу семью убережет от этих назойливых мух, если не мы с новеньким. Нет, конечно может ещё какое-то время нас и подержат на этой мили, а потом точно ликвидируют, если только восстановить сгоревшее не захотят… Что, Карл, всё строгаешь?

– Хочешь прикупить себе чего-нибудь из этого добра? – они начали двигать ящики! От нахлынувшего ужаса я зажмурилась до боли в глазах…

– У меня за десять лет службы здесь уже весь дом обставлен твоим добром, дружище, – ящики перестали двигаться! – Попридержи себе, да и продай повыгоднее в городе. Езжай уж, а то вон, слышишь, мигалки.

– Полиция, что ли?

– Не первая колонна. Скоро будут здесь. Давай езжай, пока еще не обратили внимание на твою скромную персону.

– Ну, если остановят, так мне нечего скрывать.

Прицеп захлопнулся. Водитель неспешным шагом вернулся за руль. Шаги второго мужчины остановились где-то сбоку от меня. Секунды потекли страшно медленно, но вот машина снова завелась и снова тронулась с места…

Мигалки звучали всё ближе и ближе, и уже совсем впритык… Их было много. Так много, что от их звучания мне начало резать уши, но я не стала прикрывать их ладонями, чтобы не признавать своего испуга. Я думала, что эти мигалки не пропустят, остановят, вытрясут меня наружу, будут допрашивать, потом по-настоящему пытать – с гвоздями! – после чего обязательно разберут моё тело на кусочки, которые раскладут по морозильным камерам… Но ни один из моих страхов на сей раз не свершился. Всё прошло по-другому.

Мы ехали больше получаса. Я выглядывала через щель обшивки прицепа и видела только асфальт, и пустырь: ни одного дома, ни одного человека, ни одной машины, только трава, возвышенности, впадины, странные знаки на металлических столбах… Значит Баркер не врал и не преувеличивал, когда говорил, что Миррор располагается вдали от цивилизации… Располагался.

Погода продолжала ухудшаться, снаружи всё больше темнело, из-за скорости в прицепе сильно похолодало. Прижавшись спиной к стене, я спрятала руки в длинных рукавах кофты, а затем засунула их под мышки. Примерно спустя пять минут после этого, мы вдруг начали по чуть-чуть останавливаться и вскоре совсем остановились. Я сразу же услышала человеческие голоса и приникла глазами к щели в матерчатом каркасе прицепа: мимо машины проходила молодая девушка с ребёнком, который, судя по его возрасту, не мог быть её собственным.

– Матильда, подожди же, у меня развязался шнурок!

– Из-за тебя мы опоздаем на автобус! Если бы ты раньше проснулся, а не играл до полуночи в приставку…

От слова “автобус” меня запоздало закоротило. Машина снова тронулась с места, девушка с мальчиком исчезли из вида, я мгновенно вскочила на ноги и, поспешно переступая через ящики, направилась в хвост прицепа. Отстегнув край материи, я уже представляла, как буду выпрыгивать на ходу, и надеялась, что мне повезет не переломать себе костей, как вдруг машина снова начала тормозить. Дождавшись полной остановки, я поспешно спрыгнула на асфальт и машинально пробежала двадцать метров вперед. Резко остановившись, я обернулась и увидела, как водитель уже стоит у прицепа и с недоуменным видом осматривает приоткрытую материю. Заметив, что он начинает поворачиваться, я резко отвернулась и сразу же увидела, как девушка с мальчиком переходят дорогу по направлению к большому зелёному зданию, на крыше которого большими красными буквами было начертано заветное слово “АВТОСТАНЦИЯ”.

Сразу после этого мой взгляд выхватил ещё больше деталей. Вокруг меня развернулось нечто невообразимое: много одноэтажных домиков, огоньки, знаки, гирлянды, слова, цифры – все краски покрыты серостью, рожденной пришедшими с севера тучами. Рассматривать всё это диво было некогда: мальчик с девушкой скрылись в здании, а я слышала, как девушка отчётливо сказала раздраженным тоном о том, что они опаздывают на автобус… Автобус. На него можно опоздать? Нужно успеть!

Девушки с мальчиком нигде не было. Но зато были автобусы: целых два! Стояли припаркованными к зданию. Такие большие, что даже не верилось…

Засунув руки в карманы кофты, я начала разглядывать эти интересные машины – как они, такие большие, не опрокидываются? А вдруг сейчас возьмут и уедут? Мне нужно уехать с ними, чтобы оказаться как можно дальше от Миррор или, вернее, от того, что от него осталось.

Я снова начала осматриваться по сторонам в поисках девушки с мальчиком, и вдруг мой взгляд зацепился за молодого мужчину. Он вёл на поводке настоящую собаку! Его образ как будто с фотографии глянцевого журнала сошёл, только мужчина был не красавцем, а самым обыкновенным и в придачу заметно невыспавшимся оригиналом.

Мужчина подошел к странному окну, выпускающему из стены тусклый голубоватый свет. Я стала наблюдать.

Он что-то положил в выемку под окном. В ответ ему выдали какую-то бумажку. Приняв её, он направился в сторону автобуса, и в этот момент меня словно громом поразило: над окошком мерцали белым светом буквы, сложенные в слово “касса”. В голове зазвучало эхо воспоминаний:

“– А где оригиналы берут эти билеты?

– Я же сказал, покупают за деньги. В специальных кассах”.

Это ведь касса?! По крайней мере, именно это слово настораживающе-неуверенно мерцает над этим окном. Значит, это так… Нужно пробовать, иначе не узнаю.

Глава 18

Под звук накрапывающего дождя я достала из рюкзака все деньги Баркера, что у меня были, искренне надеясь на то, что их хватит на билет, но ещё больше надеясь на то, что передо мной именно та самая касса, которая мне нужна – с билетами на эти большие машины, называемые автобусами.

Натянув кепку на лоб и сдвинув брови, я наигранно уверенным шагом подошла к тускло освещенному окошку и сразу же опешила от странной картины: по ту сторону окна сидела женщина, несомненно оригинал, а её коротко подстриженные волосы… Они были такими ярко-красными, что в солнечную погоду от такого цвета могло бы резать глаза! Таких волос в Миррор ни у кого не было: ни у клонов, ни у оригиналов. Это зрелище настолько поразило меня, что я даже не поняла того, что разглядывая прическу незнакомки, замерла с приоткрывшимся от удивления ртом. Мне повезло, что распространительница билетов на автобусы оказалась сонной, в противном случае она бы обратила внимание на мой растерянный взгляд.

– Куда желаете уехать? – тяжело вздохнув через подавленный зевок, совсем незаинтересованным тоном задала неожиданный вопрос женщина, явно обращаясь ко мне.

От ещё большей растерянности я забегала взглядом по окну и вдруг выхватила на его правой стороне приклеенную карту.

– А куда можно? – наконец отозвалась неожиданным ответом-вопросом я.

– Как куда? Да хоть в Норвегию или в Финляндию.

Я читала книги по географии и хорошо знала названия, и расположение практически всех стран мира.

– Нет, в Норвегию и в Финляндию мне не нужно, – вспомнив слова наставника Баркера, касающиеся паспорта, я непроизвольно нахмурилась.

– А куда тебе нужно-то? – Я окончательно растерялась. Не дожидаясь от меня внятного ответа, женщина решила продолжать говорить: – Из ближайшего есть билеты на автобусы до Йокмокк и Лулео.

Мой взгляд впился в большую красную точку на карте. Кажется, я только что узнала, куда именно мне хочется – в эту точку.

– А в Стокгольм можно?

– Конечно можно. Но единственный автобус до Стокгольма будет только через четыре часа, плюс одиннадцать с половиной часов придётся провести в пути.

– Отлично, давайте Стокгольм.

– Уверена? Быстрее будет добраться до столицы на скоростном поезде – всего за четыре часа. Старт с железнодорожного вокзала как раз через два часа. Ты местная? Знаешь, где находится местная железнодорожная станция?

Мой пульс начал учащаться:

– Нет-нет…

– Не местная?

– Нет, не то. Мне не нужен поезд. Мне нужен автобус.

– Любой каприз за твои деньги, милая.

– Да, у меня есть деньги, вот, – я показала деньги собеседнице.

– Сейчас оформлю билет, – она сказала заветное слово “билет!” – Положи деньги, – с этими словами она выдвинула вперед странную выемку под окном. Стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, хотя в эти секунды внутри меня всё дребезжало, словно расстроенный оркестр, я положила в выемку бумажку с самым большим номиналом – сотку. Женщина сразу же задвинула выемку обратно к себе. – Слишком большая купюра, поменьше не найдётся?

Кажется я онемела от переживания и стараний сохранять невозмутимость лица, отчего, не произнеся ни слова, я лишь показала собеседнице бумажку с цифрой пятьдесят.

– А ещё меньше?

Я показала бумажку с цифрой десять, надеясь, что моё лицо не начинает бледнеть от напряжения.

– Десяти не хватит.

– Других денег нет, – мой голос едва не сорвался на сиплую тональность.

– Давай пятьдесят, – тяжело вздохнув, она вернула сотенную купюру в выемку, затем выдвинула её обратно мне. Я забрала сотку и положила пятидесятку. Она приняла её. Затем положила в выемку три яркие бумажки с цифрой пять и ещё какой-то кругленький и сплюснутый металлический предмет, после чего поверх положила какую-то картонную вырезку и вернула всё это мне. – Отправление автобуса в двенадцать тридцать с первой платформы, – женщина указала рукой куда-то мимо меня. Обернувшись, я увидела подвешенные на столбах цифры от одного до десяти. Видимо, так оригиналы нумеруют парковки. – Прибытие в Стокгольм ровно в полночь.

– Спасибо, – не забыла поблагодарить я, хотя в эти секунды и находилась в состоянии серьёзного стресса.

Отойдя от кассы, я посмотрела на свою ладонь. Три одинаковые бумажки с идеально отпечатанными на них пятёрками – деньги. Но что такое эта глянцевая картонка и что за металлическая штучка с выгравированной на ней двойкой с одной стороны, и странным выпуклым рисунком на другой стороне?

Сначала я думала дождаться автобуса возле первой платформы, на которую указала мне женщина с красными волосами, но усилившийся дождь загнал меня вслед за немногочисленными оригиналами внутрь здания автостанции. Внутри автостанции обнаружилась незамысловатая обстановка: живые цветы в больших горшках, ряды пластиковых стульев, вдоль стен странные аппараты с едой и напитками, которые неизвестно как взять правильным, то есть оригинальным способом. За четыре часа ни один оригинал к этим аппаратам так ни разу и не подошел, и я не смогла понаблюдать за тем, как они пользуются этими изобретениями с пищей, а тем временем в моём животе начинало всё чаще урчать – я не ела со вчерашнего вечера, преодолела большое расстояние пешком, много переживала… И тем не менее до сих пор мне совсем не хотелось есть, но стоило мне увидеть еду в застекленных аппаратах, как мозг сразу же среагировал и желудок заурчал. Отведя взгляд от пищи, я начала гипнотизировать носки своих грязных, но всё ещё сухих и очень удобных кроссовок, и практиковаться в упражнении “боли нет”, заменив боль на жажду. Спустя какое-то время мне определенно точно удалось добиться некоторого успеха в этом упражнении – мне как будто перестало хотеться есть…

Я вышла из здания за полчаса до прибытия автобуса к первой платформе – очень сильно боялась пропустить его. Когда автобус прибыл и открыл свои огромные двери, я не решилась зайти первой – для начала пропустила трёх женщин, после чего, по их примеру, взошла по ступеням вверх. Оригинал, сидящий за рулем этой громадины, неожиданно встретился со мной взглядом и ещё более неожиданно улыбнулся мне. В растерянности я лишь поджала губы в подобии улыбки и поспешила пройти вглубь салона. Для верности я дошагала почти до конца салона и в итоге заняла место напротив закрытой задней двери, таким образом обезопасив себя от соседей справа. Поставив рюкзак-сумку под ноги, я занялась наблюдением.

Помимо меня и трёх женщин, зашедших в автобус первыми, в салон зашли ещё пятеро: компания из трёх мужчин разместилась на передних сиденьях; подросток лет четырнадцати, со странной аппаратурой на ушах, издающей приглушенные звуки, прошествовал до самых задних сидений и разместился на них; впереди, через ряд сидений от меня, остановилась миниатюрная старушка, которая, заняв выбранное ею кресло, как будто совсем исчезла.

Несколько минут в автобус больше никто не заходил, а потом вдруг зашла красивая молодая женщина, может быть немногим старше тридцати лет, с тремя разновозрастными детьми. На внешний вид старшей девочке могло быть около восьми лет, мальчику около шести и ещё одной девочке года четыре. Все светловолосые и какие-то необычные… Оригинальные.

Они подошли впритык к моему месторасположению и начали занимать места в ряду напротив:

– Эльза и Оскар, вы садитесь вместе, а я сяду с Алисией.

– Да, мама, – отозвалась старшая девочка, сразу же занявшая место у окна напротив меня. Мама – какое необычное слово…

– Мама, посмотри, у этой девушки очень красивые волосы, – заговорила младшая девочка, которую женщина продолжала держать на руках. Переведя на неё взгляд, я вдруг поняла, что ребёнок в упор смотрит на меня и при этом указывает своим пальцем в моём направлении. – Правда красивые? Такой длинный и густой хвостик, а в нём пышные косы. Заплетёшь мои кудряшки так же?

Я растерялась. Женщина, вслед за своим ребёнком, обратила на меня внимание. И вдруг заулыбалась:

– И вправду очень красиво, заплету тебе так же, как только приедем в Стуруман к бабушке с дедушкой.

– И глаза у неё красивые, такие большие, как у принцессы…

Я попыталась улыбнуться в ответ то ли женщине, то ли девочке на её руках, но сразу же отвела взгляд в окно, что, возможно, было слишком поспешно.

– А папа в Стурумане будет нас встречать? – девочка наконец перебросила своё внимание на мать.

– Папа приедет туда только завтра.

– И мы будем есть торт?

– И карамель! – откликнулся мальчик.

– И леденцы-ы-ы… – протянула старшая девочка.

Женщина по очереди погладила старших детей по головам, попросила их вести себя тихо, после чего с младшим ребёнком разместилась на соседствующих с местами старших детей креслах. Я же вся вжалась в своё место, при этом неосознанно сжав кулаки и зубы.

Эти оригиналы сказали, что у меня слишком красивые волосы и глаза – это плохо? Это может меня выдавать? Дело в густоте, в длине или в цвете? Для оригиналов такие волосы и глаза ненормальны? Не может быть, чтобы были ненормальны, я ведь клон – фактическая копия оригинала… Что такое “принцессы”? Я сильно отличаюсь? Привлекаю ли своим видом внимание? Мне определённо точно нельзя никому смотреть в глаза – по глазам оригиналы могут понять, что я бездушная, догадаться, кто я есть на самом деле, а значит словить и снова изолировать меня от себе подобных, чтобы потом разобрать на детали для своих организмов…

Я очень сильно напряглась. Настолько, что не заметила, как забыла дышать. Когда же автобус начал закрывать двери, я едва сдержалась, чтобы не спрятать своё лицо в ладонях. Я в запертом пространстве! Одна в окружении множества оригиналов! Но это не шкаф с гвоздями… Всё будет хорошо… Всё будет хорошо… Всё будет хорошо…

Стоило автобусу сдвинуться с места, как моё напряжение начало отходить на второй план. На первый проступил неожиданный восторг: я никогда прежде не передвигалась на такой высоте над землёй, на такой огромной машине, с таким большим окном, которое, наверное, может выдавиться наружу… Я отпрянула от окна, но потом решила, что это глупость, и вернулась к нему с мысленной установкой: “Тебе нечего бояться. Самое страшное позади. Это просто дети оригиналов. Просто взрослые оригиналы. Просто окно, которое точно не выдавится, иначе выдавилось бы уже давно, ещё до твоего появления в этом автобусе. Впереди Стокгольм. Ты увидишь Стокгольм, одиннадцать тысяч сто одиннадцать! Представляешь?! 11112 и 11110 ни за что бы не поверили в такое…”.

От мыслей об ушедших друзьях мне резко стало грустно. Но я сразу же попыталась подбодрить себя замечанием о том, что кресло сбоку от меня никто не занял, а значит мне не придется весь путь до Стокгольма прятать свои бездушные глаза под кепкой.

Вскоре я с головой ушла в поглощение глазами тех картин, которые показывало мне автобусное окно. Благодаря этому интересному занятию, дарящему столь много необыкновенных впечатлений, я почти забыла переживать.

Глава 19

Автобус несколько раз останавливался в разных городах, названия которых красовались на прямоугольных табличках при въезде в них, что я поняла по словам девочки, сидящей напротив – она зачитывала название каждого города и сообщала сидящему рядом с ней мальчику, в какой именно город въезжает наш автобус.

На первой остановке никто в автобус не зашел и никто из него не вышел. На второй вышли мужчины, сидевшие на первых креслах, и зашел один совсем старый оригинал. На третьей остановке вышла женщина с детьми. Девочка на руках у женщины заулыбалась мне и помахала рукой, пока её уносили к выходу. Растерявшись, я едва улыбнулась и взмахнула рукой ей в ответ, но поспешно вернула своевольную руку обратно себе на ноги и, посмотрев на неё, отчего-то расстроилась и начала водить пальцами по грязному лейкопластырю на своих сбитых пальцах. Вскоре на улице послышались радостные возгласы. Выглянув в окно, я увидела, как дети и женщина обнимаются с каким-то очень высоким и широкоплечим мужчиной, на фоне которого все они выглядели очень маленькими и хрупкими. По крикам детей я поняла, что это и есть отец семейства, появление которого на автостанции, видимо, стало для них приятным сюрпризом.

Автобус снова тронулся и оставил эту красивую семью оригиналов позади. Я с облегчением выдохнула: в салоне стало меньше людей и совсем не осталось самых шумных из них – детей.

Виды за окном поражали моё сознание. Конечно, я видела фотографии в мониторе компьютера наставника Баркера и картинки в учебниках по географии, но увидеть подобное собственными глазами было поистине чем-то невероятным: горы, реки, какие-то животные – наверное, коровы, и точно овцы, козы, и даже пара лошадей, – необычные автомобили, странные знаки на железных столбах, поражающие своей архитектурой города, много разноцветных огней, расплывающихся в окне из-за проливающегося снаружи дождя. В салоне было немного прохладно, но кофты мне всё ещё хватало для того, чтобы чувствовать себя комфортно при такой температуре воздуха. После седьмой остановки, на которой в салон зашли пять молодых девушек, один мужчина и один подросток со странными волосами малинового цвета, и ещё более странными железками, торчащими прямо из его губ, я не заметила, как начала дремать и вскоре впала в глубокий сон, что не стало для меня удивительным, ведь я не спала всю прошедшую ночь и при этом преодолела большое расстояние пешком, в дополнение к чему испытала внушительную дозу стресса за достаточно короткий промежуток времени. Моему организму просто необходимо было отдохнуть, так что он взял для себя тайм-аут не посоветовавшись со мной.

Когда я проснулась, электронные часы, горящие красным светом на потолке чуть дальше по коридору, показывали пять часов ровно. Серость за окном сгустилась ещё больше, спина вдруг разболелась – не стоило мне опираться на нее в одном положении так долго, побои ещё некоторое время будут давать о себе знать именно тягостным нытьём спины. Упершись лбом в кресло напротив, я тяжело выдохнула – спина меня сейчас явно не щадила. В такой позе я проехала ещё примерно пять минут, после чего, почувствовав остановку автобуса, выглянула в окно. Мы снова въехали в какой-то город. Женщина из кассы сказала, что в Стокгольм автобус прибудет ровно в полночь – нельзя пропустить этот момент, а значит, лучше больше не засыпать.

В салон зашли трое: двое мужчин старше тридцати лет и одна женщина, ещё более старшая. На женщине была странная безрукавка ядовито-зеленого цвета. Мужчины расположились на местах, на которых прежде сидела женщина с детьми, а женщина в безрукавке стала подходить к каждому, кто был в салоне – она у всех требовала предъявить свои билеты. Все протягивали ей что-то, она что-то возвращала им назад. Я напряглась и на всякий случай достала из внутреннего кармана кофты глянцевую картонку и металлический кружок, которые выдала мне женщина из кассы.

– В каком веке мы живём? – проворчал один из мужчин, от которого несло резким, неприятным запахом, похожим на тот, который иногда исходил от наставника Баркера, когда накануне он слишком много пил из своей фляжки. – Когда уже врубят электронную систему?

– Ты же в курсе, что со следующего месяца будет работать обновленная система, вот тогда и прекратится твоё ворчание на тему контролёров.

Женщина подошла к ним, взяла у них что-то, что-то вернула. Я не смогла увидеть, что именно. Поэтому решила просто предоставить ей сразу всё: металлический кругляшок прикрыла картонкой и таким образом протянула ладонь. Она взяла только картонку. Отсканировала её странным аппаратом и вернула мне. Металлический кругляшок ей не понадобился. Она дошла до конца салона, разбудила подростка со странной аппаратурой на ушах, попросила его предоставить билет. Значит, глянцевая картонка и есть билет. Я повнимательнее присмотрелась к нему, но в этот же момент над моей головой грянул небесный гром, и я неосознанно поспешила спрятать заветный билет во внутреннем кармане кофты, не забыв спрятать и металлический кругляшок.

– Фолке, слышал новости о том доме уродцев, о Миррор? – вдруг прохрипел один из двух зашедших на этой остановке мужчин, тот, который сидел у прохода, по диагонали от меня. По коридору между нами, по направлению к выходу из автобуса, прошагала женщина, проверяющая билеты. Я вся сжалась: они знают о Миррор, хотя мы уже отъехали от него так далеко!

– Да все уже знают, – отозвался другой мужчина, выглядящий более спокойным.

Он сказал “все знают”?!

Я едва сдержалась, чтобы не начать оглядываться по сторонам, чтобы проверить, не сверлят ли моё место любопытными и неоспоримо-одухотворенными взглядами все присутствующие здесь оригиналы.

– Что думаешь по этому поводу?

– Какой-нибудь несчастный случай, должно быть. Бедняги.

– А я думаю, что туда им всем и дорога! Прямо в пекло, прямиком в пучину огненной геенны! И людям, что там работали, и тем более этим существам, клонам! По-другому не могло и быть, ведь само существование этих уродцев противоречит самой природе!

– Успокойся, Ларс, успокойся. Не забывай, что ты в общественном месте. Не стоило тебе пить сегодня…

Мужчины резко замолчали. Я же натянула козырек кепки на самые глаза и слегка приспустилась на кресле, уверенно проигнорировав болящую спину.

Этот оригинал очень сильно ошибался по поводу пекла. Туда клонам путь закрыт – вход исключительно для оригиналов. Мы ведь бездушны, а путешествовать по параллельным мирам могут только души. Зато по этому миру у нас, как выяснилось, есть возможность перемещаться…

Громкие оригиналы вышли уже на следующей остановке, случившейся через полчаса. А я всё продолжала думать о душах миссис Франссон, миссис Маттссон, миссис Лундберг, мистера Еклунда… О душе Джерома Баркера. Они, должно быть, разминутся в потустороннем мире. Не может ведь душа Баркера попасть в пекло. Как не могут попасть в рай все остальные души оригиналов, обитавших в Миррор. Такие же правила загробного мира? По делам их воздастся им? Я не желала никому пекла. Даже тем, кто пытал меня. Просто расставляла факты по полочкам. Согласно этим фактам, наставник Джером Баркер не мог угодить в неправильное место, хотя при жизни, похоже, он пару раз и заблуждался, и попадал “не туда”: сначала на войну, потом в Миррор…

Куда попаду я?

Глава 20

Автобус остановился в 00:09. Я уже всерьёз начала переживать из-за того, что полночь уже миновала, а автобус всё продолжал движение: по тем огням, что развернулись за окном, было ясно, что мы въехали в очень большой город, название которого я не рассмотрела на въездной табличке. Когда же в салоне включился свет и водитель по громкоговорителю объявил, что мы прибыли в Стокгольм и этот пункт назначения является конечным, с моих плеч словно целая гора свалилась.

Я вышла из автобуса вместе с пятнадцатью оригиналами, сразу же разошедшимися в разные стороны. Ещё до того, как сесть в этот автобус, я понимала, что мне некуда идти – конечного пункта назначения у меня нет. Поэтому, оказавшись на улице, я не почувствовала растерянности, хотя сразу же ощутила дискомфорт из-за места, в котором очутилась. Несмотря на позднее время суток, электрических огней, машин и оригиналов здесь было столько, что моя голова могла бы закружиться от всего этого пульсирующего и движущегося разнообразия. Впрочем, я быстро смекнула, что меня больше подкашивают голод и жажда, нежели большое скопление оригиналов и огней. Надев на голову капюшон и пряча под кепкой глаза, способные выдать моё бездушие, я зашла в здание автостанции, после чего интуитивно зашагала в сторону аромата еды. Так я оказалась у необычного помещения, подписанного словами “Круглосуточное кафе”. Я понимала, что такое “круглосуточное”, но не знала, что такое “кафе”, хотя это слово отдаленно сочеталось со словом “кофе”. Увидев, как высокий и бритоголовый оригинал протягивает женщине деньги, в ответ на что она отдает ему что-то съестное, я быстро смекнула, как работает эта система.

Подойдя к витрине с едой, я начала читать незнакомые мне названия странных блюд: “пирожки с повидлом”, “пирожки с картофелем”, “пирожки с творогом”, “пирожки с грибами”…

– Чего пожелаете? – женщина старше тридцати пяти лет, блондинка в странной голубой шапочке и такого же цвета униформе приблизилась ко мне с другой стороны витрины.

Сдвинув брови, я заговорила уверенным тоном, но не стала смотреть на собеседницу, чтобы не встречаться с ней взглядом:

– Можете дать мне еды на все эти деньги? – я протянула собеседнице сотку, пятидесятку и три пятерки. Пересмотрев их, она сказала:

– Хватит на двенадцать пирожков и двенадцать порций чая. Сами видите, цены у нас кусаются.

Я сдвинула брови, не поняв, что может значить выражение “цены кусаются”.

– Вам каждого пирожка по одному?

– Да, давайте по одному, – поспешно согласилась я.

В итоге женщина отдала мне бумажный пакет с двенадцатью пирожками и двенадцатью маленькими бутылочками, содержащими в себе неизвестный мне напиток, однако подписанный вполне знакомыми мне словами “зеленый чай”. Когда я уже хотела отходить, женщина окликнула меня. Испугавшись вероятности разоблачения, я едва заставила себя обернуться.

– Возьмите сдачу, полторы кроны, – с этими словами она протянула мне сплюснутые металлические кругляшки, похожие на тот, что мне вручила распространительница билетов на первой автостанции.

– Спасибо, – на выдохе отозвалась я и, не зная, что это ещё за “сдача” такая, приняла в руки странные предметы. В этот же момент я увидела на груди этой оригинальной женщины бейдж со словом – может имя? – Бенедикта.

– Мы хоть и круглосуточное кафе, эту неделю работаем только до часа ночи, поэтому, если вдруг понадобится туалетная комната, знайте, что благодаря недавней перепланировке, её перенесли вон туда, – она вдруг ткнула пальцем куда-то вправо. Проследив за жестом случайной собеседницы, я увидела дверь с буквами “WC” и изображением дамской шляпки.

Сначала я съела шесть очень вкусных пирожков и выпила три бутылочки необычайно вкусного напитка, лишь отдалённо напоминающего зелёный чай. Затем, подумав ещё немного, я съела ещё три пирожка и прикончила ещё три бутылочки напитка. После решилась посетить уборную комнату. Справив нужду, я продезинфицировала руки ионизированным воздухом, действующим, как антисептик, и, чтобы не мочить лейкопластырь, сполоснула только кончики пальцев – вода мне была приятнее, чем воздух. Вернувшись в “Зал ожидания”, я доела оставшиеся у меня три пирожка и, уже допивая последнюю бутылочку напитка, начала думать о том, что же мне делать дальше: у меня нет крыши, под которой я могла бы укрыться, нет сменной одежды, которая рано или поздно мне понадобится, как понадобится и душ, и пища, на которую у меня не осталось оригинальных денег. А ещё у меня нет паспорта, без которого, исходя из слов Джерома Баркера, мне не светит устроиться на оригинальную работу, хотя и с ним мне не светила бы подобная вольность, ведь мои бездушные глаза наверняка выдадут мою сущность клона, стоит мне только посмотреть в глаза оригинала дольше безопасного времени… Или же причиной разоблачения станет мой бездушный голос – если буду долго разговаривать с каким-нибудь оригиналом, он по одной лишь вибрации моего голоса поймёт, кто я такая, пусть я и разговариваю максимально уверенным тоном, как будто самый уверенный в себе оригинал… Так что же дальше?

Стокгольм. Что я знаю об этом городе? Столица Швеции. Большой город… Большой город, в котором обитало много оригиналов, работавших в Миррор. К примеру, мистер Еклунд и миссис Маттссон упоминали, что родились и выросли в этом городе, хотя позже перебрались жить в другие города, а ещё… А ещё в Стокгольме жил Эбенезер Роудриг. Точно. Да, точно, он здесь живёт!

Меня словно током поразила эта мысль: я приехала в город, в котором живёт один из немногих работников Миррор – один из самых страшных его работников! – прошлой ночью не погибший в пожаре! Эта мысль могла бы – должна была! – меня напугать, но совершенно неожиданно, по пока ещё неизвестной мне причине, как будто наделила меня вторым дыханием. План начал формироваться сам собой, по маленьким крупицам. Я вспомнила, как одним погожим днём прошлого лета, греясь на лавочке между новыми кустарниками мистера Еклунда, я услышала, как проходящий мимо Эбенезер Роудриг хвастался ныне канувшей в огонь миссис Франссон тем, что из окон его стокгольмского дома виден фонтан поющих дельфинов. Из научной книги с названием “Океанология” я знаю, что дельфины – это водные млекопитающие инфраотряда китообразных, принадлежащие либо к семейству дельфиновых – морские, либо к нетаксономической группе речных дельфинов – пресноводные. А из книги с названием “Декоративная архитектура”, я знаю, что фонтан – это искусственно созданное явление, заключающееся в истечении жидкости, под действием оказываемого на неё давления, вверх или в сторону. Нужно найти фонтан поющих дельфинов, расположенный где-то здесь, в Стокгольме. Зачем?.. Чтобы посмотреть. На фонтан. И в глаза. Да, я найду Эбенезера Роудрига, чтобы посмотреть в его одушевлённые глаза, чтобы понять, как существо, обладающее душой, могло делать такое с нами, пусть мы и были – я всё ещё есть! – бездушными… Допустим, я найду его и призову к ответу… С чего вдруг ему отвечать мне?.. Ведь клоны должны бояться оригиналов, ведь клоны – пустые места, даже не тени оригиналов, но… Но у меня есть пистолет. Оригиналы боятся умирать даже несмотря на то, что после смерти их плоти, их ду́ши ждёт параллельный мир, даже несмотря на то, что они могут постараться в этом мире, чтобы потом попасть в прекрасный рай, они всё равно боятся, так сильно, что создали нас, чтобы продлевать нами свои жизни в этом мире.

Эбенезер Роудриг, разобравший на куски мою подругу 11110, принявшийся за разбор 11112, хладнокровно разложивший по десяткам тысячам морозильных камер тысячи клонов, едва ли достоин жизни, хотя живёт с душой. Его душа чёрная, заляпанная кровью тысяч клонов, она не сможет попасть в рай и в этом мире не сделает ничего хорошего… Зачем такой человек есть? Да, он должен ответить за все те убийства, которые совершил, каким бы словом он их ни называл: хоть изъятием, хоть спасением! Я могу отомстить. У меня есть возможность. Я в этом городе, с пистолетом в рюкзаке, с желанием услышать из уст этого человека, не испытывал ли он хотя бы толику сочувствия к живым существам, которых ежедневно резал, не было ли ему хотя бы немного мучительно разбирать на куски мою подругу, моего друга, всех клонов поголовно. Одна выпущенная в короткий полёт пуля – и его душа навсегда отлетит в параллельный мир, а там пусть определят, чего именно заслужила эта душа, прожив такую ужасную жизнь в этом странном мире.

Итак, я определилась. Избавлю этот мир от чёрной души Эбенезера Роудрига. Но что потом? Куда двигаться дальше? Марисы Мортон хотя и не было в Миррор во время взрыва, я понятия не имею, где она может находиться. Интересно было бы ещё узнать, известно ли Роудригу, кто является оригиналом 11112? Естественно, он просто так мне ничего не скажет. Но я могу не сразу в лоб ему выстрелить, а сначала, к примеру, в ногу. Клоны часто делились рассказами о том, как Роудриг резал их без анестезии, так что ему не должно быть удивительно, что расплата за подобное для него будет воспроизведена также без анестезии.

Цель. У меня появилась именно она. На моей стороне было очень многое: пистолет; уверенность оригиналов в моём погребении в общем костре; желание отомстить за муки своих друзей, а также муки всех знакомых и незнакомых мне клонов, и в какой-то степени даже за себя саму. Отлично. Остался один лишь вопрос: каким образом мне отыскать в этом огромном городе фонтан поющих дельфинов? Я стала оглядываться по сторонам, и мой взгляд вскоре зацепился за выход из здания. Ответ стал очевиден: нужно просто подняться и начать идти.

Глава 21

Стокгольм оказался намного больше и гораздо величественнее, чем мы с 11112 и 11110 рисовали его в своём воображении. От одного только вида многоэтажных домов у меня замирало дыхание: как оригиналы смогли такое построить? как такие высокие дома стоят прямо и не заваливаются от собственного веса? как люди не боятся не то что входить в них, но проходить рядом с ними?

Одним зданием, созданным, кажется, только из стекла и металла, я залюбовалась настолько, что не заметила, как замерла перед ним. Я сосчитала в нём целых тридцать этажей, но сбилась на тридцатом, хотя и не добралась даже до середины его высоты. Оригиналы входили в его странные, крутящиеся по оси двери, и выходили из него целыми потоками. Казалось, будто здание проглатывает в себя людей, пережевывает их и выплёвывает их же, но совсем другими: в другой одежде, с другими прическами, с другим цветом кожи и с другими настроениями…

Живя в Миррор, я и представить себе не могла скопление такого огромного количества оригиналов, их детей, животных, машин и иных, совершенно удивительных средств передвижений, на таких узких проходах между такими высокими зданиями! Что бы подумали, нет, что бы почувствовали 11112 и 11110, оказавшись здесь, рядом со мной сейчас, и увидев всё это разноцветное-сияющее-шумящее-бурлящее-мерцающее Нечто, напоминающее собой живой организм мифического создания неизвестного происхождения, наверняка имеющего внеземные корни? Обитая в Миррор, мы задавались вопросами о том, какие в землях оригиналов строятся дома, какие здесь могут быть лавочки, какое тут питание и как оригиналы сосуществуют с домашними питомцами, но всё – абсолютно всё! – оказалось не таким, каким представлялось. Всё было ярче, осязаемее, резче, жёстче… Реальнее.

Я целый день проходила по пасмурному Стокгольму, иногда позволяя себе отдохнуть на встречающихся лавочках – все они были разной формы и из разного материала, – но даже давая себе передышку, я не переставала наблюдать за оригиналами, внимательно подмечать их телодвижения: мужчина с маленькой девочкой выбросили бумажные свёртки в какие-то контейнеры, по-видимому, специально предназначенные для отходов; две девушки по очереди смотрелись в маленькое карманное зеркальце и зачем-то красили странной, и очень яркой краской свои губы, веки и даже ресницы; три молодые женщины толкали впереди себя диковинные тележки, из которых забавно выглядывали оригинальные младенцы; по красной дорожке, по которой никто не ходил, отдельно друг от друга пробежало несколько оригиналов в обтягивающей одежде и со странной аппаратурой в ушах и на плечах; многие прохожие смотрели в непонятные, небольшие по размеру прямоугольники в своих руках, некоторые даже говорили в них слова или водили по их поверхности пальцами; я услышала не только шведскую, но и английскую речь, что меня неожиданно подбодрило: значит, не зря нас обучали языкам в младшем возрасте, а в дальнейшем я самостоятельно продолжила обучение по потрепанным пособиям – может даже пригодится.

За целый день своего хаотичного блуждания по городу я наткнулась на немалое количество необычных статуй и интересных памятников, но на своём пути встретила всего лишь три фонтана, ни один из которых никак не походил на поющих дельфинов: один был выполнен в виде невообразимо красиво светящихся цветов, второй был исполнен в виде потрясающе движущихся птиц, третий вообще состоял из гигантских дырявых шаров. К наступлению темноты я так сильно устала и даже заметно замёрзла, что стала больше думать о своих гудящих от напряжения ногах и урчащем от голода желудке, чем об оригиналах, которые, казалось, так сильно были поглощены своей спешкой, что почти не обращали на моё присутствие среди них своего занятого внимания.

Я не заметила, как оказалась на набережной: табличка перед выходом на чудаковатую брусчатку была украшена золотистыми буквами, сложенными в красивое слово “Vägbank”. Очевидно, это место называлось так из-за большого количества воды, разлившейся за невысоким бетонным забором – я такого количества воды в своей жизни, естественно, никогда прежде не видела. Остановившись напротив заборчика, я посильнее натянула поверх кепки капюшон кофты, спрятала замерзшие пальцы в глубокие карманы и начала гипнотизировать чёрное полотно водного пространства – или оно гипнотизировало меня, – подсвечиваемое яркими огнями, отбрасываемыми на него существом-городом. Я не заметила, что оригиналов на улицах стало заметно меньше, поэтому когда мимо меня проехал молодой парень на странном самодвижущемся средстве и громким тоном проговорил в странное портативное устройство слова: “Уже начало одиннадцатого часа, тебе пора укладываться спать”, – я неосознанно вздрогнула и огляделась. Уже и вправду была глубокая ночь, но из-за такого количества света я, очевидно, не заметила её наступления. Оригиналов под открытым небом осталось совсем мало, где-то далеко разлаялись странные существа – собаки, – продолжали звучать машины, но и их стало заметно меньше. Усталость резко навалилась на меня, и за считанные секунды как будто стало ещё холоднее. Стоя спиной к водной глади, я посмотрела влево и вдруг увидела деревянный мост, ведущий прямо в воду. Начиная с его левой стороны и дальше на многие метры, а может даже километры правее него, на воде едва уловимо раскачивались лодки – ещё один способ путешествия оригиналов. Лодки здесь были самые разные: большие и маленькие, узкие и широкие, двухэтажные и одноэтажные, сияющие блеском и отдающие стариной. Но главное – все они выглядели пустыми. Ни одного оригинала сейчас не было видно ни на набережной, ни на этом мостике, ни в лодках.

Я по-быстрому взвесила “за” и “против”, и быстро поняла, что “за” перевешивает. “За”: я очень устала, сильно проголодалась, уже начинаю замерзать, и у меня уже возникает желание хотя бы немного вздремнуть, а путь до автостанции с её уютным залом ожидания я по памяти точно не восстановлю – слишком долго и слишком запутанно петляла по городу. “Против”: меня могут застукать. Однако против пункта “против” у меня имеется один весомый аргумент – я очень быстро бегаю. В Миррор я была одним из самых быстрых клонов в своей возрастной категории. Смогу убежать, но только если понадобится. Ведь может и не понадобиться.

Тяжело вздохнув, я подошла к деревянному мостику. Ещё раз тяжело вздохнув, шагнула вперёд и начала идти по нему. На ходу решила, что будет лучше выбрать небольшую и не выглядящую величественной лодку, а какую-нибудь неприметную, где-нибудь в середине пути – чтобы не загонять себя в тупик, но и чтобы меня не было видно с набережной. Дойдя ровно до середины моста, я, кажется, с его левой стороны увидела идеальный вариант: маленькая, не выглядящая новой лодка, с небольшой крышей и лежащим на дне брезентом, которым можно будет укрыться. Ночь холодная, но небо звёздное, значит должно обойтись без осадков, а если так, значит может получиться… Главное – не простыть.

Думая именно о нежелательной простуде, я уже занесла правую ногу над лодкой, в следующую секунду собираясь в неё спрыгнуть с моста, как вдруг позади меня раздался басовитый кашель, заставивший меня резко обернуться. Позади меня, на борту дряхлой двухэтажной лодки, припаркованной у противоположной стороны моста, стоял очень крупный оригинал-мужчина: светлокожий, высокий, широкоплечий, с чёрными волосами и густой, но не очень длинной бородой, с большими тёмными глазами, обрамлёнными ровными бровями и каймой густых ресниц, длинная тень от которых, казалось, ниспадала на небритые щеки. Сразу на глаз не определишь, но, может, лет тридцать? Больше всего в глаза бросались его крупные, оголённые руки: сильно накаченные мышцы, даже вены проступают. Несмотря на то что эта ночь принадлежит первым суткам лета, изо рта едва ли не вырывается пар, однако этот мужчина сверху одет только в одну футболку чёрного цвета – как не мёрзнет?

– Ты хозяйка лодки?

– Да, – хотя и уверенным тоном, но всё же, кажется, чрезмерно поспешно ответила я, даже не успев оценить звучного, с некоторой хрипотцой баритона собеседника. Зато я успела оценить его ноги, облаченные в джинсовые штаны: тоже широкие, раскаченные. Он, несомненно, силён, но его крупногабаритность предоставит мне – если только понадобится – отличную фору. Я гораздо меньше вешу и хотя тоже очень спортивная, точно не раскаченная, а значит мои мышцы забиты не так сильно, как его, и мои ноги хотя и немногим короче, будут побыстрее…

Осмотрев меня с ног до головы, мужчина вдруг хмыкнул, после чего поднёс к своим губам странную белую вещь с мигающим, как будто искрящимся, концом, как будто вдохнул через неё воздух и, подождав секунду, вдруг выпустил через почти полностью сжатые губы большое количество пара. В воздухе вдруг запахло дымом… Это что же, был вовсе не пар – настоящий дым?!

– Тебе стоило бы получше приглядывать за ней, – он ткнул пальцем мимо меня, в сторону лодки. – Днище сильно прогнило. – На секунду я даже поверила в то, будто он уверовал в мою ложь о том, что я действительно являюсь хозяйкой раскачивающейся позади меня лодки, однако в следующую секунду он произнёс: – А ещё бывает шастают тут по ночам всякие колоритные личности, могут и заночевать в твоей лодке, если недосмотришь. – Я нервно моргнула, не в силах отвести от собеседника взгляда, хотя и сильно боялась того, что по моим глазам он вот-вот и поймёт, кто я такая. В следующих его словах, после которых он снова пригубил огонёк, послышалась искренняя заинтересованность. – Как тебя зовут?

Моя растерянность мгновенно переросла в панику: имя клона – цифры! Такой ответ точно не подойдёт! Более того, у оригиналов двойные имена: первую часть имени они называют именно именем, а вторую обозначают фамилией! Ни у одного оригинала в Миррор, как и ни у одного клона, не было повторяющегося имени – значит ли это, что имена оригиналов уникальны, из чего может следовать, что я не могу использовать одно имя повторно и должна сейчас выдать что-то уникальное, похожее на оригинальное…

– Ариадна, – наконец, спустя целую бесконечность медленно тикающих секунд, почти неосознанно произнесла я.

– И только?

Фамилия! Он хочет услышать ещё и фамилию! Нужно что-то произнести, но я не придумала себе фамилию – только имя!

Секунды снова начали тянуться долго-долго, но на сей раз я этого совсем не замечала, в отличие от моего наблюдательного собеседника (чего я ещё не успела отметить).

– Неон, – сама не понимая, что произношу и что это может значить, выпалила я.

Мужчина обернулся и посмотрел на сильно мигающую за его спиной голубым неоновым светом вывеску в виде слова Neon. Снова пригубил огонь, выдохнул дым и, не смотря на меня, задал следующий вопрос, на сей раз прозвучавший скорее задумчиво, нежели заинтересованно:

– В честь барной вывески?

Паника внутри меня достигла предела, и тем не менее я старалась продолжать говорить как можно более хладнокровным тоном, и, кажется, у меня это в итоге получилось на девяносто пять процентов:

– Неон – химический элемент восемнадцатой группы второго периода периодической системы Менделеева, с атомным номером десять. Пятый по распространённости элемент Вселенной после водорода, гелия, кислорода и углерода. Простое вещество неон – это инертный одноатомный газ без цвета и запаха.

– А Ариадна в честь дочери критского царя Миноса и Пасифаи?

– В честь астероида, – совершенно неожиданно зачем-то выдала правду я.

– Так астероид ведь и назвали в честь этой самой Ариадны. – В ответ я лишь закусила нижнюю губу. Не знала я никакого критского Миноса и Пасифаи. Я вообще много чего не знаю. А так интересно было бы узнать. – Должно быть, интересные у тебя родители, ребёнка таким именем наделить… – Он вдруг сделал глубокий выдох и, потушив огонёк в баночке, прибитой к столбу, к которому была привязана лодка, на борту которой он до сих пор стоял, вдруг перешел на мост. Я удивилась тому, что не дернулась от страха и не побежала в противоположную сторону, но, должно быть, я замерла оттого, что меня поразили габариты этого человека – оказавшись всего в трех шагах от меня, он как будто стал ещё больше. – Ну ладно, Ариадна Неон, если не хочешь составить мне компанию, тогда бывай. Кстати, хозяин этой лодки не очень хороший мужчина с откровенно скверным характером и, насколько мне известно, в его арсенале нет красивеньких дочерей.

В последний раз обдав меня красноречиво оценивающим взглядом, мужчина вдруг повернул вправо, в противоположную набережной сторону, и зашагал прочь. Я сжала руки на лямках рюкзака и начала сверлить напряженным взглядом удаляющуюся широкую спину этого странного оригинала. Говоря про “красивеньких дочерей” он ведь имел в виду, что я не могу быть не только хозяйкой этой лодки, но и даже дочерью её настоящего хозяина, а значит он дал понять, что разгадал мой обман, но при этом он не попытался схватить меня, чтобы наказать, и, более того, предупредил о том, что хозяин этой лодки не очень хороший человек?.. Мне ведь не показалось, именно так только что и было?..

Я мешкала только несколько секунд. А потом вдруг, не отдавая отчёта своим действиям, шагнула за ним… Но резко остановилась. Что я творю? Он ведь оригинал! Но ведь он даже не попытался схватить меня… Так ведь… Так. Я снова сделала шаг. И ещё один. И ещё… И вдруг перешла на уверенную походку – окончательно решилась.

Когда между нами осталось всего три шага, мужчина вдруг остановился и посмотрел через плечо:

– Ты чего за мной идёшь?

– Ты сказал, что я могу составить тебе компанию. Только учти, – я мгновенно сжала руки на лямках рюкзака ещё сильнее, сдвинула брови и произнесла максимально самоуверенным из всех доступных мне тоном, – я умею драться.

– И хорошо дерёшься?

– Хорошо, – для убедительности я слегка кивнула головой.

– Хм… Ну ладно. Учту.

Он пошёл дальше. Я последовала за ним. В итоге мы дошли до самого конца моста. Он повернулся вправо, лицом к лодке средних размеров: не двухэтажная, но и точно не миниатюрная, широкая и длинная, с высокой крышей и полноценной дверью, которую он открыл при помощи ключа. Как только дверь распахнулась, внутри загорелся тёплый электрический свет. Мужчина обернулся и вдруг обдал меня непонятным для меня, продолжительным взглядом, после чего задал совсем непонятный вопрос:

– Тебе ведь есть восемнадцать?

– Вчера исполнилось, – неосознанно нахмурилась я, вдруг вспомнив, что мне и вправду исполнилось целых восемнадцать лет – далеко не каждый клон сумел добраться до такого преклонного возраста! – а я даже не заметила этого.

– Значит, восемнадцати лет тебе нет.

– Я же сказала, что вчера исполнилось восемнадцать.

– Паспорт покажешь?

Я едва сдержалась, чтобы внешне не сжаться так же, как в эту секунду сжалась внутренне:

– Не понимаю, почему для тебя так важен мой возраст? Я ведь сказала, что мне исполнилось восемнадцать как раз вчера.

– Врёшь?

– Нет, – я сжала кулаки, потому как мне не понравилось, что он обвиняет меня во лжи, когда я говорю правду. Впрочем, у него было право, ведь только две минуты назад он уличил меня в настоящей лжи.

– Ладно, заходи, если всё ещё не передумала, – он указал рукой внутрь лодки. Я вдруг отчего-то не захотела заходить первой и не сдвинулась с места. Поняв мою позицию, он тяжело вздохнул и зашел внутрь первым. Я же ещё немного постояла на мосту и мысленно проанализировала ситуацию: ну вот что этот громадный оригинал может мне сделать страшнее того, что со мной уже сделали лаборанты-пыточники Миррор, а вместе с ними Эбенезер Роудриг, Мариса Мортон и все наставники того места, породившего меня? Разберёт моё тело на детали? Так я не позволю. А больше ничего и не страшно. Наверное… Или ещё такой вариант: я знаю не так уж и много о том, на что способны оригиналы, тем более “в их мире”. Ладно, раз уже пошла за ним, так стоит хотя бы проверить, ведь ночь холодная…

Он не подгонял меня. Стоя внутри лодки, так, чтобы я могла пройти мимо него, молча наблюдал за моими немыми внутренними противоречиями. Когда я шагнула вперед, он зачем-то протянул мне руку. Я отпрянула, но не испуганно, а скорее непонимающе.

Стоило мне оказаться внутри, как я сразу же принялась осматриваться. После улицы здесь оказалось на удивление тепло и очень светло. Я сняла с головы капюшон… Услышав, как позади захлопнулась дверь, резко обернулась.

– Яхта не новая, зато вычищенная до блеска, – он обвел руками пространство вокруг меня. Яхта? Так называется эта лодка? – Паркет, диван, кровать и кухня только полгода как обновлены, так что если что-то испортишь – из-под земли достану.

– Как это?

– Что?

– Как кого-то можно достать из-под земли, если он стоит на земле?

Мой собеседник почему-то на несколько секунд замер, а потом, встретившись со мной взглядом, наконец объяснил:

– Ну, для начала человека нужно закопать в землю, чтобы потом “достать из-под земли”.

– Угроза?

– Иногда. Не в твоём случае. В твоём случае просто метафора. Не зацикливайся.

Я не знала, что такое “метафора”, но уже “не зацикливалась” на этом – мой взгляд выхватил большие зелёные яблоки, лежащие в глубокой чаше, установленной под блестящими чистотой подвесными шкафчиками тёпло-коричневого цвета.

– Можешь угощаться, если хочешь.

Обернувшись, я снова встретилась взглядом с этим странным оригиналом. Высокий при не очень высоком потолке он как будто занимал четверть всего пространства комнаты.

– Спасибо.

Подойдя к чаше с яблоками, я приметила самое большое из них и взяла его. Укусила. Постаралась жевать медленно, но уже спустя пять секунд сделала второй укус, отчего сразу же одернула себя: “Ешь медленнее! Не кажись странной! Не смотри долго в глаза! Меньше говори!”.

– Хочешь бутерброд?

– Что? – не отконтролировав себя, я снова встретилась с ним взглядом – привычка смотреть в упор, прямо в глаза, даже самым ужасным оригиналам вроде Мортон или Роудрига, нередко заканчивалась для меня взысканиями. Наставники требовали от меня отводить взгляд по примеру других клонов, требовали смотреть в пол, требовали смотреть моргая… Возможно я просто не могла не сопротивляться. А теперь это может материализоваться в новую серьёзную проблему, не впору запиранию. Этот оригинал ещё не заметил, но если продолжу смотреть так уверенно прямо в его глаза – наверняка распознает отсутствие души внутри моего тела. Нужно срочно прекратить…

Я буквально заставила себя отвести взгляд.

– Просто ты с таким аппетитом ешь, что, наверное, не откажешься от бутерброда с чаем.

Чай – это мне известно, это хорошо и согревающе, если только он не холодный из бутылки, который они здесь любят употреблять: я видела, как в парке люди пили точь-в-точь из таких же маленьких бутылочек, которые я приобрела на автостанции и давным-давно опустошила.

Подойдя к шкафчикам, оригинал открыл самый большой из них – внутри этого шкафчика сразу же засветился голубоватый свет – и вынул из него что-то странное: белый квадрат, поверх которого лежало что-то отдаленно напоминающее помидор, сыр, зелень и ещё что-то. Он поставил тарелку на гладкую поверхность тумбочек и пододвинул её ко мне, затем нажал на кнопку странного аппарата, и ещё через несколько секунд закинул в пустую чашку странный пакетик, который впоследствии залил горячей водой. Я взяла в руки то, что он называл бутербродом. Постаралась незаметно понюхать его. Пахло недурно. На вкус оказалось и вовсе хорошо.

Оригинал протянул мне полную чашку. Я приняла и отхлебнула из неё. И вправду очень похоже на чай.

– Спасибо, – стараясь пить размеренно, пробурчала себе под нос я, при этом продолжая сверлить взглядом пол, лишь бы только случайно не встретиться взглядом с собеседником.

– Пожалуйста, – упершись руками в широкие бока, вдруг гулко вздохнул оригинал. – Можешь расположиться на диване. Плед только вчера из химчистки, так что можешь смело укрываться им, – он указал на плед, сложенный в аккуратный прямоугольник и лежащий на одном из подлокотников дивана, после чего перевел указывающую руку на стену, – выключатель там, так что перед тем, как завалиться спать, не забудь выключить свет.

– Спасибо, – мой голос прозвучал уверенно, может быть даже прохладно.

Наши взгляды пересеклись, но только на пару секунд и, к моему удивлению, он первым отвёл свой.

Оригинал ушел в короткий коридор, в котором вскоре хлопнула дверь. Я застыла, смотря на выключатель света, расположенный на противоположной стене.

Глава 22

Комната была небольшой. Много места занимали угловые шкафчики, видимо, предназначенные для кухонных принадлежностей и еды, много места съедал диван, обитый гладким материалом бежевого цвета, рядом с диваном стоял небольшой квадратный стол и пара стульев с высокими спинками, которые тоже занимали значительный процент пространства. На потолке развешена гирлянда из голых лампочек – она и подсветка шкафчиков в целом давали хорошее освещение. Невысокие окна занавешены уютными шторками из тонкого материала, держащимися на веревке – наверное, самодельные, отчего еще более симпатичные. Две двери – через одну мы вошли, вторая вела в хвост яхты – были деревянно-стеклянными с закрытыми жалюзи. Внимательно осмотрев это всё, я оценила общую обстановку, как очень уютную и даже по-своему красивую.

Сняв с плеч рюкзак, я подошла к дивану и опустилась на него. Этот предмет мебели оказался настолько мягким, что вызвал у меня удивление – таких мягких предметов мебели в Миррор не было, даже наши койки были не намного мягче досок. Посидев немного, я сняла обувь – наверное, стоило сделать это раньше, чтобы не топтать сияющий чистотой и тёплым цветом паркет.

Пока подходила к выключателю света, оценила и приятную, едва уловимую и отдающую чистотой скользкость паркета. Вернувшись к дивану в потемках – не споткнуться помог голубоватый свет, льющийся откуда-то снаружи и слегка пробивающийся через занавешенные шторы, – я сняла кепку, положила её в рюкзак, подумала немного и решила всё же не засовывать в чистый рюкзак грязную обувь, взяла плед и снова села на диван. Плед оказался удивительно приятным на ощупь. Вздохнув, я установила рюкзак у изголовья и, наконец, легла. Накрывшись пледом, я положила под голову маленькую матерчатую подушку, найденную здесь же. Думала, что так и усну, но ноющая спина заставила меня поворочаться с боку на бок. В конце концов я не заметила, как, лежа на животе, провалилась в глубокий сон.

Утро было бессолнечным, обещающим прохладный день. Я открыла глаза в шесть тридцать три. По крайней мере, о таком времени говорила голограмма часов, высвечивающаяся на стене напротив.

Спала я хорошо. Хотя в середине ночи меня и разбудил кошмар, в целом я выспалась и неплохо отдохнула. Сев на диване, сразу же надела кепку и уже хотела начать обуваться, как вдруг мой желудок осязаемо заурчал. Я машинально бросила сонный взгляд в сторону шкафа, из которого оригинал накануне достал свой бутерброд. Будет ли это считаться воровством? Может быть. Но если посмотреть правде в глаза: другого шанса раздобыть пищу в ближайшее время у меня может и не представиться. Нужно будет повнимательнее понаблюдать за оригиналами, чтобы наконец понять, как же они добывают себе деньги… Воровство – точно не для меня, тошно от одной только мысли об этом варианте. И всё же голод сильнее тошноты.

Тихо подойдя к большому шкафу, я аккуратно открыла его дверцу, и он мгновенно обдал меня своим голубоватым светом. Внутри оказалось негусто: один коробок с нарезанной ветчиной, один коробок с нарезанным сыром – оба наполовину опустошенные – и одна булочка, упакованная в пакетик. И ещё полулитровая бутылка воды.

Ветчину, сыр и булочку я съела сразу, из бутылки сделала несколько глотков, после чего плотно закупорила её и засунула в рюкзак. Чувство вины нахлынуло моментально, стоило мне только закрыть молнию рюкзака. Это было не то же самое, что утащить конверт из-под носа Мортон. Оглядевшись, я увидела клейкие листочки и ручку, лежащие у холодного шкафчика, в котором этот оригинал хранил свою пищу. Он ведь не расстроится, если я использую один листочек? По крайней мере, не так сильно, как может расстроиться из-за пропажи еды.

Взяв ручку, я написала на верхнем листочке слово “Благодарю” и, отложив ручку, уже хотела отходить от шкафчиков, как вдруг мой взгляд зацепился за яблоки. Осталось всего пять штук. Неделимое число. Взяла два.

На цыпочках пройдя к двери и только возле нее обувшись, я аккуратно отодвинула целых три щеколды в сторону, сняла цепочку, зафиксированную вдавливающейся кнопкой, и незаметно выскользнула наружу, не забыв плотно закрыть за собой дверь.

Для начала я решила более чётко обозначить свои цели. Вспомнив о том, что накануне обнаружила в маленьком внутреннем кармашке сумки огрызок карандаша и потрёпанный, маленький блокнот с чистыми листами в клетку, я достала их и начала писать, чтобы не только думать о своём плане, но и видеть его:

ЧСБ (Чёрный список бездушных):

1) Эбенезер Роудриг;

2) Мариса Мортон;

3) Перл По;

4) Оригинал 11112.

Перестав писать, я перечитала написанные моей рукой имена, как будто желая убедиться в том, действительно ли я хочу всадить пулю в каждого оригинала, внесенного в мой личный ЧСБ.

Эбенезер Роудриг первый. Потому что я хотя бы примерно знаю, где именно его можно искать – дом возле фонтана поющих дельфинов. Этот оригинал разобрал на запчасти тысячи клонов, многих из них намеренно подвергал физическим мучениям. Все его жертвы, в частности мои друзья, заслуживают отмщения. Не уверена, заставлю ли я страдать его, но увидеть страх в его застеклённых глазах перед тем, как пуля войдёт в его череп – меньшее, что я хочу получить от нашей встречи.

Мариса Мортон вторая. Пока ещё я не знаю, где её искать, но знаю, что в ночь взрыва её не было в Миррор, а значит, она всё ещё не отделила свою чёрную душу от вверенного ей хрупкого тела. Она издевалась над моими друзьями морально и физически, по её указанию я и ещё пятьдесят один клон прошли через жестокие пытки. И снова: не уверена, заставлю ли я страдать её, но увидеть страх в её надменных глазах перед вхождением пули в её тело – меньшее, что я хочу получить от нашей встречи.

Перл По третья в списке, потому что я знаю её имя. И я знаю род её занятия: певица. Любимица оригиналов, безжалостно медленно убившая своего клона ради пересадки голосовых связок и продления собственной молодости.

Оригинал 11112 последний в списке. Потому что я не имею никакого понятия о том, что это за личность, и где этого оригинала можно искать. Вообще никакой информации, зато отчётливое желание отомстить за те муки, которые он заставил пережить моего лучшего друга. Пусть испытает тот же страх, который испытывал 11112, ложась под нож Роудрига. Да, пусть и он ответит за содеянное.

Перечитав список в третий раз, я окончательно утвердилась в мысли о том, что желаю мести. Список мог бы быть бесконечным, но даже этих четырех пунктов для меня было достаточно. Четыре имени – четыре пули. В конце ещё даже останется в обойме, если только не промажу и попаду во все цели с первого раза. Интересно, в момент перед самым отделением душ этих оригиналов от их тел, смогу ли я рассмотреть в их глазах их суть, понять, как существа, обладающие душами, могли сделать подобное с нами? Нужно выяснить это.

Решив так, я спрятала блокнот и остаток карандаша в рюкзак, который сразу же надела на плечи, и, засунув руки в карманы кофты, вышла на поиски фонтана с поющими дельфинами, посчитав, что сегодня-то я его точно найду, ведь, в конце концов, город не может быть настолько большим, чтобы я и за второй день не разыскала такое большое сооружение, как фонтан. Я сильно ошибалась.

Глава 23

Фонтана поющих дельфинов я сегодня так и не нашла. Может быть, мне стоило спросить у какого-нибудь прохожего оригинала, но я опасалась того, что он окажется более проницательным, чем все те оригиналы, которые мне встречались до сих пор, и стоит только моему голосу зазвучать, как он сразу же поймёт, что я клон, и что меня нужно срочно изолировать от оригинального общества. Поэтому я просто бродила по городу, надеясь найти нужный фонтан, но всякий раз натыкалась на совершенно не то: статуи девушек, статуи странных существ, маленькие фонтанчики непонятной формы, светящиеся фигурки – всё было не тем. Возвращаться к вчерашнему месту ночёвки я не планировала, но как-то совершенно случайно снова вышла на набережную, прошла по ней около километра вперёд и вновь увидела тот самый мостик, ведущий к той самой яхте того самого оригинала… Тяжело вздохнув, я запрокинула голову и посмотрела на небо: темнота уже сгустилась, облака клубились, предупреждая о серьёзной вероятности дождя этой ночью.

Казалось, ноги сами принесли меня обратно к знакомой яхте. Может быть, они не знали, куда ещё меня нести, раз уж я всё ещё не нашла нужного фонтана, а дорогу к автостанции совсем потеряла.

Я всё никак не решалась сделать шаг с моста на яхту и постучать в уже знакомую дверцу. Из-за занавешенных окон лился тёплый свет, желудок сжимался от голода, руки сжимались в кулаки от холода – на моей памяти ещё не случалось ни одного такого холодного начала лета.

Сначала я уперлась кулаками в бока. Затем переместилась с ноги на ногу. Потерла глаза обеими ладонями. Выдохнула. Взялась за лямки висящего на спине рюкзака и наконец пришла к решению: нет, не вариант.

Решив так, я развернулась и уже сделала шаг назад, в сторону набережной, с которой пришагала сюда, но сразу же затормозила – в десяти шагах передо мной стоял тот самый, вчерашний оригинал. Я не могла ответить себе на вопрос о том, как долго он наблюдал за мной. В его рту снова была зажата белая трубочка с наконечником в виде тлеющей искры. Наши взгляды сразу же пересеклись и замерли. Спустя секунду в пространстве между нами запахло дымом.

– Ты сбежала, – подойдя к холодному шкафу, оригинал начал выгружать в него содержимое своего полиэтиленового пакета.

От услышанного я сразу же сделала шаг назад, к двери: он всё же понял, кто я! Знает, что я сбежала из Миррор!

Я уже хотела сорваться с места, резко развернуться и убежать через пока ещё не закрытую на три щеколды дверь, но в эту секунду он вдруг перевёл свой взгляд на меня, чем буквально пригвоздил меня к полу. Несколько секунд он просто смотрел на меня, как будто пытался прочесть мои мысли, а потом вдруг снова заговорил первым:

– Я о вчерашней ночи. Ты ушла не попрощавшись.

Так… Он… Не про мой побег из Миррор?..

– Я оставила тебе слово благодарности, – сдвинула брови я, желая казаться не напуганной, а уверенной, что у меня, несомненно, всё ещё продолжало хорошо получаться.

Собеседник вдруг взял упаковку клейких листочков и потряс ею так, что я увидела запечатленное на ней слово “Благодарю”.

– Да, видел. Почерк красивый. – Снова опасность. Красивый почерк – это нормально для оригиналов, или это намёк на то, что мой почерк не похож на оригинальный, а значит, я отличаюсь, и значит, со мной что-то не так… – Ты ведь не сбежавший из дома подросток? На вид тебе может быть восемнадцать, но не больше, – отбросив клейкие листы в сторону, он вдруг начал приближаться. Я же, вместо того, чтобы сжаться или сразу броситься к двери, как будто наоборот встала в уверенную стойку. – Тебе точно есть восемнадцать? – снова повторил свой вчерашний вопрос он.

– Исполнилось позавчера, тридцать первого мая. Я ведь уже говорила.

– Ладно, теперь давай поговорим по-другому. – Он сделал настолько стремительный выпад вперед, что я поняла, что он напал на меня, только после того, как я уже была прижата спиной к той самой двери, через которую ещё пару секунд назад могла бы сбежать, но уже было слишком поздно… Схватив меня за плечи, громила начал с силой трясти меня, при этом заглядывая в самую глубь моих глаз. – Кто ты такая?! Кто тебя послал сюда?!

Ничего не ответив, я резко врезалась обоими предплечьями в его грудь, но и тогда его руки не выпустили моих плеч, и тогда я уже хотела ударить кулаком в его нос, но он уклонился. Я наступила ему на ногу, сбросила его руки со своих плеч, попыталась открыть дверь, но он оттянул меня назад за плечо, а приоткрывшуюся лишь на пару сантиметров дверь с грохотом захлопнул одной левой.

– Ладно-ладно, успокойся. Я просто проверял.

Тяжело дыша, смотря на него снизу вверх округлившимися до предела глазами, я пыталась понять, чего он добивается:

– Что проверял?

– Ты говорила, что хорошо дерёшься.

– И что же?

– Как для девчонки, скажем так, неплохо. – Следующие его слова прозвучали с непонятной мне интонацией – он явно пытался донести до меня какую-то мысль. – Однако изнасиловать тебя мне не составит труда. Ага, брови подпрыгнули – боишься?

– Не боюсь.

– Теперь вопрос: почему?

Я замерла. Я должна была бояться. Он так считал. Не боялась – и это казалось ему странным. Мне нужно было понять. Поэтому я решилась на вопрос:

– Что такое”изнасиловать”?

На сей раз брови подпрыгнули у него. Он сделал шаг назад, окинул меня оценивающим взглядом, ему как будто что-то не очень понравилось или совсем не понравилось.

– Хочешь есть? – Вдруг задал совершенно неожиданный вопрос он. Помедлив секунду, я всё же утвердительно кивнула. – Тебе нужен душ, а твоей пыльной одежде не помешала бы стирка, но что-то мне подсказывает, что в твоём рюкзаке не найдётся комплекта сменной одежды. Я угадал?

– Угадал, – я всё ещё не понимала, что чувствую. Испуг, смятение, успокоение – всё смешалось в одну кучу.

– Моя рубашка сойдёт?

Я окинула громилу оценивающим взглядом и ответила честно:

– Слишком большой размер. Но на один раз может сойти.

Из уже известной мне комнаты выходил небольшой коридор с двумя дверями: за одной, расположенной слева, я не узнала, что именно находится; за второй, расположенной в конце коридора, оказалась небольшая душевая комната, в которой нашлись знакомые мне предметы прачечной – стиральная и сушильная машины. Ещё здесь располагались унитаз, раковина с полочками и зеркало.

Решив забросить вещи на быстрые режимы – двадцать минут стирки и десять минут сушки, – я закрылась в маленькой душевой кабинке, перед этим дважды проверив запертость входной двери. По-быстрому приняв горячий душ, я не менее поспешно досуха вытерлась полотенцем, выданным мне владельцем этого плавучего дома, и начала дожидаться свою одежду.

В быстром режиме стиральная машина плохо отжала, а сушильная плохо высушила – штаны, кофта и футболка с лифчиком остались мокрыми, только трусы и просохли. Тяжело вздохнув, я засунула одежду назад в сушилку и на сей раз включила её на целый час. Надев трусы, всё же взяла рубашку, выданную мне оригиналом вместе с полотенцем. Материал рубашки оказался приятным для тела, а её размер настолько большим, что до колена не хватило всего одной ладони. Рукава были закатаны и застегнуты, но меня это не устраивало – правую руку, замотанную в бинты, как и пальцы в лейкопластыре, я старательно не мочила и теперь желала спрятать свои физические повреждения, чтобы не привлекать к ним ненужного внимания. Опустив рукава до самых пальцев, я снова взялась за полотенце, стерла им пар с зеркала и начала осматривать своё отражение. Волосы почти высохли, но всё ещё оставались влажными – собрать в хвост или оставить распущенными, чтобы быстрее просохли? Лучше второй вариант. Правый уголок нижней губы всё ещё не зажил. А так, вроде бы, больше ничего необычного, все повреждения спрятаны под рубашкой, ничего не должно зацепить глаз… По крайней мере, я очень сильно надеялась на такой исход, потому что мой желудок урчал всё громче, а из коридора в эту комнату уже начал проникать аромат чего-то жаренного.

До боли сжав кулаки и зажмурившись до возникновения пульсирующих точек перед глазами, я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов.

Я справлюсь. По мне не видно, что я клон. Иначе бы он уже заметил. Попробует “достать из-под земли” или “изнасиловать” – это не страшно. По крайней мере, для меня. Может быть потому, что я не знаю значения этих странных слов. Неважно. Быть запертой на протяжении десяти часов в шкафу, утыканном гвоздями, быть сожжённой заживо огненным столбом, оказаться в морозильной камере целиком или в виде отдельных органов – вот что страшно. Всё остальное – нет, не страшно.

Глава 24

В Миррор я знала наверняка, какую пищу, в какой день и в какой час буду есть. Уже третий день я живу вне этого распорядка. И хотя основную часть этого времени я ощущала голод, всё же мне нравится отсутствие распорядка и определённо точно нравятся новые ароматы, и новые вкусы.

Как только я вышла из коридора, оригинал скользнул по мне поспешным взглядом – уверена, эта поспешность была наигранной, – и сказал – может, попросил? – сесть за стол. Уже сидя за столом, я пробежалась взглядом по выступу окна, на котором ещё вчера заметила расставленными необычные фигурки: серебристые человечки в разнообразных костюмах и с различными видами оружий в руках. Интересно было бы узнать, каково предназначение этих занимательных предметов.

Спустя две минуты после моего появления в этой комнате, оригинал отошел от шкафчиков, у которых до сих пор что-то скворчало. Подойдя к столу, он поставил передо мной небольшую плоскую тарелку, на которой горкой была выложена кажущаяся горячей пища, и напротив поставил ещё одну тарелку – для себя.

– Сегодня скрэмбл с овощами. Небогато, но завтра будет вкуснее.

– Хорошо, – смотря на свою порцию то ли согласилась, то ли уверовала я.

Он положил рядом с моей тарелкой вилку и после этого расположился напротив. Наши взгляды встретились. Я хотела спросить насчет вилки, но вместо этого неожиданно задала совершенно никак не связанный со столовыми приборами вопрос, при этом напрочь забыв отвести взгляд:

– Как тебя зовут?

– Эйбрахам Норд. Дед с бабкой звали Эйб, но все знакомые зовут просто Брэм.

Полученная информация показалась мне интересной: надо же, имя, звучащее тремя, совершенно разными способами.

– Красивое имя, – наконец искренне утвердила я, при этом неосознанно сдвинув брови к переносице.

– Правда?

– Да, – я уверенно кивнула головой.

– А ты, значит, у нас с фамилией Неон.

– Можно просто Ариадна.

– Ариадна. У этого имени, вроде как, нет сокращенной формы звучания?

– Вроде как нет, – я нахмурилась ещё сильнее. Мне не нравилось, что мы снова сосредоточились на мне, да ещё и завели разговор о непонятных мне “сокращенных формах имён” – что это вообще может значить? – поэтому я решила ещё раз попробовать заговорить о нём. – Тебе был интересен мой возраст. А сколько тебе лет?

– А сама как думаешь?

– Тридцать? Ну, может, немногим старше.

– Нет, с первого раза угадала: ровно три десятка, – с этими словами он взял свою вилку и вдруг начал есть ею без ножа! В Миррор можно было приступать к трапезе только с ножом и вилкой, в противном случае всё могло заканчиваться запиранием. Я нервно сглотнула.

– Что такое? Не нравятся омлеты?

Я растерялась:

– Что ещё за омлеты?

Впившись в меня странным взглядом, он на секунду замер, а потом вдруг ткнул своей вилкой в направлении моей порции:

– То, что у тебя сейчас на тарелке. Скрэмбл – это разновидность омлета. Омлет – это взболтанная с мукой и молоком яичница.

Яичница и молоко – вполне понятные, даже обыденные слова.

Снова вернув на лицо маску невозмутимости, я взяла вилку и попробовала свою порцию. Вкус хотя и казался отдалённо знакомым, всё же отличался – рецепторы распознали незнакомые специи. Это было очень… Очень хорошо.

– Ну как? – явно заинтересованным тоном вдруг поинтересовался оригинал.

– Вкусно, – одобрительно кивнула я, уже берясь за второй кусок. – Эта лодка… – Я осеклась. – Яхта. Это твой дом?

– Да. Все люди как люди, живут в комфортабельных квартирах, а я в путешественники подался, живу на этой скромной посудине, ем скрэмблы да бродяжек подбираю.

– Интересно.

– Да ну?

Я задумалась над тем, о чём именно спросить дальше: что такое “комфортабельные квартиры” или что такое “бродяжки”?

– Много подобрал бродяжек?

– Ты первая.

– Я? – я врезалась в собеседника непонимающим взглядом.

– Ты ведь без крыши над головой?

– Вот же крыша, – я непонимающе ткнула вилкой на крышу над своей головой.

– Это моя крыша. Своя у тебя есть?

– Нет.

– Значит, ты бродяжка?

– Наверное. Не знаю, – я растерялась.

Брэм вдруг вытащил из кармана своей рубашки странный прямоугольный аппарат – с такими по Стокгольму ходили все оригиналы. Я, словно загипнотизированная, врезалась в него взглядом.

– Только не говори, что впервые видишь такой агрегат.

– Вовсе не впервые, – не солгала я.

– Да, и что же это такое? – он встряхнул прямоугольником и тот вдруг засветился.

– Агрегат, – невозмутимо повела бровью я.

– Хм… – он врезался в меня странным взглядом, а я продолжила уплетать свой скрэмбл. – Печенье с чёрным чаем будешь?

Чёрный чай – понятно. Печенье – узнаю по ходу развития сюжета.

– Буду.

Чай был непривычно крепким, а печенье оказалось очень вкусным мучным изделием, напоминающее если не хлеб, тогда что-то около него. Оно было сладким и буквально таяло на языке. Я даже не заметила, как по чуть-чуть съела целых пятнадцать штук из двадцати, как не заметила и того, что Брэму досталось всего пять печенек.

Забрав из душевой комнаты свой гибрид рюкзака с сумкой, я вновь установила его у изголовья дивана. В комнате было немного прохладно, поэтому, не дожидаясь момента, когда Брэм расставит всю посуду по полкам и уйдет в другую комнату, я села на прохладный диван и замотала ноги пледом.

– Только половина одиннадцатого. Уже хочешь спать?

Я привыкла к отбою в десять часов, но не могла сказать об этом. В итоге я отозвалась коротким “да”.

– В таком случае, спокойной тебе ночи, что ли, – закрыв очередной подвесной шкафчик, он повернулся и, упершись руками в бока, врезался в меня внимательным взглядом.

Наверное, мне стоило отозваться. Но я не знала, с чего вдруг он пожелал мне именно “спокойной”, а не какой-нибудь другой, к примеру, “тихой” ночи, поэтому в ответ только пару раз моргнула.

Ночь получилась беспокойной. Из-за кошмара, в котором я сначала вновь очутилась подвешенной за кровоточащие запястья к потолку пыточной, а затем запертой в шкафу с гвоздями, я проснулась в холодном поту и с криком. Из-за ночной темноты не поняв, где именно я нахожусь, я решила, что и вправду задыхаюсь в шкафу с гвоздями, и, тяжело дыша, резко вскочила на диване. Спустя несколько секунд где-то рядом послышались тяжелые шаги, ещё через секунду в комнате включился свет. Стоило темноте вокруг меня развеяться, как я сразу же вспомнила, где именно нахожусь, и что со мной происходит: я клон и я сбежала из Миррор за секунду до его полного уничтожения моим лучшим другом и другими клонами; я смогла добраться до Стокгольма; меня всё ещё не поймали, не разрезали на куски, мои останки не сложили в морозильные камеры, чтобы после внедрить их в одухотворенные организмы оригиналов; я на какой-то лодке – яхте – у странного, взрослого оригинала, и он сейчас смотрит на меня с другого конца комнаты, а я всё никак не могу восстановить дыхание…

– У тебя всё в порядке?

Спрашивает, всё ли у меня в порядке. Я жива = у меня всё замечательно.

– Всё замечательно.

– Кошмар приснился?

– Да, сон… Это только… Сон…

Боясь, что он заметит дрожь моего тела, я снова легла на успевший остыть диван и с головой накрылась пледом. Он ещё походил возле шкафчиков, пооткрывал их, подвигал посуду, потоптался, постоял. Но в итоге выключил свет и ушёл. Я ещё долго не могла уснуть: боялась, что снова закричу от повторяющегося кошмара и опять привлеку к себе лишнее внимание. Но стоило мне перевернуться с ноющей спины на бок, как мой уставший организм сдался, и я опять провалилась в сон. В итоге мне больше ничего не приснилось, благодаря чему оставшаяся ночь прошла без дополнительных происшествий. А потом наступило утро, и оригинальная жизнь вновь начала бурлить вокруг растерянной меня, изо всех сил старающейся правдоподобно отыгрывать хладнокровную невозмутимость.

Глава 25

Я проснулась от громкого стука – кто-то колотил в дверь. Резко сев на диване, я увидела, как Брэм уже выходит из коридора в одних штанах. Его голый торс выглядел необычно: таких крупных оригиналов и клонов, с такими ярко выступающими мышцами, в Миррор не водилось, и до сих пор я не видела, чтобы у кого-то на груди росли волосы. Когда он приблизился к двери с целью открыть её, я сразу же вскочила на ноги, ощущая в своей грудной клетке что-то между растерянностью и испугом: вдруг за мной?! Но ведь этого не может быть!.. Кому бы за мной приходить?.. Все ведь погибли в огне… Хотя нет, не все. Те, кого я внесла в свой личный чёрный список с целью вручить их душам выход в другой мир, всё ещё живы. Кто-то из них мог бы податься на мои поиски, как я подалась на их поиски, если бы только кто-то знал, что я выжила, но… Никто ведь этого не знает. Ведь так?..

Брэм свободно распахнул дверь и в эту же секунду в комнату с шумом ввалился странный оригинал. Примерно такого же возраста, как Брэм, но на этом пункте вся их схожесть заканчивались. Он был не таким крупным, как Брэм, хотя тоже был высок, у него были светлые волосы длиной до подбородка, убедительная щетина на светлом лице, карие глаза необычно обрамлены тонкой линией чёрной краски, одет во всё чёрное: футболка, куртка, штаны, – только ботинки бежевые. Но самым странным в нём было даже не его подведенные черной краской глаза, а то, что на его левом плече сидела крупная птица зеленого цвета, за одну лапку привязанная длинной цепочкой к воротнику его куртки. Я так и замерла от созерцания этого чуда.

– Ой, извиняюсь… – резко поднял руки вверх интересный оригинал, от которого при всём этом ещё и пахло чем-то странным, может быть даже приятным. – Я не знал, что ты не один… – его взгляд начал бегать между мной и Брэмом, как будто ему было интересно смотреть на меня, но от этого он чувствовал неловкость.

– Порядок. Это не то, о чем ты подумал, – Брэм взмахнул рукой в сторону, куда-то мимо меня.

– Илайя Густавссон, лучший друг этого медведя, – указав пальцем на Брэма, оригинал вдруг сделал шаг в моём направлении и зачем-то протянул мне свою руку. Я интуитивно взяла её. Он зачем-то встряхнул моей рукой, после чего резко выпустил её в свободный полёт, однако она на несколько секунд так и замерла в пространстве. – А это Аро, – с этими словами он пригнул плечо, явно подставляя мне свою птицу, и та вдруг протянула в моём направлении свою чудаковатую лапу. Стоило мне только протянуть свою руку в её направлении, как птица перемахнула на мой большой палец. От шока я громко вздохнула, вздрогнула и неосознанно заулыбалась, как вдруг птица заговорила:

– Калита. Монах. Квакеррр.

Мои глаза округлились до предела:

– Птица сказала слова! – я врезалась в хозяина птицы, а затем в Брэма шокировано-восторженным взглядом. Для меня это было слишком: я видела птиц в Миррор, они часто летали между крон деревьев и кустов Еклунда, но ни одна из них – конечно же! – не владела человеческой речью.

Птица, к увеличению моего шока, вновь заговорила:

– Девушка. Девушка и Брэм. Девушка и Брэм.

– Скажи ему своё имя, – улыбнулся Илайя.

– Ариадна.

– Брэм и Ариадна. Брэм и Ариадна. Ариадна и Брэм. Красивая девушка. Крррасивая, – птица как будто погладила одной лапкой прядь моих распущенных и растрепанных после сна волос. От происходящего я совсем вышла из колеи – разулыбалась так, как мало когда в своей жизни улыбалась. Как если бы мне сказали, что у меня внутри может зародиться душа – не та, что принадлежит моему оригиналу, а моя собственная.

– Да уж, Брэм знает толк в красивых девушках, правда, Аро? – Илайя подмигнул своей птице с непонятной мне эмоцией.

– Брэм знает, – мгновенно согласилась птица. – Брэм знает толк в красивых девушках.

– Ты чего пришел в такую рань? – не очень-то воодушевленным тоном поинтересовался Брэм у своего друга.

– Рань? Уже половина десятого. Хотя для голубков, должно быть, это и вправду ранний час, чтобы принимать нежданных гостей, – мужчина одарил меня неоднозначным взглядом и, протянув руку к Аро, забрал его обратно к себе на плечо. В этот момент я заметила, что его ногти выкрашены в чёрный цвет… Как странно!

Брэм произвёл тяжелый выдох и скрестил свои крупные руки на своей широкой и немного волосатой груди. Видимо, угадав в этом телодвижении и в принципе во всём виде своего друга нетерпение, Илайя решил продолжать говорить:

– Просто пришел пригласить вас обоих в бар этим вечером.

– Как будто я и без твоего приглашения не пришел бы.

– Во-первых, ты уже два вечера подряд пропустил. Бабирай начала переживать, вот и послала меня проверить, всё ли у тебя в порядке. Во-вторых, теперь мне понятно, что́ с тобой вдруг так резко приключилось, – не смотря на меня, оригинал взмахнул рукой примерно в моём направлении. – В-третьих, ты бы, конечно, и сам притащился, но свою ценность, – вновь взмах рукой в мою сторону, – припрятал бы от наших глаз, а так я уже всё увидел, так что можешь даже не надеяться на то, что к концу этого дня все не узнают от меня крамольные подробности, а значит смело приходите вдвоём.

Брэм хотел что-то ответить, но Илайя уже закрывал за собой входную дверь. Как только дверь была захлопнута, я, забыв о контроле, встретилась с Брэмом взглядом.

– Чего это он?

– Подумал, что ты моя девушка.

В попытке понять я сдвинула брови:

– Но это ведь не так.

Он едва уловимо поджал губы:

– Не так.

– Тогда зачем он так подумал?

– Не “зачем”, а “почему”.

Я закусила щеку изнутри:

– Почему?

– Хотя бы потому что ты в моей рубашке и без штанов.

– И что в этом такого?

Он ответил только спустя пару секунд, и от его ответа я мгновенно сжалась:

– Странная ты.

Забыв, как дышать, я резко отвела взгляд. Нет, он, конечно, ещё не понял, но он может понять…

Я молча подошла к дивану и начала складывать помятый плед.

– Так что, принимаешь приглашение? – продолжая наблюдать за мной, вдруг поинтересовался он. – Пойдём в бар сегодня вечером?

Решив, что вопрос о том, что такое бар, может показаться странным, я потратила несколько секунд, чтобы придумать другую его вариацию:

– А что там будет?

– По стандарту: выпивка, закуска, приятная компания.

Хм… Что-то необычное. Наверное, стоит узнать, что такое бар. Хотя бы ради сбора и обработки новой информации. Решив так, я молча кивнула своим мыслям, но Брэм, очевидно, воспринял это моё телодвижение за ответ ему.

– Хорошо. Тогда для начала давай позавтракаем. И определимся с обедом. Или у тебя есть собственные планы на сегодня?

Я посмотрела на него и не заметила, как на несколько секунд зависла. У меня были планы. Мне всё ещё необходимо найти фонтан поющих дельфинов, чтобы через них выйти на главного пыточника и палача мне подобных – Эбенезера Роудрига, – чтобы отделить его душу от доставшегося ему тела. Однако каким бы вкусным и плотным ни был вчерашний ужин, уже сейчас я снова голодна, а мне предлагают не только завтрак, но и обед, а потом бар. Наверное, не только можно, даже стоит один день посвятить не блужданию по бесконечному Стокгольму, а подготовке к тому, что я собираюсь сделать.

– Планы подождут, – наконец отозвалась я.

Получив от меня ответ, Брэм в очередной раз обдал меня странным взглядом, но я не заметила этого.

Глава 26

Этот день прошел замечательно.

Сразу после ухода Илайи я оделась в свою уже высушенную и чистую одежду. Мы два раза поели. Оба раза очень вкусно. Примерив на себя роль оригинала, я решилась обнаглеть и предложила свою помощь в вытирании посуды (пальцы были в лейкопластыре, так что мыть посуду мне было никак нельзя). Брэм совершенно спокойно принял моё предложение. Принятие им моей помощи, пусть даже в таком незначительном деле, меня немного порадовало.

Когда мы не ели, не мыли посуду и не вытирали её, я дремала, растянувшись животом на диване, а Брэм сидел на странном кресле, похожем на мешок, которое принёс в эту комнату из своей, и что-то смотрел в своём портативном компьютере. Так что день прошёл тихо, почти без разговоров, а для меня ещё и сонно. По итогу к вечеру я начала чувствовать себя едва ли не здоровой: я дважды плотно поела, выспалась и даже спина как будто стала меньше ныть, когда я переворачивалась на неё.

Перед выходом в бар Брэм переоделся: сменил белую футболку на тёмную и надел идущую ему тёплую рубашку с принтом в тёмно-синюю клетку. В новой одежде он как будто стал выглядеть лучше, я же даже не задумалась над тем, как именно выгляжу со стороны я.

– Рюкзак лучше оставить, – заметив, что я поднимаю с пола свой рюкзак, предупредительно поднял руку Брэм.

– Почему?

– Потому что там не такая обстановка. Там расслабляются, а не сидят на чемоданах, понимаешь?

Я замерла с рюкзаком в руках. По его мнению, я должна была понимать, о чём он говорит, ведь в его глазах я всё ещё оставалась обыкновенным, как он сам, оригиналом, но я им не была – я продолжала оставаться клоном и определённо точно не понимала, что именно он имеет в виду. Подойдя ко мне, он вдруг пригнулся и поднял нижнюю часть дивана, таким образом открыв в нём пространство для хранения, в котором обнаружились гири, гантели и пара небольших коробок. Не спрашивая у меня разрешения, он вдруг забрал из моих рук рюкзак – всё, что у меня было материального! – и положил его рядом со своим спортивным инвентарем.

– И кепку, – он протянул ко мне руку и пару раз согнул пальцы, явно требуя вложить в его ладонь мой головной убор.

Я сняла с головы кепку, таким образом освободив свой хвост с косами, и, отдав её ему, всё же решила спросить, каким бы странным этот вопрос ни показался ему:

– А с кепкой что не так?

– Тебе без кепки красивее.

– Важна красота?

– Порой мне кажется, что людям только она и важна, – захлопнув диван, он выпрямился и посмотрел на меня сверху вниз. – У тебя красивое лицо. Но ты прячешь его под козырьком тёмной кепки. Мои друзья – проницательные люди. Чем больше будешь стараться прятать такое красивое лицо – тем больше внимания привлечешь к себе. Хочешь привлечь к себе внимание?

– Нет, – не задумываясь отчеканила правду я.

– Значит не прячься.

– Чтобы не привлекать к себе внимание, нужно быть на виду?

– Молодец, быстро учишься. – Этому замечанию я обрадовалась и испугалась одновременно: ура, я быстро учусь, но он что, догадывается, что я стараюсь учиться? – Ну что, пошли в бар, Ариадна Неон.

– Пошли, Брэм Норд, – совершенно невозмутимым тоном утвердила я, на что он вдруг отчего-то улыбнулся.

Брэм попросил меня подождать его на улице, а сам зашел в стеклянные двери подсвеченного изнутри здания, на котором неоном высвечивалось слово с непонятным мне значением – “Apotek”. Вернулся он быстро, а я решила не спрашивать у него о том, что это было за место, если не бар, и зачем он туда заходил.

После здания Apotek мы прошли около пятисот метров вперед по брусчатке, когда Брэм вдруг зачем-то остановился. Я машинально остановилась тоже и врезалась в своего путеводителя вопросительным взглядом.

– Уже почти пришли. Осталось только перейти дорогу.

– Хорошо… – я шагнула вперед, но совершенно неожиданно меня вдруг сразу же оттянуло назад. Обернувшись, я увидела, как Брэм вернул меня к себе, притянув за правое предплечье.

– Ты что творишь? – он заглянул в мои глаза сверху вниз.

– Что? – в ответ мои глаза округлились.

– Переходить дорогу на красный свет нельзя. Тебя что, родители правилам безопасного поведения на дороге не учили?

Я растерянно посмотрела на столб через дорогу, на котором горел красный человечек. Бродя по Стокгольму и наблюдая за поведенческими паттернами оригиналов, я поняла, как работает эта система с мигающими огнями на столбах, помогающая им сосуществовать с машинами, но ещё не привыкла к ней.

– Уточни ещё раз: тебе точно есть восемнадцать?

– Выяснили же уже.

Он в который раз обдал меня странным взглядом. Я отвела свой. Тема захлопнулась.

Мы благополучно перешли дорогу, затем перешли набережную и оказались на деревянном мосту, похожем на тот, у которого стояла припаркованной яхта Брэма. Ещё через полминуты мы зашли в очень-очень высокую, двухэтажную, длинную и выглядящую старой лодку, снаружи украшенную гирляндами из голых лампочек. Не останавливаясь, Брэм пошел вглубь широкого зала, прямиком к высокому столу, который позже все вокруг меня будут называть барной стойкой. Я не отставала от него, но уже начинала чувствовать дискомфорт: в этом месте собралось очень много оригиналов, причём все они вели себя громко, и в воздухе пахло странным, неизвестным мне запахом – скорее смесью разных запахов.

Заняв один из свободных высоких стульев, Брэм постучал костяшками пальцев по отполированному высокому столу, и на него обратила внимание женщина, до сих пор стоявшая с другой стороны стойки спиной к нам. На вид ей было меньше пятидесяти лет, она была чернокожей, высокой, пышной женщиной с волосами до плеч, блестящими, точно шелк. Её губы и веки тоже немного блестели, но по-другому – краска?

– Объявился-таки, – женщина уперлась обеими кулаками в свои пышные бока, при этом её объемная грудь в треугольном декольте слегка подскочила. В её голосе звучала претенциозная нотка: – И подружку свою привёл, – при этих словах она обдала меня поспешным взглядом и сразу же вернула свои пылающие эмоцией глаза к Брэму.

– Илайя тебе уже наплёл свою версию, – не спросил, а именно утвердил мой знакомый своим баритоном с лёгкой хрипотцой.

– Я несовершеннолетним не наливаю.

– Ей уже есть восемнадцать.

– А если удостоверение попрошу?

– Какое ещё удостоверение, Бабирай?

– Какое-какое! Паспорт, к примеру. Или водительское удостоверение, – женщина сверкнула на меня резким взглядом. Я не дрогнула, а наоборот сдвинула брови, хотя внутренне, конечно, сжалась. Значит, всем оригиналам важно знание возраста. И паспорт. Паспорт, чтобы подтверждать возраст. Но я клон, у меня никогда не было паспорта, только ID-card, и тот сгоревший вместе со всем Миррор. – Ладно уж, поверю на слово, – громко вздохнув, женщина неожиданно сдала воинственные позиции и перешла на милостивый тон. – Девушка и вправду выглядит на восемнадцать, а может даже на девятнадцать. И потом, Илайя сказал, что видел её сегодня утром у тебя в интересном одеянии, а я-то знаю, что кто-кто, а ты бы с малолеткой не связался, так что поверю. Тебе как обычно?

– Да, и похолоднее.

– А тебе чего подать? – женщина снова врезалась в меня взглядом.

Я растерянно заморгала, не понимая, что она хочет или может мне подать.

– Мне тоже похолоднее, – в итоге выпалила я.

Женщина замотала головой и уже не смотря на нас, отходя от стойки подняла руки и как будто неодобрительно проговорила:

– Подобное притягивается к подобному. Надо же. Подобное к подобному.

Брэм посмотрел на меня через плечо, как будто выжидающим взглядом. Я не поняла, и тогда он произнес:

– Не стесняйся, садись рядом.

Сделав шаг вперед, я заняла стул справа от него и решила разъяснить:

– Я не стесняюсь.

– Тогда почему до сих пор не садилась?

Просто я не знала, что мне тоже нужно занять стул. Но я не могла так сказать. А врать не хотела. Я по жизни избегала вранья, хотя порой, конечно, приходилось к нему прибегать…

Брэм сказал, что его друзья – проницательные люди. Если так, тогда, может быть, приходить в это место, переполненное проницательными оригиналами, было не очень обдуманным решением, которое может оказаться даже роковым для меня? Они ведь могут разоблачить меня. Понять, что я не одна из них, что я лишь притворяюсь оригиналом, чтобы они не разобрали меня на органы. Поймут, что я клон – порежут на куски. Оправдан ли риск? Но я ведь очень быстро бегаю. И дорогу до яхты запомнила хорошо: всё время прямо по набережной, примерно семьсот метров до того моста… Рюкзак в диване…

– Расслабься, – слева от меня пробасил успевший стать знакомым голос. Я посмотрела в его направлении и, встретившись с Брэмом взглядом, не отвела свой:

– Я не напряжена.

– Да? Тогда давай поговорим.

– Давай, – согласилась я и сразу же сдвинула брови, поняв, что в моём согласии прозвучало именно напряжение. Я попыталась сразу же исправить этот момент, поэтому продолжила говорить: – Интересное место.

Брэм окинул взглядом заполненный шумными оригиналами зал.

– Двухэтажный пароход одного года рождения со мной. Достался Бабирай Зуме в наследство вместе с Илайей.

– Это как? – я не поняла, что он имел в виду, и неотконтролированно сразу же выдала своё непонимание, но он, казалось, на сей раз не заметил моей непросветленности, что подействовало на меня успокаивающе.

– Бабирай мать Илайи.

– Не может быть! – а вот в это я никак не могла поверить.

– Почему нет?

– Это же невозможно. Согласно законам генетики, у чернокожей женщины никак не мог бы родиться такой белокожий и светловолосый ребенок, даже если его отцом был именно белокожий и светловолосый мужчина.

– Вывод? – приподнял брови Брэм.

– Вывод? – в ответ непонимающе приподняла свои брови я.

– Серьёзно никаких вариантов?

Я замерла на несколько секунд, но в итоге пришлась признаться:

– Нет.

– Она ему не родная мать.

– Это как? – продолжала не понимать я.

– Приёмная.

Должно быть, после такого разъяснения мне должна была стать ясной и понятной сразу вся подоплека этой загадки, поэтому в ответ я согласно кивнула, хотя на самом деле так ничего и не поняла – что ещё за “приёмная мать”?

– Привет, Брэм, – слева от Брэма внезапно, словно из ниоткуда, возникла безумно красивая девушка. Волны её длинных и светлых волос, казалось, переливались даже от такого тусклого освещения. Она была очень высокой, с красивыми пухлыми губами, красивыми голубыми глазами и в целом обладала очень миловидными чертами лица. На ней была дивная кофточка бежевого цвета с неглубоким декольте, подчеркивающим её пышную грудь… На первый взгляд ей могло быть немногим больше двадцати пяти лет. Девушка, несомненно, являлась настоящей красавицей. Для привлечения внимания Брэма, она сначала коснулась его плеча своими тонкими пальчиками, с покрашенными в белый цвет ноготками, а потом неспешно убрала их.

– Привет, Рита, – как-то немного сжато улыбнулся в ответ ей Брэм.

– Когда ты одеваешь эту рубашку, у меня бабочки в животе начинают летать. Она тебе очень идёт.

– Спасибо, – он стал улыбаться ещё более сжато. – Ты сегодня тоже выглядишь потрясающе.

– Спасибо, я старалась…

– Вот, – внезапно материализовавшаяся Бабирай бухнула между мной и Брэмом два большущих прозрачных стакана, в которых плескалось что-то карамельное, с пенкой. – Холодненькое. Как просили. Рита, привет, дорогая.

– Здравствуй, Бабирай.

– Питы разыскивали тебя.

– Какие ещё Питы?

– Три Пита, какие же ещё? Наши. Вон те обремененные заботами о своих отпрысках-подростках мужики, что в левом углу за предпоследним столиком тусуются. Хотят через тебя передать твоему отцу какую-то важную новость о каких-то там снастях. Якобы это поднимет твоему старику настроение.

– Вот как? Очень интересно. Схожу, узнаю, что там, – Рита мгновенно отошла от нашего столика и направилась в сторону пожилых оригиналов, занятых бурным обсуждением какой-то, должно быть очень занятной, темы.

– Вам чего-нибудь к пиву подать? – Бабирай вновь сосредоточила своё внимание на Брэме. – Не тормози, громила. Угости девушку лучшей во всём городе картошкой фри и сносным гамбургером. Сегодня готовит Рой, так что пальчики оближите.

– Ладно, давай, – с этими словами Брэм достал что-то из внутреннего кармана своей рубашки и положил это на стол. Я сдвинула брови. Значит, тут тоже нужны деньги? Ну конечно нужны, это же приобретение напитков и еды. Как те пирожки с холодным чаем на автовокзале.

Взяв деньги, Бабирай засунула их в странный аппарат и снова ушла.

– Те мужчины, – я снова перевела свой взгляд в сторону шумного столика, к которому подошла Рита, – Бабирай назвала их тремя Питами.

– Всех трёх зовут одним именем – Пит, – у всех трёх жёны работают в сфере косметических услуг, и у каждого по три ребёнка. Они как братья, рождённые от одного отца в один год, но от разных женщин.

– Но их всех зовут Пит? – я не понимала. В Миррор у каждого клона было уникальное имя – одна цифра на одного клона – и у оригиналов имена тоже ни разу не совпадали.

– Да, они тёзки.

– Что такое тёзки? – сдалась я.

– Это когда имена совпадают, – Брэм снова смотрел на меня странным взглядом, но я смотрела на Риту, поэтому не замечала этого.

– Эта девушка сказала, что у неё бабочки в животе летают. Как такое возможно? Разве бабочек можно есть? Но даже если их съесть, они ведь не смогут летать в животе, – в этот момент я перевела взгляд на Брэма и наконец заметила, как он смотрит на меня. Я сразу же закусила губу, поняв, что наговорила чего-то лишнего. – Прости, я… Так шучу.

– Да не думаю, что шутишь. – Я резко отвела взгляд. – Не переживай, всё нормально. Я объясню. – Я вернула на него свой взгляд. Теперь он смотрел на меня по-другому. Это было странно. Как будто от недоумения он резко перешел к… Другой, какой-то мягкой и оттого неожиданной эмоции. – Бабочки в животе – это метафора. Как та фраза про то, что человека можно достать из-под земли, помнишь? – Я утвердительно кивнула. – Когда-нибудь пробовала пиво?

– Что?

– Ясно. Не пробовала. – От этих слов я, видимо, снова нахмурилась и внутренне сжалась, потому что следующие его слова явно были нацелены на моё успокоение. – Не переживай. Это нормально. В твоём возрасте многие люди ещё многого не пробовали.

Люди. Он назвал меня человеком!

– Мне исполнилось восемнадцать тридцать первого мая.

– Знаю-знаю… – Я резко перевела взгляд на собеседника, чтобы прочитать в его глазах, верит ли он моей правде, а он, словно прочтя мои мысли, вдруг ответил: – Я тебе верю.

Я снова резко отвела от него взгляд: если он прочёл мои мысли по одному лишь взгляду, значит я под угрозой! Значит он поймёт, что я сбежавший клон!.. Нет, это всё паника и паранойя. Нужно отвлечься…

Я притянула к себе прохладный бокал и отхлебнула из него. Вкус был необычным, но, кажется, мне понравился.

– Ну как? – Брэм с интересом наблюдал за мной.

– Необычный вкус. Что это за напиток?

– Пиво.

От услышанного я в одну секунду поледенела. Я должна была знать! Я видела по его глазам, что должна была знать, потому что это знают все оригиналы! Но я не знала! Почему я не знала?! В эту секунду он уже мысленно задает себе этот вопрос!

Я попыталась резко вскочить со своего места, но он вдруг положил свою руку на моё плечо и не дал мне даже подняться.

– Ты иностранка.

– Кто? – округлила глаза я.

– Ты иностранка. Приехала в Швецию откуда-то издалека. Из Америки. У вас, в Америке, всё по-другому. Поэтому ты многого не знаешь. И это нормально. Слышишь? Всё совсем в порядке. Все иностранцы многого не знают: шведские слова, шведские обычаи, шведские блюда – всё в новинку. Тут половина бара – иностранцы: только позади меня сейчас сидит трое китайцев, двое французов и один датчанин. Слышишь, на каком языке разговаривают? Ничего не разберешь. Но они не переживают о том, что многого не знают. И ты не переживай.

– Я иностранка, – максимально уверенно, но может быть слишком поспешно, утвердительно кивнула головой я.

– Иностранка говоришь? – перед нами с другой стороны стойки снова словно из ниоткуда возникла Бабирай. – Значит, всё-таки восемнадцать лет тебе есть, раз путешествуешь. Или приехала в сопровождении родителей?

– Нет, я без родителей, – отрицательно замотала головой я, чувствуя, как тяжелая рука Брэма ниспадает с моего плеча.

– И откуда ты приехала к нам, девочка?

– Из Америки.

Если бы в эту секунду я посмотрела на Брэма, я бы поняла, что он уже понял больше, чем мне того хотелось бы, хотя недостаточно для того, чтобы сбыться моему самому большому страху, однако сейчас я смотрела на Бабирай.

– У меня в Америке двоюродная бабка живёт. Не хотела бы я в Америку, – двусмысленно заключила женщина. – Уж лучше в Египет, а ещё лучше на Бали, – с этими словами она протянула нам поднос с едой необычной формы. – Ваши гамбургеры и картошка фри, странная вы парочка. Готовил Рой, так что лучший вкус вам двоим сегодня обеспечен.

– А почему парочка-то странная? – опять прочитал и озвучил мои мысли Брэм.

– Вы бы видели себя со стороны. Бонни и Клайд отдыхают.

Я не поняла, что это значит. А уточнять опасалась, тем более после того, что Брэм наговорил мне про иностранку. Поэтому предпочла сосредоточиться на диковинном блюде, которое мне так щедро преподнесли на тарелке, украшенной красивым рисунком.

Глава 27

Внезапно обзаведясь правдоподобной для оригиналов легендой о своей несуществующей оригинальной личности, я словно открыла для себя второе дыхание. Позади Брэма и вправду сидели трое китайцев, и двое французов пытались объяснить что-то на ломанном английском подошедшему к ним парню – у них очень плохо получалось изъясняться, и слушающий их парень почти не понимал, чего именно они хотят, что лично меня неожиданно сильно подбодрило. Да я ведь и вправду могу походить на иностранку, только с тем исключением, что шведским языком я владею очень хорошо.

Картошка фри с белым и красным соусами, и гамбургер оказались невероятными на вкус. Ничего подобного я в своей жизни до сих пор не ела. Определённо точно эта еда была вообще самым вкусным, что мне до сих пор доводилось есть. И напиток мне очень понравился, для этой еды он очень подходил. Я выпила три порции и один раз сходила в туалет. И когда ходила туда-обратно, неожиданно словила себя на том, что чувствую себя странно: у меня словно все мышцы расслабились, ноги стали передвигаться как-то слишком свободно, я как будто покачивалась. Сначала я решила, что, может быть, покачивается на волнах этот пароход, но когда мыла руки, вдруг поняла, что покачиваюсь именно я, и от этого открытия немного испугалась. Навряд ли мне что-то подсыпали в еду – с какой целью? Чтобы изловить без сопротивления с моей стороны? Но ведь Брэм и Бабирай выглядят слишком приветливо, чтобы сделать такое… Я пришла к выводу, что, скорее всего, мой организм оказался не готов к пище оригиналов. Вся еда у них очень необычная, очень вкусная, в Миррор нас подобным не кормили, а я за последнее время съела и выпила столько всего необычного и вкусного, что, наверное, мой организм начал впадать в шоковое состояние.

– Уходила нормальной, вернулась снова опасно серьёзной, – произнёс Брэм, стоило мне только вернуться на своё место рядом с ним. В руках у него дымился небольшой беленький свёрток, благодаря которому он умел выпускать дым изо рта.

Словосочетание “опасно серьёзной” наверняка напрягло бы меня, а быть может и напугало, если бы я в эту секунду была в нормальном состоянии, но я не была в нормальном состоянии.

– Что такое? – выдохнув дым в сторону, Брэм вцепился в меня взглядом.

– Меня шатает, – ещё сильнее нахмурилась я.

– Немудрено. Такое количество пива на твой вес, да ещё и с непривычки, обязательно должно было ударить в голову.

Я врезалась в собеседника непонимающим взглядом:

– Меня шатает из-за пива?

– А из-за чего ещё тебя может шатать? Сейчас ведь не шторм, так что пароход статичен.

Я выдохнула с большим облегчением.

– А когда меня перестанет шатать?

– Кого-то быстро отпускает, кого-то дольше. Думаю, тебя не сильно проберет.

– Послушай, а что это? – я указала пальцем на дымящийся сверток в его руке и не заметила, как мой палец в итоге лег поверх его указательного пальца.

– Не знаешь?

– Я иностранка, – я посмотрела на собеседника и вдруг поняла, что мой язык едва заметно заплетается, а взгляд помутился.

– Да, точно, иностранка, – он выдохнул дым в сторону. – Это сигарета. Я её курю.

– Можно попробовать?

Немного подумав, он протянул сигарету мне. Я взяла её неправильно, но не знала этого. Приложила к губам и, по примеру оригинала, затянулась. Горло мгновенно обожглось горечью, которая быстро распространилась на язык. Округлив глаза, я вскочила со своего стула и, схватившись свободной рукой за плечо Брэма чуть выше локтя, начала сильно кашлять. Брэм зачем-то тоже встал со стула. У меня заслезились глаза. Он начал постукивать меня по спине.

– Как ты это пробуешь?! Это ведь ужасная гадость!

Я подняла взгляд вверх и поняла, что он пристально смотрит на меня.

– С начала года планирую бросить.

– Так брось! В чём проблема?

– С этого момента бросил, – с этими словами он забрал из моих пальцев свою сигарету и потушил её искру в сосуде, заполненном пеплом.

В следующую секунду в противоположной стороне зала зазвучала необычная, громкая музыка. Я выглянула из-за плеча Брэма и увидела Илайю стоящим на овальной сцене, со странным инструментом в руках.

– Что это у твоего друга в руках? – пошатнувшись, поинтересовалась я.

– Ты про бас-гитару, что ли?

Я не ответила. Бас-гитара. Как интересно.

Мимо нас к выходу прошли три Пита. Я обратила на них своё внимание и под гром необычной музыки задумалась о том, что не так уж много знаю оригинальных имён, зато очень хорошо знаю цифры, потому что цифра – моё имя, и именами моих лучших друзей тоже были цифры…

Кажется, я стала ещё более рассредоточенной, чем была до похода в туалет.

Моё внимание снова переключилось на Илайю, играющего на бас-гитаре под аккомпанемент неизвестно откуда льющейся музыки. Он держался на сцене уверенно и даже красиво, а его музыка лилась, как будто из него самого, и как будто очень сильно подходила мне… Эта музыка буквально поразила меня, в результате чего я совсем не заметила, как начала широко улыбаться.

– Тебе нравится? – вдруг очень громко прозвучал голос Брэма где-то над моим правым ухом.

– Очень! – не смотря на собеседника, улыбаясь, призналась я.

Когда Илайя прекратил играть все внезапно, словно сговорившись, начали громко хлопать в ладоши. От неожиданности я вздрогнула и сразу же посмотрела на Брэма. Он, одарив меня красноречивым взглядом, как мог бы посмотреть наставник на ученика, поднял свои ладони и будто начал показывать, как в них хлопать. Я подняла свои и начала повторять. Он одобрительно кивнул головой. Я улыбнулась, понимая, что улыбаюсь только из-за чудодейственного влияния пива на мой организм.

На сцену вместо Илайи вышла очень красивая блондинка в сверкающем огнями, коротком платье в облипку, и начала громко-громко, под музыку растягивать в специальный аппарат слова – она запела! Таким красивым голосом, что у меня по коже забегали мурашки. Медленная песня резко перешла во что-то взрывное, все вдруг начали вставать со своих мест и странно, но очень весело двигаться. Все они улыбались и казались такими свободными, какой никогда в своей жизни себя не чувствовала я. Я заулыбалась ещё шире:

– Что они делают?! – пытаясь перекричать музыку, посмотрела снизу вверх на Брэма я.

– Танцуют!

– Обычай?!

Брэм сначала проморгался, а потом вдруг улыбнулся:

– Да, обычай!

– Пошли тоже!

– Чего?!

– Пошли тоже так!

– Танцевать?!

– Да! – я взяла его за руку не глядя на его лицо и потащила в самую гущу толпы оригиналов.

Мы начали танцевать, хотя, кажется, просто прыгали и двигали руками в такт музыке, как все… Я совсем забыла не смотреть долго в глаза Брэму, а потому смотрела и улыбалась-улыбалась-улыбалась, а он в ответ улыбался мне.

***

– Ты посмотри, что с нашим Брэмом происходит! – хлопнув ладонью по поверхности барной стойки, Бабирай обратилась к пришедшему за стойку Илайе.

Илайя обдал своего беззаботно отплясывающего в центре комнаты друга продолжительным взглядом:

– Напился, наверное.

Остановившаяся позади Илайи Рита, тоже наблюдавшая за Брэмом и 11111, до боли закусила нижнюю губу.

– Она очень молоденькая, – заметила Бабирай. – Лет на десять-двенадцать младше нашего “Мистера Хмурость”, не меньше.

Боковым зрением наконец заметив Риту, которая никак не могла оторвать своего взгляда от Брэма, Илайя проговорил словно для Бабирай:

– Она была в его рубашке, когда я пришел к нему этим утром. Брэм всем своим видом старался выпроводить меня.

– Даже не вспомню, когда в последний раз видела его таким и видела ли вообще его танцующим. Может только если в глубоком детстве…

– Рита! – Илайя обернулся. – Как всегда потрясающе выглядишь! Позволь угостить тебя коктейлем!

Не смотря на Илайю, в знак своего согласия, Рита молча кивнула головой.

Глава 28

Я помню, как мы дошли до яхты Брэма, помню, что мы шли немного пошатываясь – или пошатывалась только я? – и как улыбались, и как говорили о пустом, помню, как в душевой комнате переоделась в одолженную мне рубашку, но не помню, как дошла до дивана и как провалилась в сон.

Передо мной ожила картинка. Белое поле, белые деревья, белое небо, белый Джером Баркер, говорящий белым ртом знакомые слова: “Ты не похожа на других воспитанников этого заведения. Ты как будто больше остальных заинтересована жизнью. В тебе больше бунта, больше жизни… Души…”. Его образ стал рассыпаться на кусочки, кусочки начали оживать, отращивать крылья – они превратились в белых ворон. Я испугалась своих рук, которые вдруг оказались крыльями, и от испуга начала падать лицом вниз, в белый снег. Падая, я пыталась махать крыльями, но, подняв глаза, увидела, что они привязаны ремнями к белой пустоте, и они начинают кровоточить, и кровь начинает стекать по ним на мою шею, на моё лицо…

Бесконтрольно замахав руками, я вскрикнула и резко распахнула глаза. Это был всего лишь очередной кошмар. Я проснулась на диване, на левом боку, с вытянутыми вперед руками, которые сразу же подобрала под себя, и в следующую секунду увидела Брэма. Он стоял возле холодного шкафа и, опираясь поясницей о низкие шкафы, что-то пил из неглубокой чашки и наблюдал – давно ли? – за мной.

– Доброе утро, – первым заговорил он.

В ответ я только пошевелила пальцами. Ещё не поняла, что на “доброе утро” и на “спокойной ночи” нужно отвечать этими же словосочетаниями.

– Сегодня солнечно. Если хочешь, можешь выйти на мост погреться. Я пока что разберусь со стиркой, а потом будем завтракать. Пойдёт?

– Пойдёт, – согласно отозвалась я.

Стоило ему выйти из комнаты, как я сразу же вылезла из-под пледа. Не обнаружив своей одежды рядом, я вспомнила, что переодевалась в душевой комнате, которая теперь была занята Брэмом. Сложив плед, я решила выглянуть на улицу, из которой внутрь комнаты и вправду проникал приятный солнечный свет, которого я не видела со времен моего пребывания в Миррор. Предвкушая ощущение тепла на своей коже, я подошла к двери и аккуратно раскрыла её. Солнце сразу же обдало мои голые ноги. Сразу же стало хорошо. Выйдя на край яхты, я присела на деревянный мостик, на край рубашки Брэма, в которой провела вторую ночь подряд, и, прикрыв глаза, начала наслаждаться теплотой, ниспадающей на мою голову, плечи, спину…

Меньше чем через пять минут на мосту послышались шаги. Раскрыв глаза, я посмотрела в их направлении и совершенно внезапно увидела знакомое мне лицо. Это была Рита из бара Бабирай Зумы. Как и вчера сияющая, пышноволосая, с длинными ногами, в платье на тонких бретельках и с короткой юбкой, она, как и накануне, выглядела очень красивой.

Я поднялась с моста и встала на краю яхты. Девушка подошла поближе и тоже остановилась. В руках она держала сетку со стеклянными бутылками, заполненными белоснежной жидкостью.

– Ариадна, верно? – девушка вцепилась в меня своими красивыми глазами. – Нас вчера не представили друг другу наши общие друзья. Я Рита Эрикссон, подруга Брэма, Илайи и Бабирай. А ты… Ты вместе с Брэмом?

– Брэм внутри, – я ткнула большим пальцем через плечо и уже хотела сделать шаг назад, чтобы позвать его, но девушка вновь заговорила.

– Нет, я имела в виду другое. – Я врезалась в красавицу непонимающим взглядом. Она, видимо, поняла, что я всё же не уловила подтекста её вопроса, поэтому поспешила разъяснить. – Вы с Брэмом как бы… Пара?

– Нет, – уверенно отозвалась я.

– Но ведь это его рубашка? – она указала на моё одеяние пальцем.

– Оу… Это… Он одолжил. Мы не пара.

– А кто же вы друг другу?

Я растерялась. И вправду, кто мы друг другу? Не друзья, а…

– Знакомые, – наконец наполовину вопросительной интонацией предположила я.

В эту секунду за моей спиной спасительно скрипнула дверь, и вслед за этим скрипом зазвучал звучный баритон Брэма:

– Рита, привет.

– Привет, Брэм. А я тебе домашнего молока принесла. От отца.

– Я ведь говорил, что не стоит твоему отцу заботиться обо мне, – он сделал шаг вперед, а я воспользовалась моментом и проскользнула назад, вглубь яхты.

Подойдя к кухонным шкафчикам, я открыла нижний, в который Брэм выбрасывал мусор, и, задрав рукав рубашки, начала поспешно разматывать лейкопластырь на пальцах и бинты на правом предплечье, желая успеть до возвращения Брэма и продолжая слушать его разговор с Ритой.

– Нет, Брэм, денег не надо, это ведь подарок.

– Передай мистеру Эрикссону, что подарок не принимается. Я предпочитаю платить за чужой труд и тем более за хороший продукт.

– Так тебе нравится наше молоко?

– Хорошее молоко, Рита. Но не стоит тебе так далеко заходить, чтобы всего лишь передать мне молоко.

– Да мне ведь по пути.

– Что ж, благодарю. Хорошего тебе дня.

– И тебе хорошего дня, Брэм.

Я поспешно доразмотала последний бинт и ещё более поспешным движением отправила его в мусорное ведро, надеясь, что только что вошедший в комнату Брэм не заметил моих телодвижений. Захлопнув дверцу шкафа, я перевела взгляд на две бутылки молока, которые он только что установил на столешницу рядом. Взяв из верхней полки две кружки, он начал разливать молоко.

– Рита, кажется, хорошая девушка, – заметила я.

– Да, хорошая. Присматривает за отцом, который после приступа держится бодрячком, взялся за экологическую пищу, даже завёл себе козу и птиц в частном доме на окраине Стокгольма. Её сестра на год старше нее – мать-одиночка двадцати семи лет с семилетним сыном, живёт с отцом, работает русалкой в аквапарке. Рита, вроде как, снимает небольшую квартирку напополам со студенческой подругой. Красивая, добрая, заслуживающая нормального мужика. – Он протянул мне кружку, наполненную молоком, и я приняла её, как вдруг… – Откуда это у тебя? – Я словила его взгляд на своих руках и сразу же заметила, что правый рукав рубашки слегка задрался и обнажил моё синее запястье – гематома от ремней, на которых меня подвешивали к потолку лаборанты. Я поспешно спрятала это недоразумение под длинным рукавом. – Тебя кто-то обижал? – В ответ я лишь сдвинула брови и, отведя взгляд в сторону, продолжила хмуро пить молоко. Он как будто недовольно отставил свою кружку в сторону – наверное, обиделся, что я не захотела отвечать ему. – Мне нужно в город. Подождешь меня здесь?

Я немного помолчала, прежде чем всё-таки решила отозваться:

– Хорошо.

– Если придет Илайя – не открывай. И вообще никому не открывай, – он развернулся, но я остановила его своим вопросом.

– Я видела у тебя переносной компьютер.

– Ноутбук?

– Можно воспользоваться?

Глава 29

За те три часа, что Брэм был в городе, я успела сделать многое. Для начала пробила в поисковике информацию о том, как в Стокгольме оригиналы пользуются общественным транспортом – эта информация должна была помочь мне с передвижением по городу, но так как я всё ещё не раздобыла денег, с передвижением у меня сразу же возникли дополнительные вопросы. Как заработать денег? Что такое “няня”, “дизайнер”, “маркетинг” и многие другие непонятные слова, требующие опыта работы… Я многого не поняла, хотя что-то и вынесла из полученной информации: одни люди продают другим людям часы своей жизни, а уже за полученные деньги пытаются выживать в остающиеся им часы. Странная система. Даже безжалостная. Хотя, это ведь оригиналы, придумавшие выращивание клонов – себе подобных – с целью их убийства. Так что сильного удивления от полученной информации об общепринятой методике добывания денег я не испытала. Единственное, что поняла чётко: в систему мне точно не вписаться, а значит, нужно понять, как я смогу существовать вне её границ.

Я хотела посмотреть содержимое врученной мне флешки. Голос 11112 звучал в моей голове: “…На этой флешке записаны все издевательства Марисы Мортон, Эбенезера Роудрига и совсем всех оригиналов, работающих здесь. Издевательства над нами, клонами. Материал по тебе отсортирован отдельно, в папку под номером один – это мой тебе подарок. В ней совсем всё, что происходило с тобой в Миррор, вплоть до пыточной и сегодняшнего дня. Можешь удалить эту папку, и тогда никто не узнает, что ты отсюда, из Миррор. Но остальной материал… Обнародуй его. Обязательно обнародуй. Чтобы все оригиналы, а не только те, кто создал себе клонов, узнали правду о том, что здесь делали с нами, чтобы они не создали новый Миррор…”. Чтобы не создали новый Миррор – он так сказал. Он уже тогда знал, какая участь ожидает это место, потому что лично – но не в одиночку – организовал её, подписал приговор всем… И мне? Я спаслась случайно, потому что рассказала ему о своём плане побега? Наверное, этот вопрос никогда не перестанет мучить меня.

В итоге я не посмотрела содержимое флешки – уверенно вернула её назад в сумку, на самое дно. Не захотела увидеть со стороны собственные мучения: как меня избивают палками, ногами и кулаками, притапливаю в бочке, оставляют спать в подвешенном состоянии, обливают ледяной водой, запирают в шкафу с гвоздями… Нет. Может быть, посмотрю когда-нибудь потом, но не сейчас. Ещё слишком мало времени прошло. Ещё несколько дней назад я жила той жизнью. Пока же нет желания так быстро оживлять её проекцию в моей обновлённой реальности. Может, это желание и вовсе никогда не возникнет…

Заметив на столе блокнот с чистыми белыми листами и набор простых карандашей разной мягкости, лежащий на выступе окна, я решила нарисовать портрет 11112. Оригинал моего друга – единственный пункт в моём чёрном списке, на который у меня не было совсем ничего: ни примерного местожительства, ни знания имени или хотя бы возраста – только визуальный образ самого 11112, сохранившийся в моей голове. Значит, стоит начать с того, что есть.

Под звук видео из интернета, интересно повествующего историю Стокгольма, я дорисовывала блеск глаз на портрете 11112, когда входная дверь отворилась. Подняв голову, я увидела Брэма с несколькими разноразмерными бумажными пакетами в руках. Разувшись, он направился прямиком к столу, за которым я сидела, поэтому я интуитивно прикрыла портрет 11112 предплечьем, перед этим позаботившись о том, чтобы рукав моей кофты не задрался и не обнажил мои иссиня-красные запястья – о пальцах, пребывающих не в лучшем состоянии, я уже не задумывалась.

– Прикупил тебе некоторые вещи, – с этими словами он поставил на стул слева от меня пакеты и начал вынимать из них вещи, и почти сразу же забрасывать их обратно. – Зубная щетка, шампунь, расческа… Кстати, расческу для таких густых волос было сложно найти. Прокладки и тампоны – не знаю, чем ты пользуешься, поэтому взял оба варианта.

– Я пользуюсь прокладками, – я не знала, что эта тема для оригиналов щепетильна, поэтому говорила свободно. – Менструация у меня нескоро, но эта вещь очень нужная. Большое спасибо.

– Так, ладно, если тебя не смущают разговоры о менструациях, тогда тебя не должно смутить и то, что я купил тебе немного шмоток: джинсы, хлопковые штаны, пара футболок, кофта, рубашка, комплект носков и несколько комплектов нижнего белья. Вещи стандартные, и тем не менее стоит очень сильно понадеяться на то, что мой глазомер не сбоит и всё это на тебя налезет. В противном случае придется оформлять возврат.

Я не была готова к такому. К тому, что он или его знакомые разберут меня на органы, я, несомненно, была готова на все сто процентов, но к такому… Обычно я заставляла себя не смотреть ему в глаза, но сейчас я, напротив, не могла заставить себя посмотреть на него.

– Ты должен был меня прогнать, – я сдвинула брови.

– Любопытная мысль. Почему?

– Потому что я… Не знаю…

– Странная?

Я сдвинула брови ещё сильнее. Значит, я всё же странная…

– Потому что я ничего хорошего тебе не делаю. Потому что я занимаю пространство в твоём жилище, ем твою еду, пользуюсь твоей душевой комнатой… И потому что я странная, – я сдалась. Мои брови начали дергаться, голос немного засипел.

– Из всего вышеперечисленного ничто не совпало с тем, что меня раздражает.

– А что… Раздражает? – я всё же посмотрела на него.

– Что ты не отвечаешь на некоторые мои вопросы.

– Хорошо, я постараюсь отвечать.

– В таком случае давай начнём прямо сейчас. Откуда ты взялась? Где твой дом? – я закусила губу и отвела взгляд. – Плохо стараешься или я неправильно спрашиваю? – в его голосе не было злобных нот, хотя он и был напряжен. – Ладно, когда захочешь рассказать – просто дай мне знать, и я выслушаю, хорошо?

– Не хорошо.

– Что это значит?

– Я не захочу рассказать. Ни тебе, никому. Никогда.

– Хм…

– Говорю это, чтобы ты не надеялся на то, чего не будет. Я не хочу тебе врать. Поэтому говорю правду.

– Ллладно, – упершись руками в бока, он поджал губы и перекатился с носков на пятки. – Поживём – увидим. Смотришь историческую передачу про Стокгольм, но смотришь на английском языке.

– Я знаю шведский, английский, испанский, чуть хуже французский и немецкий языки.

Нас обучали языкам на тот случай, если вдруг шведские клоны начнут поставляться за границу, чего так за всю историю существования Миррор ни разу и не произошло. Миссис Франссон утверждала, будто клонов до сих пор не поставляют по всему миру только из-за узколобости политиков других стран.

– Вот видишь! – неожиданно бодро произнёс Брэм, что заставило меня вновь посмотреть на него – его глаза в этот момент как будто улыбнулись мне. – Не так уж и сложно. Хоть что-то о себе ты всё-таки способна рассказать, и это здорово.

– Разве я что-то о себе рассказала? – я не поняла.

– Конечно. Я уже знаю, что тебя зовут Ариадна Неон, что ты родилась восемнадцать лет назад тридцать первого мая, а теперь ещё и то, что ты владеешь несколькими языками, что ещё больше укрепляет твой образ иностранки.

– Да, я иностранка, – сразу же просияла я.

– Что рисуешь? – его взгляд вдруг скользнул по моему предплечью, прикрывающему блокнот.

Помедлив немного, я всё же убрала руку и показала ему портрет:

– Ты, случайно, не знаешь этого парня? Он может быть старше, чем на этом портрете.

– Нет, не знаю никого похожего, – сдвинул брови Брэм, после чего вдруг врезался в меня выразительным взглядом. – Ты его ищешь? – я решила не отвечать, поэтому отвела взгляд. – У тебя, знаешь ли, талант. Очень подробный и правдоподобный портрет получился.

Сказав это, он направился к кухонным шкафчикам, а я сразу же закрыла блокнот с новым опасением – нормально ли уметь так рисовать и вообще иметь талант? Не странно? Не выдаст ли клона во мне именно талант?

Я ещё хотела нарисовать портрет Роудрига и Мортон, и ещё портрет 11110, но замечание о таланте сразу же отбило у меня всякое желание делать это – желание не привлекать к себе внимание было выше.

Я заглянула в бумажный пакет, оказавшийся ко мне ближе остальных, и замерла от неожиданности: поверх клетчатой материи рубашки лежало что-то до боли знакомое – пластиковая карточка. Очень похожая на ту, что я отобрала у Мортон, только другого цвета и с другими знаками.

– Что это? – взяв карточку в руки, я продемонстрировала её Брэму, наливающему себе бокал воды.

– Банковская карта.

Я и так казалась ему странной – он сам это сказал – так смысл идти на попятную, если стремишься обладать точной и подробной информацией?

– А можешь рассказать, какой в этой штуке смысл?

Он сделал глоток, посмотрел на меня, тяжело выдохнул:

– Банковская карта – это место хранения денег.

Не дождавшись дополнительных разъяснений, я сдвинула брови и начала осматривать карточку:

– Не понимаю. Ты хранишь в ней деньги? Но это ведь невозможно, в неё ведь нельзя засунуть бумажку, – я вновь посмотрела на собеседника. Он вновь тяжело вздохнул:

– Что же ты за иностранка такая… На карточках хранятся электронные деньги, которые с неё можно снять в виде бумажных денег.

– Как же с неё снимешь деньги, если это просто карточка?

– Есть специальные аппараты, которые предназначены для выдачи денег, снимаемых с карт. Такие аппараты банкоматами называются – слышала о таких? – я всё же пошла на попятную и утвердительно кивнула головой. – Ну конечно слышала, я даже не сомневался. – Хмыкнул он, и я сразу поняла, что эти слова он сказал не всерьёз. – Сегодня у нас будет вкусный обед и не менее вкусный ужин.

– Но у нас и прежде приёмы пищи были вкусными, – заметила я.

– Недостаточно. Я могу лучше. Знаешь, я давным-давно мечтал стать шеф-поваром. Если ты не в курсе кто такой шеф-повар, – он внимательно посмотрел на меня и, по-видимому, поняв, что я не собираюсь отвечать, продолжил, – это самый главный человек на кухне. Тот, кто не просто готовит, а очень вкусно готовит. Ты когда-нибудь видела, как готовится блюдо?

Он спросил простодушным тоном, как будто многие оригиналы не видели в своей жизни процесса приготовления блюд. Я повелась:

– Нет, не видела. И совсем не умею готовить.

– Хочешь узнать, как готовится лазанья? А заодно и что такое лазанья?

– Очень хочу, – как же легко он меня разводил в эти секунды!

– Тогда неси сюда бежевые пакеты с продуктами. На протяжении всего сегодняшнего дня я буду демонстрировать тебе чудеса шведской кулинарии.

Глава 30

Я снова проснулась от собственного вскрика: видимо, поток свежего воздуха проник в комнату и коснулся моего тела, отчего моё сонное подсознание навеяло мне пробуждение от потоков ледяной воды. Однако стоило мне только открыть глаза, как я сразу же поняла, что со мной всё в порядке – я не подвешена к потолку, на моём теле сухая рубашка… Посмотрев в сторону изголовья, я увидела источник свежего воздуха – вторая выходящая наружу дверь, которая до сих пор всегда была закрытой, теперь была приоткрыта.

Поднявшись с дивана и аккуратно сложив ещё тёплый от моего тела плед, я подошла к столу, на котором лежали игральные костяшки: накануне вечером мы с Брэмом играли в знакомые мне шашки и в новую, совершенно неизвестную мне, но очень увлекательную игру – домино. Сложив шашки и домино в коробочки, я поставила их рядом с красивыми солдатиками, на выступ окна, и подошла к двери. За дверью расположилась короткая деревянная терраса, на которой запросто поместился бы стол с четырьмя стульями.

Выйдя на террасу, я сразу же увидела Брэма плавающим в воде.

– Не холодно? – поинтересовалась я, посмотрев на солнце, которое хотя и согревало, всё же как будто не выдавало своей благосклонности на купание в открытой воде, да ещё и до наступления девяти часов утра.

– Можешь попробовать воду сама, чтобы узнать, – отозвался Брэм, остановившийся на одном месте. – Купальник я тебе не купил, но ты вполне можешь вместо него использовать комплект тёмного белья.

– Да, пожалуй, так и сделаю, – моя готовность пробовать всё новое всё ещё не удивляла меня. Я уже развернулась с намерением зайти назад в яхту, чтобы переодеться, как вдруг вспомнила, что вчера перед игрой в настольные игры Брэм куда-то убрал все пакеты с покупками. Развернувшись, я увидела Брэма уже плывущим мимо яхты. – А где те вещи, что ты вчера купил?

– В шкафу в моей спальне, левая дверца, третья полка снизу.

В ответ я положительно кивнула головой, но только подойдя к его комнате поняла, что именно он для меня сделал – он не просто купил мне вещи, он выделил для них целую отдельную полку в своём шкафу, что значит потеснил себя самого ради того, чтобы мне стало комфортнее… На пороге комнаты я замерла из-за внезапно возникшего у меня в голове вопроса, ответ на который я никак не могла найти: почему он так добр со мной? Из-за чего? Должна же быть причина. Но я её откровенно не вижу.

Его спальня оказалась совсем небольшой. Почти всё место занимала кровать, над которой висел проектор, возле кровати была одна подвесная полочка, слева от входа стоял шкаф на всю стену – вот и всё обустройство. Как и в главной комнате, здесь не было ощущения роскоши, но ощущение уюта было почти что осязаемым.

Подойдя к кровати, я удивилась её высоте. Присев на её край, я изумилась тому, что мои ноги едва достают до пола, а сама кровать оказалась настолько мягкой, что я не устояла и прилегла на неё. Невероятная, пружинящая мягкость! Как вообще можно на таком спать? Должно быть, с улыбкой на лице и без кошмаров.

Встав, я подошла к шкафу, отодвинула вбок левую дверцу и на третьей полке снизу действительно нашла нужные пакеты. Разобрав их, я нашла комплект тёмного нижнего белья и примерила его: чёрные трусы и чёрный полуспортивный лифчик по размеру подошли идеально. Так как в спальне не было зеркал, я не увидела себя со стороны, а потому не вспомнила о состоянии своего тела – в частности, спины – спадающее поднывание которого стало почти привычным, и потому с лёгкой душой отправилась “проверять” воду.

Когда я начала спуск, Брэм плавал в отдалении, а потому, к моей радости, не видел, как я, морщась и кусая губы от прохлады, совсем не героически погружаюсь в воду, которая оказалось очень даже прохладной. Однако я знавала в своей жизни ледяные температуры вод, так что прохладная меня не испугала – я быстро погрузилась по плечи. И, только погрузившись по плечи, с удивлением вспомнила, что я ведь не умею плавать! С-с-совсем… Я вообще впервые в жизни вижу такое большое скопление воды и вдруг согласилась плавать!.. Наверное, мне всё-таки стоит начать фильтровать предлагаемые мне этим оригиналом предложения, иначе я не только начну ходить шатающимся шагом после незнакомых напитков, но ещё и замёрзну в глубоких водах.

– Ну что, наперегонки? – Брэм вынырнул из-за угла яхты.

Я резко развернулась спиной к лестнице и, держась за прохладные перила, села на одну ступеньку.

– Не получится. Я не умею плавать.

– Могу научить.

– Ой, нет, не надо. Моя гордость этого не перенесёт, – я искренне заулыбалась.

После вчерашнего дня, посвященного вкусной пище, вкусным напиткам и настольным играм, мы оба немного расслабились, и теперь я даже позволяла себе улыбаться ему.

– Нет, давай я тебя всё же научу.

Он начал поспешно подплывать ко мне. Распознав в его поспешности намерение схватить меня и отцепить от лестницы, я искренне испугалась и, резко вскочив, по подбородок провалилась в воду, отчего напугалась ещё сильнее, но успела схватиться за перила и начала быстрый подъём назад на террасу яхты.

Стоило мне оказаться на твердой поверхности, как уже в следующую секунду Брэм очутился рядом со мной. Резко и с силой схватив меня за руку чуть выше локтя, он вдруг пробасил недобрым голосом:

– Что у тебя со спиной?

Я растерялась, наконец осознав свою ошибку:

– Упала…

– Не похоже на результат падения.

– Просто… Я долго падала, – с этими словами я резко вырвала свою руку из его железной хватки.

Уже через пять минут я сидела в штанах и новом лифчике на краю дивана, и послушно позволяла ему намазывать мою спину каким-то прозрачным и быстросохнущим гелем. Я не знала, что думать по поводу происходящего. Он как будто искренне переживал, что вызывало у меня растерянность и даже недоумение: с чего вдруг телесные повреждения, да ещё и не собственные, могут вызывать такое переживание? Да ещё и у оригинала…

– Надо же… У тебя почти вся спина синяя, – в его голосе звучало странное недовольство, как будто с примесью непонятной мне озабоченности.

– Всё в порядке, – искренне спокойным тоном попыталась уверить его я.

– Ты издеваешься? Это, – он провёл пальцами под моей особенно болящей правой лопаткой, – совсем далеко от порядка. Дай сюда свои запястья, – я послушно протянула ему сжатые кулаки. – И пальцы давай тоже… – Он хмурился, как будто злился, но злился странно. Я продолжала не понимать. – Вот почему ты спишь на животе: у тебя спина болит.

– Всё в поряд… – я попыталась совершить ещё одну попытку уверить его в том, что со мной действительно всё в порядке, но в этот момент он выдавил на свой большой палец ещё немного геля и вдруг совершенно неожиданно резким мазком нанёс его на правый угол моей нижней губы.

– Сиди и не дёргайся, мисс “У меня всё в порядке, я живу на яхте со взрослым мужиком, не задаваясь вопросом собственной безопасности”.

– Не понимаю, – я окончательно растерялась. – Разве рядом с тобой небезопасно?

– Ты меня совсем не знаешь. Я намного старше тебя. И намного сильнее. Тебя это не смущает?

– Ты же добрый, так почему меня должно это смущать? Получается, что меня твой возраст и сила наоборот должны воодушевлять.

– Объясни свою логику.

– Ты взрослый и сильный, значит на тебя не нападут, что также значит, что рядом с тобой должно быть безопасно.

– А на тебя, значит, могут напасть? И с чего ты взяла, что я́ не нападу на тебя? – Я аккуратно вынула свои руки из его ладоней. – Не напрягайся. Я не сделаю тебе ничего плохого. Но ты должна знать, что в этом мире очень много людей, в частности мужчин, которые могут отнестись к тебе очень жестоко.

– Я это знаю, – сдвинув брови, я уперлась локтями в колени, ожидая, когда мазь на предплечьях и пальцах высохнет.

– Вижу, – Брэм тоже как будто нахмурился. – Твои побои, должно быть, связаны с твоими криками во сне? – я не могла, да и не хотела отвечать на этот вопрос, а потому предпочла промолчать. – Что значит твоё тату?

Увидев, что он смотрит на моё запястье, на котором вытатуировано моё клоновское имя, я резко прикрыла его ладонью.

– Всё в порядке. Ты ведь сама так сказала, верно? – я смотрела на него настороженно – меня начинало напрягать, что он пытается выведать у меня мою историю. – У меня тоже есть татуировка, – сказав это, он совершенно неожиданно приподнял свою футболку, и я увидела слова на его правых рёбрах, вытатуированные чёрными чернилами так, что их можно было заметить только когда он поднимал руку.

– Cedant arma togae, – прочитала вслух я. – Это не шведский, не английский, не испанский, не французский и не немецкий язык.

– Это латынь.

– Как переводится?

– Сначала ты. Что значит твоя?

– Ничего…

– Она не может ничего не значить, раз ты её себе набила. Тем более, это цифры. Цифры и буквы всегда несут особый смысл. Пять единиц – что они значат? – я совсем потеряла настроение, начала ёжиться. Брэм вдруг гулко вздохнул. – Прибило тебя к борту моей яхты, как водоросль, так ты ещё и молчишь, – от этих слов я совсем ушла в себя. – Ладно, не бери в голову этот наш несостоявшийся диалог.

– Как это – не брать в голову?

– В смысле, не зацикливайся на этом. Нам стоит позавтракать. Хороший завтрак всегда приободряет. Приготовлю тебе сегодня что-то такое, что пальчики оближешь.

– Зачем мне облизывать пальцы? – непонимающе-заинтересованным взглядом посмотрела я на собеседника. Я уже поняла, что уроки этикета миссис Лундберг ничего не стоят в оригинальном мире – уж лучше бы нас обучали приготовлению пищи, – но чтобы облизывать пальцы перед тем, как съесть омлет?!..

– Это метафора, Ариадна. Ты постоянно на метафорах спотыкаешься. Наверное, стоит тебе объяснить… Метафора – это слово или выражение, употребляемое в переносном значении, в основе которого лежит сравнение предмета или явления с каким-либо другим на основании их общего признака. Например: пальчики оближешь – это значит, что блюдо тебе понравится настолько, что после того, как ты съешь его целиком, ты еще захочешь облизать пальцы, чтобы ощутить оставленный на них вкус.

В подсознании совершенно неожиданно всплыли голоса Баркера и Мортон, от которых я едва не вздрогнула.

– Зарыть топор войны – это тоже метафора? – в ответ Брэм утвердительно кивнул. – Что значит?

– Это значит, остановить конфликт.

– Бабирай в баре сказала обо мне с тобой, будто подобное притягивается к подобному. Что это за метафора?

– Это значит, что люди ментально притягиваются к похожим на себя людям.

А вот это непонятно. Я – клон, он – оригинал, мы максимально непохожи.

– Ты – бородатый мужчина. Я – девушка с грудью третьего размера, – более понятно завуалировать в эту секунду я бы не смогла. – Я никак на тебя не похожа.

– Тонкое объяснение, – отчего-то усмехнулся мой собеседник. – Бабирай, наверное, имела в виду возможную схожесть наших характеров.

– Твой характер похож на мой?

– Возможно.

– Это навряд ли, – я отвела от него взгляд. Он – оригинал, я – клон. Он от кончиков волос до кончиков ногтей уникальный, а я всего лишь чья-то копия. Мы не можем быть похожи вообще ни в чём, и особенно в характерах. – Что ты хочешь сегодня приготовить на завтрак?

– Сегодня будут бельгийские вафли с творожным кремом и клубникой.

– Звучит здорово, – я прикусила губу, но ощутив на языке горький вкус уже почти высохшей мази, отпустила её. – Я помогу.

– Ты ведь не умеешь готовить.

– Могу научиться.

– Мне одному тесно на такой кухне, а тут ещё ты будешь…

– Прости. Я могу не мешать.

– Да не мешаешь ты. Просто давай сегодня я сам, – поднявшись с дивана, он направился в сторону кухонного гарнитура. – Может быть, когда я обзаведусь огромной кухней, тогда и приглашу тебя на мастер-класс.

– Ты планируешь обзавестись большой кухней? – встав, я подошла к приоткрытой двери, ведущей на террасу, и, надев футболку на почти просохшую спину, заметила очередную фигурку серебристого человечка, спрятавшуюся за шторой. Таких фигурок на этой яхте было пару десятков, не меньше. Я взяла в руки эту, чтобы рассмотреть.

– Ничего подобного не планирую. Меня устраивает и эта кухня. Конечно, если бы у меня была семья – жена, дети, их питомцы, – я бы точно сосредоточился на кухне. А так… Мне одному этого пространства более чем хватает.

Я подошла к собеседнику впритык, держа в руках фигурку. Он уже достал нужную посуду для приготовления блюда и ещё какой-то аппарат.

– Каково предназначение этих предметов? – я протянула фигурку человечка таким образом, чтобы Брэм взглянул.

– Просто коллекция.

– Что?

– Коллекционирование – это систематизированное собирание и изучение каких-то определённых объектов. Я когда-то коллекционировал разные виды этих фигурок. Хобби такое.

Я вся изнутри просияла: что такое хобби я знала наверняка – наставник Франссон изводила нас этим предметом. Но про коллекционирование я никогда прежде не слышала. Наверное потому, что этот вид хобби подразумевает собой владение личными предметами, а согласно политике Миррор у клонов не могло быть ничего своего – даже наши тела нам не принадлежали.

– Мне нравится, – уверенно заключила я.

– Правда?

– Сама идея собирать предметы, которые будут только твоими.

– Имеешь в виду, что они не будут общими. У тебя что, было много братьев и сестёр?

Я на секунду задумалась – в этом утверждения была доля истины.

– Да, – наконец решила утвердить я.

– Так и думал. Желание иметь что-то собственное – от коллекций до личного пространства – чаще всего возникает в головах детей из многодетных семей. Ну или у сирот. Ты ведь не сирота?

Я снова задумалась.

– Нет, – в результате наугад выдала я. – А ты, значит, не единственный ребёнок в семье? Раз тоже увлёкся коллекционированием и обзавелся личным пространством в виде этой яхты.

– Верно. Но вообще для всех людей типично отделяться от своих родителей в поисках своего места под солнцем.

– Метафора?

– В точку, – он ухмыльнулся.

Теперь наш диалог замечательно складывался – интересно и даже как-то легко, – но его прервал неожиданный стук в дверь. Обернувшись, я увидела через закрытую штору главных дверей женскую тень, в которой с лёгкостью распознала красивую фигуру Риты. В руках у тени что-то было. Опять молоко? А мы ещё не выпили предыдущее…

Глава 31

У Брэма нашлось большое зеркало, встроенное в его спальный шкаф таким образом, что оно открывалось при определённом нажатии кнопок. Стоя спиной к зеркалу, я поражалась результату: прошли всего лишь сутки с момента, как мы впервые обработали мою спину – за вчерашний день мы мазали её целых пять раз, – а синяки уже заметно начали рассасываться.

– Что за чудо? – не скрыла своего удивления я.

– Знаешь, в честь чего этот чудотворный гель называется гелем Берга? – в ответ я лишь отрицательно покачала головой и опустила рубашку. – Гель назван в честь своего изобретателя Нильса Берга. Молодой парень из деревенской семьи, в прошлом году открывший формулу, на основе которой изобрел гель, способный в считанные дни рассасывать гематомы и затягивать лёгкие царапины. Стоило ему запатентовать формулу и продвинуть её в крупном фармацевтическом агентстве, как за полгода заработал свой первый миллион долларов.

От знакомого слова мне могло бы резануть душу, если бы она у меня была, но так как её у меня не было, мне, очевидно, резануло только уши. Воспоминания бесконтрольно всплыли на поверхность сознания:

“– Это деньги. В обмен на них можно получить еду, крышу над головой, треклятые билеты, про которые ты мне все уши прожужжала и которых в округе Миррор ты не сыщешь даже с миллионом долларов.

– Что такое миллион долларов?

– То, что тебе не светит, только если не распродашь на ярмарке тщеславия все свои органы и заодно органы своего дружка 11112”.

– Миллион долларов – это очень много, да?

– Думаю, на миллион долларов я смог бы прожить всю отмеренную мне жизнь ни дня не задумываясь о заработке. Однако не забывай, что смысл богатства не в обладании им, а изначально в умении его заработать, а после в умении им распорядиться.

Во входную дверь вдруг постучали. Я сразу же решила, что это Рита вновь принесла молоко, но снаружи послышался совсем незнакомый мужской голос:

– Брэм, ты здесь?! Найдется пару минут, чтобы переговорить с Вилиамом Улофссоном?!

– Ещё один твой друг?

– Вроде того. Бывший одноклассник, нынешний коп.

– Коп – это?..

– Коп – это друг, но такой, с которым дружится только на расстоянии вытянутой руки.

– В смысле – он тебе не нравится?

– Нет. Хороший мужик. Просто коп. Оставайся в этой комнате, не выходи и не шуми, ясно?

Ощутив напряжение собеседника, я согласно кивнула головой.

Стоило Брэму выйти из комнаты, как я сразу же села на край кровати и замерла. Дверь осталась чуть-чуть прикрытой, так что я надеялась услышать их разговор – если кто-то из видевших меня оригиналов догадался о том, что я клон, возможно, мне придется поспешно сбежать через окно, при этом оставив все свои вещи.

– Вилиам, проходи.

– Привет, Брэм, – было слышно, как тяжелые шаги гостя остановились на самом входе, как раз напротив коридора, через пространство которого я прислушивалась к происходящему.

– Что-то произошло?

– Да даже не знаю, как тебе сказать. Ты ведь знаешь, что сейчас в нашей стране бум с нелегальными мигрантами. В общем, один из твоих соседей – скажем, Сванте Стрёмберг, – доложил, будто к тебе прибилась нелегалка.

Обо мне! Всё-таки кто-то из оригиналов раскусил меня…

– Что-что? Ко мне “прибилась” нелегалка? – в голосе Брэма зазвучали смеющиеся нотки. – Да ещё и по информации этого допотопного мизантропа Стрёмберга?

– Да, смешно, – усмехнулся в ответ незнакомец, но по его тону было ясно, что он просто так не уйдёт.

– Можешь передать Сванте, что ко мне никто не способен прибиться, – а вот теперь голос Брэма зазвучал угрожающе. – А та девушка, которую он так нелестно обозвал нелегалкой и за что он ещё лично перед нами извинится, моя кузина, приехавшая погостить в столицу к старшему брату.

– А документов у твоей кузины не найдётся?

– Вилиам, ты издеваешься? Кто сейчас передвигается внутри страны с паспортом за пазухой? Держу пари, даже твоя бабушка так не делает. Хочешь съездить в столицу к родственнику – просто берешь и едешь. Или у нас уже внутри страны ввели паспортный контроль?

– Брэм, не заводись, прости, ладно? Просто профессиональная привычка вырвалась наружу. Мы ведь друзья, ты знаешь. Я тебе ещё с третьего класса должен за выбитый зуб Отиса Хедлунда, а в восьмом случился инцидент с Берит Эк…

– До сих пор помню, как пригласил её идти на весенний бал с тобой.

– Да, я слегка промахнулся, – голос гостя заулыбался. – Нужно было сразу Йессику приглашать.

– Зато теперь Йессика твоя жена, так что, кажется, всё же не промахнулся.

– У нас уже двое детей – точно не промахнулся.

Они засмеялись.

– Ладно, мне пора. Пойду встряхну старину Стрёмберга, чтобы впредь поменьше жаловался на соседей: не поверишь, но за прошедший месяц ты третий его сосед, который ему не угодил.

– Мне бы скорее не поверилось, если бы я был единственным в этом месяце. А что с другими-то не так?

– Жалоба на шумную вечеринку на яхте Рут Каспер – три пожилые дамы выпили бутылку шампанского на троих и слишком громко смеялись; и жалоба на Леви Ахмеда за забытые им на мосте сети.

– И как ты до сих пор не уволился?

– Да мне нравится разгребать подобную чушь.

– В психологи тебе нужно было заделаться, Вилиам, а не в полицейские идти.

– Ха-ха! Ну ладно, друг, хорошего тебе дня!

– И тебе, дружище, и тебе.

Дверь захлопнулась. Тяжелые шаги пошли по коридору. Спустя несколько секунд Брэм приоткрыл дверь спальни и, встретившись со мной взглядом, не стал переступать порог.

– Сходи достань из своей сумки удостоверение личности и покажи его мне. Хоть что-то: паспорт, водительские права, страховка, любой другой документ – всё равно.

Я нервно сглотнула и неосознанно сжала ладони, лежащие на коленях, в кулаки:

– Я иностранка.

В ответ он гулко выдохнул:

– Эту легенду для тебя придумал я, взамен изначальной, в которой ты была бродяжкой. Помнишь?

– Ты не придумал, а просто угадал… – я осеклась. И сразу же закусила губу. Мой тон прозвучал совсем неубедительно. Нужно говорить увереннее!

– Особенно у иностранки, пребывающей внутри чужой страны, должны быть на руках соответствующие документы.

– У меня нет документов, – решила таранить правдой я, и на сей раз мой тон звучал твёрдо.

– Почему нет?

– Потеряла.

– Хм… Ты одна из нашумевших нелегальных мигрантов?

– Я не знаю, кто такие “нелегальные мигранты”, – решила продолжать вдавливать педаль правды до упора я.

– Фактически, нелегальный мигрант – это человек, который попал на территорию чужой страны без исполнения установленных правил для пересечения границы чужого государства.

– Получается, что я не нелегальная мигрантка. Я точно из Швеции. Значит, у меня не будет проблем с тем полицейским, который только что приходил?

– Я ведь сказал ему, что ты моя кузина, а он мой друг, так что не думаю, что проблемы могут возникнуть. Но только с ним. Сейчас в городе помимо добряка Вилиама Улофссона полно менее добродушно настроенных и более придирчивых полицейских. Поэтому запомни: для полиции ты не иностранка и тем более не бродяжка, а именно шведка. Запомнила? – в ответ я только утвердительно кивнула головой. – Хорошо. А теперь ответь: у меня из-за тебя проблем не возникнет?

– Надеюсь.

– Но не обещаешь.

– Нет.

– Замечательно. Обожаю непредсказуемость.

Развернувшись, он отправился в другую комнату, а я ещё несколько секунд пыталась понять, серьёзны ли его последние слова или он так сыронизировал, но по итогу я так и не разобралась со значением интонации его последних слов.

В три часа мы начали собираться в бар – накануне Рита передала нам приглашение на поздний обед от Бабирай Зумы. Я оделась в новые джинсы, футболку и рубашку – Брэм объяснил, что бессменное ношение одной и той же одежды может привлекать внимание оригиналов, – и теперь наблюдала за тем, как Брэм, сначала надев на себя уже известную мне синюю рубашку, снял её и начал надевать зелёную.

– Но синяя рубашка понравилась Рите, – заметила я. – Она сказала, что при виде тебя в ней, у неё бабочки в животе оживают.

– Поэтому я её и не надену.

Я не понимала его поведения и потому решила спросить:

– Рита, кажется, хочет стать твоей девушкой. Тебе она разве не нравится? – Брэм неоднозначно поморщил носом, я же не поняла его мимики, поэтому решила продолжать допрос. – Прости, я просто не понимаю, как может не нравиться такая девушка, как Рита.

– Почему не понимаешь?

– Она, кажется, добрая, от неё вкусно пахнет, она красиво красит себя…

– Не красит себя, а красится.

Я сдвинула брови:

– И она, несомненно, очень красивая девушка. А ты говорил, что люди любят красоту.

– Все твои доводы резонны. И именно потому, что Рита не только красивая, но и хорошая девушка, я ею не заинтересован.

– Не понимаю…

– Очень многого, кстати, – повёл бровью мой собеседник, видимо, решивший приструнить моё любопытство, однако я окончательно осмелела в общении с ним и к тому же всякий раз, как ощущала хотя бы намёк на то, что меня кто-то пытается приструнить, сразу же давала мгновенный отпор. Наши взгляды встретились. По-моему он явно понял, что я не собираюсь отступать, а, быть может, даже собираюсь напасть. – Ладно, дикарка, объясню. Рита хорошая девушка, а значит, ей не нужен такой, как я.

– Какой “такой”? – не унималась я.

– Без привязи. Без определённого места жительства. Без определённого места работы. Ей нужен хороший парень, который сможет сделать её жизнь комфортной, безопасно-стабильной и, возможно, даже спокойной. А я – сплошное переживание. И потом, мне нравятся шатенки, а не блондинки.

Из всех его доводов я по-настоящему поняла, то есть восприняла всерьёз, только последний. Общая физиология и природа влечения организмов противоположных полов для меня очень даже понятны, а какие-то там стабильности-определённости – это точно что-то из пока ещё смутно понимаемого мной устройства оригинального мира.

Рассуждая так, я напрочь не обратила своего внимания на тот факт, что я сама являюсь шатенкой, а значит слова Брэма о его вкусовых предпочтениях касательно противоположного пола вполне могли иметь и иное значение.

Глава 32

Обед получился вкусным и очень сытным: много картошки фри, много разнообразных соусов, пять видов гамбургеров и шипучие напитки. Никогда в жизни я так вкусно не обедала, но больше всего меня в итоге удивила неожиданная тяжесть в желудке: никогда в своей жизни я не переедала и оттого до сих пор вообще не знала о том, что такое переедание, а здесь как будто чуть-чуть переборщила – наверное, не стоило съедать последний гамбургер, который Бабирай буквально засунула в меня со словами о том, что ей нравится, когда “дети хорошо кушают”. По её мнению, Илайя ел недостаточно хорошо, отчего и вырос худой шпалой. Я уточнила у Бабирай, что означает “худая шпала”, а позже у Илайи уточнила, что значило его выражение “не вешать нос”. Если бы в тот момент Брэм был рядом, я бы со всеми этими уточнениями обратилась к нему, но он отлучился в туалетную комнату, поэтому я спросила этих двух, и они, удивлённо посмеиваясь, объяснили мне значения своих метафорических выражений.

В итоге мы с Брэмом засиделись в баре до наступления вечера. Рядом с нами за барной стойкой расположились Илайя и немногим позже пришедшая, снова красиво накрашенная Рита, а слегка подвыпившая Бабирай всё крутилась за барной стойкой. Все были в хорошем расположении духа, всем было даже весело, и я не заметила, как сама расслабилась.

– Я вот всё гадаю, что это за фамилия такая, Неон, – отозвалась снова возвращающаяся к нашей части стойки Бабирай. – Не шведская же, но и не финская, да и на норвежскую не походит. Французская, что ли?

– Угадала, – внезапно вместо меня отозвался Брэм. – В роду у Ариадны явно был какой-то предок-француз.

– У меня во Франции кузина живёт, рядом с центром Парижа. Её мать, как и моя, чистого танзанийского происхождения: их родители были чистокровными танзанийцами и родители их родителей тоже. Так вот мы с кузиной стали одними из первых в нашем небольшом роду, кто выбрал себе в мужья белых мужчин. Я вышла за шведа, ведь наша семья переехала в Швецию из Египта в тот год, в который случился знаменитый климатический бум в двадцати странах Африки; а семья моей кузины обосновалась во Франции. Так она теперь миссис Лакруа – вышла за местного владельца цветочной лавки. Бизнес у них хотя и не золотовалютный, но процветает, их дочери уже шестнадцать лет, а мы не виделись со времён её свадьбы – всё видеосозвонами ограничиваемся. Нет, так не пойдёт, Илайя, ты должен отвезти свою мать во Францию и хоть раз в жизни повидаться со своей двоюродной тёткой! – с этими словами Бабирай хлопнула на барную стойку газету, которую до сих пор держала в руках.

Сначала я решила, будто у меня случился визуальный обман, потом, что передо мной возник настоящий мираж, и только после я ощутила испуг: на первой полосе газеты была размещена крупная цветная фотография главного здания Миррор.

Я уже хотела взять в руки газету, как вдруг её перехватил Илайя:

– Теперь только и разговоров, что про этот Миррор, – продолжила говорить Бабирай. – Как будто у нас уже решили вопрос с нелегальными мигрантами, и вообще других вопросов не осталось.

– Да, это теперь главная новость на многие месяцы, если не на годы, – подала голос Рита.

– Бедняжки эти клоны, – сдвинула брови Баби. – Они ведь тоже живые существа…

– На этот счёт даже в нашей компании обнаружатся полярные мнения, – заметил Илайя. Я вся внутренне сжалась и сжала под стойкой кулаки, предчувствуя тяжелый шторм. – Их – я имею в виду клонов – вообще не должно было существовать. Само их существование противоестественно.

– Согласна, – в ответ утвердительно кивнула головой барменша.

– А ты что думаешь, Брэм? – Рита, казалось, не сводила глаз с Брэма.

Брэм сдвинул брови, но в целом ответил равнодушным тоном:

– Думаю, что создание клонов – это действие человека против природы и нравственности, что, впрочем, для человека не в новинку. Больше ничего.

– Но органы клонов способны спасти жизни многим людям, – взмахнув головой, девушка заставила свои локоны уйти с её розовых щек. – Сами посудите: десятки, а может быть даже тысячи людей годами стоят в очередях на пересадку органов и всё это время страшно мучатся, многие из них не доживают до своей очереди, даже дети… Клонирование человека способно помочь нам спасать нуждающихся в срочных операциях.

Илайя улыбнулся:

– Ты забываешь, что клонированием мы занимаемся уже не первое десятилетие, а клоны до сих пор доступны только богачам. Причём неизвестно каким именно богачам нашего общества, ведь информация о том, у кого из этой всей элитной плесени имеется клон, а может даже несколько клонов, строго засекречена. Представьте только, что у Хяльмара Херманссона или у Линды Али имеются клоны.

– Ой фууу, – Рита сморщила носик, – как представлю, что этих людей на нашей планете может быть больше одного экземпляра, так тошнит.

Кажется, чуть-чуть начинало подташнивать меня…

– Однако, детки, не забывайте, – Баби подняла вверх указательный палец, – что эти богачи с их клонами считаются главными поставщиками донорской крови в Швеции.

По моей коже пробежался холодок и вслед за ним разлились мурашки: после своих последних сливов крови в донорский банк, 11110 теряла сознание на продолжительное время.

– Они делятся кровью своих клонов – или будет правильнее сказать, своей собственной кровью, ведь это их ДНК? – так вот, богачи делятся своей кровью с нищими точно не из благородных побуждений, – заявил Илайя.

– А из каких же? – округлила глаза Рита.

– Во-первых, они сотрудничают с банком крови, чтобы их лавочку живых кукол не прикрыло общество, в котором очень много недовольных самим фактом того, что в нашей среде производятся человеческие клоны. А во-вторых, таким образом они пытаются очистить свою совесть, оправдать самих себя мыслью: “Мы ведь делимся, мы ведь помогаем, а может быть даже спасаем, причём забесплатно, а значит наши действия в целом оправданы!”. Взять хотя бы Эмиля Фалька. Помните, как примерно пять лет назад этот человек заявил, что у него на протяжении шестнадцати лет был клон, существование которого спасло ему жизнь, когда ему внезапно потребовалась пересадка сердечного клапана?

– Все помнят, – откликнулась Рита. – Якобы после пересадки клапана себе, все остальные органы своего клона он пожертвовал в медицинский фонд. Пресса даже выпускала статьи с историями людей, жизни которых спасли органы клона Фалька. Я запомнила девочку, пережившую пересадку обеих почек, и старушку с прижившимися роговицами глаз.

Я вся превратилась в каменную статую. Пять лет назад? Что за клон это был? Очевидно, парень шестнадцати лет. Очевидно, в честь его ухода я, 11112 и 11110 запустили в небо синие фонарики. Запускали ли мы в его честь красные фонарики? Наверное, нет: раз его быстро разобрали на запчасти, значит, скорее всего, переходного состояния у него не было…

В мои мысли прорвался громкий голос Бабирай:

– Эта история Фалька – чистый пиар и шумиха, чтобы доказать общественности полезность, а значит надобность существования клонов. И непонятно это только закостенелым глупцам.

– Так а что там конкретно произошло, в этом Миррор? – Рита взяла газету из рук Илайи.

– Да общественности скармливают только сплетни и ничего толкового, – вздохнула Бабирай. – Слышала, как кто-то грешил на утечку газа.

– Утечка газа не смогла бы такого сотворить, – Илайя развернул газету в руках Риты на второй странице, и моё периферическое зрение выхватило образ полностью обугленного и разрушенного вплоть до фундамента здания. – По одному только этому фото видно, что от такого крупного строения остались одни угли. Это же сколько газа должно было незаметно “утечь”, чтобы поднять в воздух целое трехэтажное здание? Нет, тут точно взрыв с применением крупных снарядов. Правительство, естественно, сейчас будет всячески стараться замести все следы, но как бы в итоге ни оказалось, что именно они и уничтожили собственную лабораторию по производству человеческого мяса.

Я едва удержалась, чтобы не зажмуриться. Кожа похолодела настолько, что стало по-настоящему холодно. Человеческое мясо… Вот кто мы для оригиналов. Вот кем эти весёлые и добродушные личности увидели бы меня, вдруг узнай они, кто я такая на самом деле: не одна из них – мясо.

– Уже озвучили количество погибших? – Рита блуждала заинтересованным взглядом по газетной статье.

– Сто семьдесят два человека, – совсем тяжело и даже как-то горестно вздохнула Бабирай, – а клонов были тысячи. Вроде как больше семи тысяч. Крупнейшая человеческая потеря Швеции за последние несколько десятилетий. Национальный траур продлится до конца недели.

Прямо за моей спиной проходили двое мужчин – трезвый буквально тащил на себе пьяного, и пьяный вдруг закричал:

– Этих уродцев вообще не должно было существовать! Их существование против природы! Против Бога! Против всех правил! Нас всех накажут за то, что мы сотворили их! Этот национальный траур – только начало! Как Титаник в начале двадцатого века! Вот посмотрите! Все ещё увидите!..

– Кристеру нужно перестать наливать всё, что крепче пива, и того давать лакать не больше трех пинт, – недовольно сдвинул брови Бабирай, но уходящие мужчины скорее всего не услышали её слов, потому что уже вывалились из парохода на мост. – И тем не менее, в чём-то этот идиот прав. Швеция – единственная страна в мире, в которой узаконено клонирование. Сейчас ещё и в прибалтийских странах хотят запустить программу клонирования, и поговаривают, будто русские что-то там химичат, откровенно плюя на отчётность перед мировым сообществом. Вы представьте, если в ближайшие лет пять-десять все страны мира начнут в открытую или в тихую плодить клонов. Что же это такое будет, что начнётся и чем завершится…

– А чем, по-твоему, Баби, может завершится? – Рита с любопытством посмотрела на самую старшую в нашей компании, а значит, должно быть, и мудрейшую из нас.

– Однажды клоны выйдут из-под контроля. Наши собственные дубликаты восстанут против нас и пойдут на нас с оружием.

– Скажешь тоже, – усмехнулся Илайя. – Зачем им идти на нас с оружием?

– Дорогой, мы их на органы разбираем! На-ор-га-ны! – Бабирай постучала себя по лбу указательным пальцем. – Это, должно быть, мучительно больно – лишаться плоти по кусочкам. Естественно им может захотеться мстить, ведь они тоже чувствуют…

– Они ведь бездушные, – оборвала Баби Рита. – По крайней мере, так все говорят.

– И что, дорогая, думаешь, у них нет чувств? Они же человеческие копии, то есть наше подобие.

– Получается ли, что если они что-то чувствуют, значит эти чувства не их собственные, а всего лишь преобразования чувств людей, клонами которых они являются? – Илайя почесал подбородок.

– Типа их чувства – дубликаты или слепки настоящих человеческих чувств? – округлила глаза Рита.

– Как знать, может у них и не человеческие, а какие-то свои собственные чувства, – предположила Бабирай.

Кажется, мне начинало всерьёз становиться дурно: тяжело дышалось, кожа покрылась неприятными мурашками, сложно давалось сидение на месте, и тем не менее я продолжала сидеть недвижимо, словно окаменевшая статуя.

– Если подумать, так всё к вот такой вот концовке и шло, – постучав по фотографии пепелища Миррор, решил подытожить Илайя. – В правительстве ведь уже начались колебания относительно политики клонов. Из-за спорных моральных норм в теме человеческого клонирования, у нас возникли серьезные геополитические разногласия, а это, несомненно, очень сильно влияет на нашу экономику.

В голове вдруг зазвучал голос 11112: “– 20020 клон в Миррор. Юбилейный. Поговаривают, будто во внешнем мире происходят какие-то перемены, из-за чего в ближайшие месяцы приходы клонов приостановятся”. Я тогда не поверила этим его словам, а они, получается, в какой-то степени оказались правдивы…

Илайя встал из-за барной стойки и отправился со своей бас-гитарой в сторону сцены.

– Что ж, – тяжело вздохнула Бабирай, – будем надеяться, что из-за происшествия в Миррор не только наше правительство, но весь мир задумается о том, что творит, и остановится. Хватит с нас заигрываний с природой, а то она нас скоро отторгнет. Пойду посмотрю, приготовил ли Рой каждому из вас добавку, – с этими словами она уже направлялась в сторону кухни.

– Гамбургеры и картошка фри – это фастфуд, – решила продолжать разговор Рита. – По сути своей, копия нормальной, полезной еды. Получается, что мы даже питаемся не настоящей пищей, а её клоном.

Я резко вскочила со своего места и быстрым шагом направилась к выходу.

Глава 33

Брэм догнал меня уже на мосту, хотя я была так взведена, что вообще забыла о нём.

– Эй, ты ведь хотела ещё порцию.

– Уже не хочу, – не останавливаясь и не смотря на собеседника, шагая вперед размашистым шагом, отрывисто ответила я.

– Сама ведь говорила, что тебе понравилась готовка Роя.

– Не хочу больше фастфуд. Хочу настоящего питания: свежих овощей и отварного гарнира.

– Знаешь, я почти в шоке от уровня твоей спонтанности.

– Это плохо? – я сошла с моста на брусчатку, которую заливали оранжевые лучи закатного солнца.

– Да нет, не плохо, мне даже нравится. – Услышав эти слова, я посмотрела на собеседника удивленным взглядом. Он решил пояснить: – Я веду кочевой образ жизни, так что спонтанность для меня самое оно.

– Какой образ жизни? Ты сказал странное слово…

– Никогда не слышала о кочевниках? – идя рядом со мной шаг в шаг, он одарил меня заинтересованным взглядом, на что я лишь по привычке сдвинула брови к переносице. – Всегда ты так хмуришься, когда не хочешь признаваться в том, что чего-то не знаешь об этой жизни. А ты не знаешь очень многого. – Я не заметила, как от услышанного нахмурилась ещё сильнее, как будто оттого, что прочла его невысказанную мысль: “Это странно”.. – Кочевники – это люди, временно или постоянно ведущие кочевой, то есть не привязанный к определенной точке на карте, образ жизни. Иными словами: кочевники – это люди без определенного места жительства. Хочешь попробовать себя в Rocky Boxer?

– В чём? – я резко остановилась.

Брэм остановился тоже и указал на светящийся слева от нас странный аппарат:

– Силомер. Ты бьешь по груше, и табло показывает силу твоего удара.

– Интересно. Давай.

Мы подошли к силомеру. Брэм вдруг достал из нагрудного кармана своей рубашки знакомый круглый и сплюснутый металлический предмет – такими меня одарили на обеих автостанциях – и забросил его в специальный паз. Аппарат сразу же запиликал и опустил грушу для биения.

– Становись вот здесь… Так… И со всей силы бей в центр. – Я уже встала в стойку и подняла вверх кулаки, как вдруг Брэм остановил меня, положив свою руку мне на плечо. – Вот блин…

– Что? – удивлённо посмотрела на него снизу вверх я.

– Я совсем забыл, что у тебя сбиты пальцы.

– Это ничего страшного.

– Как же ничего страшного? Если ударишь – будет больно.

– И что? – я искренне не понимала. Потому что меня с самого момента моего прихода в этот мир готовили к физическим мукам, и более того, убеждали в том, что испытывать их – мой долг. – Слышал о ноцицепции? Боли нет.

– Кто тебя учил такому?

Опустив кулаки, я снова начала хмуриться и уходить в свой личный панцирь. Не слишком ли я разболталась? Вроде бы нет. Ведь Джером Баркер был оригиналом и знал о ноцицепции, значит и другие оригиналы должны знать…

– Ты интересовалась банкоматами, – совершенно неожиданно сменил тему Брэм.

– Да, – утвердительно кивнула головой я.

– Карточка с собой?

– Да, – повторно кивнула я.

– Банкомат через дорогу. Мне как раз нужно снять немного наличных со своей карты. Только учти, что банкомат принадлежит Skandinaviska Enskilda Banken. Тебе подойдёт?

Я поспешно достала из кармана свою карту. Брэм взглянул на нее мимолётом и сразу же заключил:

– Международная. Такие SEB обслуживает без взимания комиссий, так что подойдёт.

Брэм первым воспользовался банкоматом. Я внимательно наблюдала за его действиями, при этом делая вид, будто мне совсем неинтересно. Когда он отошел от банкомата, я уже знала, куда именно вставлять карточку и как следовать инструкциям, высвечивающимся на электронном табло.

Инструкция просила меня вставить карточку в нужный паз. Я вставила – банкомат проглотил её. Монитор сразу же обратился ко мне с просьбой ввести пароль от карты. На пару секунд прикрыв глаза, я вспомнила печатный текст из конверта, в котором Мортон передавалась эта карта: “Для легкости запоминания, паролем является номер пожертвованного Вами клона без первой цифры: пятнадцать тысяч девятьсот тридцать пять”. Я начала вводить цифры одну за одной 1-5-9-3… Мой палец резко завис в воздухе – последней цифре не хватило места, – и в следующую секунду я едва удержалась, чтобы не укусить свою губу до крови: нужно же было вводить без учёта первой цифры! Четыре раза я нажала на кнопку “удалить”, после чего ввела новые цифры: 5935. Хорошо. Теперь кнопка “Подтвердить”… Так, а теперь вопросы: “Посмотреть остаток на счёте?”, “Снять сумму?”, “Вернуть карту?”. Я хотела снять сумму, но поняла, что не знаю, сколько электронных денег на карте – а вдруг я запрошу сумму, которой нет на карте и банкомат сломается? Значит, для начала нужно выбрать “Посмотреть остаток на счёте”. Так, хорошо… Загрузка. Так, получилось, вот цифра, заканчивающаяся странным символом $. Так, единица и сколько нулей? Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Понятно, десять миллионов. Интересно, это много или мало? Наверное, много. В конце концов, тот незнакомец спрашивал Мортон, зачем ей так много денег, и она продала клона какому-то богачу, желавшему спасти свою дочь. Значит, десять миллионов – это много. Интересно, на месяц пропитания мне хватит? Ну это я выясню, пожалуй, позже. Теперь нужно нажать “Выполнить другую операцию”, так… “Снять средства”. Ввести сумму, которую хочу снять… Так… А какую сумму я хочу снять?

В голову вдруг пришли болезненные воспоминания: за возвращение ей этой карточки Мортон назначила вознаграждение в размере десяти тысяч долларов. За эту награду лаборанты словно с цепей сорвались – так самозабвенно пытали нас, что нескольких клонов довели до операционного состояния.

Я не знаю, доллары ли на этой карточке, но можно попробовать снять ровно десять тысяч, чтобы отплатить ими Брэму за его доброту – он кормит меня за свой счёт, купил мне новую одежду, даёт мне спать на своём диване, так что нужно вернуть всё, что взяла… Так, ввожу сумму – 10000. Подтверждаю… “Отмена операции: приносим свои извинения, на данный момент в данном банкомате установлен максимальный лимит в 5000$. Попробовать ещё раз?”. Да, попробовать ещё раз… Ввод цифры 5000. Пошёл отсчёт. Десять секунд, и банкомат протягивает мне плотную пачку бумажных денег. Как только я взяла её, банкомат сразу же спросил, вернуть ли мне карточку или попробовать совершить ещё одну операцию. Я выбрала вернуть карточку, и он вернул её мне. Просто чудо.

Спрятав карточку в кармане рубашки, я направилась к Брэму, стоящему в пяти шагах от банкомата.

– Ну что, получилось?

– Ага, – я почти улыбнулась и сразу же протянула ему деньги, – это тебе.

Брэм посмотрел на мою руку, удерживающую стопку денег, потом на меня, и слегка сдвинул брови:

– Сколько здесь?

– Пять тысяч.

– Пять тысяч долларов – это очень большие деньги, Ариадна. Больше среднемесячной заработной платы одного человека.

– Что такое “среднемесячная” и что такое “заработная плата”?

Он нахмурился ещё сильнее:

– Ариадна, пять тысяч баксов – это намного больше, чем я успел на тебя потратить.

– Значит, я плачу наперед.

– Что значит “наперед”? – словно скопировав мою манеру спрашивать уточняющие вопросы, вдруг поинтересовался он.

– Мне же можно у тебя остаться?

Секундная заминка…

– Я не против.

– Значит, нет проблем. Возьми, пожалуйста, – я попыталась отдать ему, но он снова не взял.

– Мне не нужны от тебя деньги. И впредь даже не пробуй пытаться всунуть мне их, понятно? И не свети большими суммами перед людьми, среди которых хватает и воров, и обманщиков, – с этими словами он вдруг взял эту стопку денег, согнул её пополам и, с треском засунув её в нагрудный карман моей рубашки, едва застегнул его на пуговицу.

– Повезло мне, что ты не такой, как другие люди, да? – не выдержав этой заботы, показавшейся мне комичной, я искренне заулыбалась.

– Не то слово, – продолжал серьезным тоном говорить Брэм.

Мы выдвинулись назад на набережную.

– Каково тебе – быть человеком? – мне всю свою осознанную жизнь было настолько любопытно каково же это – иметь в своём теле душу, что это за ощущения такие, – что я всё же решилась озвучить вопрос, занимавший мой ум столькие годы.

– Неплохо, – ухмыльнулся Брэм. – Во всяком случае думаю, что человеком быть лучше, чем слоном.

– Но ты такой большой, что и на слона походишь, – впервые в общении с оригиналом я перешла на юмор. Брэм оценил и заулыбался, и это меня удовлетворило, несмотря на то, что как такового ответа на свой вопрос я всё же не получила. Впрочем, у меня имелся ещё один терзающий меня вопрос, ответ на который я едва ли получу, а потому – почему бы не спросить:

– А ты случайно не знаешь, где в Стокгольме находится фонтан поющих дельфинов?

– Знаю. – От неожиданности я резко остановилась на месте, Брэм же, не заметив моей остановки, продолжал идти вперёд и говорить: – Установлен в противоположном конце города. В чём его уникальность: тебе понравится это сооружение даже если ты ничего не смыслишь в архитектуре…

Глава 34

Накануне вечером Брэм подробно объяснил мне, как добраться до фонтана поющих дельфинов: автобус под номером девяносто стартует с остановки, которая рядом с банкоматом, затем ровно десять остановок, последняя так и будет называться “Фонтан поющих дельфинов”. Назад – тот же автобус, только остановка должна быть с противоположной части улицы от той, на которой я выйду в первый раз.

Брэм хотел пойти со мной, но я резко отказалась от его компании. И всё равно он дал мне свою проездную карту, необходимую для совершения поездок на общественном транспорте. Это меня немного выбило из колеи – я смутилась. До встречи с Брэмом я считала, что все оригиналы – злые существа, и даже предполагала, будто злыми их может делать именно наличие душ в их телах, однако Брэм был кардинально другим… Я всё ещё не знаю, как это понимать, а значит, как к этому относиться, а потому иногда теряюсь из-за его нестандартного поведения.

Надев свою старую одежду, я вышла в девять часов утра, не дожидаясь пробуждения Брэма.

В автобусе помимо меня было не много оригиналов – одни входили, другие выходили. Мысленно я учитывала каждую остановку, но ещё до того, как электронный голос из колонок, размещенных у меня над головой, объявил остановку “Фонтан поющих дельфинов”, я поняла, что подъезжаю к месту назначения – увидела в окно искомую мной архитектурную конструкцию, которая оказалась огромной, движущейся и красиво светящейся.

Мне и вправду могло бы понравиться это красивое сооружение, что предсказывал мне Брэм, однако цель, приведшая меня к этому месту, наложила на эту красоту мрачный отпечаток, а потому изысканный фонтан меня практически не зацепил.

Сегодня я впервые по-настоящему – то есть не с пустой обоймой, – воспользуюсь пистолетом своего единственного достойного наставника Джерома Баркера. После чего зачеркну первый пункт в своём чёрном списке. А затем отправлюсь за вторым пунктом. Зачеркну их один за другим. А потом… Не знаю, что потом. Но что-нибудь обязательно придумаю.

Я думала, что будет сложнее, но мне повезло. Сразу через дорогу от фонтана стояла линия красивых двухэтажных домиков, необычно соединённых между собой. Со стороны эта конструкция казалась одним сплошным домом, разбитым на неширокие двухэтажные секции: два окошка и дверь на первом этаже, и три окошка на верхнем этаже, увенчанном крышей в виде острого треугольника. Как же определить, какой из этих яркоокрашенных домиков принадлежит Эбенезеру Роудригу? В какую из дверей мне необходимо войти, чтобы осуществить свою миссию?

Перейдя дорогу, я надвинула на глаза кепку и для верности надела на голову капюшон, после чего начала осматривать машины, припаркованные возле домов. Насчитала три красные машины, две белые, пять серых, одну чёрную, одну бежевую и вдруг… В момент, когда я уже начинала сомневаться в своей тактике, мой поиск увенчался успехом: тёмно-зелёная машина с номерным знаком, который содержит те самые буквы и цифры, которые, казалось, вырезались в моём сознании болью тысяч клонов, боящихся даже смотреть в сторону этой машины, не то что проходить рядом с ней! Между клонами в Миррор бродила страшилка-поверье, будто тот, кто будет слишком долго смотреть на машину Роудрига, станет следующим, кто ляжет на стол под его скальпель. Чтобы опровергнуть общий страх, я подолгу смотрела на эту машину и даже гуляла рядом с ней – 11112 и 11110 не нравилось моё бесстрашие даже в таком мелочном проявлении, так сильно они переживали за меня, пока сами не стали жертвами Роудрига…

Стоило мне обнаружить нужную машину, как моё сердце заколотилось, и я не заметила, как снова оказалась с другой стороны дороги, прямо у фонтана. Обернувшись, я стала рассматривать дом, напротив которого стояла машина зла. Фасад дома был выкрашен в ярко-красный цвет, который мог бы показаться мне очень красивым, если бы я не знала, кто именно за ним прячется, а потому этот цвет воспринимался мной именно как кровавый.

Я уже думала о том, что же мне делать дальше, как вдруг двери сразу двух домов – того, за которым я наблюдала, и соседнего, – одновременно отворились. Из синего дома вышла красивая молодая женщина с короткими и пышно завитыми белыми волосами, а вслед за ней на улицу выпрыгнула очень похожая на неё, в частности цветом волос, маленькая девочка лет пяти. Из того же дома, за которым я вела наблюдение, на улицу вышел сам Эбенезер Роудриг.

Я резко развернулась полубоком, но не перестала наблюдать. Кровавый хирург очень мило поздоровался со своей соседкой и её ребёнком, после чего они разошлись по разным машинам: женщина с девочкой погрузились в красную машину, а Роудриг сел в свою. Его машина сдвинулась с места первой. Поправив кепку, я резко развернулась лицом к фонтану, опасаясь того, что он вдруг заметит меня, пусть даже помимо меня на улице и хватало прохожих оригиналов… Он уехал в противоположную сторону от набережной. Ещё пять минут я ожидала, пока женщина с девочкой тоже уедут. Стоило их красной машинке скрыться за поворотом, как я сразу же перешла дорогу и пошла вдоль длинного строения из спаянных домов – заходить через парадную дверь было определённо точно опасно, поэтому я искренне надеялась на то, что у нужного мне дома окажется запасной задний ход.

Запасной вход у этого дома был. Но он, что было ожидаемо, оказался запертым. Бить витражное дверное стекло казалось неразумным действием – меня в любой момент могли заметить соседские глаза, а шум битого стекла тем более привлек бы ко мне ненужное внимание. Вспомнив, как Джером Баркер однажды спрятал для меня ключ от своей пристройки под резиновым ковриком, лежащим перед входом, я резко нагнулась и приподняла коврик – ничего. Тогда я решила попробовать приподнять пустой фарфоровый вазон и крупную фигурку гнома – ничего. Однако когда я ставила гнома на место, я услышала странный звон. Этот звон привлёк моё внимание. Присмотревшись, я увидела маленький ключик, привязанный к длинной шапке гнома короткой бечёвкой грязно-белого цвета. Сняв с гнома находку, я поспешно разогнулась, вставила ключ в замочную скважину и… У меня получилось провернуть замок.

Теперь дело оставалось за малым: узнать, живёт ли он один, и, если дома кто-то обнаружится, успеть скрыться до того, как меня попытаются схватить.

Эбенезер Роудриг жил один. По крайней мере, по тому, что из себя представляли внутренности его дома, складывалось именно такое впечатление.

В доме было чисто. Никаких пыточных, скальпелей, морозильных камер, заполненных человеческими, то есть клоновскими органами. Всё убрано и опрятно, хотя каждая комната оказалась сильно заставленной разнообразной мебелью и декоративными украшениями, которые в сочетании друг с другом совсем не составляли гармоничную картину.

Моё внимание привлекли фотографии, развешанные на стене у лестницы, ведущей на второй этаж. Их было не много, всего пять, но они несли собой некоторую информацию, способную дать смутное представление о жизни главного маньяка Миррор. Все фотографии были семейными. На трёх из них рядом с Роудригом стояла пожилая дама (приблизительно его возраста) с сильно морщинистым лицом, но как будто доброй улыбкой. На двух следующих, датированных предыдущим и текущим годами, этой женщины уже не было. Получается ли, что Роудриг вдовец? Или они просто расстались?..

На всех пяти фотографиях помимо Роудрига и его жены были ещё трое неизменных персонажей: молодая женщина, не очень красивая, но с такой же доброй улыбкой, как у пожилой дамы, и две девочки, на каждом новом снимке становящиеся всё более взрослыми – у старшей были чёрные волосы, у младшей светло-каштановые, почти рыжие. На фотографии текущего года неожиданно появился ещё один персонаж – мужчина лет сорока стоял рядом с матерью девочек, которой на вид могло быть около тридцати пяти. Аккуратно сняв эту фотографию со стены, я перевернула её и на обратной стороне действительно нашлась подпись, правда, сильно кривая, явно сделанная детской рукой: “Дедушка Эбенезер (папа мамы), отчим Ларс, мама Карин, старшая сестрёнка Лена и я Сара. Бабушка Мари всегда с нами, пусть даже мы её больше не видим”.

Значит, Эбенезера Роудрига кто-то любит. И он тоже кого-то любит. Надо же. Невероятно.

Повесив фотографию назад на стену, я поднялась на второй этаж и ничего интересного там не нашла: выглядящая пустой спальня с двуспальной кроватью, розовая комната с двумя детскими кроватями, ещё одна комната с детскими игрушками, туалетная комната.

Я спустилась обратно на первый этаж. Заставленная мебелью гостиная и выглядящая старой кухня меня не заинтересовали, как не заинтересовала и ванная комната, но я всё же наткнулась на интересный угол в этом доме – кабинет Роудрига. Маленькая комната, с большим столом и массивным стулом, длинным стеллажом с книгами и тяжеловесной люстрой на потолке.

Я даже ещё не заронила в своё сознание зерно желания найти здесь что-то полезное для себя – может быть потому что не знала, что именно может оказаться для меня здесь полезным, – как вдруг наткнулась на то, что приковало к себе моё внимание. Подойдя впритык к столу, я увидела лежащую на нём, до боли в глазах знакомую мне “ID-card клона №11111”. Не задумываясь взяв в руки то единственное, что в Миррор как будто по-настоящему принадлежало мне, я увидела внутри карты вшивку со словами: “Статус: полный разбор на органы утверждён оригиналом. Конечный результат: благотворительное пожертвование всех органов государственной клинике, в фонд защиты малоимущего населения, нуждающегося в срочных трансплантациях ”.

Меня словно током поразило! Значит, мой оригинал пожертвовал меня – мои органы – малоимущим оригиналам!.. Очень щедрый жест. Должно быть, мой оригинал очень добрый человек…

Я машинально спрятала ID-card во внутреннем кармане своей кофты и начала рассматривать стол дальше: блестящие ручки в блестящем стакане, фигурка непонятного существа, фотография, на которой, скорее всего, изображена жена Роудрига в молодости, блокнотик… Я взяла блокнотик. И уже по первой его странице поняла, что это что-то вроде адресной книги, только написанной вручную. Я начала читать имя за именем, обращать внимание на цифры и названия улиц, и пометки в скобках: сносный дантист, новый автомеханик, криворукий слесарь, всегда пьяный сантехник, старый садовник, соседи-соседи-соседи, мясная лавка, ремонт часов, семейный фотограф, первая почта, учительница Лены, репетитор Сары, умник-логопед, туристическое агентство, гольф-клуб, первый муж Карин – Туре, второй муж Карин – Феликс, новый мужчина Карин – Ларс, бессменный директор Миррор – Мариса Мортон… Я едва не вздрогнула и сразу же бросилась жадно впитывать в себя дополнительную информацию, внесенную под это имя: номер телефона – +4643201**; Стокгольм, улица ***гатан, дом 54.

Адрес! Это ведь точный адрес! И он Стокгольмский! С такой подробной информацией у меня получится найти главного распорядителя пытками в Миррор Марису Мортон намного быстрее, чем я искала Роудрига! Уже завтра! Нет! Не завтра – сегодня же! Сразу после того, как покончу с мясником Роудригом, возьмусь за неё, и через кого-то из них точно выйду на оригинала 11112! Да, эти оба постараются держать свои языки за зубами, однако, думаю, одна-две пули в их ногах сподвигнут их трусливые души на предоставление мне интересующей меня информации.

Глава 35

Я вышла из кабинета в коридор и сразу же увидела движение за витражным стеклом входной двери – хозяин дома возвращался в свои владения.

Поспешно вытащив из-за ремня сзади пистолет, я молниеносно сняла его с предохранителя и выставила руку вперед. Я услышала, как ключ был вставлен в дверной замок и как он начал проворачиваться. Решено: попробует бежать – стреляю, не попробует – заставлю зайти внутрь и закрыть дверь. При первом варианте развития событий придется бежать и мне от случайных оригиналов, которые могут стать свидетелями. Второй вариант, конечно, лучше – не привлечет внимания…

Совершенно неожиданно я расслышала за дверью “лишний” шум. Детские голоса:

– Дедушка, а хотя бы завтра мы пойдём в парк, есть сладкую вату?

– Да, дедушка, пойдём? Пойдём?..

У меня было пять секунд, чтобы скрыться. И, кажется, я успела. До гостиной или до кабинета было слишком далеко – я метнулась в открытую кладовку, расположенную слева под лестницей, и закрыла её дверцу ровно в ту секунду, в которую входная дверь распахнулась – за две секунды до того, как в дом вбежали две маленькие девочки.

Дверь, скрывающая меня, имела невнушительную, но всё же щеколду. Едва различив её в неплотной темноте – из-под двери в кладовую проникал дневной свет, – я аккуратно закрыла её, таким образом запершись изнутри. И стоило мне только отстраниться от неё, как дверь сразу же дёрнули – от резкости произошедшего моё сердце мгновенно подскочило к горлу.

– Дедушка, а кладовка почему-то закрыта! Я там, кажется, куклу Элисабет забыла!

Я повернула голову влево и различила кукольный силуэт, валяющийся на полу.

Дверь повторно дернулась, только с большей силой.

– И правда заперлась, – зазвучал тот самый голос, звучание которого являлось предвестником смерти клонов! – Заела дверь, Сара. Скорее всего, ты сильно хлопнула ею в прошлый раз, и щеколда сама сместилась. Иди посмотри наверху, вдруг кукла в твоей с Леной спальне?

На лестнице над моей головой раздался детский топот и голос второго ребёнка:

– Я сама посмотрю!

– Нет, я сама хочу найти!

Топот ещё одних детских ног у меня над головой… Ещё одна попытка дернуть дверь – ещё один провал – тень отходит от двери… Я могла бы выйти прямо сейчас, пока дети наверху, прямо на него! Я могла бы… Но нет. В доме дети. Они могут не увидеть меня, но увидят труп любимого ими оригинала. Да, они внучки мясника Миррор, но они не виноваты в этом прискорбном факте. Нужно подождать, пока их мать заберёт их, выждать момент, когда Роудриг останется один.

…Прошло больше десяти часов. На протяжении всего дня дети перемещались с первого этажа на второй и обратно, Роудриг же в основном передвигался по первому этажу. Несколько раз он оставался в гостиной без компании своих шумящих на втором этаже внучек – в эти моменты я могла выйти, быстро выпустить пулю в его череп и поспешно скрыться через чёрный ход. Но я решила твёрдо: без детей. А потому продолжила дожидаться наступления ночного времени суток.

В начале ночи произошло что-то странное – я услышала, как поёт Роудриг, используя тот самый скрипучий голос, который все клоны Миррор воспринимали за метку проклятия. Он пел колыбельную. Недолго, но такую добрую, что я не поняла, как это воспринимать: крадущийся в темноте ядовитый паук внезапно начинает дергать за губительные нити своей паутины, однако делает он это не с целью высосать всю жидкость из угодивших в его лапы мух, а чтобы освободить их, но ведь его жало так близко – как к этому относиться?

После колыбельной он попросил детей засыпать и, громко захлопнув дверь их комнаты, спустился на первый этаж по ступеням, звучно трещащим над моей головой. Мой план начал медленно созревать: подожду ещё немного, чтобы убедиться наверняка, что дети действительно уснули, выйду, приставлю пистолет к его лбу и заставлю его выйти на задний двор, где и выпущу в него пулю… Нет, задний двор не подойдёт – там нас всё ещё могут увидеть соседи…

Я не успела доработать этот план. Дверь кладовой в пятый раз за всё время моего пребывания здесь дёрнулась. Я замерла. Роудриг был по ту сторону двери, я слышала его тяжелое дыхание через тонкую стенку… Он ворчливо выругался. И в этом стал похож именно на того Роудрига, которого я знала. Но того, что стало происходить дальше, я никак не могла ожидать – в щель между дверью и стеной просунулся плоский металлический круг с острыми зубцами. Точь-в-точь такой, какой я однажды видела в его кабинете – старшие клоны утверждали, будто именно такой штукой он отделял от туловищ клонов их конечности.

Мои глаза округлились до предела, а сама я замерла и перестала дышать… Зловещий круг со своими острыми зубами начал медленно ползти вверх и остановился, стоило ему только встретить на своём пути препятствие в виде щеколды…

В следующую секунду я вздрогнула от резко возникшего, ужасного по своей силе, металлического скрежета, вслед за которым моё убежище молниеносно осветилось из-за вспыхнувшего столпа искр!..

Он собирался спилить щеколду!

Глава 36

Я держала в руках пистолет. Всё должно было начаться и закончится за считанные секунды. Он откроет дверь – мы встретимся взглядами – я увижу его испуг – пуля войдёт своим остриём между его глаз. Он упадёт. Я уйду через чёрный ход. Его внучкам всё же придётся увидеть исход своего деда и продолжить жить с этим. Но у них будет целая жизнь впереди. Клонам Миррор так не повезло. И особенно не повезло тем из них, которые попали на операционный стол Эбенезера Роудрига.

Он почти допилил щеколду… Искры продолжали ослеплять… Оставалось совсем чуть-чуть, как вдруг громогласный женский голос заставил всё остановиться:

– Папа, что ты творишь?!

– Карин? Не заметил, как ты вошла.

– Неудивительно! Ты ведь пилишь болгаркой дверь!

– Она заела, нужно вскрыть, там игрушка Сары застряла.

Дыша через раз и прижимая к своей грудной клетке пистолет, я прикрыла глаза. Пуль хватит на двоих. Дети останутся беспомощными одиночками без своих взрослых оригиналов. Во имя чего?.. Во имя мести?..

Меня впервые со дня побега из Миррор накрыл такой ледяной ужас.

– Отдай это сюда, – голос женщины звучал раздражённо. – И не вздумай брать эту штуку в свои руки до рассвета! Уже одиннадцатый час, девочки должны спать…

– Надо же, всё-таки в тебе есть какой-то процент материнской заботы.

– У тебя этим вечером ещё будет повод поязвить на этот счёт, дорогой отец, – женский голос стал отдаляться. Вслед за ним последовал и голос Роудрига. Не веря в то, что моё спасение случилось за секунду до необратимого краха и тем самым отменило его, я, не дыша, приникла ухом к двери и поняла, что хотя они оба и ушли, но недалеко – в гостиную, что была почти напротив и без дверей, благодаря чему я продолжала прекрасно слышать их разговор.

– Ты хочешь что-то сказать мне, дорогая? – я услышала, как они оба с шумом опустили свои тела в кресла.

– Я расстаюсь с Ларсом. Это моё окончательное решение. Сообщу ему уже завтра.

– А что с этим мужчиной не так? – в голосе Роудрига послышались ноты недоумения и, может быть, даже раздражения.

– За год наших отношений он так и не смог полюбить девочек. Ревнует меня к собственным дочерям… – раздраженно начала женщина, но осеклась.

– Я твой отец, Карин. Даже не думай, что я не обладаю хотя бы долей той проницательности, которой обладала твоя мать. Так что же, ты назовёшь мне настоящую причину?

– Я влюбилась в другого.

– Снова? – голос Роудрига теперь звучал совсем знакомо, прямо так, как он звучал в Миррор, а не так, как ещё недавно звучал в обществе внучек. – Четвёртый мужчина за последние девять лет!

– Не осуждай меня. Тебе не понять. Вы с матерью были тем редким процентом пар, которые сходятся раз и на всю жизнь. Я другая. Мне, видимо, такое не дано.

– Ну и кто он?

– Американец.

– И где, и как давно ты его подцепила?

– Если ты продолжишь разговаривать со мной осуждающим тоном, клянусь, я тебе больше ничего не расскажу!

– Тише, Карин, тише. Девочки только легли спать.

– Ты сам только что болгаркой бенгальские огни запускал!

– Ты ответишь на мои вопросы? Видишь же, что я стараюсь говорить с тобой сдержанно. Уважь старика, тоже постарайся.

– Мы познакомились три месяца назад, на вечеринке в честь повышения Луи Хольма.

– Ты с ним уже три месяца?

– Только месяц. Ларс, естественно, начинает догадываться, ведь такое, знаешь ли, сложно скрывать.

– Под словом “такое” ты имеешь в виду супружескую измену?

– Он мне даже не супруг, не забывай. Я была замужем только дважды, и оба раза исключительно из-за случайных беременностей.

– Ну тебе хотя бы хватило ума не оплодотвориться в третий раз.

– Соответственно, на сей раз никакого бракоразводного процесса не будет, – женщина гулко вздохнула, явно демонстрируя отцу своё скрипящее терпение в этом сложном диалоге.

– Что ж, в твоём арсенале уже есть хирург, журналист, а теперь ещё и учитель биологии. Кто четвёртый?

– Спортивный тренер.

– От лучшего к худшему.

– Ты теперь о каждом моем мужчине будешь так говорить?

– А ты не собираешься останавливаться на спортивном тренере?

– Я понимаю, почему тебе так нравился отец Лены. Он ведь хирург, как и ты. Вот только ты забываешь, что он, в отличие от тебя, человек совсем другого сорта. Он из хороших.

– А я с гнильцой, верно? Так вот и ты, дорогая моя, тоже с червоточиной. Потому-то Туре от тебя и ушел, и потому-то ты ушла от Феликса, а теперь ещё и от Ларса уходишь.

– Что ж, раз тебе так нравится Туре, который относительно тебя никогда не питал схожих положительных чувств, значит тебе понравится следующая новость: он хочет оформить на себя опекунство над Леной.

– Он всегда хотел…

– Да-да, но благодаря твоим связям мы не позволяли ему добиться успеха в этом вопросе. Вот только кое-что изменилось.

– У тебя появился спортивный тренер?

– Именно. В конце месяца я улетаю с ним в США.

– Что?!

– Дослушай. Я переговорила с Туре. Сказала ему, что согласна передать ему всецелое опекунство над Леной, которого он так добивался, но с условием, что он возьмёт и Сару. Он согласился.

– Туре заберёт Лену и заодно прихватит неродную ему Сару?! Что ты такое говоришь?! Что творишь?!

– Если не так, тогда девочки поедут со мной в Америку и совсем перестанут видеться с тобой – ты этого желаешь?

– Скорее скажи, что ты сама не желаешь брать в своё любовное путешествие своих собственных дочерей! Я столько лет отстаивал этих девочек, чтобы они оставались с тобой, а ты вот так вот просто встречаешься с Туре и сообщаешь ему, что с легкого взмаха руки отдаёшь ему не только его собственную дочь, но и её сестру!

– А что ты предлагаешь? Я не могу передать опеку над девочками тебе, и ты это прекрасно знаешь: тебе уже шестьдесят лет, ты одинокий пожилой человек с шалящими нервами, да ещё и фоном вся эта шумиха с Миррор – с таким букетом тебе никакие связи в судебных верхах не помогут взять опекунство над двумя маленькими девочками восьми и шести лет. Им нужна активная жизнь: школа, кружки, походы, праздники. Им необходимо здоровое питание, а ты не умеешь готовить и даже если наймешь себе служанку, всё это будет не то. Не переживай, я поговорила с Туре о тебе: он пообещал не лишать тебя возможности видеться с девочками.

– Так он согласился взять и Сару тоже? – голос Роудрига как будто надломился. – С чего вдруг? Я думал, что у него счастливый второй брак, в конце концов, он женился на мягкотелой, сентиментальной квочке.

– Вот именно что на квочке, однако не имеющей цыплят. Не удивляйся следующей информации, я сама только неделю назад узнала это, когда говорила с Туре о передаче опеки…

– Прошла уже неделя?! А ты говоришь мне только сейчас!

– Спокойнее, отец. Просто принимай к сведению, другого тебе не остаётся. Так вот, оказывается, Матильда бесплодна.

– И ты хотела удивить меня этим? Ты успела обзавестись вторым ребёнком сразу после расставания с Туре, а он, сошедшийся с этой наседкой только спустя год после расставания с тобой и уже целых пять лет состоящий с ней в браке, до сих пор не смог обрюхатить её. Ясно как день, что у кого-то из них проблемы, а так как у Туре уже есть Лена, а Матильда до сих пор не принесла в этот мир потомства, я подозревал, что неполадки именно у неё.

– Да, папа, в этом прочном браке не будет детей. Окончательный вердикт: по нулям. Матильда на два года старше Туре, ей уже сорок и становиться моложе она не будет – она примерно так и выразилась…

– Ты виделась и с Матильдой?!

– С ними двумя. Я хотела понять, почему они согласились взять и Сару тоже. В конце концов, я не хотела бы, чтобы моя младшая дочь росла при злой мачехе…

– Не хотела бы, но если бы Матильда всё-таки оказалась стервой, каковой она никогда не являлась, ведь она одного поля ягодка с Туре, ты бы всё равно отдала ей Сару.

– Речь не обо мне. Мы говорим о Матильде. Самостоятельно она не станет матерью, а идеи ЭКО и суррогатного материнства ей с Туре претят.

– Кто бы сомневался…

– Она же с детства была помешана на идее стать многодетной матерью, мечтала минимум о трёх дочерях…

– Какое разочарование для неё, что ты родила всего лишь двух дочерей и лишь одна из них биологически связана с её собственным мужем.

– Не такое уж и сильное разочарование.

– Что это ещё значит?

– Они всё-таки станут многодетной семьёй. Оказывается, в прошлом месяце они начали процесс удочерения двухлетней малышки Пейжи Чэнь.

– Это что ещё такое? Китайский ребёнок, что ли?

– Шведский, но, очевидно, китайского происхождения. Вроде как ребёнка год назад нашли брошенным на вокзале.

– У твоих дочерей будет сводная сестра китайского происхождения, – голос Роудрига звучал так, будто он морщился.

– Не хватало ещё, чтобы тебя обвинили в ксенофобии и расизме, и это на фоне того, что сейчас происходит вокруг всей этой истории с Миррор. Так что постарайся проявить терпение к Пейжи Чэнь, потому как от этого могут зависеть твои встречи с Леной и Сарой. Впрочем, Туре всегда был из добряков, так что проблем не должно возникнуть…

– Ты сама заметила, что он недолюбливает меня.

– И не без повода. Впрочем, расслабься. Нам ведь повезло уже только с тем, что девочки останутся жить в Стокгольме.

– Туре со своей квочкой живут в другом конце города, ещё дальше, чем сейчас от меня живёшь ты.

– Всё равно это всего лишь другой конец города, а не другой континент, согласись. – Он ничего не ответил. Тишина начала затягиваться. Она всё же решила нарушить её первой. – Давай продолжать говорить друг с другом честно. Ты не позволил бы мне так поступить, если бы речь не шла о другом материке. Более того, из-за всей этой шумихи с Миррор, ты хотел бы, чтобы я была рядом с тобой в тяжелый для тебя период, но я тоже человек и у меня имеются свои потребности и желания, как и нежелания. Я не желаю мешаться во всей этой клоновской грязи, в которую меня уже по чуть-чуть начинает вымазывать желтая пресса, ведь им совершенно наплевать на то, что я никаким образом не связана с тем треклятым местом, хотя ты и являешься моим отцом. Так вот, я не желаю сжигать свои нервы в борьбе с этой грязью, которая и моей-то не является. Я хочу наслаждаться своей жизнью.

– А дочки тебе мешают наслаждаться ею даже больше, чем твой отец.

– Не драматизируй. Мы ведь давным-давно договорились говорить друг с другом исключительно честно. Так давай же уже наконец скажем честно, что из меня вышла “не очень-то” мать. Я вообще не планировала становиться матерью, уж лучше бы была как Матильда, бесплодной. И пожить-то толком не успела: мне уже скоро тридцать пять, а я как родила Лену и всего через два года после неё Сару, так моя молодость как будто не просто начала иссякать, а буквально просачиваться сквозь пальцы. А я хочу ещё успеть насладиться ею, понимаешь? Семейный очаг меня никогда не прельщал.

– Как же мне не хватает твоей матери, – голос Роудрига зазвучал необычно-уставше.

– Мне тоже её не хватает, – женский голос как будто смягчился. – Невосполнимая потеря…

– Кстати о потерях. Ты не видела ID-card клона?

Я вся мгновенно сжалась.

– Ту, с которой ты ходил вчера по всему дому?

– Никак не могу вспомнить, куда дел.

– Это важный предмет?

– Нет, просто предмет для коллекции ностальгии, и всё же досадно, что не могу найти. В конце концов, от Миррор у меня осталось немногое, а я посвятил этому месту и этому делу лучшие годы своей жизни.

– Ты обожал свою работу так же сильно, как мою мать.

– Это точно. Мне будет не хватать их обеих. А здесь ещё и ты собралась улетучиться, и девочки как будто ускользают…

– Ну мы-то с тобой никогда не были близки, – женский голос как будто сквозь наигранный смех постарался подбодрить его, – а девочки всё же остаются в Стокгольме. Пошли, тебе не помешает принять душ, а то ты вон рубашку себе искрами прожег, – они встали и начали двигаться в моём направлении. Я интуитивно отпрянула назад. – Это надо же додуматься посреди ночи включить болгарку! На тебя так соседи начнут жаловаться.

Шаги по очереди переместились на лестницу у меня над головой.

– Кем же ты будешь работать в Америке?

– Массажисткой, как и в Швеции. Хорошие массажисты, знаешь ли, в любой точке мира нужны. Ладно, я пойду посмотрю, как там девочки, позже с тобой обсудим, какую сумму ты сможешь дать мне на первые месяцы проживания в Нью-Йорке.

Голоса затихли. Где-то на втором этаже две двери открылись и как будто тихо захлопнулись. Я прислушивалась ещё одну минуту и, убедившись в том, что всё и вправду стихло, решила начать выходить из своего укрытия. Дернула щеколду, но она не открылась – болгарка погнула конструкцию! Теперь дверь заклинило по-настоящему…

Глава 37

Брэм Норд

Я подозревал у свалившейся на мою голову девушки серьёзную амнезию. Возможно, она помнила половину своего имени – имя, но не фамилию? – возможно, она помнила, что именно с ней произошло, что в итоге вызвало у неё такой серьёзный провал в памяти, но она не знала – забыла? – слишком многое об окружающем её мире. Она прекрасно владела шведским языком, что не вызывало у меня сомнений относительно её национальной принадлежности, но при этом она как будто не помнила многие слова и особенно словосочетания, в частности крылатые выражения. Не знала она и как пользоваться деньгами, и явно не разбиралась в их номинальной стоимости – протянула пять тысяч долларов в мои руки так, будто отдавала мне всего лишь пять шведских крон.

По тому, как она держалась – наигранно уверенно, но при этом с искрами опаски в глазах, – я сделал вывод, что, скорее всего, она помнит, что именно с ней случилось и что явилось причиной её повреждённой памяти. Её рассеченный угол нижней губы, состояние костяшек её пальцев, ужасные ссадины на запястьях, разбинтованное правое предплечье – я видел, как она тайком выбросила бинты в урну, и после осмотрел их, они были с кровавыми разводами, – а также красноречивое состояние её спины и её ночные крики, явно связанные с реалистичными кошмарами, говорили о многом. Она определённо точно пережила нечто страшное. Не столкновение с автомобилем, не падение с высоты, нет, это не то. Здесь была заметна причастность человеческой руки. Кто-то ей навредил. И характер её травм говорил о том, что навредил не просто осознанно, но с особой жестокостью. Её же характер, демонстрирующий нечеловеческое терпение – она не могла спать на спине, но днём даже не морщилась от боли, – вызывал у меня некоторое замешательство: откуда в таком возрасте такая стойкость? Мысль, которая приходила мне в голову при поиске ответа на этот вопрос, мне не нравилась. Не только современные девушки, но и парни сейчас слишком мягкотелы, чтобы без малейшего нытья переносить незначительную царапину или скромный ушиб. Она же совершенно безропотно и стойко выносит столь высокий уровень физической боли – не потому ли, что у нее есть закалка? Но если есть закалка… Значит, её боль не кажется ей чем-то значительным, что, в свою очередь, означает, что она к ней относится, как к чему-то обыденному. Мне не нравится этот вывод, но другого я пока что не нахожу: над ней долго издевались. Так долго, что боль перестала быть для неё чем-то существенным. Её же упоминание понятий ноцицепции и “боли нет” лишь подпитывают моё страшное подозрение, от которого у меня непроизвольно сводит зубы. Что с ней произошло? Но важнее: кто с ней это сделал? Она мне точно не расскажет. Но кто сказал, что мне нужен этот рассказ? Я могу и сам всё узнать – мне всегда хватало одного лишь моего желания для того, чтобы достигнуть своей цели. Итак, желание у меня возникло. Пожалуй, начну с того, что узнаю наконец, кто же такая Ариадна Неон на самом деле.

Я видел, как этим утром она тихо собиралась в гостиной, явно желая уйти незамеченной. Её заинтересовал фонтан поющих дельфинов, находящийся в другом конце города, но она наотрез отказалась, чтобы на осмотр этой достопримечательности я пошел с ней. Значит, её интересует вовсе не экскурсионный тур – тогда что?

Я не планировал за ней подглядывать. Само собой вышло. Просто я вышел в коридор достаточно тихим шагом, чтобы остаться незамеченным. Я увидел, как она надевает свою старую одежду и как она поднимает сидушку дивана, достаёт свой рюкзак… Сначала я подумал, что она хочет уйти раз и навсегда, так же неожиданно, как появилась на корме моей яхты, и уже хотел выйти ей навстречу – неужели всерьёз хотел остановить? – но вдруг увидел то, чего никак не ожидал.

Пистолет.

Она достала его из рюкзака, который вновь вернула внутрь дивана – значит, собирается вернуться. Задрав кофту, засунула оружие за ремень сзади.

…Я успел зайти в свою комнату до того, как она успела увидеть меня. Протянув руку в третью полку шкафа и просунув её между запасными подушками, я начал прислушиваться. Входная дверь едва слышно хлопнула. Она ушла.

Моя рука отпустила металлический холод…

Я пустил жить под свою крышу вооруженную девчонку с ушибленной памятью. Здорово. В этом весь я.

Заперев входную дверь изнутри и закрыв все шторы, я достал из дивана её рюкзак. Давно пора было это сделать. Хотел ведь, когда она была в душе, зачем остановился?

Первая находка: блокнот с неким ЧСБ, расшифрованным как Чёрный Список Бездушных. Список состоял из четырёх пунктов: 1) Эбенезер Роудриг; 2)Мариса Мортон; 3) Неразборчивое слово похожее на ПерлПо; 4) Оригинал 11112. Первые два имени я как будто где-то уже слышал, третий пункт так и не разобрал, четвёртый же и вовсе остался загадкой – что такое “оригинал” и что могут означать эти цифры?

Вторая находка: паспорт на имя Джерома Винцента Баркера. Ещё более знакомое имя, которое я наверняка где-то слышал, но где?

Третья находка: портрет неизвестного парня, который Ариадна уже показывала мне.

Четвёртая находка: сборник стихов.

Пятая находка: флешка.

Вернув все вещи, кроме флешки, назад в рюкзак, я направился в свою комнату.

У меня уже десять лет как два ноутбука: “основной-тайный”, в котором хранится важная информация, и “отвлекающий”, не хранящий в себе ничего существенного. Отвлекающим я давал пользоваться Ариадне. Видимо, пришла пора узнать, как именно она использовала его.

Я искренне рассчитывал на то, что мне придется потратить полчаса на восстановление истории браузера, поэтому искренне удивился, увидев историю целой и невредимой. Она не зачистила за собой электронный след. Так неосторожно… Ведь ей явно есть что скрывать. Неужели ей и в сфере пользования подобной техникой отбило память?

Итак, чем она интересовалась? Запросы: “Как пользоваться общественным транспортом”, “Сколько улиц в Стокгольме?”, “Сколько домов в Стокгольме?”, “Сколько людей с Стокгольме?”, “Как работают банкоматы?”, “Как пользоваться деньгами?”, “Что такое приёмная мать?”, “Как работает бас-гитара?”, “Почему птица разговаривает?”, “Зачем женщины красят лица и волосы?”, “Как выглядеть естественно с людьми?”, “Что нужно знать о больших городах?”, “Всё о банковских карточках?”, “Как сделать себе паспорт?”, “Какие документы нужно иметь человеку?”, “Как сделать все документы?”, “Что такое нотариус?”, “Как люди готовят блюда?”, “Как называются мигающие огни на дорогах?”, “По какой схеме функционируют светофоры?”, “История города Стокгольма”.

Может быть, я ошибся? Может быть, на самом деле у неё не частичная амнезия, а именно полная? Однако ведь она знает основную суть вещей. И при этом не знает, “как называются мигающие огни на дорогах”.

Я подсоединил флешку к компьютеру и за следующие восемь часов узнал больше, чем хотел бы когда-либо узнать. Пазл мгновенно сложился, недостающих деталей не осталось. Подобного я не мог предположить, более того, я бы даже на секунду не допустил вероятность такого варианта ответа.

Самая человечная из всех девушек, которых мне когда-либо доводилось встречать на своём пути, сильная, с доброй сердцевиной, умеющая с благодарностью относиться к кажущимся незначительными мелочам, оказалась… Не человеком.

Ариадна Неон – клон №11111. Конкретно имени “Ариадна Неон” на флешке я не нашел, зато нашел большее: фотографии стандартных для официальных документов форматов, начиная с момента её появления на свет восемнадцать лет назад и заканчивая текущим годом; фотографии частей её тела – в глаза врезалась знакомая татуировка в виде пяти единиц на её запястье; электронная ID-card клона. Всё в одной папке – “Избранное №1”. В соседних папках информация по Ариадне как будто преднамеренно отсутствовала. Но главное, что пролило свет на происходящее, пряталось в папке “Скрытое видеонаблюдение”. Здесь было много кадров с Ариадной на фоне знакомого мне по фотографиям из прессы здания академии-клиники Миррор, были видео её жестких тренировок в каком-то спортзале, подписанные как “Джером”. Увидев именно эти видео, я сразу же вспомнил, кто такой Джером Баркер – ветеран не нашей войны с хреновой тучей медалей на груди, известная личность, считающаяся одним из лучших боевых тренеров Швеции. Помимо него на некоторых видеозаписях я увидел знакомые лица и наконец вспомнил, где именно слышал имена Эбенезер Роудриг и Мариса Мортон – про них обоих сейчас активно пишет пресса.

То же, что я обнаружил в отдельной папке, подписанной зловещим словом “Пыточная”, окончательно ввело меня в ступор. Пять двухчасовых роликов, на которых над клонами зверски издевались люди: их притапливали в высоких бочках с водой, их жестоко избивали ногами, палками и даже цепями, их оставляли спать подвешенными на ремнях…

Кадры с запиранием клонов на целую ночь в шкафах, двери которых специально в пыточных целях утыкали остриями гвоздей внутрь, меня окончательно доконали. Потому что я видел её. В каждом кадре была Ариадна. Её, как и остальных, били, топили, топтали, подвешивали, запирали в шкафу с гвоздями, волокли по полу в бессознательном состоянии, приводили в чувства пощечинами, снова топили, били, обливали водой, топтали, подвешивали к потолку и, в конце концов, снова запирали в шкафу с гвоздями… Круг за кругом, раз за разом, день за днём, ночь за ночью…

Я не заметил того, что мои руки впервые в жизни задрожали от напряжения, хотя мог бы это заметить, потому как открыть текстовый файл, найденный на дне папки, у меня получилось только со второй попытки. Открыв его, я начал читать отрывки: “Медицинский контроль во время пыток… Клон №11111 успешно пережила обморок после притапливания… Не захлебнулась… Все органы продолжают функционировать в норме… Клон №11111 начала мочиться кровью… Пометка: перестать бить по почкам…”, – и таких пометок ровно на четырнадцать дней! Две недели пыток! Она пережила две грёбаные недели пыток! Что она чувствует?! Как она с этим живёт?!..

Перед моими глазами вдруг всплыл составленный определённо её рукой Чёрный Список Бездушных. Может ли её целью быть отмщение?.. Безусловно. И в таком случае получается, что я живу под одной крышей с истерзанным клоном, который не просто жаждет отмщения – у неё есть огнестрельное оружие и абсолютное непонимание мира, в котором она очутилась, сбежав из Миррор… Сбежала… Сбежавший клон… То, что произошло с Миррор… Голос Бабирай без спроса зазвучал в моей голове: “– Сгорели заживо… Сто семьдесят два человека, а клонов были тысячи…”. Это сделала… Она? Клон 11111? Ариадна Неон? Она убила их всех и теперь вышла на поиски чудом уцелевших после огненной зачистки микробов?..

Во входную дверь резко и очень настойчиво застучали. Вырвав флешку из ноутбука, я решил успеть вернуть её в рюкзак…

Илайя сидел напротив меня на террасе, на которую мы вынесли стол и стулья – я не заметил, как прошел целый солнечный день и как наступил тёплый вечер. В эти минуты я не слышал слов друга, потому что в голове у меня роились непростые и даже опасные вопросы: “Насколько она озлоблена? На что она способна, если уже сожгла заживо столько душ? Не приведет ли она ко мне копов? Стоит перепрятать свои тайники? Нет, тайники у меня что надо, ни один служебный пёс не подкопается…”.

– Ты вообще меня слушаешь? – Илайя хлопнул ладонью по столу, что вернуло меня в реальность текущего момента.

– Прости, что ты говорил?

– Говорил, что твоя девушка со странностями, диковатая какая-то, ты этого не заметил?

– Диковатая? Что ты имеешь в виду?

– Она как новорождённая: как будто впервые пробует вкусы, видит вещи, слышит слова.

– Она иностранка.

– Правда, что ли?

– Правда. Только не треплись об этом, хорошо?

– Понял, – мой единственный друг, за двадцать лет нашей дружбы прошедший со мной огонь и воду, тяжело вздохнул, и я отметил, что его что-то беспокоит, и также с облегчением подметил, что это “что-то” не касается Ариадны. – Я думал, что ты не заинтересован в серьёзных отношениях… С тех пор как ты приехал, Рита только на тебя и смотрит.

– Так заставь или научи её смотреть на тебя.

– Ты серьёзно? – он в одну секунду внутренне, но только внутренне, просиял.

– Она ведь тебе нравится. Так почему нет?

– Потому что ей нравишься ты.

– С моей стороны проблем не возникнет. Пробуй. Я не буду для тебя палкой в колесе, тем более в таком вопросе.

– Это хорошо, – его внутреннее “сияние” от личного счастья уже почти проступило на его лицо, но вдруг резко потухло. Пересадив Аро со стола себе на плечо, он вдруг решил продолжать говорить об Ариадне. – Когда я в первый раз увидел Ариадну, я сразу же отметил лейкопластырь на всех её пальцах, бинты, торчащие из-под рукава, синяк на оголившемся участке плеча… Ты ведь сказал, что завязал.

– Я завязал.

– Правда? Потому что выглядит так, будто ты взялся за старое едва успев сообщить мне о том, что завязал с этим всем дерьмом.

– Случайно не знаешь, Рой всё ещё мастер?

Илайя замер, его глаза вспыхнули – он окончательно пришел к мнению, что я снова в своём деле:

– Он тоже решил завязать. Сказал, что сделает ещё один-два заказа и отойдёт от этого, возможно даже уедет из Швеции вместе с женой и ребёнком. Поэтому и такса у него значительно повысилась.

– Насколько?

– К каждой отдельной бумажке плюсуй десять штук. Итого: за одну любой сложности – фиксированная двадцатка.

– Что ж, у меня найдётся сорок кусков.

– Сорок кусков? Ты отрежешь жирный кусок от своего годового бюджета. При таком раскладе тебе придётся гораздо раньше начать искать себе работу…

– Мне нужно два.

– Ты знаешь, как это работает. Предоплата в пятьдесят процентов. И гони фото.

– Не сегодня. Может быть через пару дней приду. Пока что ничего не говори Рою. Вообще никому ничего не говори.

– Понял, – друг поднялся. – Ты уверен, что это для тебя не станет фатальным? Копы сейчас землю носом роют.

– То было в пригороде Осло.

– До пригорода Осло были и другие случаи, один из которых был и на территории Швеции.

– У меня всё под контролем.

– Так значит, с Ритой ты всё для себя решил?

– Ты ведь видишь, какой образ жизни я веду. Думаешь, ей такое нужно?

– А ты думаешь, что “такое” может быть нужно Ариадне? Какой бы странной она ни казалась, она неплохая девушка, это заметила даже Бабирай. И всё равно ты не отворачиваешь от неё своего носа, как ворочаешь его от Риты.

– Ариадна другая.

– Ей хоть точно есть восемнадцать?

– Точно, – теперь я это знал наверняка.

– Так вы… Вместе?

– Поживём – увидим.

Её слишком долго не было. Всё утро, весь день, весь вечер. С наступлением ночи я начал всерьёз подозревать, что с ней приключилось что-то неладное. В половину двенадцатого часа ночи я уже начал думать о том, чтобы выйти прогуляться до набережной, вдруг что увижу, но без двадцати полночь, когда я уже собирался взяться за свою тёплую рубашку, она вернулась. Заметно уставшая, возможно даже поникшая, увидев рубашку в моих руках, она поинтересовалась, куда я собрался. Я сказал, что хотел выйти покурить. Она напомнила мне, что я сказал ей, будто бросил это дело. А я ведь и вправду бросил…

Перебросившись со мной этим незначительным диалогом, она изъявила желание принять душ, и, взяв свои вещи из полки шкафа, стоящего в моей спальне, заперлась в душевой комнате на целых полчаса. Я на скорую руку приготовил ужин: отварной рис со сливочным маслом, поджаренные овощи, салат из свежих овощей, брускетты с авокадо. Выйдя из душа, раскрасневшаяся после горячей воды, она с большим аппетитом съела всё, что я предложил ей – она была очень голодна, видимо, так и не разобралась, как пользоваться деньгами, и не ела целый день. Выпив три кружки тёплого чая и съев один шоколадный батончик, она начала клевать носом прямо за столом – я предложил ей укладываться спать. Она с вялым энтузиазмом приняла моё предложение и, помыв вместе со мной посуду, спряталась под пледом на диване. В течение вечера мы перебросились всего парой фраз – девяносто процентов времени провели молча.

Полночи я ворочался задавая себе один и тот же вопрос: “Убила ли она кого-то сегодня и не постиралась ли этим вечером в моей стиральной машине одежда с остатками ДНК убитого?”.

Я проснулся в семь часов ровно. За окном едва вступал в свою силу рассвет, вода была очень спокойной. Выйдя в основную комнату, я увидел Ариадну привычно спящей на животе, лицом к спинке дивана. Подойдя ближе, я заметил лежащим на полу уже знакомый мне блокнот, явно случайно выпавший из её правой руки вместе с карандашом. Подняв его, я увидел первый пункт – имя “Эбенезер Роудриг” – зачеркнутым. Вернув блокнот назад на пол, я взял со стола упаковку сигарет и вышел на террасу. Включил интернет на мобильном, начал искать… И свершилось чудо: совсем свежая заметка в местном онлайн-обозревателе, фотография Эбенезера Роудрига, садящегося в свой автомобиль вместе с двумя внучками – на фоне фонтан поющих дельфинов! Сегодняшняя дата, пятнадцать минут назад, заголовок: “Не попытается ли Роудриг уехать из страны до официального начала разбирательств по делу Миррор?”.

Я обернулся через плечо: Ариадна всё ещё спала, блокнот с зачеркнутым именем лежал под её не касающимися пола, почти зажившими пальцами. Зачем ей составлять список имён, если она зачеркивает в нём тех, кто продолжает оставаться в живых? Если ты киллер или мститель, или иной другой плотоядный зверь, ты должен работать без списков – все твои списки могут храниться только у тебя в голове. Впрочем, я мыслю как опытный человек, а она – неопытный… Клон. Из чего возникает серия вопросов: чего от неё ожидать мне? каковы последствия будут для меня? что мне с ней делать дальше? чей она клон? на какие чувства способны клоны и насколько их чувства могут быть или хотя бы считаться настоящими?

Глава 38

Ариадна

Впервые со времен пыточной я проснулась не от кошмара. И проснулась, спокойно лежа на спине – чудодейственная мазь, которой я намазала спину перед сном, видимо, продолжала творить своё чудо. Во сне меня раскачивало, и это ощущение как будто было приятным, но стоило мне открыть глаза, как качка развеялась – должно быть, она просто приснилась.

Накануне ночью я смогла вскрыть щеколду кладовой Роудрига ещё до того, как он или его дочь повторно спустились на первый этаж. Молниеносно проскользнув к чёрному ходу, я ушла незамеченной. Я не всадила в его тело смертоносную пулю, хотя у меня на протяжении всего дня была реальная возможность сделать это – отомстить ему за страдания тысяч клонов, за страдания 11110 и 11112, и даже за то, что он планировал сделать со мной. За все те морозильные камеры, что он вынес из своей операционной, за умышленное неиспользование анестезии во время изъятий органов у клонов, за преднамеренные издевательства, эксперименты, пытки… У кровавого монстра Миррор обнаружились две невинные внучки, которые не догадываются о кровавой личине своего деда, которые любят его и которым было бы больно потерять его. Убив Роудрига, я наказала бы не его, а этих двух девочек. Это было бы несправедливо по отношению к ним. Душа Роудрига, несомненно, ответит за все свои деяния, когда покинет выданное ей тело и отправится путешествовать в другой мир, доступный только для душ оригиналов. Но остальные оригиналы, внесенные в мой ЧСБ, отплатят за свои деяния ещё до того, как расстанутся со своими душами. И первой отвечать придётся Марисе Мортон.

Вспомнив о том, что у меня всё ещё есть осязаемая цель, с точным адресом её местонахождения, я испуганно бросила взгляд на стену, на которой высвечивались часы, и вдруг поняла, что почти проспала: уже девять часов, нужно срочно выходить!..

Как будто я могу опоздать!..

Резко сев на диване, я сразу же поняла, что что-то не так, что-то изменилось… Поднявшись на ноги, я наконец поняла, что именно меня взволновало: яхта переместилась со своего места! В окне, через которое прежде виднелся мост, теперь виднелась сплошная вода… Мы были очень далеко от берега… Мы были… А где Брэм?!

Я выбежала на террасу, но не нашла его. Заглянула в его спальню – нет. В душевой – пусто. Вернулась в спальню, на сей раз забежала в нее и уже хотела выбегать обратно, как вдруг увидела приоткрытой дальнюю стену. Попытавшись взять себя в руки, я быстрым шагом приблизилась к щели и отодвинула стену вправо. Передо мной сразу же предстала необычная комната с рулём, с множеством кнопок, с застеклённым потолком и с Брэмом собственной персоной. Он стоял напротив большого кресла и с сосредоточенным выражением лица читал какую-то книгу. Заметив меня, он перевёл свой взгляд с неё на меня:

– Доброе утро, соня.

– Мы… Мы далеко от берега.

– Ты что, испугалась?

– Нет, – я мгновенно сдвинула брови к переносице, даже не задумываясь о том, как могу несерьёзно выглядеть стоя перед ним в одной рубашке и стараясь выдавливать из себя деланную смелость. – Просто вокруг столько воды…

– Как будто ты никогда не видела столько воды, – он странно прищурился.

– Видела. Конечно видела, – я неосознанно скрестила руки на груди.

– Расслабься, всё будет хорошо, – внезапно выдал он таким тоном, будто с этой минуты в моей жизни неопределённого назначения всё действительно будет исключительно хорошо. От такой уверенности, пусть даже не моей, я, сама того не сознавая, вдруг и вправду расслабилась и даже выдохнула.

– Зачем ты уплыл так далеко от берега? – я опустила руки.

– Сегодня у нас будет выходной.

– Что значит… – я прикусила губу, но поздно – уже начала задавать вопрос, так что ладно. – Что значит “выходной”?

– Это значит следующее: на протяжении всего дня мы будем заниматься тем, что будем вкусно есть, смотреть хорошие фильмы, играть в шашки и домино, и разговаривать.

Прозвучало неплохо…

Поход за душой Мортон пришлось отменить. Впрочем, причина отмены хотя сначала и сильно напрягла меня, в итоге мне всё же понравилась.

Целый день проведя за просмотром фильмов при помощи проектора и выдвинутого из потолка белого полотна – очередная “магия” оригиналов, – мы с Брэмом прожили замечательный, в какой-то степени ленивый день, ставший для меня одним из самых приятных за всю мою жизнь. Давно я так не отдыхала. И определённо точно никогда так вкусно и досыта не ела.

За приготовление ужина мы взялись поздно: Брэм предпочитал готовить самостоятельно, поэтому я только подавала ему посуду. Мы вынесли стол на террасу и начали переносить на него блюда, когда небо уже почернело и начало сиять множеством звёзд. Нас со всех сторон окружало бескрайнее пространство чёрного неба и чёрной воды, но звёзды и льющийся изнутри яхты тёплый свет делали для нас всю эту безграничную темноту невообразимо уютной.

Я уже доедала свою порцию запеченного лосося и допивала красный напиток из бокала необычной формы – Брэм назвал этот напиток вином, – когда словила на себе необычный взгляд Брэма.

– Что? – я почти улыбнулась.

– Ты когда ешь – улыбаешься.

– Правда? – мои брови слегка приподнялись от удивления. – Это, наверное, потому что мне нравится, как ты готовишь еду.

– Серьёзно?

– Очень серьёзно. Твоя готовка – лучшее, что случалось в моей жизни. Столько сочетаний вкусов в жизни не пробовала. – Я даже не поняла, что сказала лишнего, а после спокойно продолжила говорить именно о “лишнем”, как не поняла и того, что язык мне развязал именно тот напиток, который я уже почти допила. – Послушай, а что значит словосочетание “цены кусаются”?

– Это значит, что какой-то предмет очень дорого стоит.

– Хм… – я привычно сдвинула брови, продолжая не замечать своего захмелевшего состояния, как будто оно – приятное послевкусие от приятного вечера. – А оригиналы… В смысле, люди, они очень талантливые?

– Всё индивидуально. Кто-то в большей мере, кто-то в меньшей…

– А что значит “не по душе”?

– Когда тебе что-то не нравится, ты можешь сказать “мне это не по душе”.

Я задумалась. Нет, наверное, ввиду отсутствия у меня души, мне так сказать нельзя, хотя в мире и есть вещи, которые мне определённо точно и даже остро не нравятся. К примеру: разбор мне подобных на органы.

В воспоминаниях вдруг зазвучал неприятный голос Роудрига, “потерявшего” мою ID-card: “Это предмет для коллекции ностальгии”.

Я неосознанно нахмурилась ещё сильнее:

– Что такое “ностальгия”?

– Тоска по чему-то, что осталось в прошлом.

Объяснение оказалось странным. Поэтому я решила уточнить:

– А как понять “коллекция ностальгии”?

– Может быть, человек коллекционирует предметы, связанные с прошлым, которое ему дорого? Впрочем, любая коллекция каким-то образом связана с ностальгией.

– Понятно, – я совсем скисла. Получается, Роудриг любил разбирать нас на запчасти настолько, что решил создать коллекцию предметов, которая могла бы напоминать ему о его любимом деле, которое осталось в прошлом благодаря действиям 11112.

– Коллекцию каких предметов ты хотела бы себе? – внезапно вырвал меня из моих неприятных мыслей Брэм.

– Теперь, когда ты объяснил мне, что такое ностальгия, я не хотела бы себе коллекцию. Никакую.

Я не заметила, как он замолчал, потому что снова ушла в мысли о своём прошлом. Давно прожитые картины настолько реалистично оживали перед моими глазами, что у меня едва не разразилась фантомная боль спины, запястий и костяшек пальцев… Поэтому я слегка вздрогнула, когда голос Брэма вдруг снова и как-то резко ворвался в моё пространство:

– Ты как-то говорила, что мы совсем непохожи. Однако нам нравятся одни и те же блюда, и напитки, – с этими словами он взял свой бокал и сделал глоток.

Я неосознанно грустно улыбнулась. И вправду. Мне, как и оригиналу, нравятся вкусные вкусы. Мы почти похожи… Этим вечером, пожалуй, можно даже попробовать не думать о том, что даже мои рецепторы мне не принадлежат – они всего-навсего дубликаты рецепторов моего оригинала.

– Хочешь, я расскажу тебе о себе? – как-то игриво приподнял одну бровь мой собеседник.

Вопрос был неожиданным. И тем не менее, правдивый ответ мгновенно сорвался с моих уст:

– Хочу, – я даже не заметила, как чуть-чуть улыбнулась, а Брэм тем временем взял бутылку с вином, стоящую на его части стола, и вновь наполнил мой бокал до половины.

– Моя мать была шведкой, но родился я в Норвегии, и первые годы моей жизни прошли именно в той стране.

– Как интересно, – я подперла подбородок кулаком. Мне взаправду было интересно узнать, какую жизнь проживают оригиналы от прихода в этот мир и до такого серьёзного возраста – Брэму уже целых тридцать лет! Ни один клон в Миррор не дожил до такого внушающего уважение возраста! – А ты внешне на кого больше похож: на отца или на мать?

– Точно не на мать. Она была русоволосой, худенькой, среднего роста, а я вымахал в её стопроцентную противоположность. Может быть я и похож на отца, вот только в этом вопросе нет гарантий, потому что отца я никогда не знал. Мать родила меня вне брака. Однажды случайно обмолвилась, будто толком даже не знала моего отца – на этом все мои знания об этом человеке иссякают. Возможно, у них просто случился один незащищенный секс, в результате которого я и появился на свет. Через три с половиной года мать снова забеременела. На сей раз мужчина был оповещен о беременности, но внезапно выяснилось, что он уже женат – подлец скрывал этот факт и от своей жены, и от моей матери. Он сбежал, мать вновь осталась одна. Ей приходилось туго: она стала работать на трёх работах, на всех трёх зарабатывала не много, из-за чего нам постоянно не хватало денег. Спустя год после того, как родилась моя сестра, мать сошлась с ещё одним мужчиной. Сначала нам как будто стало с ним немногим легче: у мужчины была грузовая машина, на которой он подвозил маму до её работ, иногда он отвозил меня в школу, а сестру в детский сад, да и сам он зарабатывал на своих грузоперевозках. Но после того, как мы переехали жить в его дом, всё стало ухудшаться. Мужчина начал пить много алкогольных напитков, намного более крепких, чем известные тебе пиво и вино. Выпивать стала и мать. Между ними начали случаться драки. В конце концов, он стал поднимать руку на мать даже находясь в трезвом состоянии. – Густые брови рассказчика резко сдвинулись к переносице. – Мне было восемь лет, а сестре четыре, когда мать пообещала нам уйти из дома этого человека. Мы должны были уйти через пару недель, когда матери выплатили бы зарплаты с двух на тот момент имеющихся у неё работ. Но за пару дней до конца обозначенного срока произошёл несчастный случай: дом этого мужчины загорелся, в пожаре погибли трое – владелец дома, моя мать и моя сестра. Я в тот момент, по чистой случайности, в доме не находился. Поэтому я выжил, а мои родные – нет.

– Э-э-эй, – сама того не понимая, я положила перед собой обе руки, едва не коснувшись кончиками пальцев его предплечий. – Ты точно не виноват… Это ведь несчастный случай, – я неосознанно сдвинула брови, внезапно вспомнив тот пожар, который остался за моими собственными плечами.

– Возможно ты права. В любом случае, я остался сиротой, которого забрали к себе в Швецию престарелые родители матери, впоследствии едва пережившие моё восемнадцатилетие. Здесь я познакомился с Илайей и Бабирай, вырос, выучился…

– Ты говорил, что мечтал стать шеф-поваром.

– Да, но по итогу я стал спасателем.

– Чтобы спасать женщин и детей из огня? – предположила я.

– Да, – он тяжело вздохнул. – На протяжении долгих лет я тушил страшные пожары, но моя работа забирала у меня очень много времени и сил, из-за чего к своим тридцати годам я так и не обзавелся ни нормальной жилплощадью, ни семьёй, да и откуда взяться последней, если за всю свою жизнь я ни разу даже не попробовал состоять в нормальных, то есть более-менее длительных отношениях с какой-нибудь хорошей женщиной? В общем, наконец осознав, что, сосредоточившись на своей работе, я упускаю реальную жизнь, я решил поменять сферу деятельности. Некоторую часть накопленных денег вложил в пожертвования, оставшиеся средства вложил в эту яхту и ещё оставил себе прожиточный минимум на два года вперёд, стал путешествовать, снова причалил к берегу Швеции, встретился здесь со старыми друзьями и встретил тебя.

– У твоей жизни интересная история, – в итоге подвела черту я, поняв, что на данном этапе его хотя и интересный, однако заметно сильно сокращенный рассказ, подошел к концу.

– А у тебя интересная история? – От услышанного вопроса я машинально закусила нижнюю губу. Кажется, Брэм сразу же понял, что я не хочу рассказывать ему свою историю, поэтому решил прийти на помощь своему вопросу наводящими уточнениями. – Тебе не обязательно рассказывать всю историю. Ты можешь, к примеру, рассказать какие-то мелочи о себе. К примеру, какой цвет твой любимый?

– Не знаю, – пожала плечами я, – но могу назвать нелюбимые: белый, красный и синий.

– У большинства людей именно эти цвета в топе любимых. Почему тебе не нравятся эти цвета?

Я подумала, прежде чем отвечать, но вспомнив, что он о себе рассказал столь многое, всё же решилась ответить:

– Там, где я росла, была традиция с запуском фонариков в небо, которая мне не нравилась.

– Упс… – Брэм вдруг поморщил носом.

– Что такое?

– В Швеции бумажные фонарики в последнее время стали очень популярны. Настолько, что я планировал предложить тебе запустить сегодня парочку. Но раз у тебя с этими предметами связаны болезненные воспоминания…

– Нет, давай!

– Серьёзно?

– Да, серьёзно, давай.

Уже через пять минут мы стояли на краю террасы с двумя бумажными фонариками в руках и расправляли их каркас.

– Повезло, что они зелёные, да? – ухмыльнулся Брэм. – А я чуть не купил красные.

– Да, неплохой цвет, – улыбнулась в ответ я.

Забрав из рук Брэма зажигалку, я поднесла огонь к самому корпусу и подожгла его…

– Эй, ты неправильно сделала… – рука Брэма взметнулась, но я отстранилась, тем самым не позволив ему потушить только начавший зарождаться огонь.

– Я знаю. Сделала так специально. Пообещала одному человеку именно так почтить его уход.

– Что значит “уход”?

Я решила отмолчаться. Брэм отпустил свой фонарик. Я поняла, что его зацепило моё молчание, поэтому, опустив дотлевающие остатки фонарика на воду, выпрямилась и, глядя на летящий фонарик Брэма, решила рассказать ему хоть что-то, чтобы хотя бы немного компенсировать тот объём информации, который мне выдал о себе он:

– Этот человек был моим другом. Говорил, что моя проблема в том, что я ничего не боюсь.

– Он ошибался. – Услышав такой ответ, я посмотрела на собеседника удивленным взглядом, и наши глаза встретились. – Твоя смелость вовсе не твоя проблема. Она может быть проблемой для других, но не для тебя. Твоя смелость – твоё преимущество и твоя сила.

Я снова перевела взгляд на уже совсем высоко улетевший фонарик.

– Ариадна Неон – это твоё настоящее имя?

От неожиданности я непроизвольно вздрогнула, но заставила себя не возвращать взгляд на собеседника:

– Да, – наигранно-уверенным тоном утвердила я и, подождав несколько секунд, всё же решилась на уточнение. – А почему ты спрашиваешь? – на сей раз я покосилась в его сторону взглядом.

Он встряхнул головой:

– Просто так. Забудь.

Мы снова немного помолчали, прежде чем я снова решила нарушить молчание:

– При первой нашей встрече ты сказал, что Ариадна – это имя дочери критского царя Миноса и Пасифаи. Никогда прежде не слышала о такой. Можешь рассказать мне о ней?

– В древнегреческой мифологии, Ариадна – прекрасная царевна, дочь критского царя Миноса и Пасифаи. Когда Тесей решился убить Минотавра – являющегося единоутробным братом Ариадны, которому афиняне, по требованию отца Ариадны, ежегодно посылали позорную дань из семи юношей и семи девушек, и таким образом избавляли свою родину от чудовища, – он получил от любившей его Ариадны клубок ниток, выведший его из лабиринта, где обитал Минотавр. Совершив подвиг, Тесей бежал с Ариадной на остров Наксос, где предательски покинул её, после чего её нашел Дионис, который впоследствии женился на ней. После смерти Ариадны Дионис поместил её венец из золота и индийских камней среди созвездий. Так на небе северного полушария появилось небольшое созвездие под названием Северная Корона.

– Похоже на сказку, – ухмыльнулась я.

– Это и есть сказка.

– Красивая. Но грустная.

– Почему грустная?

– Ариадну предал человек, которого она спасла и тем самым помогла ему совершить подвиг.

– Но потом в её жизни случился Дионис.

– И тем не менее в итоге она всё равно умерла.

– Если не умерла её история, значит, и она сама жива.

– Разве что жив её образ.

– Это уже многое. Это уже форма жизни. Большинство людей умирают раз и навсегда, мало кому везёт оживать бесплотными образами в мире живых.

– Хочу у тебя кое-что спросить.

– Не стесняйся, – он вдруг совсем красиво ухмыльнулся.

– В первые дни нашего знакомства тебе было очень важно знать, есть ли мне восемнадцать лет – почему?

– Ну… С восемнадцатилетним человеком можно пить алкоголь или курить, или заниматься сексом.

– Понятно.

– Что тебе понятно? – его глаза слегка сощурились, и снова красиво.

– Приглашая меня в первый раз на свою яхту, ты хотел со мной выпить или покурить, – простодушно заключила я, при этом пожав плечами и всерьёз не допустив вероятности третьего варианта. Брэм отчего-то вдруг весело заулыбался. – Послушай, тут такое дело, – я почесала указательным пальцем бровь, заранее начав ощущать неловкость. – Я там кнопку слива на унитазе, видимо, слишком сильно вдавила, она назад не выдавливается, наверное, сломалась… Ты меня теперь из-под земли достанешь, да?

– Кто-то начинает учиться использовать метафоры, – в весёлом тоне моего собеседника послышались нотки гордости. А до меня вдруг запоздало начал доходить смысл его предыдущих слов, сказанных о доступных вольностях восемнадцатилетним оригиналам, отчего я резко ощутила неловкость и, кажется, начала розоветь.

– Послушай, а не пора бы нам вернуться к берегу? – развернувшись к столу, я начала собирать грязную посуду. – Уже совсем стемнело, а мы тут одни…

– Хочешь к берегу?

– Да.

– Надень мою кофту, а то ты уже начинаешь дрожать, – с этими словами Брэм забрал из моих рук тарелки и кивнул головой в направлении кофты, висящей на спинке его стула.

Он зашел внутрь яхты, а я взяла его кофту, помешкала, но всё же надела её на себя и взялась за пустые бокалы… Чего я вдруг забоялась? Был ли повод для испуга? Но если был, тогда что это?

Глава 39

Напротив дома, расположенного по адресу, указанному в блокноте Роудрига, я стояла ровно в 07:30. Дом Марисы Мортон оказался на внешний вид намного скромнее, чем дом Роудрига: хотя и двухэтажный, но маленький, серенький и в целом выглядящий немного старым. Соседние дома выглядели не лучше, а некоторые даже хуже. Это была окраина Стокгольма, с набережной до этого места я добиралась целых сорок пять минут – повезло, что пересадка была всего лишь одна. И вот я стою перед очередной обителью кровожадного монстра, и не понимаю, как в таком непримечательном жилище может проживать свою жизнь некто настолько чудовищный, как Мариса Мортон – женщина, при непосредственном участии которой тысячи подобных мне клонов были истерзаны и разрезаны на кусочки. Она подвергала нас физическим взысканиям, пытала нас руками лаборантов, наслаждалась страхом клонов и их беспомощностью… Сегодня я заставлю её заплатить за все её кровожадные деяния. Вот только как убедиться в том, что этот дом точно её? У Мортон был автомобиль лилового цвета, но на парковке, расположенной возле дома, стояли сплошь черные, серые и белые автомобили – ни одного лилового. В итоге я приняла решение занять выжидательную позицию. В конце концов, я никуда не спешила, и у меня было выгодное месторасположение – напротив цепочки каменных домов раскинулся густой парк, полный лавочек, удобно расположенных для наблюдения за домом Мортон. Заняв одну из них – самую, как мне показалось, подходящую для наблюдения, – я начала терпеливо гипнотизировать интересующий меня дом.

Не сходя с места своего наблюдения, я провела целых три часа. Поэтому когда дверь серого дома открылась и из неё вышла Мариса Мортон собственной персоной, я едва сдержалась, чтобы не подпрыгнуть на месте. До сих пор я очень сильно боялась вероятности того, что адрес в книжке Роудрига мог оказаться неверным: устаревшим, неправильно записанным или даже неправильно прочитанным. Но вот она собственной персоной: Мариса Мортон в привычном для неё длинном платье, которое открывает лишь щиколотки, плотно прячет шею и запястья своей хозяйки, подходит к почтовому ящику, достает из него газету, часом ранее оставленную здесь развозчиком прессы, и снова заходит в дом.

Моё сердце от увиденного мгновенно сорвалось на галоп. Я нашла её! Женщину, делавшую и без того безрадостную жизнь 11112 ещё и мучительной! Однажды она заставила моего друга выстоять на гречихе целых три часа – я стояла с ним рядом, в знак протеста, а позже ещё плюс час, за заступничество. После у нас обоих кровоточили колени, а 11112 ещё и хромал из-за застуженной ноги. Посмотрим же теперь, как себя почувствует и поведёт Мортон, когда в одно из двух её колен я всажу первую пулю.

Второй раз ждать пришлось недолго. Мортон вышла из своего дома в обыкновенном для нее сером наряде уже через полчаса после первого выхода и направилась пешком к ближайшей автобусной остановке. Она пропустила автобусы под номерами двадцать один и тридцать семь, и вошла в автобус под номером девять. Стоило автобусу скрыться за углом парка, как я вышла из тени деревьев и, перейдя дорогу, направилась к задней части дома.

Запасного ключа не нашлось ни под ковриком, лежащим перед задней дверью, ни под цветочными горшками, наполненными молодой и пока ещё не зацветшей порослью, ни на дверном наличнике. Однако дверь выглядела хрупкой, имела мутные витражные стекла… Недолго думая, я обмотала кулак длинным рукавом кофты и разбила им нижнее стекло, ближайшее к дверной ручке. Просунув руку внутрь образовавшегося отверстия, я с легкостью провернула замок с обратной стороны двери и уже спустя пару секунд зашла внутрь дома через ужасно скрипучую дверь.

Я почему-то почти на сто процентов была уверена в том, что Мортон живёт одна – едва ли даже среди оригиналов смог бы найтись такой, который выдержал бы столь скверный человеческий характер. Даже мясник Роудриг порой с трудом переносил общество этой женщины. Поэтому когда меня вдруг встретило шипение, донесшееся из тёмного угла комнаты, я непроизвольно вздрогнула. Живым существом оказался кот. Он казался настолько старым, что даже шипел с трудом. Стоило мне только закрыть дверь, как в комнате появились ещё двое котов – один очень лохматый, в тёмную полоску, а второй гладкошерстный, белый с черными пятнами и какой-то чрезмерно худой. Эти существа явно не были рады лицезреть меня – сразу же разбежались по разным углам, попрятались под деревянной мебелью.

Я пошла дальше.

Второй этаж оказался почти пустым: две комнаты с критическим минимумом мебели, ванная комната без пузырьков и гигиенических принадлежностей. На стенах, оклеенных обоями серых оттенков, никаких картин, нигде не видно фотографий. Как будто здесь и вовсе никто не живёт.

Первый этаж казался более обустроенным: обои почти теплого оттенка, есть ковры, побольше мебели. Спустившись на первый этаж по скрипучей лестнице – в этом доме, кажется, скрипело почти всё, – я остановилась у высокого круглого и деревянного столика, стоящего в трех метрах от парадной двери. На столике стоял аппарат – стационарный телефон, немного отличающийся от того, что я видела в Миррор в кабинетах наставников. Возле телефона лежал разлинованный и украшенный рисунками виноградных лоз блокнотик с отрывными листами – он меня и заинтересовал. Не трогая его, я начала читать предположительно распорядок сегодняшнего дня Мортон, потому как её рукой – знакомый почерк, который я предпочла бы не узнать, – в правом верхнем углу была выведена дата текущего дня, и внизу по пунктам перечислены мероприятия:

1) 11:15 – посещение психолога;

2) 12:00 – обед в кафе;

3) 13:30-15:30 – встреча с адвокатом Шт.Свенссон по вопросу о Юхане;

4) 16:00-17:00 – посещение кошачьего приюта;

5) 17:30-18:30 – ужин;

6) 19:00 – собеседование садовника.

Значит, дома она появится только после семи часов вечера, что означает, что в запасе у меня больше девяти часов…

Я не успела закончить эту мысль, как телефон передо мной разразился звоном, заставившим меня вздрогнуть и интуитивно схватиться за пистолет, ждущий своего часа за моим поясом. Поняв, что это всего лишь телефонный звонок, я с облегчением выдохнула, но руку с пистолета, почему-то, не убрала. Когда же совершенно неожиданно, спустя двенадцать трезвонов, я услышала голос самой Мортон, мои пальцы вовсе отчётливо сжали рукоять оружия:

“Вы звоните в дом Марисы Мортон. Оставьте своё сообщение после гудка”.

Гудок последовал. И телефон вдруг заговорил женским голосом:

– Тебе звонит Вилма, твоя дочь, которая предпочла бы, чтобы ты наконец забыла этот прискорбный факт. В последний раз предупреждаю: забудь о Юхане. Он тебя не знает и никогда не узнает. Мы с тобой не общаемся уже не первый год. Перестань совершать попытки изменить это. Не смей приближаться к нам.

Голос резко замолчал. Прозвучало три отрывистых гудка. Телефон умолк.

Надо же. У Мортон, как и у Роудрига, тоже есть ребёнок. Вот только в отличие от дочери Роудрига, дочь Мортон, очевидно, совсем не поддерживает связи со своей родительницей и, что тоже очевидно, предпочитает продолжать в том же духе. Получается, душу Мортон никто у меня не отстоит. Вот и хорошо.

Убрав пальцы с пистолета, с такими мыслями я перешла в гостиную, которая оказалась весьма просторной: справа от входа до конца комнаты и от пола до потолка сплошной книжный шкаф, заполненный книгами, покрытыми слоем пыли; напротив входа, возле широкого витражного окна, большой массивный стол, похожий на тот, что был в кабинете Мортон в Миррор; слева кожаный диван и пара кресел; журнальный стол; пуф; под ногами тёмно-коричневый паркет, устланный прибитым временем ковром.

Я сразу же направилась к столу – главному источнику информации. Сев в широкое, мягкое и крутящееся кресло, я начала рассматривать убранство рабочего места главной мучительницы Миррор. В левом углу стола располагалась настольная игла, доверху унизанная чеками. Взяв её, я сняла с нее все чеки и изучила их – все гласили о денежных переводах на благотворительный счёт кошачьего приюта. Мортон – благодетельница? Хм… Что у нас здесь есть ещё? Две перевернутые фоторамки. Я взяла первую и начала рассматривать её. Чёрно-белая фотография не только выглядела, но и была старой. На ней была изображена Мариса, только в значительно более молодом возрасте, в присущем ей длинном платье, с точь-в-точь такой же высокой прической, но ещё не пронизанными сединой чёрными волосами и лицом без морщин. Рядом с ней, как будто отстранившись в сторону, стояла девушка-подросток со светло-русыми волосами, в какой-то официальной форме, отдалённо напоминающей форму клонов Миррор: строгий пиджак, гофрированная юбка ниже колена, за плечами, кажется, рюкзак – форма детей оригиналов? На второй фотографии, кажущейся новой, была изображена та же девочка, только уже в роли взрослой женщины лет тридцати пяти или сорока (из-за плохого качества фотографии более точно определить её возраст было невозможно), а рядом с ней, держа её за руку, стоял улыбающийся светловолосый мальчик лет шести-семи.

Отложив фотографии назад и вернув им то же положение, в котором нашла их, я заглянула в первый ящик стола, надеясь найти какие-нибудь документы по Миррор. Однако в первом ящике никаких документов не оказалось. Только странное цифровое устройство. Похожее я видела у Брэма – он включал на нём музыку. Взяв это устройство в руки, на его обратной стороне я обнаружила белую наклейку, на которой сильно потёртыми синими чернилами было написано всего два слова: “Для психоанализа”.

Я поворочала устройство так и этак, и наконец вспомнила, как Брэм включал его – удерживал центральную кнопку. Попробовала – получилось, экран загорелся и выдал надпись: “Всего – 2 телефонные записи”. Я пролистала их и почитала названия – обе записи носили название в виде дат, обе даты были за весну текущего года. Вернувшись к первой записи, я интуитивно нажала на кнопку дважды. Устройство начало издавать шум непонятного происхождения, который уже спустя несколько секунд сменился женским голосом, похожим на тот, что я только что слышала из телефона в коридоре. Голос звучал на подъёме, как будто говорящая женщина была раздражена, но в целом испытывала несколько эмоций одновременно:

“Я вышла замуж за человека, который меня бил! Я считала домашнее насилие нормой, ведь оно не казалось мне чем-то существенным после того психологического насилия, которому в детстве подвергала меня ты! Ты относилась ко мне не как к человеку, а как к проекту, из-за тебя у меня не было друзей, не было времени на игры — только круглосуточная учёба! Ты радовалась моему двенадцатилетию, потому что у тебя появилась возможность запихнуть меня во вшивый пансион! Я была рада сбежать от твоего влияния на мою жизнь, поэтому позволила другому человеку, ужасному мужчине влиять на мою жизнь! Я не один год терпела побои и развелась с ним только после того, как узнала о своей беременности, потому что я действительно сильно испугалась, но снова не за себя, а за жизнь собственного ребёнка! Юхан растёт смелым, умным, весёлым мальчиком, не похожим ни на кого из нас: ни на своего агрессивного отца, с которым никогда не виделся, ни на своих чокнутых бабушек, которых никогда не знал, ни на свою трусливую мать! Однако если на что-то во мне и хватит мужества, так это на то, чтобы оградить моего ребёнка от моральных уродов! Поэтому слушай меня внимательно: даже не думай к нам приближаться! Чтобы я больше не видела тебя расхаживающей рядом со школой Юхана!”.

Запись №2:

“ – Вилма, я умоляю тебя позволить мне видеться с моим внуком, – голос Мортон звучал твёрдо, но действительно умоляюще.

– Не понимаю, на что ты надеешься. Ты действительно думаешь, что сможешь сломить мою непреклонность? После того, что ты сделала со мной?

– Это было необходимо.

– В этом не было никакой необходимости!

– Вилма…

– Ты без моего ведома слепила из моей личной клетки настоящего клона! Ты клонировала меня, сумасшедшая! Без моего спроса, без моего разрешения! А после продала моего клона – считай, что саму меня, – на органы! И весь этот ужас ради того, чтобы засунуть меня в пансион благородно-травмированных отпрысков повёрнутых недоносков!

– Не утрируй. Я бы никогда не продала тебя на органы. Клоны — не люди, они — бездушные существа. Твой клон не был исключением. Я растила тебя одна, моей целью было дать тебе приличное образование, которое обходилось так дорого…

– Приличное! В твоей жизни всё должно быть “приличным”, верно?! Почему же ты не клонировала себя, если для тебя это не представляется чем-то чудовищным?! Почему не захотела распродать органы, выращенные из твоей собственной плоти и крови?!

– Я родила тебя…

– ВО ИМЯ ЧЕГО ТЫ ПОДВЕРГЛА МЕНЯ ЭТОМУ?! Ответь!!! Почему я должна жить со знанием того, что из моего тела, не спросив у меня на то разрешения, слепили мою точную копию, чтобы в итоге порезать её на куски мяса для продажи?! Послушай меня внимательно, женщина: я не хочу… Нет, я не позволю! Не позволю твоим рукам дотянуться до моего сына! Я не дам тебе ни единой возможности сделать с ним то же, что ты сделала со мной! Ты ни на метр не приблизишься к Юхану и никогда не получишь даже малейшую возможность слепить себе его копию! Не приближайся к моей семье!

– У тебя всего лишь появился новый мужчина, а ты уже мнишь себе, будто у тебя есть “полноценная” семья? – тон Мортон и само построение вопроса прозвучали крайне цинично.

– Он не просто мой новый мужчина! Мы помолвлены, скоро состоится свадьба, мы уезжаем в Европу и хотим родить ещё как минимум одного ребёнка, о котором ты никогда ничего не узнаешь, даже имени…

– Вилма, нет, не поступай так со мной! – весь лёд Мортон внезапно, с режущим уши треском разломился напополам и продолжил трескаться. – У меня есть деньги! Много денег! Десять миллионов долларов! Всё это для Юхана…

– Ни мне, ни моему сыну не нужны деньги, омытые кровью существ, которых в природе не должно было существовать! Мы прекрасно справимся, живя на деньги, заработанные честным трудом…

– Ты всего лишь детский фотограф. Твой мужчина хотя и ведет прибыльный бизнес, но будет ли он любить Юхана?

– Откуда ты знаешь, что у него есть бизнес? Снова рылась в моей жизни за моей спиной?! Тогда ты должна была пронюхать и то, что он любит Юхана не меньше, чем Юхан любит его! Впредь не смей даже мыслей допускать, будто можешь себе позволять вбивать клинья раздора в мою семью, частью которой ты не являешься!

– Вилма, ты слишком жестока…

– Право есть в кого. Не звони мне больше. Никогда”.

Устройство в моих руках резко заглохло. Слушать больше было нечего. Взгляд зацепился за газету, лежащую на краю стола, но в следующую секунду моё внимание сконцентрировалось на неожиданном звонке, поступившем на телефон, установленный на противоположном краю стола. Снова ровно двенадцать трезвонов и снова запись голоса Мортон: “Вы звоните в дом Марисы Мортон. Оставьте своё сообщение после гудка”. Гудок, и сразу же звучание низкого мужского голоса с заметным акцентом:

– Мариса, добрый день, это адвокат Сандберг. До меня дошел слух, будто Вы затеваете иск на собственную дочь, по вопросу Вашего желания видеться с внуком. Может быть сейчас не лучший период для этой тяжбы? С учётом бушующей сейчас шумихи вокруг ситуации с Миррор… Что бы Вам ни посоветовал адвокат Свенссон, скажу откровенно: у вас не будет шансов. Тем более Ваша дочь уже вышла замуж и сегодня-завтра уезжает в Европу. Вы её не достанете, только себе же навредите. Подумайте об этом. И свяжитесь со мной.

Три коротких гудка. Тишина.

Даже я сейчас… Даже я в Миррор не была такой одинокой, какой себя собственноручно сделала Мариса Мортон, изначально имеющая в своем распоряжении все возможные для обратного расклада позиции: душу, оригинальность, свободу, дочь… Она ничего не уберегла. Всё потеряла. Сама себя наказала и приговорила. Надо же так не любить себя.

Обогнув рукой тонкий, маленький монитор, возле которого замерли клавиатура с мышкой, я взяла в руки газету и обратила внимание на две вещи: во-первых, она была за сегодняшнее число, во-вторых, она была изогнута на определённой странице. Открыв изогнутую страницу, я замерла от неожиданности. С цветного фото на меня смотрела улыбающаяся… 11110!

Глава 40

Название статьи было написано ярко-красными буквами: “Свидание со звездой”. Статья доносила следующую информацию: “Фанаты Перл По имеют шанс побороться за право свидания с принцессой шведского шоу-бизнеса. Билет только один и будет продан на аукционе, который уже стартовал на официальном сайте поп-дивы и закончится завтра в полдень. Все деньги за покупку билета будут переданы Стокгольмскому приюту бездомных животных. На сегодняшний день ставка выросла до девяти с половиной тысяч долларов”.

Вынув эту страницу из газеты и сложив её в квадрат, я засунула лицо 11110 во внутренний карман своей кофты, стараясь не думать об этом, хотя сердце моё и заколотилось. Не сейчас… Сегодня в моём списке первой стоит Мариса Мортон. Необходимо сосредоточиться…

Я продолжила искать документы по Миррор, но в этой комнате ничего значимого больше так и не нашла. Вернувшись за этот же стол спустя два часа беспрерывного блуждания по углам, полкам, шкафам, я случайно зацепила рукой компьютерную мышку, и маленький компьютерный экран, закрепленный на краю стола, вдруг засветился. На экране возникло лицо, которое я почти узнала ещё до того, как прочла его имя и фамилию: Йоэл Перссон. Не только по фамилии, но и по внешним чертам я с лёгкостью распознала в этом мужчине того самого незнакомца, который передал Мортон ту самую карточку с электронными деньгами, которую она так жаждала заполучить обратно. Помимо этого мужчины на фотографии были изображены и другие люди, подписанные цифрами: женщина – тридцать восемь, девушка – шестнадцать, девочка – тринадцать, девочка – десять, девочка – семь. Сам Перссон был подписан цифрой сорок. Свернув фотографию, я увидела словесную подпись под ней: “В сумме нашей семье сто двадцать четыре года. Любим тебя, наш единственный мужчина”. Страничка явно принадлежала жене мистера Перссона. Но стоило мне щелкнуть “не туда”, как вдруг появилось оповещение о том, что эта страница закрыта для тех, кто не является “другом” пользователя Линды Перссон. Я попробовала нажать ещё пару кнопок, но всё было тщетно: мне предложили добавить в друзья Линду Перссон, Монику Перссон или Сусанну Перссон (видимо, жена и старшие дочери семейства), но предложенные варианты мне не подходили. Да и не нужны были. Зачем мне знать, кто такой Йоэл Перссон и чем он живёт? Он был просто посыльным. Виновным был его работодатель, расчленивший клона ради спасения своей дочери. Попробовать найти его через Перссона?.. Я на несколько секунд задумалась. Вспомнила улыбающиеся лица дочерей и жены Перссона, вспомнила, что его заказчик также является чьим-то отцом… Нет, пожалуй пока что не буду пополнять ЧСБ. И так слишком много дел, справиться бы с теми, что уже запланированы…

На сей раз я не собиралась попадать в ситуацию, в которой мне пришлось бы занимать выжидательную позицию. Я и так слишком долго прождала – дольше ждать мне совсем не хотелось. Поэтому я проверила витражное окно, расположенное позади стола, на легкость его открытия: если придется бежать – выпрыгну в него.

Проверив каждый угол дома, несколько раз перепугав трёх старых котов и позаботившись об отходном пути, я достала из-за пояса пистолет, положила его перед собой на стол и, поудобнее разместившись в кресле, начала ждать.

Входная дверь заскрипела в 20:03. Однако я так долго ждала, что от осознания того, что всё закончится в ближайшие минуты, не начала испытывать переживание, а скорее ощутила облегчение. Я устала. И хотела поскорее покончить с этим.

В коридоре включился свет. Послышался звук отброшенных в сторону ботинок. Я взялась за пистолет. И вот… Один из главнейших садистов Миррор вошел в комнату.

Она не сразу заметила меня, сидящей в тени за её столом. А когда заметила, бросилась к телефону, установленному на столике справа от входа в комнату. Я моментально подняла вверх пистолет, и она сразу же положила телефонную трубку назад на аппарат. И именно в этот момент её глаза особенно сильно округлились – она наконец поняла, кто именно перед ней материализовался. Но удивление её быстро сменилось хладнокровием – ещё бы, ведь она привыкла, что клоны боятся её, а не она их, так что не могла изменить своему мироощущению, хотя пистолет в моей руке явно продолжал её напрягать.

– Нужно было соглашаться на предложение тех шарлатанов и установить себе сигнализацию, – её голос звучал словно трещащий лёд. – Ты разве не сгорела? Или передо мной призрак?

– Призрак – это душа умершего. Клоны бездушны.

– И как я могла об этом забыть?

Она попытается выскользнуть… Нужно пресечь на корню даже попытку. Чему там меня учил Джером Баркер, рассказывая мне о том, что такое блеф?

– Я не единственная выжившая. Нас много. И все жаждут мести. Вам не сбежать.

– То есть если из нас двоих в этой схватке выживу я…

– За меня отомстят другие. Но можете не переживать: я очень меткая, – с этими словами я щелкнула предохранителем. Мишень неожиданно вздрогнула. Дрожь в исполнении Мортон была необычна. – Прежде чем Вы почувствуете, как в Вашу плоть вопьётся железо, ответьте, почему Вы были так избирательно жестоки по отношению к 11112?

Я знала, что она ответит. Потому что её глаза выдавали желание цепляться за жизнь – чем дольше продлится этот диалог, тем дольше она проживет:

– Потому что он был клоном человека, которого я ненавижу, – тем не менее, её голос звучал хладнокровно, – человека, из-за которого я сделала аборт и не родила своего второго ребёнка.

Такого ответа я не ожидала.

– Оригинал 11112 был Вашим мужем?

– Хуже, – сухие губы эгоцентричной старухи поджались. – Он был мне никем. Но это не помешало ему забрать у меня счастье.

За всю жизнь она так и не поняла, что вором её счастья всю её жизнь была она сама. Как же это печально…

– Всё ещё помните конверт с карточкой, который Вы так сильно желали себе вернуть? – я уперлась предплечьями о стол и увидела, как глаза собеседницы при одном только упоминании карточки вспыхнули неподдельным огнём. – Это я её украла.

– Где она? – её голос ужасно заскрипел, как будто она наступала себе на горло, чтобы не броситься на меня с целью задушить, отчего задыхалась сама.

– В те времена я не знала, что такое деньги оригиналов. Так что ваша ценность представлялась мне безделушкой. Которую, впрочем, было настолько приятно отнять у вас, что никакие пытки не заставили меня отказаться от наслаждения лицезреть Вашу беспомощность, – я замолчала. Глаза Мортон начали гореть ещё сильнее. Казалось, ещё чуть-чуть, и она вся в буквальном смысле вспыхнет от желания узнать, где же её заветная карточка, наполненная её грязными деньгами. – Я спрятала её под ножкой стола в аудитории, в которой Вы так сильно любили пытать гречихой 11112, а заодно и меня.

– Ты оставила её там?!

Судя по эмоциям моей слушательницы, блеф по Баркеру у меня очень неплохо получался.

– Да. Всё то время, пока Вы пытали нас руками лаборантов, карточка была под Вашим носом. И она осталась там.

– Осталась?! Нет, ты не могла не забрать её!..

– Не забрала. Ведь я не знала, что такое деньги оригиналов. Ваша ценность сгорела вместе с Миррор.

– Не-ет… – она схватилась рукой за область груди, в которой у нее должно было быть, но отсутствовало сердце, однако сразу же опустила руку и даже пошатнулась. Надо же, как оригинал может любить деньги… Даже их утрата для нее была не так страшна, ведь у нее оставалась пусть и тускнеющая с каждым днем, но надежда однажды отыскать их, однако знание, что этих денег больше нет, казалось, едва не убило её вместо пули.

– Вы так любили быть директором Миррор, – подождав немного, чтобы дать ей вволю посокрушаться, я продолжила вести допрос, – и тем не менее, Вы не побоялись подвергнуть нас физическим пыткам, чтобы найти эти деньги. Вам не было страшно, что оригиналы клонов узнают о Ваших действиях и призовут Вас к ответу? Вы рисковали своей должностью.

– Правда заключается в том, что оригиналы боятся своих клонов, как боятся лицезреть любой свой грех. Никто из владельцев клонов ни разу не прибыл в Миррор, чтобы собственными глазами посмотреть на то, что они создали, имея всего лишь деньги и желание. Если приходили смотреть, тогда не на своих, а на чужих клонов, а если и изъявляли желание посмотреть на своих, тогда только издалека или на их фотографии. Ваши оригиналы никогда не пришли бы вам на помощь. Поэтому я ничем не рисковала. Если процент риска и присутствовал, он был совсем невелик.

– Джером Баркер был процентом Вашего риска. За его смертью стоите Вы?

– Я и вправду приложила руку к его уходу. Вместо настоящих таблеток, которые он умудрялся совмещать с выпивкой, он неделю перед своей преждевременной кончиной пил пустышки, которые я ему подсунула. Джером Баркер был одинок: ни семьи, ни дальних родственников – никого у него не было, кто мог бы начать расследование.

Я не удивилась. Просто появился ещё один повод довести дело до конца – выпустить пулю.

Услышав про уход, я озвучила ещё один вопрос:

– С какой целью в Миррор блюлись ритуалы, связанные с приходом, переходным состоянием и уходом клонов?

– Чтобы клоны не забывали о цели своего существования и не сомневались в ней. Вы – расходный материал, не имеющий души…

– Думаю, Вы сильно ошиблись, – следующие мои слова стали неожиданностью даже для меня. – Думаю, у меня всё же есть душа.

– Ты единственная из Миррор, кто якобы чувствовал в себе душу. И это как раз доказывает, что мы не ошиблись: у клонов нет души.

– Вы только что поспорили с самой собой, – тяжело вздохнув, я встала и вышла из-за стола. – Я ухожу.

– Ты ведь хотела всадить пулю в мою плоть, – брови Мортон хладнокровно приподнялись, голос продолжал плеваться кусками льда вместо слов.

– Нельзя убить того, кто уже мёртв. – От услышанного её вдруг неожиданно и очень сильно передернуло, что доставило мне своеобразное удовольствие. – Если подумаете меня сдать – за меня отомстят другие клоны, либо я сама приду за Вами, потому как на меня непросто выйти. И если я приду второй раз – Вам будет очень больно, пусть и только физически, ведь души у Вас давно нет. Чтобы у Вас совсем не осталось сомнений в том, что Вам не стоит посылать за мной погоню, я скажу Вам, что если Вы сделаете неверный выбор, Ваша дочь узнает о том, что Вы записывали Ваши телефонные разговоры с ней на диктофон.

– Ты украла записи?!

Я невольно ухмыльнулась своему мысленному замечанию: надо же, свои подлости она ценит столь же высоко, как полученные при помощи их деньги.

– Ваш диктофон в столе. Я сделала дубликат записи. И он уходит со мной. Попробуете искать меня – запись распространится, и все узнают, что Вы сделали со своей дочерью.

– Ты не могла оставить карточку в Миррор!

Надо же… Как сильно ей плохо от осознания того, что заработанные кровью клона деньги не попали в её руки.

– Я уже сказала, где покоится пепел Вашей карты. Можете съездить на руины Миррор и попробовать откопать останки своих пустых надежд.

Глаза Мортон резко потухли, а лицо неожиданно сморщилось и стало совсем старушечьим, бесцветным, смятым… Блеф Джерома Баркера достал её из потустороннего мира – доконает ли он её? Нет, не он. Она сама. Она всё сама сделает – сама расправится с собой. В этом она мастер.

– Не может быть, чтобы выжило много клонов… – себе под нос пробубнила она. – Ты врёшь, с целью напугать меня, но у тебя ничего не выйдет…

– Вас там не было, – резко оборвала старуху я, – а мы были. Я видела всё собственными глазами. Пламя, в которое канул Миррор – ответ клонов на издевательства оригиналов. Многие озлоблены и жаждут отмщения. Попробуйте его избежать. Но если Вы ещё раз попадётесь мне, если только подумаете найти меня – Вашу жизнь Вам уже никто не сохранит. Весь мир узнает о Ваших зверствах, включая историю клона Вашей дочери.

Её подбородок остался опущенным на грудь. Я прошла мимо нее, мимо забившихся под комоды, злобно шипящих старых котов, и вышла через разбитую заднюю дверь.

Так ещё одна пуля осталась невыпущенной – ушла со мной.

Глава 41

Близился полдень. После плотного завтрака я сидела за столом с ноутбуком, который любезно предоставил мне Брэм, и так сильно погрузилась в изучение личного сайта Перл По, что не заметила, в какой именно момент Брэм отделился от кухни и подошел ко мне.

– Любишь стихи? – вдруг поинтересовался он.

Я подняла взгляд на него, мыслями всё ещё пребывая в интернете:

– Что такое стихи?

– Это, – он взял сборник, перешедший в моё владение от Джерома Баркера, который я вытащила из своей сумки и забыла вернуть обратно.

– Ты про сборник красиво сложенных слов? Да, мне нравится.

– Мне тоже такое нравится, – его взгляд зацепился за газетную страницу, лежавшую под сборником. Вытирая руки о полотенце, висящее на его правом плече, он начал отрывисто читать. – Свидание со звездой… Аукцион… Все вырученные деньги отправятся в Стокгольмский приют брошенных животных… – он посмотрел на меня сверху вниз. – Ты фанатка Перло По?

– Угу, – округлив глаза, я утвердительно кивнула головой, не желая отвечать словами, потому как меньше всего на свете мне хотелось врать этому оригиналу.

– Хм… Первое что-то нормальное от тебя, – развернувшись, он направился назад на кухню и уже там пробубнил себе под нос слова, которые я не расслышала: “Это странно”.

Спустя пять минут, согласно информации на сайте Перл По, я стала обладательницей единственного билета на свидание со звездой, выглядящего как пять заглавных букв, чередующихся с пятью цифрами: G5O3X6J7E9. Согласно дополнительной информации, с моего счета (я использовала данные всё же не испепелившейся в пожаре Миррор карточки) списалось ровно десять тысяч пятьсот пятьдесят долларов.

Я запомнила все цифры и все буквы – зрительная память всегда являлась моей сильной стороной, – и вернула ноутбук Брэму, перед этим не забыв закрыть все вкладки в браузере, который ещё необходимо было “чистить”, но я ведь не знала, что он сохраняет в себе историю просмотров страниц в интернете.

Свидание с Перл По состоится завтра в обед, а до тех пор о нём можно и забыть. Сегодня Брэм хочет отдохнуть в баре Бабирай, а я хочу составить ему компанию, потому что он меня пригласил и ещё потому, что мне нравится его компания. Стоит расслабиться. А то я как-то начинаю раскисать… И, кажется, знаю из-за чего: я зачеркнула уже два имени в Чёрном Списке Бездушных. Именно после этого внутри меня вдруг возникли противоречивые ощущения: я так и не поняла, что для меня значат эти зачеркнутые человеческие имена. Ведь их носители продолжают оставаться живыми.

Я оделась в одежду, купленную мне Брэмом, и вдруг почувствовала странное облегчение. Наверно, связано оно было с тем, что в своей старой одежде, прежде кажущейся мне такой безопасно-скрывающей, я стала чувствовать себя “тяжело” – всякий раз, когда я покидала яхту в своём чёрном облачении, я шла за кем-то из ЧСБ. Поэтому мне оказалось так неожиданно приятно выйти на улицы Стокгольма в чём-то новом.

В баре произошло кое-что необычное. Рита и Илайя даже заметив нас не подошли к нам: поздоровались издалека, а после и вовсе будто испарились. Зато Бабирай оставалась самой собой. Увидев, что я опустошила очередной бокал с шипучим напитком, она приблизилась к нашему с Брэмом столику – сегодня мы отчего-то заняли самый укромный из всех имеющихся в этом зале столиков, расположенный в тёмном углу напротив выхода.

– Рита и Илайя как будто сблизились, – игриво подмигнул Бабирай Брэм, стоило ей только остановиться рядом с нами.

– Да тебе показалось!

– Уверен, что не показалось.

– Тогда не сглазь! – она угрожающе помахала своим наманикюренным указательным пальцем прямо перед носом Брэма. – Ну что, ещё напиток? – хозяйка парома посмотрела на меня.

– Угу, – активно допив через трубочку остаток, я протянула ей бокал.

– Снова кока-колу? Или заново спрайт?

– А можно смешать? – решила пошутить я.

– Хм… Оригинально, – прищурилась Бабирай и, забрав бокал, ушла.

Я так вся и сжалась. Как будто меня холодной водой облили… На что она только что намекнула?!.. На то, что подозревает, что я притворяюсь оригиналом?! Или она уже не просто подозревает, но уверена в своих догадках?!

– Эй, – Брэм совершенно неожиданно положил свои огромные ладони поверх моих сжатых кулаков, сжатие которых я заметила только в эту секунду. Я замерла, глядя на эту странную картину, не зная, как это воспринимать. Ладони у него были очень тёплые и полностью покрывали мои кулаки… – Знаешь, что значит “оригинально”?

– Конечно знаю, – я резко отвела взгляд в сторону, но кулаки не разжала и его ладоней не стряхнула. Видимо, он понял, что я блефую, потому что сказал следующее:

– Конечно знаешь. Но я хочу тебе объяснить по-своему, можно? – он сжал мои кулаки, а я в ответ только кивнула и вернула свой взгляд к странной картине наших встретившихся рук. – Синоним слова “оригинально” – “уникально”. Бабирай имела в виду, что ты сказала что-то такое, до чего не смог додуматься ещё никто. На такое способны только оригинальные личности.

– Бабирай считает, что я оригинал? – я с неприкрытым любопытством посмотрела в глаза собеседника, стараясь понять, не блефует ли он.

– Да, Бабирай считает, что в тебе бурлит оригинальность.

Он сказал эти слова так серьёзно, таким уверенным тоном, что я сочла, что это не может быть блефом. Сама того не понимая, от услышанного я вдруг просияла – улыбка проступила сама собой.

Брэм снова заговорил:

– Знаешь ли ты, что у тебя очень красивая улыбка?

– Да ну…

– Серьёзно. И очень красивый голос – мне нравится его звучание. Но больше всего мне нравятся твои глаза. Знаешь, как говорят: глаза – это зеркало души.

От услышанного я на несколько секунд замерла, а потом, словно хватаясь за спасительную соломинку, буквально впилась в собеседника взглядом, почти так же, как он в мои уже расслабленные кулаки:

– Что ты только что сказал? Что мои глаза – зеркало?

– Зеркало души, – он усмехнулся. Для него это были простые слова, а для меня… Целая жизнь. Целый шанс на настоящую жизнь!

– Ты видишь в моих глазах душу? – я не заметила, как вцепилась в его пальцы своими.

– Вижу.

– Точно?

– Точно.

– И какая она?

– Кто какая?

– Та душа, которую ты видишь.

– Хорошая.

Я не знала, как реагировать на услышанное. Но вдруг вспомнила слова девочки, ехавшей со мной в одном автобусе и обратившей на меня внимание: “И глаза у неё красивые, такие большие, как у принцессы… “.

– Кто такие “принцессы”?

Брэм заулыбался:

– Дочери королей или просто красивые девушки. Хочешь быть принцессой?

– Нет, – я неосознанно сдвинула брови к переносице и, наконец поняв, что в ответ сжимаю его ладони, постепенно убрала свои руки в сторону, тем самым расцепив нашу хватку. – Я хочу быть… – я чуть не сказала “оригиналом”, но не сказала этого не потому, что поняла это, а потому, что поняла, что хочу быть вовсе не “оригиналом”, а кое-кем другим.

– Кем же ты хочешь быть?

– Собой, – я подняла на внимательно слушающего меня собеседника свой серьёзный, задумчивый взгляд. – Я хочу быть собой. Ариадна Неон – оригинальный человек с уникальным именем, не похожа ни на кого, с зеркалом в глазах, отражающим душу.

Бабирай остановилась у второго перед нами стола, за который только что сели трое шумных мужчин. Один из них сразу же заговорил на нехорошую тему:

– Баби, а что ты думаешь по поводу этого вспыхнувшего Миррор?

– Я считаю всех сгоревших бедняжками, вне зависимости от того, были ли они клонами или людьми. Но в целом в нашем баре очень полярные и крайне неоднозначные мнения на этот счёт, так что, Харри, не спрашивай всех подряд о том, кто что думает, если не хочешь развести мне здесь скандальные дебаты.

– Да этих ребят вообще не должно было существовать, – заговорил второй мужчина, сидевший к нам спиной. Я не заметила, как постепенно начала ёжиться и хмуриться. – Какие здесь ещё варианты могут быть? Все здравомыслящие люди прекрасно понимают, что выведение этих существ – против природы и против всякой нравственности.

– Вот ведь разошелся, – качая головой, Бабирай подошла к нам и начала выставлять на наш столик бокалы со спрайтом и кока-колой. – Слышишь, Брэм, Тео в кои-то веки совпал с тобой мнением. Тоже говорит, что клоны против природы и нравственности.

– Клоны такие же, как мы, – неожиданно резким тоном заявил Брэм, так, что я даже не сразу поняла смысл его слов, но он продолжил говорить, и я начала понимать… – Их отличие от нас только в том, что они появились на свет нестандартным образом. Так разве это страшно?

Запихнув поднос под мышку, Бабирай уперлась руками в бока и, смотря на Брэма сверху вниз сильно выпученными от удивления глазами, заговорила с удивлённой интонацией:

– Странные вещи ты говоришь, Эйбрахам Норд. С чего бы? Буду надеяться, что ты не заболел, а просто по привычке решил выдать мнение отличное от мнения Тео, – эти слова она сказала чуть тише, похлопав Брэма по плечу и уже уходя.

За столом напротив продолжалось громкое обсуждение клонов и Миррор:

– Говорят, будто у каких-то шишок имелось по несколько разновозрастных клонов. Так сильно зажрались наши селебрити, что от нас мировое сообщество шарахается, от чего простому народу стало туже…

– Шарахается-то шарахается, а вот поговаривают, будто и другие страны уже планируют запускать программу клонов, и опыт хотят перенимать у нас…

– Ну да, держи карман шире! Осуждали нас несколько десятилетий, чтобы в итоге прийти к нам за обучением в том, что осуждали.

– Об этом Миррор долго ещё всякие любопытные подробности будут всплывать. – Я не заметила, как стала одним сплошным слухом, и не заметила, как неотрывно Брэм наблюдает за мной, совсем не видящей его в эти секунды. – Слышали, что клонов там против их воли татуировали?

– Да ты что!

– Якобы имена им на коже выбивали в виде цифр. – Я неосознанно резко спрятала обе свои руки под стол. – Говорят, что выбивали на ногах, прямо на щиколотках. Представляете? Как в концентрационном лагере пленных! И это в середине двадцать первого века, в такой развитой стране! Вы мне хоть что говорите, какими бы эти существа ни были – пусть даже бездушными, – но в их создании виновны люди точно так же, как и в том, что́ они с ними там вытворяли!

– Ненавижу клонов, – заговорил третий мужчина, до сих пор молчавший. – Эти существа – сущие уродцы. Выкидыши природы. Ничтожества. Позор человечества.

Кажется, я побледнела на десять тонов. Мне захотелось на воздух. Кажется, я сказала об этом Брэму, а может и нет… Не уверена. Помню только, как встала из-за стола и, тщательно пряча руки в длинных рукавах рубашки, прошла мимо этих громких мужчин, продолжающих сыпать ужасными словами, описывающими клонов как “мерзость” и “пакость”. Пришла в себя я только на улице, уже на подходе к набережной. Звон в ушах вдруг сменился голосом шагающего за мной Брэма:

– По поводу клонов…

– Они правы, – не останавливаясь, оборвала его я. – Я тоже так думаю.

– Как ты думаешь?

– Как они. И как ты. Существование клонов против правил природы и против всех известных моральных норм. Впрочем, если нормы морали диктуются обществом, тогда в чём заключается истина морали?

– Мы многого не знаем.

– О чём?

– О том, зачем мы приходим в этот мир. Но каждому из нас отведена в этом мире особая роль. Поэтому… Не думай про клонов плохо.

– Почему?

– Я ведь про них плохо не думаю.

– Предлагаешь мне думать твоими мыслями?

– Нет! Ты меня совсем неправильно поняла. Наоборот: не слушай других. Окружающие тебя люди многого не понимают.

– Каких взглядов придерживаются массы и каких не придерживаются – безразлично. Им можно предоставить интеллектуальную свободу, потому как интеллекта у них нет.

Я подвела черту этого диалога цитатой из любимой книги своего самого необычного наставника, который мыслил не так, как мыслили массы, хотя он и был подвержен различным влияниям…

Мы сошли с деревянного моста на брусчатку, и я покосилась взглядом на уверенно шагающего рядом со мной Брэма. С чего он вдруг так ярко выразил свою позицию относительно клонов, да ещё и обновленную её версию? Не подозревает ли он… Нет, это скорее я подозреваю его. Их всех: Брэма, Бабирай, Илайю, Риту, девочку из автобуса, её мать, хмельных мужчин за соседними столиками, случайных прохожих… Они все навсегда будут в поле моего подозрения. Или можно попытаться это изменить?..

Я снова покосилась взглядом на Брэма, и в этот раз вдруг встретилась с ним глазами. Он улыбнулся мне. Я, кажется, улыбнулась ему в ответ, но осталась не уверена в своей улыбке…

Мы продолжили идти вперёд, рядом друг с другом.

Глава 42

День был солнечным и оттого неожиданно сильно прохладным: сильный северный ветер продувал мою кофту насквозь. Я вновь оделась в одежду, теперь ассоциирующуюся у меня с Миррор даже больше, чем я сама. Хотелось поскорее покончить со всей этой идеей мести, но я ещё не знала, каким именно образом с этим разобраться. Свидание с Перл По предстало передо мной как нечто более тяжеловесное, чем встреча с Роудригом и Мортон, которые в буквальном смысле были запачканы кровью клонов по горло. Ведь на сей раз я собиралась увидеть оригинала 11110. По сути – встретиться со своей мертвой подругой, только с более старшей её версией и совсем не знающей меня. Я всажу в её тело пулю, а быть может и несколько пуль, за то, каким страшным мукам она подвергла 11110 перед тем, как даровать ей уход, перед тем, как руками Роудрига расчленить её тело и разложить его по морозильным камерам. Перл По – убийца своего клона, убийца самой себя, убийца моей лучшей подруги. Пусть же её душа отделится от тела, чтобы уже сегодня ответить за свои деяния на том суде, что предначертан душам оригиналов. В противном случае, зачем мне идти на эту встречу и переживать муки, глядя на идентичный дубликат своей мучительно ушедшей навсегда подруги?

Согласно инструкции, мне необходимо было явиться к главному входу Стокгольмского приюта для бездомных животных ровно в 18:00. Я пришла без пяти минут шесть, но перед тем, как пропустить меня через оградительный забор, огромный, бритоголовый мужчина с наушником в одном ухе потребовал у меня билет на свидание со звездой. Билета у меня не было: только наизусть заученный код. Он сказал, что нужна распечатка. Я не знала, что такое “распечатка”. Он сказал, что нужен бумажный билет. Мы оказались в тупике. Я уже даже решила, что на этом всё закончится – придется искать другой способ достать Перл По из-под земли, – как вдруг позади меня раздался до боли знакомый голос:

– Не было такого правила с бумажным билетом. Кстати, ты хорошо придумал, запустив новость о том, что наша встреча пройдёт в зоопарке – все фанаты сейчас скапливаются там.

Резко обернувшись, я увидела… Её. 11110. Смуглая, с накрашенными коричневым и золотистым цветами веками, и красными губами, такая живая… Она заметно выросла – каблуки, – выпрямила и отрастила длинные волосы – накладной хвост, – вставила в уши большие и блестящие серьги-кольца. Она была сама не своя, но… Ведь это и была она. Я замерла с открытым ртом.

– Она назвала тебе код билета? – не смотря на меня, врезалась строгим взглядом в охранника красавица. Я же продолжила осматривать её с головы до пят: короткая куртка из белого меха, кожаные штаны, туфли на высоком каблуке, большая сумка на согнутом предплечье.

– Код назвала.

– Так чего же ты к ней привязался? – её голос звучал точь-в-точь как голос 11110! – Как тебя зовут? – она вдруг протянула в мою сторону свою руку.

Вспомнив этот жест из опыта знакомства с Брэмом и Илайей, я протянула ей в ответ свою руку и пожала её.

– Ариадна.

– Какое приятное имя. Пошли, поможем зверюшкам.

Улыбаясь, девушка взяла меня под локоть и повела в сторону большого круглого здания.

Сначала мы ходили вдоль вольеров, в которых скучали коты, а затем перешли в другую часть здания, в которой располагались собаки. Я почти всю дорогу молчала и наблюдала за своей спутницей, она же говорила безостановочно, как порой любила поговорить 11110.

– Я прихожу в восторг от собак. В детстве у меня было три собаки, милейшие девочки-болонки. Мы с мамой обожали их, как собственных детей, они даже ели с нами за столом, представляешь? – она в который раз посмотрела на меня в упор, остановившись напротив очередной клетки. В ответ я, в который раз, лишь поджала губы. Она решила продолжать болтать: – Я обожаю животных. Особенно собак. Давно хочу завести себе, но все эти туры, перелёты, шоу, сама понимаешь – отнимают много времени… А ты? – она снова впилась в меня глазами, душащими своей узнаваемостью. – Ты мечтаешь о домашнем животном? Или у тебя уже есть?

– Нет.

– В смысле не мечтаешь? Или в смысле его у тебя нет?

– У меня нет… – я отвела взгляд вбок и увидела большого пса, грустно лежащего в углу вольера.

– А я бы завела. Но не дворняжку. Какую-нибудь породистую собачонку: болонку, шпица или, на крайний случай, чихуа-хуа, – она отчего-то хихикнула.

– Вы любите животных, – впервые решила заговорить я, отложив в сторону односложные “да” и “нет”, – но при этом у Вас куртка из меха, а сумка кожаная.

– Ой, да я, если честно, не задумываюсь о подобных мелочах. Если вещь мне нравится – покупаю, и всё. Гринпис – это, конечно, отлично, но я от подобных общественных движений нахожусь далековато. Помощь приютам – моя добровольно-обязательная ежегодная программа, но чтобы отказаться от кожаных изделий или от употребления мяса… Нет, я до такого ещё не доросла.

Как же странно было: её слышать, её видеть… Ведь сейчас со мной говорят голосовые связки – или какая-то их часть, – моей замечательной 11110. Ведь на её голове растут волосы из луковиц 11110. Ведь где-то на ней сейчас живая кожа 11110. Может быть, это даже не весь перечень… Может быть, что-то ещё? Может быть, глаза? Может быть, печень или сердце?

– Я привыкла, что на меня странно смотрят, но может ты постараешься не так сильно сверлить меня взглядом? – ухмыльнулась По и, присев на корточки, протянула руку подошедшему к краю клетки, небольшому и сильно лохматому псу.

– Почему Вы сделали пластику носа? – я не планировала задавать этот вопрос, он вырвался сам собой. Просто 11110 так сильно переживала из-за своего носа, что моё подсознание как будто пожелало убедиться в том, что эта пластика носа была очень сильно, просто-напросто жизненно необходима…

– Ну знаешь, – продолжая гладить пса, она неодобрительно хмыкнула и даже нахмурилась, а потом вдруг резко перестала хмуриться и всё же решила ответить. – Для красоты. А знаешь, я кажется могу организовать этому пёсику хозяина. Ты не поверишь, но во время вчерашнего саундчека DJ-Sound500 заикнулся о том, что в детстве подбирал уличных щенков и в текущий период своей жизни был бы не прочь завести себе беспородного пса. Сейчас сфоткаю этого красавчика, и может уже завтра у этого бродяги будет в распоряжении целая загородная вилла.

Она достала из кармана своей меховой куртки телефон, похожий на телефон Риты, только в ярко-розовом чехле, и начала фотографировать радостно виляющего хвостом пса.

Перл По производила впечатление незлого и “не до конца думающего” оригинала. Не умница, не дура, не добрая, не злая, раскрасавица только за счет красок, пересадок и маскировок, не грубая, не мягкая, не высокомерная, не приземленная – посредственная. Может быть хорошо поющая, но я никогда не слышала пения 11110, так что в полной мере оценить способности её голоса не могла. Вот и вся Перл По. Если клоны идентичные дубликаты своих оригиналов, что ж, исходя из моего знания 11110 можно смело сделать вывод, что более юная версия этой молодой женщины была гораздо более интересной.

Зачем люди сами портят свои оригинальные внешности, души, жизни? И притом делают это так уверенно, как будто способны прожить больше одной жизни, как будто могут пересадить свои души в свои собственные, клонированные и более молодые тела. Как хорошо, что они никогда не смогут провернуть это. Ведь всё же они не всемогущи. Всего лишь люди, мнящие себя всесильными. По сути же, все их изобретения – от красок для лица до телефонов, от пересадок органов до создания клонов – порождения их страхов. Какие же они трусливые, если решились на создание клонов. Как же сильно нужно бояться, чтобы осознанно обречь свою уникальную душу на погибель. Они хотят дольше жить, но продлевая свои жизни клонированием, фактически разрушая цепь естественного процесса воспроизведения природой живых организмов на этой планете, собственноручно подписывают своим душам смертный приговор. Те подвыпившие мужчины из бара Бабирай правы: клоны – против правил, против природы, но едва ли против человеческой морали. У людей нет морали. Они растягивают границы этого слова до удобных им размеров, подстраивают его высоту и глубину под необходимые им габариты, они игнорируют его, когда им это необходимо, и оперируют им, когда им это надобно. Человеческая мораль лицемерна, как её хозяева. Она есть и её нет одновременно. Поищите её – и найдёте, потеряйте – и не вспомните о пропаже. Есть она или нет – человеку неважно. Ему важно, чтобы она не мешала ему. И она не мешает. Она всегда угодная, всегда такая, какая нужна: гибкая, покладистая, с лёгкостью поддающаяся и изменяющая. Сегодня – одна, завтра – вторая, послезавтра – третья. Всегда разная. Всегда подходящая текущему временному отрезку на прямой-цикличной исторической шкале. Вы опираетесь на общественную мораль? Осторожнее, возможно завтра вам уже не на что будет опираться, или вы нечаянно для себя обнаружите, что считая, что опираетесь на доброе, нашли опору в злом. И будет для вас сюрприз: вчерашнее моральное уродство завтра обернётся красотой, а с течением времени вновь примерит на своё безликое существо известную маску уродства. Добро-зло-добро… Добро-зло-добро… Вы спасаете жизнь любимого вами человека органами существа, созданного из вашей клетки – добро это или зло?

Я резко остановилась. Мы уже вышли на улицу и до выхода с территории, примыкающей к приюту, оставалось всего десять метров. Пистолет, заткнутый за ремень, как будто тяжелел с каждым шагом, и именно поэтому я остановилась. Остановилась и Перл По, и, поправив огромную сумочку на своём согнутом локте, врезалась в меня пронзительным взглядом:

– Ты до сих пор не попросила у меня автографа.

Я не знала, что такое “автограф” и с чего вдруг я должна была просить у неё эту вещь. Поэтому промолчала. Ветер растрепал сначала мои распущенные волосы, прячущиеся под кепкой, затем её, собранные в высокий хвост. Вечер стал ещё холоднее, чем предшествующий ему день. Наверное я хмурилась, потому что По вдруг улыбнулась, как будто желая меня подбодрить (улыбнулась улыбкой 11110):

– Помнишь, как в песне “Мой дорогой”: “Ветер пусть развеет голос твой”.

– Нет, – я отрицательно мотнула головой.

– Не знаешь эту песню? Ну ладно, она из старого репертуара. Тогда вот эта: “И не такую бурю переживу, набью поверх тебя своё тату”.

– Не знаю.

– Не знаешь? – на сей раз её брови взмыли в удивлении. – Как так? Она ведь новая…

– Я не твоя фанатка, – холодно отрезала я, продолжая держать руки в карманах кофты, хотя пистолет был под кофтой и пора бы было уже коснуться его.

– Не фанатка?.. Ты… – её красивые брови сдвинулись к переносице. – Ты украла чей-то билет?

– Нет. Билет я купила.

– Зачем же ты его купила, если ты не фанатка? Филантропка, что ли? Хотела помочь брошенным зверушкам? Это очень благородно…

– У тебя был клон.

– Ч… Что?

– Её звали одиннадцать тысяч сто десять. Она была твоим клоном.

– Откуда?.. – она вся вдруг съёжилась – было очевидно, что она испытала мгновенный испуг. – Откуда ты знаешь? Эта информация конфиденциальна, она засекречена…

– Ты не видела собственными глазами, но должна была осознавать, однако если предпочла закрыться от осознания, я предоставляю тебе возможность принять осознанность: ты убивала её медленно и безжалостно. Ради пересадки волос, обновления своих голосовых связок, омоложения клеток кожи. Смерть твоего клона, твоей точной копии, с очень красивым носом и со всей твоей первозданной красотой, была очень долгой и несправедливо мучительной. Однако, несмотря на это, одиннадцать тысяч сто десять восторгалась тобой вплоть до своего последнего вздоха: она носила вырезку из журнала с твоим фото в кармане своего пиджака и вместе с ним же в последний раз ушла на операционный стол зная, что её разрежут на мелкие куски и разложат по морозильным камерам, потому что того пожелала ты.

Смуглая кожа Перл По неожиданно посерела, обведенные золотой краской глаза заблестели от влаги, её голос как будто затрещал:

– Прости… Мне… Мне очень… Очень жаль…

– Не мне тебя судить и тем более не мне выносить тебе приговор, – я сжала руки в карманах кофты в кулаки. – Человеческие души отвечают перед своим Создателем. Я не знаю, что нужно сделать, чтобы очистить душу от такого греха. Но, может, ты найдёшь способ? У тебя ведь ещё есть время до того, как твоя душа покинет выданное ей тело, в которое ты уже успела внедрить куски сначала созданного, а затем убитого тобой клона. Можешь попробовать успеть. Вдруг получится.

Не срываясь на быстрый шаг, я прошла мимо своей слушательницы и вышла в ворота, мимо угрюмого охранника с белоснежным наушником в ушной раковине. Не обернулась. Не коснулась оружия. Не сразу поняла, что сделала, или вернее – чего не сделала. Автобус подошел удачно вовремя – стоило мне только дойти до остановки, как он открыл передо мной свои высокие двери. Приняв меня в своё пустое нутро, он вновь тронулся, и я едва не посмотрела в исписанное маркером окно, но вовремя отвела взгляд и не увидела, как прежде хмурый, но теперь испуганный охранник подбегает к упавшей на колени, разрыдавшейся в голос Перл По.

Глава 43

Выйдя на остановке, расположенной в ста метрах от моста, ведущего к яхте Брэма, я подошла к ограде, отделяющей набережную от глубокой воды, и, осмотревшись, поняла, что рядом оригиналов нет: молодая пара уходила в противоположную сторону, старый человек с собакой стоял на дальней остановке. Я вернула свой взгляд к воде, в вечерний час ставшей казаться совсем тёмной. По небу быстро плыли свинцовые, крупные, рваные тучи, редко пропускающие через себя яркие лучи закатного солнца, холодный ветер с удовольствием трепал мои распущенные волосы, оставаясь не в силах сорвать с моей головы кепку. Я засунула руку под кофту и вытащила из-под нее тяжелый, холодный пистолет. Вынула из него полную обойму и, не задумываясь, размахнулась и выбросила её чуть влево. Бросок был хорошим – она улетела далеко. Пистолет был тяжелее и невыгодной для полёта формы, так что я и не надеялась на то, что он улетит далеко – просто запустила его изо всех сил и уже спустя пять секунд увидела, как он с глухим всплеском вошел в толщу воды. Здесь глубоко и никто не рыбачит. Так сказал Брэм. Значит, никто не выловит. А если и выловит, что ж, эту вещь никак невозможно связать со мной – пистолет принадлежит ушедшему из этого мира Джерому Баркеру, в моих руках это орудие не произвело ни единого выстрела. Ни единого…

Я планировала убить их всех: Эбенезера Роудрига, Марису Мортон, Перл По, оригинала 11112. Но не смогла привести свой план в действие ни с одним из них. Всякий раз находила вполне утешительное для себя самой оправдание своего нежелания убивать тех, кто, по моему мнению, заслуживает смерти: у Роудрига любящие внучки; Мортон сама себя уничтожила; Перл По просто легкомысленная дурочка; информацию об оригинале 11112 я даже не попыталась выведать у Мортон, хотя наверняка знала, что она владеет необходимыми знаниями… Не сделала я этого, потому что…

Я закрыла глаза. Я не совершила даже попытку узнать об оригинале 11112, потому что уже тогда, в доме Мортон если не знала, тогда всерьёз подозревала, что не смогу отомстить. Но ещё до этого, в самом начале, я осознанно не внесла в Чёрный Список Бездушных своего собственного оригинала. Моё подсознание с самого начала знало, что я не наврежу? Никому из них, а значит и себе тоже. Так смысл искать оригинала 11112? Получается, что никакого смысла никогда и не было. Я нашла первых трёх только потому, что мне было больно, потому, что я желала опустить обожженную душу в холодную воду… Нет. Нет у меня души. Только клонированное тело. И ещё какие-то странные желания – странные, потому что если они не зиждутся на душевной тяге, тогда на чем же они зиждутся? Сейчас я хочу поскорее оказаться на яхте Брэма. Потому что рядом с Брэмом я чувствую себя в безопасности. Рядом с ним нет никаких хирургов, способных распилить меня своими острыми скальпелями на мелкие и крупные куски, нет никаких психопаток, способных дотянуться до меня своей жаждой пыток, нет никаких расчлененных друзей, не желающих оказывать сопротивление жестокости, нет Миррор, нет преследователей, нет жажды мести. Есть только Брэм, его вкусные омлеты, чистая одежда, тёплый плед, сколько угодно какао…

Засунув успевшие замерзнуть руки в карманы кофты, я быстрым шагом направилась в сторону старой-доброй яхты, желая побыстрее увидеть Брэма и услышать его глубокий, обволакивающий теплотой и уютом баритон… Переодеться, залезть под плед до ужина и знать, что больше я не выйду в мир оригиналов с целью мстить… Вот только… Только внутри какая-то огромная, пугающая растерянность. Что дальше? Ведь у меня… Не осталось цели в жизни. А выброситься в воду, как пистолет с полной обоймой, я не могу. Ведь не могу?..

К моему великому разочарованию, Брэма на яхте не оказалось. Зато его отсутствие предоставило мне возможность разобраться со своим хламом.

Вытащив рюкзак из-под дивана, я вышла на террасу и начала по очереди выбрасывать в воду остатки своей связи с Миррор, мысленно извиняясь перед природой за такое кощунство, но мне необходимо было, чтобы эти предметы исчезли навсегда, а вода – отличный растворитель и поглотитель. Сначала я порвала портрет 11112 на мелкие кусочки и выбросила их за правый борт. Затем паспорт Джерома Баркера – наставнику он больше не понадобится, и мне тоже… Порвав его листы, я выбросила их вслед за портретом 11112 – многие обрывки почти сразу пошли на дно. Дальше блокнот с ЧСБ (трёх нашла, в двух целилась из пистолета, на третью так и не наставила прицел, четвёртого даже не собиралась искать) – в клочья, в воду… Огрызок простого карандаша… Флешка. Ею я только замахнулась. Но вовремя остановилась, вспомнив последнюю просьбу 11112. Вернула обратно в сумку… Банковскую карточку отложила. Сборник красиво сложенных слов я даже пальцем не тронула. Но вдруг заметила, что дно сумки неестественно выгнуто. В голове отчего-то вдруг всплыли слова Баркера: “Месть — это не выход, а тупик…”. Почему я не вспомнила их раньше? Не вспомнила и зашла в тупик… А сейчас… Смогла ли я выбраться из тупика, не стал ли он для меня “конечным”? Я уже скользнула кончиками пальцев по дну сумки, но вдруг услышала громкие голоса – женский и мужской, – они шли по мосту и будто приближались. Резко захлопнув сумку, я вернулась внутрь яхты, заперла выход на террасу и отложила сумку на диван, мгновенно позабыв о ней. Внутри меня как будто начал распространяться зуд… Где Брэм? Он мне нужен.

Глава 44

Терпения на ожидание внутри меня не нашлось ни капли. Я могла бы бежать, чтобы найти Брэма – не знаю зачем, но чувствую, что мне надо, – но точно не могла сидеть на месте. Поэтому я покинула яхту, не забыв проверить запертость двери – Брэм назвал мне код от замка, – и отправилась в единственное место, в котором могла его искать – бар Бабирай.

Стоило мне переступить порог бара, как я сразу же оказалась в гуще событий: посреди комнаты стоял тот самый мужчина, который накануне плевался ужасными высказываниями о клонах. Теперь он ещё громче вчерашнего выплевывал ещё более ужасные слова, как будто стремился порвать ими своё горло:

– ДА, Я ЭТОГО ХОЧУ! СЛЫШИТЕ ВСЕ?! ХОЧУ, ЧТОБЫ ВТОРОЙ МИРРОР БЫЛ! И В СЛЕДУЮЩЕМ МЕСЯЦЕ Я ПЕРВЫМ ПРОГОЛОСУЮ ЗА СТАРТ ПРОЕКТА “МИРРОР-2”!!! ПУСТЬ ЭТИХ ТВАРЕЙ КЛОНОВ КОЛЮТ, РЕЖУТ, ПРЕПАРИРУЮТ, КАК ЖАБ, ПУСТЬ ЭТИ БЕЗДУШНЫЕ СУЩЕСТВА ПРОДОЛЖАЮТ СПАСАТЬ НАШИХ ДЕТЕЙ СВОИМИ ОРГАНАМИ, ПУСТЬ ОНИ ВСЕ СНОВА ОТПРАВЯТСЯ В ТАРТАРАРЫ, СГОРЯТ ЖИВЬЁМ!!!

У меня перед глазами потемнело. Я не поняла, что именно сделала и не очень понимала, что происходило после… Подойдя к орущему оригиналу сзади, я положила ему руку на плечо, он обернулся и… Я изо всей силы врезалась в его скулу своим кулаком. Он был пьян, но завалился только со второго удара… У него в этом баре оказались друзья… Я даже не поняла, что завязалась серьёзная потасовка: на меня набросились сразу двое, одного из них на себя принял Илайя, но и его противника в итоге тоже уложила я, менее чем за минуту разобравшись со своим… Или они не умели драться, или просто были пьяны, но им не помогли их габариты…

Я очнулась только после того, как трое мужчин уже лежали на спинах и стонали с окровавленными носами, а Илайя начал подниматься с пола, продолжая удерживать в руке ножку разбитого вдребезги стула…

– Тебе крупно повезло, девочка, что в баре кроме меня, Илайи, тех трех измутуженных тобой ребят и пьяного Леона больше никого не было. А вот мне не повезло: приходится час простоя бару давать, чтобы твои кулаки обработать.

– Извиняюсь, – я освободила из горячей ладони хозяйки бара свою руку, костяшки пальцев которой она только что закончила обрабатывать прозрачной жидкостью, подозрительно не вызывающей боли.

– Что на тебя нашло? Они что, задели тебя вчера, пока я уходила за напитками? Только не говори, что ты из мстительных.

– Ещё сегодня утром я думала, что могу быть весьма мстительной.

Баби пощелкала языком:

– Девочка моя, как же тебе родители не объяснили, что месть разрушает?

– У меня не было родителей, – мой голос неожиданно слегка засипел, поэтому, отведя взгляд, я один раз тихо кашлянула.

– Сирота? – поинтересовалась моя собеседница. Я не в полной мере понимала значение этого слова, поэтому решила промолчать. Она тяжело вздохнула. – Я вышла из очень бедной семьи. Мы были нищими, когда приехали в Швецию. Родители зарабатывали гроши и вскоре после моего восемнадцатилетия умерли один за другим. Я осталась одна, в чужой стране, с плохим знанием языка… Но мне везло с мужчинами: хотя отношения и длились относительно недолго, все они были добряками, помогали чем могли. Третьим моим мужчиной стал отец Илайи. Единственный позвавший меня замуж, и за которого я с радостью вышла. Илайе было пять лет, когда мы познакомились, и десять лет, когда его отца не стало – несчастный случай в море, он был рыбаком. Сейчас мне сорок семь, Илайе тридцать один, я едва ли гожусь ему в матери, но я старалась ею быть и у меня получилось… Мы до сих пор неразлучны, хотя и живём врозь с тех пор, как ему стукнуло восемнадцать: у нас общий бизнес, общие интересы, схожие мировоззрения. Я не бросила его не только потому, что не являюсь ему родной матерью – я не бросила саму идею быть матерью для него. Это я к тому, что если ты хочешь кем-то стать – не отступай, старайся и обязательно станешь.

Она не знала, о чем говорила. Я никогда не стану оригиналом, потому что я клон. Это не история про гусеницу, перерождающуюся из куколки в бабочку. Дождевой червь никогда не станет бабочкой – вот о чём эта история. Тем временем Бабирай продолжала:

– Я принимаю твои извинения насчет погрома, да и ты ничего не разбила, кроме парочки не принадлежащих мне носов, а вот Илайя, лишивший меня крепкого стула, даже не извинился. Нужно бы выдать этому мальчишке подзатыльник за его манеры. Ведь знаешь, как устроен этот мир: люди делают гадости друг другу, а прощение просят у Бога. Нет, так не пойдёт. Нельзя всё перекладывать на Бога – отвечай за свои поступки сам, – она вдруг прищурилась и окинула меня странным взглядом. – Вот смотрю на тебя, и никак не могу понять, что с тобой не так. Вроде нормальная девчонка… Ты что-то скрываешь?

Я не съёжилась и не испугалась. Ответила искренне и как-то совсем спокойно, хотя и не глядя на собеседницу:

– Я добрая, а это лучше скрывать.

– Почему?

– Потому что суперсилой нужно пользоваться, а не хвастаться.

В моём понимании доброта – особенная суперсила. Благодаря ей я не сделала того, на что меня толкал страх. Ненависть – это месть труса за испытанный им страх. Я постараюсь впредь не быть трусливой. Постараюсь никогда не опускаться до ненависти, даже по отношению к самым худшим людям. Они сами с пугающим успехом справляются с тем, чтобы ненавидеть себя так сильно, так ужасно…

– Хм… – Бабирай обдала меня оценивающим взглядом. – Знаешь, мой Илайя уже не первый год сохнет по Рите, а та, в свою очередь, сохнет по Брэму, но вчера я, вроде как, видела, будто Илайся с Ритой обнимались, или мне это только показалось… – в этот момент я перевела взгляд на собеседницу. Она явно к чему-то клонила, но я не понимала, к чему же. Она же продолжила говорить: – Рита – хорошая девушка. Хотела бы я себе именно такую невестку… Брэм же мне как второй сын, я желаю ему исключительного счастья… А ты, получается, с Брэмом?

– Мы просто знакомые…

Мне вдруг стало нестерпимо досадно от собственных грустных мыслей: “Даже не друзья… Просто я “прибилась к его яхте, словно водоросль”.

Мне надоело находиться под этим прицельным взглядом, пытающимся, но не способным пробить меня насквозь. Под предлогом желания справить нужду, я отправилась в уборную комнату, в которой провела пять минут, стоя напротив зеркала и смотря в свои глаза. “Ну вот же”, – мысленно говорила я самой себе, заглядывая в самую глубину своих тёмных зрачков. – “Вот же душа. Я вижу её. Я чувствую её. Но как же… Как же они говорят, что её у меня нет, если она… Есть”.

Брэм Норд

Мне позвонил Илайя. Додумался только после того, как дошел до своей съемной квартиры и принял от Риты лёд из морозильника. Меньше чем через десять минут после его звонка я ворвался в пустой бар. Бабирай с невозмутимым лицом стояла за барной стойкой и протирала пивные бокалы.

– Где она?!

– А я смотрю, слухи быстро разлетаются.

– С ней всё в порядке?!

– Да не несись ты так, буйвол! Последние гнилые доски на этом пароме переломаешь и потопишь мой бизнес к илу! Всё в порядке с твоей девчонкой.

– Что случилось? – услышав о том, что с ней всё в порядке, я занял барный стул и тяжело выдохнул, но это не помогло снять напряжение.

– Хочешь знать, что случилось? Вот, смотри, – с этими словами она протянула мне планшет с включенной записью с камер видеонаблюдения. От увиденного я застыл с широко округлившимися глазами. То, что творила Ариадна… Вернее, как она творила…

– Вот-вот, у меня примерно такое же выражение лица было, а я видела это собственными глазами, – Бабирай забрала из моих рук планшет и при мне удалила видео. – С глаз долой и с сердца вон. Вдруг пострадавшие заявят в полицию? Скажу, что камеры не работали. Ну, что скажешь?

– Я не… – я замолчал.

Бабирай, встряхнув полотенцем, уперлась одной ладонью в бок и снова тяжело вздохнула:

– Девчонка дерется так, будто имеет не просто тренировочный, а реальный боевой опыт. Мой Илайя так не дерется, из максимума может только стулом приложить, а она использовала серьёзные приёмы. Ты ведь, как никто другой, знаешь, что я в боевой технике разбираюсь, – голос моей старой подруги стал чуть ниже, что должно было мне напомнить, с кем именно я имею дело.

– Да, я знаю, кем ты была в прошлом.

– Это не прошлое. Это часть меня настоящей. И вот что тебе скажет та Баби, которая понимает в бою больше, чем ты себе можешь представить: у девчонки с самого начала были сбиты костяшки пальцев. Когда ты её только привёл сюда, у неё была рассечена и губа. Сорвалась же она из-за банальщины – из-за очередного хмельного горлопанства зачуханного пьянчуги о том проклятом Миррор. Я так и не поняла, в чём тут дело, но, знаешь что: будь-ка ты осторожнее с этой девочкой. Берегись.

– Ты предлагаешь мне поберечь её или мне поберечься её?

Бабирай замерла, сверля меня своими большими глазами, а потом вдруг выдала:

– Возможны оба варианта.

Глава 45

Ариадна

Мы молча вернулись на яхту. Брэм, кажется, хотел со мной поговорить, но я была расстроена, так что диалог не получился. Вернувшись, я сразу же отправилась в душ, желая смыть с себя тяжелый день.

Месть – это точно не моё. Хотя бы с этим разобралась. Хотя бы от этого стало легче так, словно избавилась от угнетающего груза.

Проведя целых десять минут под потоками тёплой воды, я хорошенько протерлась и кое-как высушила волосы слабым потоком фена, после чего забросила грязную одежду в стиральную машину, плотно обмоталась полотенцем и привычно прошла в спальню. Открыв шкаф, я на секунду замерла от приятного и уже знакомого ощущения: мне выделили целую полку под мою одежду! Моя одежда, моя полка – не общее, не ничьё, а моё, как уголок, в который можно забиться и спрятаться, но не для того, чтобы потеряться, а для того, чтобы найтись… Наверное, что-то подобное испытывают люди, когда с улыбками на лицах говорят о своих домах. Безопасность…

Я взялась за свою заботливо сложенную футболку и в следующую секунду подпрыгнула от испуга: входная дверь в комнату захлопнулась с оглушающим хлопком!

Подбежав к двери, я схватилась за ручку, но она не открывалась… Она была заперта! Я огляделась – всё в комнате было заперто, от дверей до занавешенных окон… На меня мгновенно напала ужасная, неконтролируемая паника. Я врезалась плечом в дверь:

– Брэм! – выкрикнув это имя, я вдруг заметила, что как будто начала задыхаться.

– Прости!

Что?.. Он просит прощение?.. За что?.. Что он делает?.. Он хочет что-то со мной сделать?.. Он узнал кто я и решил… Решил…

Морозильная камера…

Гвозди…

Шкаф…

– Брэм… Нет… Брэм… Открой! – попятившись назад от двери, я стала задыхаться ещё сильнее. Мне бы одеваться, мне бы выбивать окна, а я… Я… Задыхаюсь! Я снова заперта! Отовсюду торчат гвозди…

– Я открыл окно, чтобы проветрить, – его голос стал приближаться, – вот дверь и хлопнула от сквозняка, – ручка двери задергалась, но не открылась. – Ариадна, ты заперлась?

– Дверь!.. Открой!.. Пожалуйста, открой!..

Я уже не говорила… Я просто глотала гласные и выплевывала согласные… Я оцепенела: ни шага, ни вздоха, ни разжатия сжатых до боли кулаков – я даже моргнуть не могла… Ступор… Паника… Ужас…

Ручка дёргалась-дёргалась-дёргалась, но дверь не открывалась!.. Гвозди отовсюду вырастали, тянулись к моей коже, чтобы проколоть её, вонзиться в меня… Тени начали расти… Воздуха почти не осталось… И вдруг… Дверь распахнулась – гвозди сразу же вернулись назад в стены и спрятались в них, тени забились в углы…

– Ариадна, – Брэм схватил меня за голые плечи, – что такое? Ты ледяная… Испугалась, что ли?

– Заперлась… Она, просто… Закрылась…

– Присядь, – он подтолкнул меня к кровати, я села и в эту же секунду вспомнила, как дышать: резко выдохнув, я как будто вернулась из лишенного кислорода вакуума в реальность…

– Наверное… Наверное, просто испугалась запертого… Пространства, – я провела ладонью по лицу и остановила её на подбородке, испуганно пытаясь понять, что это было. – Со мной прежде такого не бывало…

– Ты просто в прошлом пережила что-то связанное с запертым пространством, верно? – он снял со своего плеча кухонное полотенце, отбросил его на прикроватный стол и сел рядом.

Я зажмурилась. Перед глазами сразу же предстала чёрная дверь с торчащими из неё гвоздями… От неожиданного прикосновения к моей руке я непроизвольно вздрогнула.

– Эй, не думай об этом, – он заговорил каким-то другим, до сих пор неизвестным мне тоном. – Давай подумай о чём-нибудь хорошем…

– О чём? – я действительно не знала о чём. Видимо особенно ярких хороших событий в моей жизни до сих пор не случалось, зато ярких плохих в моём арсенале памяти определённо точно находилось предостаточно: шрамы, травмы, взрывы – все сразу же начали вспыхивать в моих тягостных воспоминаниях.

– Чего бы ты хотела?

– Я не знаю…

– Ну, давай, придумай, и мы организуем это. Мечты, как и надежды, должны быть смелыми.

– Покатаемся на яхте? Как тогда… С фильмом и вкусным ужином.

– Это то, чего ты хочешь? – он улыбнулся, и я наконец посмотрела на него.

– Да, это то, чего я хочу. А чего хочешь ты? – он не отвечал. Просто как будто аккуратно смотрел на меня, продолжая удерживать свою руку поверх моей. Молчание затянулось, и я захотела спросить ещё: – Почему ты так добр со мной? Из-за чего? Должна же быть причина.

Я действительно не понимала, но он объяснил. Очень доходчиво.

– Потому что ты мне очень нравишься, Ариадна. А то, чего я уже не первый день хочу…

Он не договорил. Вдруг пригнулся ко мне – не резко и не медленно, так, чтобы я не испугалась, но и чтобы не успела сориентироваться, – и поцеловал меня прямо в губы. Я ответила на его поцелуй спокойно, почти сразу, но стоило ему отстраниться, как спокойствие сменилось беспокойством такой силы, что мне пришлось сделать глубокий вдох.

– Забудь про моё первое желание, – поспешно проговорила я, что заставило Брэма замереть в напряжении. – Я хочу ещё поцелуй.

Наши взгляды встретились на две секунды. Он, кажется, не сразу понял мои слова, или не сразу поверил в то, что они значили. Спустя же эти две секунды он вдруг взял моё лицо обеими руками и поспешно прижался к моим губам своими. Мои ощущения мгновенно обострились: его губы были горячими, а борода колючей, язык вдруг стал настойчивым и уверенно проник в мой рот… Я сделала глубокий вдох от странного ощущения, начавшего разливаться по всему моему телу… Прежде я никогда не пробовала целоваться, потому что не хотела наблюдать за уходом тех парней, которым позволяла бы касаться своего тела… Но Брэм не клон – его не разберут, он останется навсегда. Если не со мной, то без меня, но он останется – я не увижу его ухода, а значит можно… Можно разрешить ему…

Опустив обе руки мне на талию, не переставая целовать меня в губы, он заставил меня встать перед ним, и вскоре я уже сидела на нём, подогнув ноги. Поцелуй разгорался, становился всё более безудержным, внизу моего живота начал разливаться необычный, приятный пожар, похожий на щекотку…

Он лёг на кровать и потащил меня за собой. Я оказалась сверху. Он схватил меня руками сначала за бёдра, но вскоре переместил свои большие, горячие ладони на мои оголившиеся ягодицы, начал сжимать их… Я начала терять контроль и в итоге едва нашла в себе силы, чтобы на полмиллиметра отстранить свои губы от его губ:

– Брэм… Прежде я должна тебе сказать… Что я не та, за кого ты меня воспринимаешь…

– Мне всё равно.

– Ты не понимаешь…

– Я серьёзен. Будь ты хоть инопланетянка, хоть привидение, хоть оборотень, кто угодно – мне всё равно…

От услышанного я заулыбалась. Раз так, значит, если я сейчас не испорчу момент несвоевременным признанием, и в итоге он только завтра узнает о том, что я бездушный клон – он не сильно расстроится… Надеюсь. Как же страшно.

– Расслабься, – он продолжил меня целовать, переместив одну свою руку с моей ягодицы на мою шею, чтобы притянуть мои губы назад к своим.

Мы целовались ещё некоторое время, он начал сжимать меня ещё сильнее, я бесконтрольно начала двигать бёдрами, его затвердевший половой орган начал давить на низ моего живота через мешающие джинсы… Я уже не знала, что делать дальше, поэтому когда он резко обхватил меня руками за талию и встал со мной, я обрадовалась тому, что не попала в неловкое положение – он наверняка знает, что и как делать дальше. Одно дело знать от и до теоретическую базу, но совсем другое дело – практика, которой я совсем не владела.

Он начал расстегивать свой ремень. Я замерла и вдруг ощутила прилив краски к щекам – мужских половых органов я ещё никогда не видела… Мой взгляд перескочил на его футболку, которую он тут же стащил с себя. Взгляд зацепился за татуировку на его ребрах:

– Cedant arma togae, – вслух прочитала незнакомую фразу я, – ты так и не перевел мне этих слов.

– Это значит: “Пусть оружие уступит место тоге”. Или: “Пусть на смену войне придет мир”.

– Странная фраза…

– Вот как? – он открыл шкаф и достал из него маленький коробок, а из него блестящую этикетку. – А ты не задумывалась о том, что не ты одна можешь быть не тем, за кого тебя воспринимают? – его тон прозвучал вызывающе.

Я непроизвольно, совсем чуть-чуть напряглась:

– Ты ведь не пришелец и не дух? – в ответ нервно улыбнулась я.

– А если скажу, что пришелец – передумаешь?

– Нет… – я продолжила нервно улыбаться. – Что ты делаешь? – я предполагала, что мужские половые органы намного меньше, поэтому сейчас испытывала легкое недоумение – это должно будет поместиться в меня?

– Это презерватив. Я надеваю его, чтобы ты не забеременела.

– Я, кажется, стерилизована…

– Кажется?

– Не уверена наверняка…

Я не могла вспомнить. Все клоны утверждали, будто их стерилизовали в раннем возрасте, но лично я не помнила такой процедуры – забыла или на момент осуществления этой операции меня вводили в наркоз?

– Тогда лучше давай перестрахуемся, – с этими словами он, совершенно голый, сделал шаг вперед и буквально сорвал с меня одной рукой влажное полотенце. Уже в следующую секунду он завалил меня назад на кровать. Я непроизвольно расставила ноги и улыбнулась, глядя ему в глаза.

– Чего улыбаемся? – в ответ ухмыльнулся он.

– Кажется, я только что поняла, что такое “бабочки в животе”.

Он заулыбался ещё чуть сильнее и загадочнее, продолжая медленно скользить между моих ног:

– О-о-о, дорогая моя, ты ещё очень многого не поняла. Я тебе объясню, – эти слова он сказал произведя неожиданно резкий толчок.

Хотя к этому моменту я уже и была вся влажная, я оказалась не готова к такой силе. Боль пронзила меня, я бесконтрольно вскрикнула, резко выпрямила ноги и изогнулась. Брэм сразу же впился в мои губы и, продолжая двигаться во мне, начал целовать меня так, как до сих пор не целовал – настойчиво, порабощающе, не давая мне и шанса на ответное движение языком или телом. Он вдалбливал меня в матрас с такой силой, будто от этого зависел успех нашего соития. Боль продолжала пульсировать во мне, но уже совсем скоро, совершенно неожиданно начала перетекать во что-то фантастически приятное, в нечто такое, от чего не хотелось отказываться… Когда он наконец освободил мой рот, я уже содрогалась от первой волны неизвестного мне чувства… Он продолжал настойчиво двигаться… Затем, не выходя из меня, вдруг перевернулся на бок… Он провернул всё таким образом, что скоро я оказалась сверху…

Сначала он управлял моими бёдрами, заставляя меня насаживаться на него до самого конца… Когда же я начала терять контроль, и мои стоны заметно усилились, мы переплелись пальцами, и на короткий промежуток времени я стала главной управляющей – могла двигаться медленнее, насаживаться только наполовину… Но он не выдержал такого темпа. Сбросив меня с себя, он вдавил меня спиной в подушки и перешел на такой безжалостный темп, что мои стоны стали совсем бесконтрольными, громкими, пальцы начали впиваться в его спину, шея выгнулась, бёдра напряглись до предела… Меня накрыла третья волна оргазма, а он всё не заканчивал… Когда я начала обмякать, он слез с меня, стянул за ноги на край кровати, перевернул на живот и завершил всё такой мощной и продолжительной серией толчков сзади, что от испытанного экстаза я, кажется, на некоторое время совсем потеряла связь с реальностью…

Глава 46

Я понимала, что сплю, но всё равно не могла взять под контроль страх, испытываемый от миража, созданного непрошеным сновидением: я будто засыпала на шелковой траве, освещенной потоками лучей тёплого солнца, но вдруг проснулась в чёрном запертом шкафу, унизанном остриями гвоздей, тянущимися к моему телу. Не в силах пошевелиться, я замерла в ожидании неизбежного момента вонзания в мою кожу острых гвоздевых щупалец, но когда первое из них достигло моего плеча и начало входить в него, я не выдержала – учащенное дыхание сменилось криком.

Проснувшись, я не сразу поняла, что вернулась в реальность и сон развеялся – кругом было темно, я лежала на чём-то мягком, совсем неизвестном моему телу, меня накрывала тяжелая материя, не похожая на привычный плед… Я поняла, что нахожусь в постели Брэма, только спустя несколько секунд, когда начала реагировать на движение его рук по моему телу – я наконец вспомнила, что именно произошло: мы занимались сексом, после которого я, видимо, ушла в сон на его подушках, под его одеялом, впритык к его пылающему жаром, голому телу…

– Ариадна, всё в порядке, – он вдруг притянул меня к себе еще ближе, и я поняла, что до сих пор лежала на его левой руке.

– Да, – отозвалась я, не поняв, что он вовсе не задавал вопрос, а утверждал.

Мы продолжили лежать в темноте и говорить шепотом:

– Скоро тебе перестанут сниться кошмары.

– Правда?

– Правда.

– Почему?

– Потому что кошмары будут бояться приходить к тебе.

– С чего бы вдруг им начать бояться приходить ко мне?

– Потому что они будут бояться меня. Я буду охранять твой сон, и со временем кошмары прекратятся. Только дай время.

– Для осуществления этой идеи мне пришлось бы спать рядом с тобой каждую ночь, – я почти улыбнулась, заметив, что мне приятно лежать на его вздымающейся груди, и приятен запах его тела.

– А ты что же, после случившегося планировала вылезти из моей постели как не в чем ни бывало?

– Что это значит?

– Что мы теперь пара, Ариадна. А пары всегда спят вместе. Ясно?

– Ясно.

– Согласна?

– Согласна, – я улыбнулась и прижалась к нему ещё сильнее, а он ещё сильнее обнял меня.

Мы снова заснули, и этой ночью мне действительно больше не снились кошмары.

Я проснулась укутанная тёплым одеялом, под головой была нереалистично мягкая подушка, тело лежало на самом упругом матрасе из всех, которые мне доводилось знать, но чего-то как будто не хватало. Повернув голову вправо, я не увидела Брэма. Его подушка и простынь на его месте были приятно помяты, от этой картины сразу же нахлынули приятные воспоминания о прошедшей ночи, в животе неожиданно вспыхнули маленькие бабочки – мысли о том, с какой силой он сливался со мной и с какой нежностью после гладил мою кожу своими горячими пальцами, вызывали мурашки. Но я не успела сосредоточиться на приятных воспоминаниях и вызываемых ими ощущениях. Сегодня я расскажу ему, что не являюсь инопланетянкой и привидением, но и не являюсь оригиналом, таким же одушевленным человеком, каким является он. Он должен знать, что я клон. Быть может, это разрушит всякую мою надежду стать счастливой рядом с ним, но иначе я тоже не обрету счастья. Только не обманным путём. Я не имею право обманывать его. Пусть же узнает, а там будь что будет… Если не сможет принять мою бездушную сущность: соберу свои скудные пожитки и исчезну из его жизни так же, как возникла в ней – неожиданно и смело. Если сможет принять: останусь с ним навсегда. Ну или до тех пор, пока он не разлюбит меня, потому что мне кажется, что я его не разлюблю. Если же разлюбит – я тоже прекращу его любить. Только в таком случае будет возможен разрыв. Но мне кажется, что для нас возможны только два варианта: либо разойтись в разные стороны до того, как всё зайдёт слишком далеко, либо не разойтись никогда.

С мыслью о том, что хочу как можно скорее узнать ответ на терзающий моё нутро вопрос – мне собирать вещи или оставить их в шкафу? – я слезла с постели, надела на голое тело рубашку Брэма и вышла в коридор.

“Ушел в магазин. У тебя сегодня будет необыкновенный ужин. Улыбнись”, – я трижды прочитала слова записки, оставленной на кухонной столешнице возле холодного шкафа. Отложив её, вздохнула – хотелось поскорее разрешить свои терзания на тему того, что же с нами и отдельно со мной будет дальше.

Я уже разворачивалась, чтобы вернуться в комнату и переодеться, но сначала мой взгляд скользнул по настенным часам – 12:05 – затем зацепился за мою сумку, которую накануне я оставила на диване. Воспоминание о выпуклом дне сразу же вернулось и приковало моё внимание к себе. Я решила проверить.

Сев на диван, я взяла в руки сумку, открыла её и провела по её дну ладонью. Выпуклость сразу же проявилась. Мне понадобилось время, чтобы найти щель между твёрдой подкладкой и днищем сумки, но я справилась и в результате в моих руках оказался тоненький блокнот коричневого цвета. Прежде этого предмета у Баркера я не видела, поэтому решила, что это может быть очередная “нелегальная” книга, из тех, что он тайком поставлял мне, но это было кое-что другое… Внутри был рукописный текст. Почерк определённо принадлежал Баркеру: разборчивый, с прямыми чёрточками вместо точек над буквами “ä” и “ö”. Написано было не много – меньше половины блокнота. Я начала читать с самого начала, но вскоре поняла, что поглощаю текст слишком быстро, потому как в моей голове вдруг начал выделять самые “острые” моменты этих записей почти оживший, хриплый голос самого Баркера: “Я смотрел на неё и не верил в свои подозрения… Я говорил себе: “Не может быть, чтобы наделенное душой человеческое дитя росло и воспитывалось среди клонов”, “…Я узнал правду. И пришел в ужас…”, “Они растили человека среди клонов. Как Маугли в среде диких животных — человеческого детеныша среди волков…”, “…грубое нарушение прав человека. Кто сможет отстоять, а отстояв — защитить?..”, “…Вспоминаю, что почти сразу распознал в её глазах не одну, а целый всполох искр, свидетельствующих о живущей в ней, человеческой душе…”, “…они держат их запертыми в шкафах, унизанными гвоздями”, “…расходный материал…”, “У меня есть чёткий план побега. Да, я решился: я помогу ей бежать. Я уже купил для неё одежду, укомплектовал сумку. Я вывезу её из Миррор в багажнике своего автомобиля…”, “…Я не уберег свою семью. Потерял жену и дочь, потому что погнался за войной, принесшей мне только разочарование и неисчерпаемую скорбь…”, “Не знаю, как попрошу у неё прощение за то, что не разобрался раньше, за то, что мог раньше догадаться, а догадавшись — раньше начать разбираться, раньше найти её и вытащить её из пыточной, из этого проклятого места… Но я спасу её. Иначе вся моя жизнь как будто зря…”.

Записи оборвались. Моё сердце колотилось так громко, что я почти оглохла. Он писал о клоне. О девушке-клоне. Но он ни разу – ни единого раза! – не упомянул имя клона, о котором писал, как о “человеке с душой, росшем, как клон”! Как звали того клона?!

Я начала быстро пробегать глазами по тексту: ни единой цифры, ни единого намека на номер клона, на что-то, хотя бы отдаленно похожее на имя – ни единого идентификационного намёка!..

Маугли!

– Кто такая Маугли?! – прокричала я, вскочив на ноги и резко обернувшись в поисках всезнающего Брэма, способного мне объяснить, кажется, всё на свете, но его здесь всё ещё не было…

Из блокнота, который я продолжала удерживать в правой руке, вдруг что-то выпало: плотный листок шлепнулся на пол. Вместо того чтобы нагнуться за ним, я начала резко трясти блокнотом в надежде, что из него ещё что-нибудь вывалиться – хотя бы номер клона, записанный малюсенькими циферками! Я разберу, я смогу разобрать, даже если будет записано точками!.. Азбукой Морзе!.. Брэм ведь будет знать такую азбуку?!.. Как её расшифровать?! Но ничего… Ничего больше не вывалилось – блокнот был безнадежно пуст. Я отбросила его на диван, нагнулась, села… Перевернула бумажку не прочитав слова на ней и увидела. Почти что себя. Но… Это точно была не я. Лицо, безусловно, идентично моему: мой разрез глаз и цвет глаз, мой нос, мои скулы, мои губы, мои брови, но… Что с волосами?! Длина не достигает даже плеч, а цвет… Синий. Я никогда так не выглядела! И тем не менее, девушка на фото словно я…

Меня словно громом поразило: ОРИГИНАЛ!!! Это ведь мой оригинал! Ну да, конечно, ведь я никогда не была с такими волосами, да еще фото сделано на фоне города, здания которого не похожи на Стокгольмские…

Я резко перевернула фотографию и наконец прочла подпись, явно оставленную рукой Джерома Баркера: “Катарина Зарр. Дата рождения: 31.05.20**”.

От прочитанного меня переклинило. Несостыковка. Грубая, ужасная, жестокая несостыковка… Все клоны намного моложе своих оригиналов. Это общеизвестный факт. Потому как клон не может быть создан в одно время с зачатием эмбриона своего оригинала, а значит не может родиться в одно время со своим оригиналом – сначала рождается клетка, потом из клетки воспроизводится клон. Может быть, эта девушка совсем не на много старше меня? Меня могли сконструировать из её клетки сразу после её появления на свет, но… НО ЧТО С ДАТОЙ ЕЁ РОЖДЕНИЯ?! Почему Джером Баркер записал датой её рождения дату моего прихода в этот мир?!

Глава 47

Все мои движения были быстрыми, хотя внутренне я старалась не спешить. Я оделась в свою старую одежду, которую так сильно надеялась выбросить уже сегодня, заплела привычный, высокий хвост с косами, и продела его через кепку, несколько минут погипнотизировала своё отражение в зеркале, привычно пытаясь рассмотреть в отражении своих глаз душу… Этого не может быть, но… Если это так… Как же это жестоко! И как оживляюще! Нет, это слишком… Слишком хорошо и слишком плохо одновременно. Такого не может быть.

Выйдя в главную комнату, я в который раз скользнула взглядом по циферблату настенных часов: без десяти час. Я могла бы подождать ещё чуть-чуть, могла бы дождаться возвращения Брэма, чтобы рассказать ему всё, но я и без того уже оттянула время, и… Вдруг он оттолкнёт меня? Испугается… Нет, Брэм точно не испугается. Но может убить меня одним лишь презрением к моей клоновской природе: одно дело говорить, что клоны “не так уж и отличаются от людей”, и совсем другое узнать, что клон вошел в твою жизнь. И если так, если он оттолкнёт меня, тогда у меня возникнет сразу две проблемы… Нет, лучше одну решить сразу. До того, как услышу от Брэма страшное – или всё же не услышу? Риск слишком высок…

Я решила выходить. Прямиком к Мортон. Пистолета у меня больше не было, но зато была уверенность в том, что в случае необходимости я прекрасно справлюсь и кухонным ножом – речь не об убийстве, нет, лишь об угрозе.

В этот момент я была на сто процентов уверена в том, что Мортон должна знать правду. Потому что если не она, тогда кто?

В какой-то мере я надеялась на то, что по пути к набережной столкнусь с Брэмом, но этого не произошло: я оглядывалась по сторонам, всматривалась в даль набережной, но знакомой, огромной фигуры Брэма нигде не видела. Решив, что так может быть даже лучше, я подошла к остановке и начала ожидать уже известный мне четырнадцатый автобус. Сначала пришел тридцать шестой, забравший с остановки группу детей, затем двадцать восьмой, забравший всех остальных. Я осталась на остановке одна, мой автобус, согласно информации, выдающейся электронным табло, должен был прийти уже через четыре минуты. В своём напряженном ожидании я старалась успокоиться, а заодно и заставить себя прекратить надеяться на сказочно-страшное, поэтому когда прямо передо мной остановился огромный автомобиль чёрного цвета, я не сразу обратила на него внимание. Поняла же, что стоило бы испугаться его – ведь на остановке разрешено останавливаться только городским автобусам, – когда напротив меня выросло сразу два громадных оригинала: один рыжий, второй бритоголовый – обоих я видела впервые в жизни. Прежде чем я поняла, что происходит, они скрутили мои руки и за пару секунд буквально втолкали меня в машину. Я не успела даже вскрикнуть: на лицо мне сразу же наложили тряпку со странным запахом, от которого я почти сразу потеряла сознание, успев заметить только то, что за секунду до моего полного выхода из строя на голову мне надели непроницаемый мешок.

Я начала возвращаться в сознание. На голове у меня уже не было мешка, перед глазами начали проявляться незнакомые очертания роскошно обставленного кабинета: мебель из отполированного дерева, много позолоченных побрякушек, тяжелые шторы, коллекционные книги в шкафу, политическая карта мира, большое окно, занавешенное матово-белым тюлем, за которым виднеется зелень: деревья, трава – я нахожусь на первом этаже?.. Между мной и окном массивный, огромный стол – намного солиднее того, что в Миррор был у Мортон. Я почти сразу осознала, что сижу на стуле… И что мои руки неестественно заломлены назад. Попробовав ими пошевелить, я поняла, что их скрепили веревкой, после чего перекинули за спинку стула таким образом, чтобы, пребывая в бессознательном состоянии, я не завалилась на пол.

Позади вдруг послышались шаги. Я сразу же замерла.

– Пришла в себя? – голос был мужским и скрипучим, старческим. – Мы здесь одни, так что на некоторое время можешь расслабиться, – он начал обходить меня слева, я повернула голову и сразу же хорошо рассмотрела говорящего. Это был старик с густыми, тщательно уложенными и полностью седыми волосами, высокий, жилистый, с голубыми глазами, одетый в явно дорогой, в чёрную полоску костюм, из-под которого проступал белоснежный ворот рубашки, подобранный тёмно-синим галстуком.

Обойдя стол, он сел в кресло, таким образом оказавшись прямо передо мной, и, упершись локтями в подлокотники, соединил пальцы обеих своих рук, после чего вдруг спросил:

– Знаешь, кто я такой?

Я впервые его видела. Но что-то в нём было такое, что смутно намекало мне на то, что мы могли быть знакомы, хотя я и была уверена в обратном.

Естественно я не собиралась отвечать. Я его не знала, но при этом против своей воли сидела перед ним связанной. К моему горлу вдруг подступил ком… Неужели… Меня схватили, потому что вычислили, что я клон? Попробуют разобрать? Уже сегодня?.. Нет. Нет-нет… Я ведь только… Нашла Брэма…

Я попыталась обуздать свои нервы. Закусила щеку изнутри. Все мои догадки – только догадки. Нужно узнать наверняка…

Так и не дождавшись от меня ответа, продолжая смотреть прямо в мои глаза, которые я упрямо не собиралась отводить в сторону, старик решил продолжать говорить:

– Я Хонас Зарр, бывший и, надеюсь, уже в следующем году будущий президент этой замечательной страны.

От услышанного у меня перехватило дыхание – меня нашло шведское правительство, а значит, на меня охотились, чтобы завершить мой разбор на органы! Но моё внимание вдруг резко перетянуло на себя имя этого оригинала: Хонас Зарр. Мою точную копию звали Катарина Зарр – по крайней мере, именно это имя было написано на не моей фотографии, которую я нашла в дневнике Баркера!

– Хочешь узнать, как я тебя нашел? – понаслаждавшись моей растерянностью, продолжил скрипеть голосовыми связками Зарр. – По глазам вижу, что хотела бы… Я нашел тебя благодаря завышенному самомнению нашей общей знакомой Марисы Мортон. Прошлой ночью она позвонила мне, глупо полагая, будто ей хватит сил шантажировать меня. Она попросила за своё молчание относительно твоего существования десять миллионов долларов. Для меня, конечно, столь смешная цифра – сущие пустяки, но не для такой скряги, какой была Мариса Мортон… Да, ты не ослышалась, я сказал “была”. Вчера вечером её соседи нашли её тело подвешенным к потолку её собственного дома, представляешь? И это молчание обошлось мне на девять миллионов, девятьсот девяносто тысяч долларов дешевле, чем она мне предлагала. Выгодное вложение, с этим не поспоришь.

От услышанного я вся мгновенно похолодела. Что он только что рассказал мне?.. Что Мариса Мортон мертва?.. Нет. Он рассказал мне о том, что он убил её! Причем таким жестоким образом… По моей коже непроизвольно разбежались недобрые мурашки. Тем временем старик продолжал говорить ужасающе спокойным тоном:

– Весь Стокгольм уже знает о том, что Мариса Мортон не справилась с последствиями того кошмара, который постиг Миррор. Но ты ведь и сама знаешь, что там произошло: страшный пожар. Ужасный пожар. В результате которого ты должна была кануть в Лету. Поэтому Мортон удивила меня, сообщив мне новость о том, что ты всё ещё продолжаешь оставаться живее всех живых. Каким образом? – старик прищурился. – Поделишься опытом?

Я не собиралась делиться с ним. Ничем. Но надеялась продолжать черпать информацию:

– Кто такая Катарина Зарр? – мой голос прозвучал с лёгкой хрипотцой – в горле сильно пересохло.

– Откуда ты знаешь о Катарине? – старик прищурился ещё сильнее. Я решила молчать. Он вновь решил снизойти до предположений: – Скорее всего, тебя просветила пресса, обещающая шуметь на тему Катарины ещё долгое время. Надеюсь, эта шумиха в итоге поможет мне добиться президентского кресла, а не наоборот… Жаль только, что Катарина подвергла нашу семейную легенду о том, что Зарры живучие, серьёзному сомнению. Может быть, это не станет серьёзным уроном для исторической составляющей нашей семьи, но всё же… – Он резко замолчал, а потом вдруг ещё более резко выдал: – Катарина Зарр – моя дочь. Младшая. А ты… – Он снова замолчал. Он знает, что я клон, ведь очевидно, что именно по его воле была клонирована его дочь… – А ты моя старшая дочь. Вы обе появились на свет в один день, с разницей в семь минут. Две девочки, близняшки.

Кажется… Я испытала… Мгновенный шок.

Что…

Что это такое он только что сказал?.. Мороз – это день?.. Красный – это доломит?.. Клон – это человек?.. Несостыковка. Поломка. Ч… Что?..

Перед глазами вдруг возник призрак моего последнего диалога с Мортон:

“– Думаю, Вы сильно ошиблись. Думаю, у меня всё же есть душа.

– Ты единственная из Миррор, кто якобы чувствовал в себе душу. И это как раз доказывает, что мы не ошиблись: у клонов нет души.

– Вы только что поспорили с самой собой…”.

Она вовсе не спорила с собой и не противоречила себе. Она знала! Она знала, что я… О, нет! Это слишком… Слишком для того, чтобы быть правдой… Я – человек?! Оригинал?! Во мне есть душа?!

Я могла бы почувствовать восторг, если бы передо мной не предстала во всём своём величии вся глубина этого кошмара…

– Ты и Мортон… – мой голос продолжал скрипеть из-за пересохшего горла. – Кто ещё знал?

– Только я и эта старая стерва и знали.

– Ты отдал приказ разобрать меня на органы? – я даже не подумала для начала уточнить тот момент, что прежде всего он что же, ЗАСУНУЛ РОДНУЮ ДОЧЬ В КРУГЛОСУТОЧНУЮ ПЫТОЧНУЮ НА ЦЕЛЫХ ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ?!

– Видишь ли, твоя сестра погибла. Разбилась, вылетев из окна седьмого этажа моей резиденции. Я сразу же подумал о том, что мог бы сымитировать её выживание, таким образом вытащить тебя из Миррор в социум, но не получилось: на месте происшествия было слишком много свидетелей, смерть была мгновенно зафиксирована, фокус с воскрешением не удался бы, даже если бы я очень сильно постарался, да и у меня не было гарантий того, что ты окажешься не такой же строптивой, какой была Катарина. В общем, мы упустили возможность заменить Катарину тобой: информация о её смерти с подтверждающими фотографиями моментально просочилась во всемирную интернет-паутину, после чего следующей самой большой опасностью для моей политической карьеры стало твоё чисто гипотетическое, но несомненно возможное и обязательно внезапное возникновение на публике. Ведь общество не знает и не должно узнать о том, что у меня, оказывается, есть ещё одна дочь – точная копия первой. Поэтому я решил поступить благородно: чтобы твоя жертва не стала такой же напрасной, какой была жертва Катарины, я дал старт процедуре твоего полного разбора в пользу благотворительности – решил пожертвовать все твои органы государственной клинике, в фонд защиты малоимущего населения, нуждающегося в срочных трансплантациях.

– Все родители оригиналов такие подонки? – в моём голосе прозвучал холодный металл.

– Не все, – старик неожиданно улыбнулся, однако его улыбка оказалась ожидаемо неприятной. – Я такой же исключительный, как и ты, как и Катарина. У нас всех очень интересные биографии. Особенно у тебя. Не находишь?

У меня была сестра. Настоящая сестра – не клонированная, не выведенная в пробирке, не выдуманная, а такая… Такая… Которая настоящая!!!

– Что случилось с Катариной? – металл в моём голосе продолжал нарастать в своей силе.

– Мы никогда не ладили. А в последние годы совсем рассорились. Она во многом винила меня: утверждала, что я душу её свободу, что пытаюсь контролировать каждый её шаг, что не оставляю ей личного пространства… Это всё, конечно же, правда. Вот только я предчувствовал, что всё так закончится, поэтому и предохранял её жизнь…

– Как закончится? – кажется мои глаза стремились прожечь мерзавца насквозь, пока я задавала свои вопросы через сжатые зубы. Что он сделал с ней?! Что он сделал с моей сестрой?!

– Это был несчастный случай. Так и знай. Для всех она просто сорвалась и выпала из окна – даже не самоубийство, нет, потому как самоубийство навредило бы моим политическим планам…

– Если она хотя бы на один процент была такой же, какой являюсь я – ты ни за что бы не увидел её самоубийства!

– Вот-вот… Это и не было самоубийство. Просто выпала из окна.

– Что произошло на самом деле?

Он тяжело вздохнул:

– А ты проницательна. Проницательнее Катарины будешь, – при этих словах старик в который раз неприятно сощурился. – Она вернулась из продолжительных каникул, проведенных в Альпах. Я почти сразу заметил, что с ней что-то не так, и как только заметил, верно установил, что виной её состояния являются наркотики… Её психологическое состояние пребывало на грани срыва. Мы сильно повздорили. Она много кричала. Я хотел, чтобы она наконец заткнулась. Не навсегда, конечно, но хотя бы на время того рокового диалога. Поэтому я, не жалея силы, врезал ей пощечину, а она не устояла на ногах и завалилась в открытое окно. Повезло, что она упала на ту щеку, по которой я ударил – удар об асфальт превосходно замаскировал стороннее вмешательство.

Ч.. Что?..

Что?..

– Она ведь была твоей дочерью… – Сквозь зубы процедила я, не понимая, как он может так хладнокровно говорить об убийстве собственного ребёнка! Я, не знавшая всех клонов поголовно, переживала уход каждого из них в сто крат сильнее, чем он переживал о смерти своей дочери и своей души, непосредственной причиной гибели которых являлся он сам! Да он вообще не переживал из-за этого!..

Я начала предпринимать незаметные попытки высвободить руки…

– Да, Катарина действительно была рождена от моего семени. Как и ты, – старик вцепился в меня взглядом хищной птицы, обещающей вонзиться в плоть своей жертвы мертвой хваткой. В данном случае мишенью являлась я…

– Кто мать?

Мать… Сестра – это замечательно. Но мать – просто чудесно. Ведь так? Ведь в таком случае получается, что меня выносили вовсе не пробирки, капсулы и инкубаторы, а живой человек – оригинальная, обладающая одухотворенным, чудотворным живым телом, самая настоящая мать…

– Оу, история твоей с Катариной матери очень интересная, хотя и трагическая.

Я закусила губу. Кто бы сомневался. Очевидно, всё, чего касается рука этого человека, обрекается на погибель. А ведь для того, чтобы произошло зачатие, ему нужно было коснуться какой-то женщины, но… Но, пожалуйста, невидимые силы, пусть хотя бы она окажется живой! Не могу же я быть единственной выжившей! Или… Всерьёз не могу, а потому уже скоро и не буду являться таковой?!

– Ваша мать была женщиной необычайной красоты: высокая, сероглазая, каштановолосая. Ты с Катариной многое унаследовали в своей внешности именно от неё, а остальное, нужно полагать, от родственников по той же линии. Её звали Одеттой, по своему происхождению она была англичанкой. По счастливой для меня, но трагической для неё случайности, она получила место секретаря в моём офисе. В красоту этой женщины было невозможно не влюбиться. Однако красота эта была непреклонной. Я ухаживал за ней совершенно безответно на протяжении целых трёх месяцев, по истечении которых не выдержал: сорвался и изнасиловал её в своём собственном самолёте, на пути из Штатов в Европу. Я так сильно желал её, что даже не думал о предохранении, поэтому траекторию того полёта пришлось существенно скорректировать: мы развернулись и в итоге приземлились на моём личном острове. Дальше всё было как в тумане, я буквально сошел с ума от жажды обладания этой женщиной, которая, в свою очередь, испытывала ко мне ровно противоположные чувства. Произошла трехнедельная изоляция – мой самый продолжительный выпад из политического влияния, самый большой риск краха карьеры, являющейся смыслом моей жизни, но я не мог устоять перед желанием владеть Одеттой. На протяжении трех недель я брал её против её воли столько, сколько желал, на острове, на котором никого, кроме нас, и не владеющей шведским или английским языками малочисленной прислуги, не было. Потом я улетел, оставив её заложницей на острове. Думал, что вернусь через месяц, но задержался на четыре месяца, а когда вернулся, увидел её округлившийся живот. Я сходил по ней с ума, обожал её, я мечтал только о ней, не считая всегда бывшей у меня на первом месте политической карьеры, я умолял её… Да, я умолял её полюбить меня: стоял перед ней на коленях, не тронул её и пальцем после того как узнал о её беременности, предоставил ей всё самое лучшее на те почти восемь месяцев, что она провела на острове, подписал официальное обещание не забирать у неё детей… – На этом моменте рассказчик прикрыл глаза, а я чуть не подскочила от услышанного. Она хотела оставить нас себе! Несмотря на то, каким образом мы у неё появились! Она желала оставить меня и Катарину! Значит, она уже тогда любила нас?! Меня любила мать?! – Она так и не смогла полюбить меня, – его голос вдруг захрипел ещё сильнее. – Даже ни разу не позволила коснуться своего растущего живота. Моя первая в жизни, случившаяся в серьёзном возрасте, единственная за всю мою жизнь любовь осталась безответной. В ночь, когда у неё начались роды, была сильная буря, доктор не смог прибыть на остров с материка вовремя… – Он так и оставил её своей узницей?! – Я приехал спустя четыре дня, когда буря успокоилась и всё было кончено. Одетта была мертва. Прислуги сказали, что она скончалась спустя шесть часов после родов, успев дважды покормить вас своей грудью.

Меня кормила грудью моя мать! У меня была моя… Моя… Она бы выжила! Если бы рожала в клинике!.. Катарина бы не умерла, если бы её не убил этот человек!..

– Несмотря на то, что ваша мать была безродной сиротой, которую даже хоронить было некому, кроме меня, любившего её до безумия и также давно оставшегося без единого родственника, она, безусловно, была уникальной женщиной, сумевшей соединить в себе красоту и ум.

Никаких дедушек и бабушек, близких и побочных родственников, только мать и сестра?.. И этот человек. И я. Худший кошмар в моей жизни! Даже шкаф с гвоздями не выглядит так ужасно на фоне этого зверства!

– Почему ты решил избавиться только от одного ребёнка? Почему не избавился от двух? – крепление на моих запястьях как будто начало едва уловимо поддаваться.

– От двух? Ну уж нет… Я любил вашу мать, а вы обе были так похожи на неё. Я не хотел лишать себя памяти о единственной любви своей жизни. Но и не мог оставить вас двоих. В те годы я только продвинул и впоследствии на протяжении целого десятилетия удерживал в этой стране политическую идею “Одна семья – один ребёнок”, согласно которой за имение второго ребёнка семья платила в государственную казну баснословный налог. Потому я и не мог оставить себе двух детей – чтобы не навредить своей политической репутации. Когда вы появились на свет, вашей матери было только тридцать лет, в то время как мне уже исполнилось пятьдесят два. И вот без десятилетия старик заводит себе детей, да ещё и двух, при этом являясь автором уже действующей политической концепции “Одна семья – один ребёнок”. Столь бездумный поступок наверняка подорвал бы мою карьеру. Я не мог рисковать в этом вопросе. А потому сделал выбор. Подойдя к колыбели, я попробовал взять старшую девочку на руки, но она сильно забрыкалась, как будто так же, как и её мать, не захотела, чтобы я касался её. Вторая же девочка спокойно восприняла моё прикосновение, хотя впоследствии и проявила тот же безжалостно непреклонный характер, который сразу же продемонстрировала её сестра и которым, безусловно, обладала их мать. Таким образом я забрал себе младшую, назвав её Катариной, в честь второго имени Одетты, а старшую оставил без имени и отослал в Миррор, который, между прочим, до сих пор являлся одним из моих величайших достижений в политике.

ОН ЧТО ЖЕ, ЕЩЁ И К СОЗДАНИЮ ЭТОЙ ДУШЕГУБКИ ПРИЛОЖИЛ СВОЮ СМЕРТОНОСНУЮ РУКУ?!

Нет! Нет-нет-нет!.. Я не могу быть дочерью этого существа!.. Он ведь хуже всех монстров, которых мне когда-либо доводилось знать! Хуже Роудрига, хуже Мортон, хуже всех наставников, хирургов и лаборантов Миррор вместе взятых! И я – его дочь?! Но ведь не только его! Ведь ещё была женщина, наверняка очень хорошая, раз после всего случившегося с ней, она всё равно хотела оставить меня с сестрой себе, раз так и не позволила этому чудовищу коснуться своего живота, в котором мы формировались из её яйцеклетки!

– Согласись, тебе незачем жить, – он вцепился в меня взглядом, и я поняла, что с этого момента начинается его смертоносный танец. – У тебя нет матери, – мои мысли закричали: зато у меня есть душа! – у тебя нет сестры, - зато у меня есть душа! – у тебя нет любящего отца или хотя бы такого отца, которого смогла бы полюбить ты, – зато у меня есть душа! – у тебя больше нет того мужчины с яхты.

Ч… Чт.. О… Что?.. Что-что он сейчас сказал?..

Мои почти освободившиеся руки замерли.

– Удивлена? Естественно я не мог оставить его в живых. – Мои мысли завопили: КУДА ЭТИМ УТРОМ ПРОПАЛ БРЭМ?! – Не сомневайся, этого человека уже нет в живых. Но его яхта была весьма привлекательной: бело-синяя, не большая и не маленькая, уютная, должно быть… – Он знает, что яхта окрашена в бело-синие цвета! Он знает! – Я послал за ним клона. Не удивляйся, в первые годы Миррор выращивал клонов именно в военных целях. Так было до двухтысячного клона. Мой трудяга – клон 1650. Исправный, рабочий, киллер, забравший не один десяток душ без единого промаха.

Мысли снова зашевелились: клон тысяча шестьсот пятьдесят. Естественно я не могла знать этого клона – слишком маленькая цифра, он один из первых, “ушедших” задолго до моего появления на свет, но… Но откуда я знаю?! Где слышала?!

И вдруг перед глазами высветилась картинка: под партой, под которой я часто засыпала и под которой застала ставший знаковым для меня разговор Мортон с Перссоном, были вырезаны имена клонов: 1650+1701! Значит, не все первые клоны ушли? Значит, кто-то из них стал… Убийцей?

Без… Единого… Промаха…

Нет… Только не Брэм… Только не Брэм! Только не он! Пусть меня, к общей куче трупов, составленной этим человеком, к моей матери и сестре, но не Брэма! Нет! Только не его!

– 1650 уже убил твоего друга. Теперь, – сказав “теперь”, он вдруг выдвинул полку в своём столе и в следующую секунду, совершенно неожиданно, в его руках материализовался чёрный пистолет! Похожий на тот, которым владела я, только чуть меньше. Он положил его прямо перед собой, по центру стола, и при этом отодвинулся на своём кресле чуть дальше, как будто давая мне понять, что до момента, когда в мою голову войдёт пуля, ещё остаётся немного времени. Я чуть не заулыбалась из-за нахлынувшей на моё подсознание истерики: ведь ещё совсем недавно я сама точь-в-точь таким же образом собиралась убить! Так вот я в кого, значит?! Нет! То было другое! То было слепое желание отомстить за пережитые муки, а не желание убить ради мнимой выгоды! Нет, я никого не убила и не убила бы! Я поняла, что способна на многое, но только не на мерзость! Я – совсем не он!

Старик сдвинул брови, встретившись с моим рассеянным взглядом:

– Это оружие особенное – при помощи его я, будучи в твоём возрасте, собственноручно убрал своего первого конкурента. Теперь… Нужно убрать и тебя. По большому счёту, тебя вообще не существует. Просто этот факт должен остаться незыблемым. Никто не должен даже заподозрить, что ты существовала, не то что все эти годы являлась обитательницей Миррор. Сам факт твоего существования рискует испортить мою политическую карьеру, которая сейчас находится в самом расцвете своих сил – понимаешь? Мой рейтинг на сегодняшний день – пятьдесят шесть процентов! У ближайшего ко мне конкурента всего двадцать три процента. В следующем году я, безусловно, вновь стану президентом этой страны и вновь запущу свои лучшие проекты: “Одна семья – один ребёнок”, “Миррор”, быть может даже ещё раз в своей жизни соблазнюсь красивой женщиной, но на сей раз не повторю ошибку с потомством… Не бойся, я не сделаю этого собственными руками. Мне более чем хватило опыта с Катариной. Да и мой кабинет – не лучшее для этого мероприятия место. Этот пистолет для моего телохранителя, в данную минуту стоящего за дверью этого кабинета. Я попросил его не входить, пока не призову его, а призову его я после того, как хорошенько объясню тебе, что ты должна будешь сделать дальше. Так вот слушай, что ты сейчас сделаешь: как только мой телохранитель войдёт в эту комнату, ты пойдёшь за этим человеком даже не думая сопротивляться, в конце концов, в его руках будет заряженный пистолет…

Моя правая рука высвободилась так резко, что я подскочила одновременно всем телом и, прежде чем Зарр сам успел понять, что именно происходит, пистолет уже был в моей правой руке. Сыграл элемент неожиданности. Сыграла ловкость, присущая молодости – я оказалась быстрее старика, к которому пистолет лежал всё же ближе…

Он неожиданно, сразу же засмеялся. Очень громко. А я вдруг заметила, что моя вытянутая вперед вместе с пистолетом рука предательски сильно трясётся. Эта тряска, столь сильная, стала для меня такой неожиданностью, что я в буквальном смысле начала ощущать, как холодеет моё нутро. Старик продолжал захлебываться смехом:

– Ха-ха-ха!.. Пристрелишь меня, одиннадцать тысяч сто одиннадцать? Только для начала реши, за кого именно желаешь отомстить. За мать? За сестру? За друга?

Мать и сестру я не знала… Уже только за это незнание я могла бы… Но Брэм… От одной только мысли о том, что он забрал у меня Брэма, у меня темнело перед глазами – это отчаяние было ни с чем не сравнить.

Я щелкнула предохранителем. И смех умолк… Он испугался. Естественно он испугался, ведь он жаждет жить, чтобы стать президентом! У него есть цель в жизни! Мою же цель он многократно уничтожил! Он отобрал у меня целую жизнь: детство, мать, сестру, а теперь ещё и Брэма! За Брэма вообще не смогу простить… Может быть, даже не смогу оправиться, может быть, для меня всё уже кончено, может быть, Брэм и был единственной возможной надеждой для меня, а теперь, когда этой надежды нет, что мне остаётся?..

Я начала обходить стол… Старик медленно поднял ладони вверх. Он начал поворачиваться на кресле, не желая сводить с меня глаз… В эти секунды я видела настоящий страх в его глазах! В этих ужасных, кажущихся знакомыми, глазах чудовища!

Я остановилась… Резко вытянула руку вперед, на что старик вдруг затряс руками у своей головы и быстро, неожиданно крайне трусливым тоном выпалил:

– Убьёшь меня, и жертва твоего друга одиннадцать тысяч сто двенадцать будет бессмысленна!

От услышанного я окаменела, хотя и не поняла смысл услышанного.

– Что это значит? – из моего горла вырвался не мой, чужой, тяжелый голос.

– Вы с Катриной появились на свет на один день раньше моего клона! Всего на один день…

Моя рука резко прекратила дрожать. Ощущение было таким, словно я за одну секунду вся полностью, от кончиков волос до кончиков ногтей, обратилась в каменную глыбу.

Я родилась на день… Раньше? Но… Этого не может быть… Однако… Однако глаза… Меня словно молнией поразило: на меня, из-под белёсых бровей старика, смотрели его глаза! Глаза 11112!!!

Распознав мой шок, старик заулыбался до ушей уродливой улыбкой убийцы:

– Так изменился за свои годы? Да ладно тебе… Неужели ты сразу не разглядела во мне его черты? А казалась такой проницательной… Так что же, сможешь убить своего лучшего друга? И зря все его жертвы: пересадки вен, почки? С тобой сейчас, в какой-то мере, говорят части твоего лучшего друга – его почка отлично прижилась, и давно не была к тебе так близка, как сейчас…

Он не успел договорить. Продолжая оставаться каменной глыбой, я сделала выпад…

Сначала я со всей силы врезала рукояткой пистолета чуть выше его левого виска. Он сразу же издал стон, но сознание не потерял. Поэтому я схватила его за волосы свободной левой рукой и вновь вложила всю силу в своё следующее действие – с размаха врезала его башкой по краю стола!..

Треск был таким, что я решила, будто сломала ему шею или проломила череп, и что, услышав такой треск, в кабинет непременно войдет телохранитель, который якобы в эту секунду стоял за дверью, находящейся, впрочем, на приличном расстоянии, чтобы всю эту возню можно было расслышать. И всё же первым делом я выставила руку вперёд, таким образом наставив пистолет на дверь. Досчитала до десяти, но ничего не произошло. И тогда я решилась перевести свой взгляд на Зарра, почти всем своим телом завалившегося под стол… Вдоль всего его бледного лба, испещренного горизонтальными морщинами, уже успел проступить кровавый потек, над виском сгустилась кровь… Он не подавал ни единого признака жизни.

Глава 48

В Стокгольме я оказалась поздним вечером, когда сумерки уже сгустились в темноту. Я не верила в то, что добралась до этого города, не верила в то, что уже через полчаса вышла на набережную…

В голове у меня всё было затуманено, в ушах стоял неестественный звон. Я пыталась не думать о том, что могло случиться с Брэмом по моей вине, но вновь и вновь представляла ужасное… Если бы не я, Хонас Зарр не послал бы за душой Брэма клона-убийцу… Я так сильно виновата!..

Я не убила его. По крайней мере, перед тем как очистить пистолет от своих отпечатков пальцев и выпрыгнуть в окно, я нащупала в сухом запястье старика учащенный пульс. Его лоб от виска до виска налился кроваво-синим цветом – я явно приложила его достаточно крепко, чтобы он ещё долго оставался в бессознательном состоянии.

Выпрыгнув через окно, я оказалась на зеленом газоне и сразу же поняла, что нахожусь за городом – вокруг только двухэтажные частные дома, выглядящие крайне роскошными и стоящие в отдалении друг от друга. Увидев коричневую машину, проезжающую по дороге мимо, я бросилась к ней. Мне несказанно повезло: за рулем оказалась молодая женщина, красивая блондинка с голубыми глазами, и притом плохо владеющая как шведским, так и английским языком. Впрочем, я смогла быстро объяснить ей, что мне нужно в Стокгольм, а она, к моему великому счастью, как раз направлялась в этот город. Женщина согласилась подвезти меня. Я разместилась на пассажирском месте сбоку от неё и в зеркале заднего вида вдруг увидела на заднем сиденье девочку лет двух, сидящую в странном кресле и немного похожую на любезную женщину.

Владелица автомобиля сразу же принялась говорить на ломанном шведском. Она рассказала, что в Швецию приехала всего полгода назад из Франции, вместе с мужем-шведом, их общим ребёнком и новой кошкой. Также она рассказала, что в этой стране она почти ничего не знает, что дом в этом замечательном месте они приобрели всего две недели назад, что они ещё даже не познакомились со всеми своими соседями… Она болтала и болтала, и болтала, явно радуясь шансу потренировать на мне своё слабое знание шведского языка, я же в ответ пыталась быть вежливой и не вызывающей подозрений, поэтому улыбалась через зубы, пока внутри меня разрывались снаряды: я боялась погони, боялась смотреть в зеркала заднего вида, боялась каждой обгоняющей нас машины – эта женщина вела автомобиль так медленно! – но больше всего я боялась Стокгольма… Боялась пустой яхты Брэма или… Не пустой, а… А вдруг я увижу его таким? У… Убитым…

Нет, только не Брэм! Только не он!.. Он такой хороший человек! Других таких нет! Не существует!..

Я ведь не переживу такого. Нет, я точно не переживу. У меня разорвётся сердце, я утоплюсь – достаточно будет просто спрыгнуть в воду, я ведь не умею плавать… Всё будет кончено быстро…

На дрожащих ногах, быстро шагая по набережной, в воображении я вырисовывала своё самоубийство в мельчайших подробностях, как вдруг вспомнила о том, что человеческим душам нельзя самоуничтожаться, чтобы после смерти не попасть в пекло… Я где-то такое слышала, кто-то так говорил…

В МОЁМ ТЕЛЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ОБИТАЕТ ЖИВАЯ ДУША?! Я – САМЫЙ НАСТОЯЩИЙ ОРИГИНАЛ?!

…Я резко остановилась перед тем самым мостом, ведущим к яхте… Мои руки, мои ноги – вообще всё моё тело страшно дрожало, лёгкие задыхались… В голове начали всплывать картинки прошлого:

“ – Ответьте, почему Вы были так избирательно жестоки по отношению к 11112?

– Потому что он был клоном человека, которого я ненавижу, человека, из-за которого я сделала аборт и не родила своего второго ребёнка.

– Оригинал 11112 был Вашим мужем?

– Хуже. Он был мне никем. Но это не помешало ему забрать у меня счастье”.

Мортон знала, кто стоял за политической идеей “Одна семья – один ребёнок” – тот, кто дал ей главную должность в Миррор, потому что Миррор также был его проектом…

…Я всю свою осознанную жизнь считала своим лучшим другом клона своего биологического отца, сначала приговорившего меня к изоляции, а затем к расчленению…

…Изъятия моих органов, мой уход по воле моего оригинала и сам мой оригинал – я думала, что это полный список моих страхов. Получается, не полный… Получается, я всю свою осознанную жизнь боялась саму себя, потому что, не подозревая о том, являлась своим же оригиналом. А ведь правда, ведь на каком-то подсознательном уровне я всегда чуть-чуть боялась самой себя: своих мыслей, своих чувств – ведь они подсказывали мне, нет, даже давали мне отчётливое знание того, на что я способна…

…Я – не клон!

Я – оригинал!

Человек!

С душой…

У меня всё-таки есть душа… Тот самый неосязаемый артефакт, о владении которым я мечтала всю свою жизнь, всегда был внутри меня, а теперь… Узнав о том, что я не бездушна, я должна бы сходить с ума от радости, но… Я теряю что-то такое, о чем страшно даже думать…

Я поняла, что произошло непоправимое ещё до того, как дошла до места, на котором должна была стоять припаркованной яхта Брэма Норда. Это место зияло пустотой. Яхта исчезла… Вслед за своим хозяином…

Дойдя до края моста, я упала на колени… Коснулась ладонями и лбом деревянных досок, и тихо разрыдалась, потому что на крик не осталось душевных сил – я чувствовала, чувствовала свою душу! Чувствовала её страдания! Ощущала, как внутри меня она сначала перевернулась, а теперь принялась разрываться на мелкие, неровные, пульсирующие клочья…

Монстр, всю мою жизнь преследовавший меня, сделал полную, конечную для моего существования зачистку. Зачем я сбежала?.. Лучше бы дала себя пристрелить. А ещё лучше… Превратилась бы в пепел вместе со всем Миррор. Умри я тогда, и не встретилась бы с Брэмом, и он не узнал бы меня, и был бы жив, и привык бы к Рите, и его яхта осталась бы на плаву, и моя душа попала бы в рай… Зачем я сбежала? Как всё отменить? Как всех воскресить? Хотя бы… Хотя бы одного Брэма! Он ведь никак не был связан с моей историей! Он даже не был частью той семьи, из которой я вышла… Он был бóльшим, чем всё, что я до сих пор могла себе представить. Когда он успел?.. Я не знаю. Но он стал… Смыслом.

…Я разогнулась, вся в слезах, потерявшаяся, ненужная, губительная, бессмысленная… И, замерев перед чёрной водой, разлившейся передо мной мерцающим шелком, решила: хорошо, что я не успела научиться плавать.

Глава 49

Брэм Норд

Всё началось с того, что я увидел её. Она оборвала мои размышления на тему того, что же нужно завязавшему киллеру для счастья. Рут Каспер была “завязавшим” стрелком, выбравшимся из войны без единой царапины на теле, но точно не без царапин на душе. Ей всего сорок пять, а выглядит она на десять лет старше своего реального возраста, вместо нормального жилья вцепилась в хотя и немаленькую, но старую яхту бывшего мужа, оставившего ей это наследство перед уходом на ту же войну, с которой ему, в отличие от Рут, вернуться не повезло. Рут – одна из двух моих “постоянных” соседей по парковке у этого моста, так что периодически я захожу к ней, любезно соглашаясь послушать истории про ворчуна Стрёмберга, нашего второго “постоянного” соседа. На сей раз он обратился в полицию с просьбой “утихомирить пожилых дам, злоупотребивших шампанским”. Повезло, что за этой территорией закреплен Вилиам Улофссон, в противном случае у Рут могли бы возникнуть проблемы с просроченной страховкой, которую она собиралась восстановить только на следующей неделе…

Рут ушла в нижнюю каюту, среагировав на трезвон своего телефона, а я вышел на палубу, под тент, чтобы покурить и поразмышлять, что же мне нужно для счастья. В этот момент я и заметил эту девушку. Шла по мосту уверенно, однако неуверенно присматривалась к лодкам. Невооруженным глазом было видно: ищет место для ночлега. Она остановилась как раз напротив обители Рут, не очень удачно выбрав одну из двух лодок Стрёмберга. Возможно я бы не помешал, если бы не знал, какому персонажу принадлежит эта лодка, но я знал… Так что для начала решил прокашляться.

Девушка обернулась резко. И я сразу же хорошо рассмотрел её: густые волосы, собранные в высокий хвост, украшенный косами, курносый нос, большие глаза необычного цвета – серые, что ли? – пухлые губы… Нижняя губа слегка надтреснута у правого уголка. На первый взгляд: странный коктейль из самоуверенности и испуга. Сочетание несочетаемого. Хм…

Я решил начать:

– Ты хозяйка лодки?

– Да, – хотя и уверенным тоном, но всё же чрезмерно поспешно отозвалась девушка весьма красивым голосом.

Интересно.

Еще раз осмотрев незнакомку с ног до головы, я ещё раз задумчиво хмыкнул и сделал ещё одну затяжку сигаретой.

– Тебе стоило бы получше приглядывать за ней, – я ткнул пальцем мимо девушки, в сторону выбранной ею лодки. – Днище сильно прогнило. А ещё бывает шастают тут по ночам всякие колоритные личности, могут и заночевать в твоей лодке, если недосмотришь. – На эти мои слова она нервно моргнула своими красивыми, большущими глазами. Пожалуй, с этого момента я уже не смог скрывать свою искреннюю заинтересованность. – Как тебя зовут?

Получив от меня очередной вопрос, красавица снова зависла. А я, продолжая дымить, всё никак не мог прекратить думать: губу она случайно прикусила сама или эта трещина – результат нехорошего удара, нанесенного чужой рукой?

– Ариадна, – наконец, спустя целую бесконечность медленно тикающих секунд произнесла – своё ли? – имя девушка.

– И только?

Она растерялась, что было очевидно.

– Неон, – наконец выдала она.

Я обернулся и посмотрел на сильно мигающую голубым неоновым светом вывеску в виде слова Neon. Пригубил сигарету, сделал одну затяжку, выдохнул дым и, не смотря на свою интересную собеседницу, задал следующий вопрос:

– В честь барной вывески?

Её голос не дрогнул, хотя некоторое переживание в его владелице было заметно:

– Неон – химический элемент восемнадцатой группы второго периода периодической системы Менделеева, с атомным номером десять. Пятый по распространённости элемент Вселенной после водорода, гелия, кислорода и углерода. Простое вещество неон – это инертный одноатомный газ без цвета и запаха.

– А Ариадна в честь дочери критского царя Миноса и Пасифаи?

– В честь астероида.

– Так астероид ведь и назвали в честь этой самой Ариадны. – В ответ она лишь закусила нижнюю губу. – Должно быть, интересные у тебя родители, ребёнка таким именем наделить… – Было ясно, что имя, может быть, и настоящее, но фамилия точно в честь вывески. Она умна, это ясно, но в мифологии не шарит.

Погасив недокуренную сигарету, я ещё раз мельком оценил её внешние качества. Однозначно красивая. Как давно у меня не было женщины? Со времен Греции: темнокожая красотка с пышными формами “на час” была настолько горяча, что даже немного напрягла. Получается, больше года уже прошло… Пора бы и развязаться. Тем более, в этот момент передо мной стоял весьма недурной, нет, даже красивый повод для развязки. Ладно, если пойдёт со мной и будет не против, тогда устрою ей незабываемую ночь.

– Ну ладно, Ариадна Неон, если не хочешь составить мне компанию, тогда бывай. Кстати, хозяин этой лодки не очень хороший мужчина с откровенно скверным характером и, насколько мне известно, в его арсенале нет красивеньких дочерей.

Шаги за моей спиной послышались не сразу, но всё же послышались. Я обернулся и решил уточнить:

– Ты чего за мной идёшь?

– Ты сказал, что я могу составить тебе компанию. Только учти, – при этих словах она заметно сжала руки на лямках своего рюкзака, и в этот момент я впервые увидел перемотанные лейкопластырем костяшки её пальцев, – я умею драться.

Почему-то я не усомнился в правдивости этого её утверждения:

– И хорошо дерёшься?

– Хорошо.

– Хм… Ну ладно. Учту.

Мы дошли до яхты. Я открыл дверь и ещё раз обдал незнакомку продолжительным взглядом:

– Тебе ведь есть восемнадцать?

На первый взгляд она походила на совершеннолетнюю, но перестраховаться не помешает.

– Вчера исполнилось.

Вот ведь…

– Значит, восемнадцати лет тебе нет.

– Я же сказала, что вчера исполнилось восемнадцать.

– Паспорт покажешь?

Врёт или не врёт? Как же понять. В конце концов, с малолеткой связываться – себя не уважать, однако на вид она действительно может быть восемнадцатилетней.

– Не понимаю, почему для тебя так важен мой возраст? Я ведь сказала, что мне исполнилось восемнадцать как раз вчера.

– Врёшь?

– Нет.

Я всерьёз привёл её к себе с целью провести с ней незабываемую ночь, быть может даже несколько ночей, но всё пошло не по плану. При хорошем освещении я смог рассмотреть её получше: на лицо и вправду симпатичная, даже очень, по фигуре вроде как стройная, но из-за мешковатой одежды толком было не разобрать. Из серьёзных минусов: что-то с губой, что-то с кулаками – явно травмирована и, скорее всего, синяки найдутся и под одеждой. Увидев же, с каким аппетитом она начала есть яблоко, при этом стараясь скрывать свой откровенный голод, а после с не меньшим аппетитом угостилась бутербродом, я наконец окончательно убедился в том, что переспать с ней у меня не получится. Во-первых, всё же ей может быть и не восемнадцать, хотя я бы мог дать ей даже девятнадцать, во-вторых, она явно пострадала и устала, а напряженный секс далек от кайфа, на который я хотел бы рассчитывать. Особенно же сильно я начал надеяться на страстную ночь, увидев вблизи её большущие серые глаза, обрамлённые длинными ресницами – ничего себе, натуральная красота! Было бы здорово попробовать её на вкус, увидеть в бездонных глубинах этих глаз искру желания… Но пока что я видел в них и искры, и даже огонь, но с желанием запрыгнуть со мной в постель они точно никак не были связаны. Пришлось с разочарованием уйти в свою спальню в одиночестве, на всякий случай оставив дверь приоткрытой – вдруг всё же надумает и придет среди ночи? Говоря чистосердечно, я очень сильно рассчитывал именно на такое развитие событий: красотка приходит обнаженной ко мне в постель, а там, быть может, остаётся на дольше, чем всего лишь на одну ночь. Было бы здорово. Но этого не случилось. Девушка оказалась не только красивой и смелой, но ещё и умной, и вежливой. Ушла до того, как я успел проснуться, при этом забрав с собой немного продуктов и оставив записку в виде одного-единственного, но весьма весомого “Благодарю”. Стоило мне увидеть эту записку, как мне сразу же стало не по себе. Внезапно захотелось выйти на мост и даже пройтись по набережной – вдруг ещё недалеко ушла? Я так и поступил. Пошел гулять по набережной, но так и не встретил её. Зашел в продуктовый магазин, купил побольше еды, отчего-то начав надеяться на то, что эта сероглазая незнакомка ещё раз заглянет ко мне – ведь прошлой ночью ей был необходим ночлег, так может и этой ночью ситуация не изменится… Только вечером я словил себя на том, что продумал о ней целый день. И из-за чего? Из-за того, что не реализовал своё желание затащить её в постель? Нет, дело было не только в этом. Тут было что-то ещё… Её глаза. И её губы. Почему её красивая нижняя губа разбита? Что произошло с её перемотанными пальцами? С ней ведь определённо точно что-то произошло. Что же?

Глава 50

Брэм Норд

Вечером я снова не выдержал. Желая выкинуть незнакомку из головы, вновь вышел на набережную, под предлогом покупки забытых мной этим утром сыра и ветчины, и уже на обратном пути увидел её заходящей на мост, ведущий к моей яхте… Я чуть сигарету на прокусил. Неужели и вправду вернулась?

Я пошел за ней. Она шагала уверенно, но чем ближе подходила к моей яхте, тем медленнее становился её шаг. Подойдя же к яхте впритык, она с минуту мялась и переминалась с ноги на ногу. Я так надеялся, что следующим её шагом станет шаг на мою палубу, но всё произошло ровно наоборот: она уверенно развернулась, желая уйти в противоположную сторону, однако в этот же момент замерла, наконец заметив меня, стоящего в десяти шагах перед ней. Наши взгляды сразу же пересеклись и замерли. Серые глаза снова начали опасно гипнотизировать… Да кто же она такая?

– Ты сбежала, – утвердил я, начав разбирать пакет с продуктами. В следующую секунду обернувшись, я увидел на лице незнакомки такое напряжение, словно она уже собиралась пуститься в бега… Чего именно так резко испугалась? Что я там сказал… Сбежала. Неужели она откуда-то сбежала? Желал бы я прочесть её мысли или хотя бы угадать, каким тоном лучше с ней разговаривать. – Я о вчерашней ночи. Ты ушла не попрощавшись.

– Я оставила тебе слово благодарности, – она сдвинула свои ровные брови.

“Слово благодарности” значит. Вчера уже было что-то похожее, необычное, только связанное с фразой “достану из-под земли”.

Я взял упаковку клейких листочков и потряс ею так, чтобы она увидела запечатленное на ней слово “Благодарю”.

– Да, видел. Почерк красивый. – Она отчего-то продолжала выглядеть немного испуганной, и это при такой-то самоуверенности: снова пришла на яхту к неизвестному бородатому мужику. А эти её намёки на побои… Да нет. Не может быть, чтобы было подставой. Или?.. – Ты ведь не сбежавший из дома подросток? На вид тебе может быть восемнадцать, но не больше, – отбросив клейкие листы в сторону, я начал приближаться к ней. – Тебе точно есть восемнадцать?

– Исполнилось позавчера, тридцать первого мая. Я ведь уже говорила.

Тридцать первого мая. Мой день рождения двадцать первого мая. Неужели всё-таки подстава? Лучше проверить сразу.

– Ладно, теперь давай поговорим по-другому. – Я сделал стремительный выпад вперед и с лёгкостью прижал её спиной к двери. Схватив её за плечи, я начал с силой трясти её, при этом заглядывая в самую глубь её огромных серых глаз. – Кто ты такая?! Кто тебя послал сюда?!

Ничего не ответив, она резко врезалась обоими предплечьями мне в грудь, но и тогда мои руки не выпустили её. Она уже хотела смело ударить кулаком прямо в мой нос, но я уклонился. В следующую секунду она наступила мне на ногу, после чего всё же сбросила мои руки со своих плеч и сразу же попыталась открыть входную дверь, но я оттянул её назад за плечо, а приоткрывшуюся лишь на пару сантиметров дверь с грохотом захлопнул одной левой.

– Ладно-ладно, успокойся. Я просто проверял.

Тяжело дыша, смотря на меня снизу вверх округлившимися до предела глазами, она словно пыталась понять, чего я добиваюсь:

– Что проверял?

– Ты говорила, что хорошо дерёшься.

– И что же?

– Как для девчонки, скажем так, неплохо. – Теперь мне захотелось проверить её на испуг: – Однако изнасиловать тебя мне не составит труда. – От услышанного её лицо переменилось, но не так, как я того ожидал – не от испуга, а, скорее, от недоумения. – Ага, брови подпрыгнули – боишься?

– Не боюсь.

– Теперь вопрос: почему?

– Что такое”изнасиловать”?

От услышанного меня покоробило. Я сделал шаг назад и, продолжая смотреть в её лицо, начал пытаться понять… Она говорила серьёзно. Действительно не понимала… Но как такое возможно? Притом что отбивалась она отлично, хотя и неубедительно, как для засланного агента. При этом даже после произошедшей между нами стычки, которая скорее была нападением с моей стороны, она оставалась стоять передо мной и не торопилась совершить повторную попытку открыть дверь. Значит, откуда бы она ни пришла, идти ей некуда…

Я не знал, какие слова в этой ситуации подойдут лучше всего, поэтому спросил наобум:

– Хочешь есть? – Помедлив секунду, она всё же утвердительно кивнула головой. – Тебе нужен душ, а твоей пыльной одежде не помешала бы стирка, но что-то мне подсказывает, что в твоём рюкзаке не найдётся комплекта сменной одежды. Я угадал?

– Угадал, – она выглядела растерянной.

– Моя рубашка сойдёт?

Она окинула меня оценивающим взглядом:

– Слишком большой размер. Но на один раз может сойти.

Всё же я надеялся услышать от неё эти слова при других обстоятельствах, в гораздо более спокойной и интимной обстановке. Но это был даже не намёк. Она действительно говорила всего лишь об одежде. Что ж, может ещё передумает?

Что-то в этой девушке меня по-настоящему сильно цепляло. И дело было не только в её внешних данных.

В моей рубашке она утопала и оттого смотрелась особенно сексуально. Я старался не пялиться. Но всё же мой взгляд так и цеплялся за мокрые кончики её невероятно густых волос, касающиеся её приоткрытого декольте. Она не надела лифчик, и теперь я пытался понять, намёк ли это на то, что я могу надеяться увидеть её сегодня в своей постели, или у меня просто необоснованное сексуальное влечение? Ещё и ноги у нее оказались такими стройными…

Я поставил тарелку перед ней, специально отведя взгляд в сторону, чтобы случайно не зацепиться им за ложбинку её груди третьего размера:

– Сегодня скрэмбл с овощами. Небогато, но завтра будет вкуснее.

– Хорошо.

Её “хорошо” словно елей мне на душу пролило: значит ли её согласие, что и завтра она собирается ходить передо мной в таком соблазнительном виде? Хотя, при чём здесь соблазн? Просто быть здесь. Не обязательно в моей рубашке. Может быть мы вообще не потрахаемся. Такое предположение досадно, конечно, но а вдруг она так и не захочет? Даже больше, чем досадно… Очень досадно.

За этот вечер я отметил в своей гостье много странностей, помимо её сексуальности, крайне эпично подчеркнутой моей рубашкой, которую она столь невозмутимо надела на своё голое тело, о чём я никак не мог прекратить думать.

В своём имени она всё ещё как будто сомневалась. Некоторые слова, вроде “бродяжка”, она как будто впервые слышала, что наводило меня на мысль о том, что она может быть нелегальной мигранткой. Но если так, тогда откуда вдруг у неё такое хорошее знание языка и отличный акцент, чёткое произношение?..

Печенье она уплетала так, словно впервые в жизни ела сладость. Наблюдать за этим было так же приятно, как за её вздымающейся грудью.

На ночь я снова оставил дверь в свою комнату приоткрытой, в надежде на то, что она всё же придёт. Пару раз я попытался ей намекнуть на то, что между нами может быть “что-то интересное”, но она как будто в упор не поняла ни одного моего прозрачного намёка, хотя выражение её лица будто выдавало её попытки понять (вскоре я пойму, что эта её черта меня тоже притягивает).

Так и не дождавшись шагов в коридоре, я почти успел заснуть разочарованным, когда впервые услышал её ночной крик… С этого момента я понял, что секс с ней мне совсем не светит, даже если я закормлю её всеми видами романтических ужинов, на которые только смогу извратиться. В том, что она травмирована внутренне, я понял этой ночью, а с утра увидел ещё больше травм: на её оголенном плече сиял огромный фиолетовый синяк. Этой самоуверенной и при том наивной красоте кто-то определённо точно намеренно причинил вред. От этого осознания у меня знакомо свело зубы – захотелось прикончить зверя, вкусившего запретную кровь.

Глава 51

Брэм Норд

Я обычный мужик тридцати лет, живущий на подержанной яхте, отдающий должное уважение процессу приготовления вкусной еды, выпивающий в барах и на первый взгляд – надеюсь – кажущийся человеком, не имеющим тёмного дна, которое между тем есть у каждого. Кто-то хранит свои скелеты в шкафу. Мои же скелеты слишком далеки от аллегорического значения, чтобы их возможно было хранить в столь непрактичных местах. Да и шкафов понадобилось бы слишком много. Неудобно.

Сначала я хотел стать шеф-поваром. А потом стал самым невидимым киллером Скандинавии. Как так вышло? Достаточно просто: я выжил, а моя семья – нет.

Аутопсия установила точную причину смерти моей четырехлетней сестры, тридцатилетней матери и сорокалетнего мужчины, из дома которого мать планировала сбежать, но не успела. Мужчина застрелил сначала мою мать, затем мою сестру, после облил свой дом бензином, бросил спичку и выпустил пулю себе в висок. В это время восьмилетний я находился в другом конце города – в компании школьного друга продавал печенье, чтобы помочь матери с деньгами, с которыми у неё всегда были проблемы.

Спустя три дня после рокового пожарища меня забрали к себе в Швецию родители матери. Хорошие старики оказались. До сих пор не понимаю, почему мать разорвала с ними связь. Подозреваю, она была из числа импульсивных женщин, таких, которые склонны не просто делать ошибки, но жить ими. И всё же она была хорошей женщиной… По крайней мере, я запомнил её именно такой.

Мои дед с бабкой оказались гурманами и оттого любителями вкусной готовки: дед только выпекал, а бабушка была мастером на все руки. От них мне и передался интерес к приготовлению блюд, изучению рецептов, подбору вкусов и сочетаний специй… Они умерли с разницей в десять дней, незадолго до моего девятнадцатилетия. Я собирался поступать в колледж на специальность повара, копил деньги, должен был пройти экзамены в том году, но вместо этого похоронил стариков, разобрался со скудным наследством – всего лишь старый дом с четырьмя комнатами – и отправился бродить по миру.

Всего я казнил девятерых насильников. Выслеживал каждого отдельно. Никогда не работал на заказ – только по собственному соображению. Среди них были разные личности: зверь из трущоб, зверь из роскошного дома, бездомный зверь, зверь из палатки… Разные звери. Все замаранные насилием: кто-то избивал жену, кто-то девушку, кто-то детей, кто-то терроризировал целую семью… Больше всего запомнились первый, седьмой и девятый. Первый потому, что стал первым. Его молодую жену, мою ровесницу, доставили в больницу, в которую двадцатилетний я попал с вывихом запястья. Девушка едва была в сознании и, вяло ворочая языком, пыталась доказать доктору, что причиной переломов её руки и носа стало неудачное падение с лестницы. Медсестра досадующим тоном причитала о том, что муж этой девушки раз в три месяца привозит её в неотложку с перебитыми костями: падение с лестницы, падение с велосипеда, падение при попадании в яму, падение-падение-падение…

Я нашел этого человека. Тщательно перепроверил его: три месяца следил за его домом, сняв дом напротив – город был небольшим, все дома не выше двух этажей, а эти два дома вовсе стояли на окраине. Я искал стопроцентное подтверждение того, что он избивает свою жену, а между тем видел только его измены – когда его жены не было дома, он приводил в их общий дом других женщин. Подтверждение пришло в конце третьего месяца наблюдений: он за волосы выволок жену из дома и, размахивая ремнём, потащил её в сарай. Она смогла отбиться и сбежала.

На следующее утро зверя нашли мёртвым. Вскрытие установило отравление крысиным ядом. Якобы проблемный муж не выдержал своего ничтожного существования, а быть может и вины перед женщиной, у которой три месяца назад случился выкидыш из-за его побоев, наелся крысиного яда, запил его дешевым пойлом и помер в собственном гараже. Так начались мои девять лет хождений по чужим мукам.

Седьмой зверь был непрост. Богат и очень влиятелен, носящий маску идеального семьянина: жена и три совсем маленьких ребёнка, личный шофёр и пёс породы спаниель. Я заподозрил домашнее насилие, совершенно случайно столкнувшись с его женой в книжном магазине: она покупала книгу на тему внутрисемейного абьюза, на её запястьях проступали синяки. Узнать её домашний адрес было просто. В итоге я следил за её жизнью на протяжении целого года, пришлось даже установить в её доме скрытое видеонаблюдение – я представился электриком. Женщина была совсем молодой, запуганной, старающейся выглядеть “нормально”, рисовать для своего мужа “красивую семейную картинку”. Он же в ответ на её старания бил её по местам, которые удобно прикрывались одеждой, насиловал, обещал отнять у неё детей, угрожал запихнуть её в психушку – его богатство и связи предоставляли ему возможность реализовать все его угрозы. А у меня была возможность освободить его измученную жену, в глазах социума выглядящую такой счастливой, такой любящей…

Зверь любил отдыхать в принадлежащем ему загородном доме, в неизменной компании своей любовницы. Этот загородный дом стоял в красивом месте: лес на многие километры кругом. Я же со школьных времен любил длительные походы. Никаких машин – рюкзак за плечи и десять миль туда, десять миль обратно, с винтовкой и глушителем за спиной. Мне было достаточно всего лишь выхватить его прицелом посреди ночи в окне на первом этаже – он только закончил свои игрища с любовницей, отправившейся в ванную комнату, налил себе виски, подошел к окну… Один щелчок – и его жена больше не рыдает на полу ванной из-за полученных побоев.

От видеонаблюдения в его доме я, естественно, избавился заранее. Поэтому не узнал, как отреагировала на новость о сломанной клетке освободившаяся птица. Зато спустя три дня вернувшись из похода в дом напротив, я впервые увидел её свободно играющей со своими детьми на детской площадке – прежде они не могли позволить себе подобной роскоши.

Девятый зверь стал последним. Избивал родную дочь и её мачеху. Официальная версия: застрелился из собственного ружья на охоте. Я решил завязать на нём. Потому что увидел, как его двенадцатилетняя дочь с синим от побоев лицом и двумя выбитыми зубами разрыдалась из-за потери этого животного. Сначала я решил, будто это были слёзы облегчения, но она всерьёз горевала по тому, кто ежедневно колотил её. Да и тот факт, что этот изверг был из бывших копов, наделал немало шума, так что лучшего момента залечь на дно было не найти. Плюс ко всему прочему, до тридцати лет мне оставалось всего полгода, захотелось подумать о собственной жизни и перестать следить за чужими: первая освобожденная мной птица повторно вышла замуж и родила двух девочек, на семейных фотографиях выглядела счастливой; седьмая открыла собственный бизнес; девятые – мачеха с дочерью – переехали в большой город, завели двух котов. Остальные птицы тоже порхали: всего три решились снова выйти замуж, две решились рожать, четверо оставались без пары, две сменили страну, некоторые начали заниматься любимым делом, другие ударились в благотворительность, все не стесняясь демонстрировали в online-режиме счастливые картинки своих жизней… Я решил заняться своей. Вернулся в Швецию, разыскал Илайю, снова встретил Риту, которой сторонился со времён старшей школы – слишком жизнерадостная для такого, как я. Расскажи я ей о том, чем все эти годы занимался и на что жил, едва ли она сначала не упала бы в обморок, а после возвращения в сознание не сбежала бы в ошарашенном – в лучшем случае – состоянии. Однако разве бывают другие реакции, по-другому реагирующие на подобные истории девушки? Спустя полгода пребывания в Швеции я начал подозревать, что таких девушек не существует. Начал готовиться к одиночеству, свыкаться с мыслью о том, что секс без обязательств, которым я нет-нет да и перебивался до сих пор, может стать неплохим выходом из положения, и здесь вдруг появились эти большущие серые глаза, густые каштановые волосы-хвост-косы, любая еда ей вкусна, всё вокруг ей интересно, смотрит прямо на меня, в упор, но только… Ссадины на её теле – вопрос, мгновенно проникший под мою кожу.

Глава 52

Брэм Норд

Знакомство Илайи с Ариадной получилось интересным. Уже только потому, что мне не нравилось, как он пялился на неё, облачённую в мою рубашку и поглощенную своим знакомством с попугаем.

– Птица сказала слова! – она врезалась в Илайю, а затем в меня шокировано-восторженным взглядом. Её серые глаза буквально сияли, и сияние это вызывало внутри моей грудной клетки неприятный переворот – да за что же мне это?!

Птица вновь заговорила:

– Девушка. Девушка и Брэм. Девушка и Брэм.

– Скажи ему своё имя, – предложил Илайя.

– Ариадна.

– Брэм и Ариадна. Брэм и Ариадна. Ариадна и Брэм. Красивая девушка. Крррасивая, – птица как будто погладила одной лапкой прядь её распущенных и растрепанных после сна волос. От этого она так красиво заулыбалась, что я не выдержал и отвёл взгляд.

– Да уж, Брэм знает толк в красивых девушках, правда, Аро? – Илайя подмигнул своей птице с намёком, который оказался для меня неожиданно неприятным.

– Брэм знает, – мгновенно согласилась птица. – Брэм знает толк в красивых девушках.

Я по-быстрому выпроводил друга, не забыв обдать его красноречивым взглядом. Закрыв за ним дверь, я обернулся и вновь попал под действие серых глаз:

– Чего это он?

– Подумал, что ты моя девушка.

Ровная линия бровей моей собеседницы сдвинулась к переносице:

– Но это ведь не так.

От услышанного мне стало немного не по себе, поэтому я слегка поджал губы:

– Не так.

– Тогда зачем он так подумал?

– Не “зачем”, а “почему”.

– Почему?

– Хотя бы потому, что ты в моей рубашке и без штанов.

– И что в этом такого?

Я хотел ответить словами: “Потому что ты красивая, что невозможно не заметить”, – но вместо этого процедил другую цитату:

– Странная ты.

От услышанного она неожиданно сильно нахмурилась и как будто сжалась. Будто испугалась этого замечания. Будто какого-то замечания ей можно было бояться больше, чем меня самого: в конце концов, её совсем не смущал факт того, что мы стояли друг перед другом в полуголом состоянии, и что при этом я откровенно являлся сильнее нее. При этом она явно даже не думала на тему интима или о гипотетически вероятной для нее опасности в этом направлении. Ведь это странно…

– …Для начала давай позавтракаем. И определимся с обедом. Или у тебя есть планы на сегодня? – я приглашал её в бар.

Она как будто сильно сомневалась, но после ответила словами: “Планы подождут”. В этом её ответе было скрыто очень многое. Из него следовало, что у нее есть планы, при том, что она бродяжка. Какие могут быть планы у бродяжек? Однако для бродяжки она выглядела слишком ухоженной: красивые ноги блестят от депиляции, ухоженная линия бровей и в принципе чистое личико… Однако при этом повреждены пальцы и губа…

Наблюдая за тем, как она завязывает свой высокий хвост и выплетает вдоль него несколько крупных кос, я снова начал соблазняться на эту красоту – ни у одной девушки я до сих пор не видел таких пышных, густых волос, и такой прически… Пряди как будто переливались разными оттенками коричневого цвета: от тёмно-шоколадного до светло-каштанового.

Она задала мне очередной странный вопрос: “Чтобы не привлекать к себе внимание, нужно быть на виду?”. Вопрос прозвучал в контексте нашего диалога, но всё же дал мне новую пищу для размышлений: она не хочет быть на виду. Значит, скрывается. От кого? Но ещё… Она как будто совсем не осознаёт своей красоты. Зато я с самого начала осознавал. Поэтому по пути в бар зашел в аптеку, чтобы обновить презервативы – старым остаткам было больше года, лучше было перестраховаться, – и после вновь пытался выведать, точно ли ей есть восемнадцать, хотя уже и перестал сомневаться в этом. Зато в том, что она западёт на меня, с каждым проведенным рядом с ней часом сомневался всё больше и больше. И это привлекало меня не меньше, чем её внешность. До сих пор на моем жизненном пути не встречалось такой своевольной одинокой девушки, которая отказала бы мне. Ариадна же не отказывала – она даже не думала о том, что в её отказе может быть необходимость! Просто игнорировала саму возможность нашей с ней состыковки. Это поражало меня больше всего: да как такое возможно, чтобы такая молоденькая красотка не допускала даже крохотной возможности хотя бы одного страстного поцелуя с брутальным незнакомцем, сверлящим её красноречивым взглядом?! С чего вдруг она решила, что мы не можем попробовать?.. Нет, серьёзно, какова причина?..

В баре она была напряжена, но только до тех пор, пока хорошенько не распробовала пиво. Когда же наконец расслабилась, начала сыпать пригоршнями странных вопросов: что такое “бабочки в животе”, кто такие “тёзки”, что за музыкальный инструмент у Илайи?.. Вопросы были, мягко говоря, неординарными. Они меня по-настоящему напрягли. То же, как легко она впитала в себя придуманную мной на ходу специально для неё легенду про иностранку, приехавшую в Швецию из Америки, окончательно заставило меня понять, что с этой девушкой что-то “не так”. Причём это таинственное “нечто” было очень серьёзным, я даже подозревал в нём угрозу, с которой мог бы не справиться даже опытный киллер, однако при этом справлялась хрупкая девушка… Это было странно, немного неприятно, но не отталкивающе, а наоборот – маняще. Как бабочку манит огонь на сожжение, так Ариадна, танцуя со мной посреди бара так, будто рядом с ней есть только я, манила меня в глубину своего тёмного прошлого…

После были выброшенные ею бинты, освободившие её правое предплечье – с кровавыми потеками… Купленная мной для нее одежда и предметы гигиены – она от них не отказалась и даже будто обрадовалась им, особенно её вдохновил вид расчески… Я решил проверить и спросил таким тоном, будто отрицательный ответ может быть нормой:

– Ты когда-нибудь видела, как готовится блюдо?

Она повелась:

– Нет, не видела. И совсем не умею готовить.

От этого ответа меня словно пригвоздило к полу. Как человек восемнадцати лет может всерьёз утверждать, что ни разу в жизни не видел процесса приготовления блюда? Я нашел всего два варианта ответа, и оба были ужасны: либо у неё амнезия, либо тяжелое детство в подвале. Я предпочел остановиться на первом варианте. Потому как она, вроде бы, в социуме держалась вполне уверенно, хотя и многого не знала – к примеру, что такое банковские карты. А ещё потому, что второй вариант был слишком зверским.

Она мастерски играла в шашки – в основном обыгрывала меня. Однако про домино впервые слышала. Усвоив же простые правила игры, она быстро вошла во вкус и ни разу не изъявила желание остановить игру. Я же хотел наблюдать за ней, а во время игры она была как никогда близка ко мне и, сама того не понимая, как никогда открыта. Она не замечала, как во время набирания игральных костей её запястья оголялись, а вместе с ними оголялись и ужасные кровавые ссадины на её запястьях. Теперь у меня не осталось ни малейших сомнений в том, что её руки связывали очень крепко и на долгое время. Её губа хотя и зажила, всё же показывала мне, что травмирована она не от укуса, который она могла бы нанести себе сама – травма была от удара. Но при этом, играя в домино, она выглядела счастливой. И это пугало меня. Внутри меня всё вскипало от вида её пострадавших запястий, а она улыбалась, раз за разом вытаскивая из банка выгодные для нее фишки.

Этим вечером мне не хотелось раздеть её, чтобы заняться с ней отменным сексом. Мне хотелось раздеть её, чтобы увидеть каждую царапину, чтобы вытрясти из неё историю происхождения каждой из них… Я даже представить себе не мог, что речь шла не о царапинах. То, что я увидел уже следующим утром, всерьёз выбило из-под моих ног почву.

Она не умела плавать. Я решил её подразнить, но в итоге спугнул – она бросилась назад на террасу яхты. Именно в этот момент я увидел состояние её спины. Не помню, как выпрыгнул из воды вслед за ней, но уже в следующую секунду держал её чуть выше локтя:

– Что у тебя со спиной? – мой голос прозвучал слишком резко. Стоило бы помягче, но я потерял эмоциональное равновесие. Она сразу же как будто сжалась:

– Упала…

– Не похоже на результат падения.

– Просто… Я долго падала, – с этими словами она резко вырвала свою руку из моей хватки.

Уже через пять минут я сидел с ней на диване и, нанося гель на её фиолетовую спину, старался придерживать своё рычание при себе:

– Надо же… У тебя почти вся спина синяя.

– Всё в порядке, – совершенно спокойным тоном отвечала она.

– Ты издеваешься? Это, – я провёл пальцами под её синюшной правой лопаткой, – совсем далеко от порядка. Дай сюда свои запястья, – она послушно протянула мне сжатые кулаки. – И пальцы давай тоже… – Я едва сдерживался, чтобы не сорваться на крик. – Вот почему ты спишь на животе: у тебя спина болит.

– Всё в поряд… – она попыталась совершить ещё одну попытку уверить меня в том, что с ней всё в порядке, но в этот момент я выдавил на свой большой палец ещё немного геля и резким мазком нанёс его на правый угол её нижней губы, оказавшейся даже более мягкой, чем я себе представлял.

– Сиди и не дёргайся, мисс “У меня всё в порядке, я живу на яхте со взрослым мужиком, не задаваясь вопросом собственной безопасности”.

– Не понимаю, – она неожиданно растерялась. – Разве рядом с тобой небезопасно?

– Ты меня совсем не знаешь. Я намного взрослее тебя. И намного сильнее. Тебя это не смущает? – я всё ещё не понимал этого.

– Ты же добрый, так почему меня должно это смущать? Получается, что меня твой возраст и сила наоборот должны воодушевлять.

– Объясни свою логику.

– Ты взрослый и сильный, значит на тебя не нападут, что также значит, что рядом с тобой должно быть безопасно.

– А на тебя, значит, могут напасть? И с чего ты взяла, что я́ не нападу на тебя? – Она аккуратно вынула свои руки из моих ладоней. Неужели наконец начало доходить? – Не напрягайся. Я не сделаю тебе ничего плохого. Но ты должна знать, что в этом мире очень много людей, в частности мужчин, которые к тебе могут отнестись очень жестоко, – что-то мне подсказывало, что об этом мире она знала, мягко говоря, недостаточно.

– Я знаю, – сдвинув брови, она уперлась локтями в колени.

Она о жестокости? Ведь не о своих знаниях о мире!

– Вижу, – я постарался не сжать кулаки. – Твои побои, должно быть, связаны с тем, что ты кричишь во сне? – она решила проигнорировать этот вопрос. Я не удивился такой реакции, поэтому с легкостью продолжил. – Что значит твоё тату?

Увидев, что я смотрю на её запястье, она резко прикрыла свою татуировку ладонью.

– Всё в порядке. Ты ведь сама так сказала, верно? – она смотрела на меня напряженно. Меня начинало коробить от её напряжения. Нужно было разрядить обстановку. Показать, что я открыт для неё, а значит и она может попробовать открыться для меня. – У меня тоже есть татуировка, – я приподнял свою футболку и продемонстрировал ей слова на своих правых рёбрах, вытатуированные чёрными чернилами.

– Cedant arma togae, – прочитала она вслух. – Это не шведский, не английский, не испанский, не французский и не немецкий язык.

Так, то, что она знает пять языков, я узнал немногим ранее, так что лучше бы она сказала что-нибудь новенькое.

– Это латынь.

– Как переводится?

– Сначала ты. Что значит твоя? – я кивнул в сторону её татуировки, которую она продолжала прятать под второй ладонью.

– Ничего…

– Она не может ничего не значить, раз ты её набила. Тем более, это цифры. Цифры и буквы всегда что-то значат. Пять единиц – что они значат? – она совсем потеряла настроение, начала ёжиться. Я понял, что это окончательный тупик. Смирился. Вздохнул. – Прибило тебя к борту моей яхты, как водоросль, так ты ещё и молчишь, – от этих слов она, кажется, совсем ушла в себя. – Ладно, не бери в голову этот наш несостоявшийся диалог.

– Как это – не брать в голову?

И снова непонимание элементарного…

С этого момента я не выбрасывал её общее состояние из своей головы: таких ужасных гематом я ещё не видел вблизи, хотя повидал немало побитых женщин, как не встречал и людей, не имеющих представления об обыденных вещах. А её татуировка… Она мне не понравилась. Ариадна слишком юна для тату – ей ведь лишь несколько дней назад исполнилось восемнадцать, но рисунок на её теле точно не был новым. Подросткам ни один тату-мастер в Швеции не набьёт даже точку на теле. Да ещё и татуировка в виде цифр… Не о чём радужном это не может свидетельствовать. Кромешная темнота.

Перед тем как той ночью лечь спать, я заметил на своей кровати волос каштанового цвета, длиной в метр. Мою хмурость сразу же как рукой сняло: значит, пробовала лежать на кровати, по пути к пробному заплыву, открывшему мне ещё пару дюймов её огромной тайны… Я сразу же внутренне понадеялся на то, что ей понравилась моя кровать. Потому что всё ещё продолжал лелеять надежду затащить её в постель, только теперь начал понимать, что этот процесс будет далеко не быстрым – придется действовать с ещё бóльшим терпением и бóльшей аккуратностью. Зато мои труды могут быть вознаграждены многократно, если только, в конце концов, тёмное прошлое этой красавицы не окажется уничтожающим даже для меня, чего я, явно являющийся не самым безопасным человеком на этой планете, не исключал, так как был в ладах со своим разумом.

Я аккуратно положил найденный девичий волосок под подушку, на которой обычно не спал – в надежде, что этот обряд окончательно и бесповоротно притянет голову Ариадны к этой постели. У меня было много женщин, но ни одна из них не была в моей личной постели и тем более не помечала мою территорию своими волосами. От осознания того, что это начало происходить – под моим боком появилась крайне интересная мне девушка, – я ухмыльнулся, хотя и понимал, что сразу хорошо эта история не закончится – придется пройти через темноту, выход из которой может оказаться весьма неоднозначным и вообще негарантированным.

Глава 53

Брэм Норд

Ариадна говорила искренне:

– Но синяя рубашка понравилась Рите. Она сказала, что при виде тебя в ней, у неё бабочки в животе оживают.

– Поэтому я её и не надену.

– Рита, кажется, хочет стать твоей девушкой. Тебе она разве не нравится? – В ответ на это я неосознанно поморщил носом – отчего-то было неприятно получать от неё искренность по этой теме. Но она решила не отступать. – Прости, я просто не понимаю, как может не нравиться такая девушка, как Рита.

– Почему не понимаешь?

– Она, кажется, добрая, от неё вкусно пахнет, она красиво красит себя…

– Не красит себя, а красится.

В ответ на это красотка забавно сдвинула брови:

– И она, несомненно, очень красивая девушка. А ты говорил, что люди любят красоту.

– Все твои доводы резонны. И именно потому, что Рита не только красивая, но и хорошая девушка, я ею не заинтересован.

– Не понимаю…

– Очень многого, кстати, – повёл бровью я, решив приструнить любопытство собеседницы, однако это не сработало – с каждым днём она всё больше смелела в общении со мной. Наши взгляды встретились. По её взгляду я сразу понял, что она не собирается отступать, а быть может даже рискнёт напасть. – Ладно, дикарка, объясню. Рита хорошая девушка, а значит ей не нужен такой, как я.

– Какой “такой”? – никак не унималась она.

– Без привязи. Без определённого места жительства. Без определённого места работы. Ей нужен хороший парень, который сможет сделать её жизнь комфортной, безопасно-стабильной и, возможно, даже спокойной. А я – сплошное переживание. И потом, мне нравятся шатенки, а не блондинки.

Никакой реакции. Она даже не обратила своего внимания на тот факт, что она является роскошной шатенкой, из чего следовало, что мои слова о моих вкусовых предпочтениях касательно противоположного пола напрямую относятся к ней самой. И так “в пустоту” улетел уже сотый непрозрачный намёк относительно моей увлечённости её персоной. Ну надо же быть такой незаинтересованной! Даже оскорбительно…

В баре случился глупый разговор на тему Миррор и клонов. Я немного выпил и, отвлечённо слушая высказывающихся, как-то потерял из вида Ариадну, потому не видел, что происходило с выражением её лица на протяжении всего этого раздрая. Понял, что что-то не так, в самом конце разговора, когда случайно скользнул взглядом по лицу своей подруги и увидел на нём гримасу то ли физической, то ли душевной боли, которую она изо всех сил старалась спрятать под маской, однако у неё никак не получалось справиться с этой задачей… Когда Ариадна вскочила со своего места после высказывания Риты о клонах, основанного на аналогии с фастфудом, я уже понимал, что пропустил что-то очень важное, но что и в какой момент?.. А потом короткий диалог в две фразы:

“ – Слышал о ноцицепции? Боли нет.

– Кто тебя учил такому?”.

Пока она разбиралась с банкоматом, я раз за разом прокручивал в голове этот момент. Она знает про ноцицепцию, но не знает про кочевников и бабочек в животе. Знает языки, но не знает банкоматов. Знает, как заклеивать лейкопластырем сбитые костяшки пальцев, но не знает, что такое пиво. И вдруг… Протягивает мне пять тысяч долларов, а в глазах хотя и весёлое, но всё же напряжённое непонимание стоимости этих бумажек. И по пути на яхту вопрос: “Каково тебе — быть человеком?”. Всё это не состыковывалось, никак не связывалось и потому рисовало в моём воображении угрожающую картину хаоса. Что передо мной предстало? Амнезия? Запертое детство? Определённо точно тяжелое прошлое… Передо мной был клон. Я понял это на следующее утро, после того как увидел у неё пистолет и чуть не схватился за собственный, после того как растряс содержимое её рюкзака.

Первые часы я не знал, что с этим делать. Но ещё до того, как она вернулась под крышу моей яхты поздно ночью, голодная, уставшая, молчаливая, я понял, что для меня уже всё кончено. Слишком поздно. Позади стена – попросту некуда отступать. Я уже по уши влюбился в ту, которая даже человеком не являлась. В её извечный вопросительный взгляд, в серебряные искры её глаз, в редкую, но неизменно лучезарную улыбку, в изгибы её тела, повреждённого, но обещающего выздороветь… Её по-настоящему пытали. С беспощадностью, с желанием причинить острую, жестокую боль… Как же я справлюсь с таким грузом боли?.. Я решил: не важно как. Главное – начать.

***

Она подралась в баре. Расстроилась. Была уязвима. И почти обнажена. Да ещё и находилась на краю той самой кровати, в которую я пытался заманить её с самого момента нашего знакомства. Я не был уверен в успехе, но надеялся на него – если бы она испугалась, я бы остановился, но только на этот вечер. На следующий день я попробовал бы снова. Я бы пробовал до тех пор, пока она не расслабилась бы, терпел бы столько, сколько ей это понадобилось бы… Но ей не понадобилось. Она ответила на поцелуй. А потом сама попросила о повторном поцелуе. Я хотел её слишком сильно и слишком долго, но понимал, что хотя бы для начала должен быть нежен с ней: хотя синяки на её коже и рассосались, её душевное состояние оставалось для меня секретом. Мне оставалось только надеяться на то, что она не сорвётся до того, как я войду в нее – после она уже будет в другом мире, из которого не захочет выныривать. Однако и торопиться я не собирался – мне нужна была стопроцентная готовность её тела принять меня. Мы целовались, она была сверху, казалась вполне готовой, мне оставалось только проверить её на ощупь, но за секунду до того, как моя рука успела бы проскользнуть между её ног, она вдруг слегка отстранилась от моих губ и заговорила тихим шепотом:

– Брэм… Прежде я должна тебе сказать… Что я не та, за кого ты меня воспринимаешь…

Нет, она не должна этого говорить сейчас.

– Мне всё равно.

– Ты не понимаешь…

Нет-нет, если скажет сейчас, всё закончится разговором, который вполне может подождать и до завтра. Мне необходимо было срочно сбить её мысли и вообще заставить её прекратить думать, по крайней мере, на ближайший час:

– Я серьёзен. Будь ты хоть инопланетянка, хоть привидение, хоть оборотень, кто угодно – мне всё равно…

От услышанного она заулыбалась. Отлично, значит угадал со словами.

– Расслабься, – я продолжил целовать её в губы, переместив одну руку с её упругой ягодицы на её голую шею, чтобы покрепче впиться в неё.

Мы целовались ещё некоторое время, я начал сжимать её ещё сильнее. Вскоре она начала бесконтрольно двигать бёдрами, начала интуитивно прижиматься оголенным низом живота к моему всё ещё находящемуся в штанах члену, начала тереться о него… Она явно была более чем готова – она уже хотела меня так же сильно, как я её. Резко обхватив её за гибкую талию, я встал с ней с постели.

Стоило мне начать расстегивать свой ремень, как она вдруг начала выглядеть смущенной.

– Cedant arma togae, – вдруг прочла мою татуировку смелая красавица, – ты так и не перевел мне эту фразу.

– Это значит: “Пусть оружие уступит место тоге”. Или: “Пусть на смену войне придет мир”.

Я набил на своё тело эту фразу, как напоминание о том, что наверняка завязал со своим непростым прошлым.

– Странная фраза… – заметила она.

– Вот как? – я открыл шкаф и достал из него давно заготовленную упаковку презервативов. – А ты не задумывалась о том, что не ты одна можешь быть не тем, за кого тебя воспринимают? – мой тон прозвучал слегка вызывающе. Я заметил, что она непроизвольно, совсем чуть-чуть напряглась:

– Ты ведь не пришелец и не дух? – вдруг нервно улыбнулась она.

– А если скажу, что пришелец – передумаешь?

– Нет… – она продолжала нервно улыбаться. Плохо – может сорваться. А значит лучше поторопиться и побыстрее вернуться к ласканию её тела. – Что ты делаешь?

Неужели… Девственница?

– Это презерватив. Я надеваю его, чтобы ты не забеременела.

– Я, кажется, стерилизована…

От услышанного я на секунду остановился:

– Кажется?

– Не уверена наверняка…

Итак, если я всё ещё выбираю её, значит, у меня никогда не будет сына, о котором я всегда мечтал. Что ж… Не всем мечтам суждено сбываться.

– Тогда лучше давай перестрахуемся, – я сделал шаг вперед и резким движением сорвал с неё влажное полотенце. Её тело оказалось прекрасным, но я не смог позволить себе долго наслаждаться им при помощи одного лишь взгляда: слишком сильно желал завладеть этой красотой. В следующую секунду я завалил её на кровать. Она интуитивно расставила ноги и улыбнулась, глядя мне прямо в глаза.

– Чего улыбаемся? – навалившись на неё всем телом, в ответ ухмыльнулся я.

– Кажется, я только что поняла, что такое “бабочки в животе”.

Я заулыбался ещё чуть сильнее и загадочнее, продолжая медленно скользить между её ног, наслаждаясь её влагой:

– О-о-о, дорогая моя, ты ещё очень многого не поняла. Я тебе объясню, – эти слова я договаривал уже врезаясь в неё. Резко, чтобы проверить наверняка… Да, это было правдой… Она оказалась девственницей. Она вскрикнула и ещё некоторое время постанывала явно не от наслаждения, во время первого входа я почувствовал сопротивление внутри неё, а после увидел на презервативе следы крови. Для того чтобы поскорее унять её боль, я начал порабощать её сознание безжалостно страстным поцелуем, не дающим ей возможности на ответное движение языком, и продолжал работать сильными толчками – мне нужно было приучить её к своему размеру в период её первой боли, чтобы после ей было не так проблематично принимать меня целиком, и она даже не задумывалась о том, что можно соглашаться только на половину. Для её будущего комфорта первые десять минут секса для неё были немного мучительны, но они миновали, и её стоны начали перетекать из страдальческих в бесконтрольно-наслаждающиеся. Когда я в первый раз освободил её рот, она начала содрогаться от первой волны оргазма – отличный результат, быстрая победа, но ещё далеко не конец, только начало первого тайма…

Поддерживая её оргазм быстрым темпом, я довёл её до пика экстаза и, не выходя из неё, перевернул её и в результате заставил её оседлать меня. Для начала я провёл инструктаж: управлял её упругими бедрами, заставляя её насаживаться на полную длину члена. Когда же в преддверии новой волны оргазма её стоны заметно усилились и она начала терять контроль над собой, я переплёл её пальцы со своими и на короткий промежуток времени отдал ей управление. Она сразу же начала двигаться медленнее, начала насаживаться только наполовину… Потерпев около пяти минут, в итоге я не выдержал такого темпа: снова перевернув её на спину, неотконтролировал себя и сорвался на такой безжалостный темп, что перестал обращать внимание на её ставшие совсем бесконтрольными и громкими стоны, на то, что она начинает царапать мою спину, на то, как соблазнительно изогнулась её шея…

Её накрыла третья волна оргазма, но мне всё ещё было недостаточно, нужно было ещё… Когда она начала задыхаться после пережитой третьей волны и её до сих пор бывшие напряженными до предела ноги начали обмякать, я слез с кровати и, взяв её за щиколотки, притянул её к краю. Перевернув уже почти бесчувственную её на живот, я завершил всё такой мощной и продолжительной серией толчков под аккомпанемент её вскриков и сжатий стенок её упругого влагалища вокруг моего вздувшегося до предела члена, что у меня не осталось сомнений в том, что в следующий раз она без проблем и самостоятельно сможет принять всю мою длину.

В постели Ариадна оказалась потрясающей. Может быть секрет в том, что она является клоном, но для меня причина не столь важна. Для меня важным стало только одно: начиная с этой ночи она будет спать исключительно в моей постели. Я открою ей целый мир, покажу ей невероятное, покорюсь ей и покорю её… Начиная с этой ночи, мы будем вместе всегда. И скоро она поймёт это так же отчётливо, как отчётливо я этой ночью понимал, что хочу взять её снова. Если бы не очередной её кошмар, разбудивший её среди ночи, до рассвета она бы не добралась, не отыграв второго тайма. Я едва сдержался. Но я смог. Чтобы второй раз оформить не менее и даже более незабываемым образом…

Глава 54

Брэм Норд

Часы показывали половину двенадцатого, Ариадна продолжала крепко спать. Необходимо было выходить: встреча с Илайей – оплата и получение заказа – продуктовый магазин – романтический ужин при свечах – разговор по душам – секс – потом Дания, а дальше как пойдёт.

Однако всё в этот день пошло не по плану. Зайдя за Илайей, я стал свидетелем того, как Бабирай, слетев со стремянки, сломала себе правую руку. Перелом был закрытым и, вроде как, несерьёзным, но для того, чтобы выяснить это, пришлось потратить три часа, за которые Рой переместился из бара Баби на другой конец города. Пришлось ехать за ним, разнимать его потасовку с шумной соседкой, из криков которой все узнали, что она “уже вечером навсегда свалит в Хорватию и наконец избавится от неприятных соседей”. Дальше – лучше: в здании сработала пожарная сирена, пришлось поспешно выходить, но товар я всё же успел и оплатить, и проверить, и забрать. Однако стоило мне оказаться на автобусной остановке, как Илайя позвонил с просьбой присмотреть за баром, в котором осталась только Рита. Обещал материализоваться за барной стойкой через два часа, но задержался на целых пять часов. Стоя за стойкой, я нервно гипнотизировал вход в бар: Ариадна знала сюда дорогу и могла явиться в любую секунду. Но она не приходила. К вечеру это стало напрягать. Вдруг разминемся – мне ещё нужно в продуктовый, а она может прийти сюда. Необходимо купить ей мобильный и научить пользоваться им. Завтра же этим займусь…

По итогу до продуктового магазина я добрался только в семь часов, взял только вино и ингредиенты для приготовления быстрой закуски, и мигом вышел напрямик к яхте. По пути начал разрабатывать план. Денег у меня достаточно, на одного человека хватило бы на год, но теперь нас двое. Значит, у меня есть полгода. Лучшего момента для открытия собственного бизнеса не найти: деньги ещё не иссякли, энтузиазм бьёт фонтаном, есть идея и даже уже проработанный план, остаётся только стартовать. Лбом стену расшибу, но не позволю Ариадне работать на людей. Только не после того, чему её подвергли такие, как я. Через пять месяцев у нас будет своё работающее дело, будет достаток, и я сделаю всё возможное, чтобы в конце концов обзавестись нормальным домом: накопим, продадим яхту, купим что-нибудь приличное и одновременно уютное, вдали от скандинавских берегов, подаривших нам столько боли… Столько боли и самое бесценное – нас.

Хорошо, что она знает несколько языков. Я знаю только английский. Нужно будет отталкиваться от этого фактора в вопросе выбора следующей страны.

Итак, я уверен в том, что материально смогу в одиночку содержать нас двоих. Однако никуда не убежишь от нематериальной составляющей. Все только и трещат о том, будто у клонов нет души. Из того, что я уже увидел, Ариадна – самое одухотворенное существо на всей этой плотоядной планете. Так что пусть все засунут своё общее мнение в свою общую задницу. Единственный действительно тревожный момент: чей она клон? Я вовсе не хочу это выяснять это, чтобы знать, как моя девушка будет выглядеть в старости – меня интересует более прагматичная сторона этого вопроса: кто именно может её разыскивать? До подрыва Миррор иметь клонов могли позволить себе только сильные мира сего. От одной только мысли о том, что Ариадну могут навсегда отобрать у меня, да ещё и с целью разобрать на органы, у меня сводило скулы – хотелось сейчас же выдвинуться в сторону датских берегов. Однако для начала придется расставить все точки над “i” в серьёзном разговоре со своей избранницей, дождаться от неё некоторых ответов… Что произошло с Миррор? Кто-нибудь знает о том, что она выжила? Её ищут?

Я не вошел, а буквально ворвался в яхту. Начал звать её, но моё опасение сбылось – Ариадны здесь не было. Зато возле дивана обнаружились разбросанными вещи из её рюкзака, вот только… Эти вещи я не видел при предыдущем осмотре её рюкзака.

ID-card клона 11111: “Статус: полный разбор на органы утверждён оригиналом. Конечный результат: благотворительное пожертвование всех органов государственной клинике, в фонд защиты малоимущего населения, нуждающегося в срочных трансплантациях”.

От прочитанного меня переклинило. Её собирались разобрать на куски и раздать эти куски… “Нуждающимся”?!

Полный разбор на органы утверждён оригиналом”… Она всегда нервно реагировала на слово “оригинальный”. Кто такой оригинал? Человек, клоном которого она является? Если так, я с лёгкостью смогу найти его – её – и всадить в её башку пулю, чтобы впредь филантропия этой стервы не пыталась наложить лапы на самое невероятное существо из всех, что мне доводилось встречать…

Меня вдруг словно током ударила ужасная мысль: а вдруг у Ариадны уже изъяли какие-то органы? Нет, не может быть! Я не видел хирургических шрамов на её теле, я бы заметил… В груди вдруг возникло предчувствие беды, в голове зазвучал весёлый голос Ариадны: “Твоя готовка – лучшее, что случалось в моей жизни”. От эха воспоминания я ощутил такую же боль, как тогда, когда впервые услышал от неё эти ужасные слова. Если моя готовка – лучшее, что случалось в её жизни, тогда что же за жизнь она прожила до встречи со мной?.. Что с ней делали?.. К чему готовили?.. Готовили её стать мясом?..

Мой взгляд зацепился за ещё одну новую вещь, оказавшуюся дневником Джерома Баркера. Прочти его весь, я бы узнал о его подозрениях относительно происхождения Ариадны, но я прочёл только часть страшного повествования, остановившись на жутких словах: “…девочка явно замышляет побег: узнаёт у меня о билетах на автобусы, которыми не знает, как пользоваться…”. Из дневника на пол вдруг вывалилась картонка. Я поднял её и замер от удивления: на фотографии была Ариадна, только со странной прической – синее каре! И подпись: “Катарина Зарр. Дата рождения: 31.05.20**”. Я так и не понял смысла этой очевидной несостыковки: дата рождения Ариадны – по крайней мере, она утвердила за собой эту дату, – внешность Ариадны, но имя и прическа… Имя! Зарр! Хонас Зарр – самый известный, один из самых влиятельных и, безусловно, самый ненавистный в Швеции политик. Каким образом Ариадна может быть связана с этой фамилией?!

Я мог бы заподозрить ответ на этот вопрос, продолжив читать дневник Баркера. Но меня отвлёк незваный гость.

Если бы мне сказали, что меня попытаются пристрелить не мстители тех зверей, птиц которых я освободил из клеток их пастей, я едва ли поверил бы в вероятность подобного. Однако, по мою душу пришли именно с огнестрельным оружием и совсем не мстители… Скорее “дворники по призванию”. Пришли убрать меня, чтобы Ариадну никто никогда не нашел. Результат: два выстрела – одно попадание – один труп.

Глава 55

Ариадна

Постояв на краю моста, напротив опустевшего места, я так и не решилась спрыгнуть. Пыталась убедить себя в том, что яхту Брэма не отогнали в открытое море и не утопили вместе с ним, но так и не смогла поверить в другую вероятность… Брэм пропал даже первее яхты. Они вместе словно растворились. Как будто ни Брэма, ни его передвижного дома никогда и не было… Его убили из-за меня!

Не помню, как сошла с моста на набережную. Очнулась только после того, как оказалась напротив бара Бабирай. Подняв взгляд на паром, я увидела, как его владелица закрывает вход на замок, и даже нашла в себе душевные силы удивиться этому.

– Ночь ведь только начинается, – подала вялый голос я, остановившись в пяти шагах от Баби.

– Фух! Ариадна? Ты напугала меня.

В мою душу начали закрадываться недобрые предчувствия:

– Ведь основное время работы твоего бара приходится именно на ночь. Зачем ты закрываешь его? Что-то случилось?

– Вот что случилось, – Баби развернулась ко мне всем телом и помахала мне согнутой загипсованной рукой. По моей коже мгновенно забегали неприятные мурашки – Зарр добрался и до нее тоже? – Упала со стремянки, но лампочку всё равно вкрутила, дура… Теперь минимум месяц в гипсе ходить, а рука уже ноет. Ещё раз поблагодари от меня Брэма за то, что провозился со мной в клинике…

– Ты видела Брэма? – к моему горлу мгновенно подступил ком.

– Да, в первой половине дня. А потом он оказал нам с Илайей услугу и в паре с Ритой присмотрел за баром… Кстати, не знаешь зачем он перепарковал свою посудину?

– Ты о чём? – я сглотнула колючий ком и сразу же начала слышать бой пульса в ушах.

– Что, не перепарковал? Неужели я ошиблась… Мне казалось, что это его яхта встала у пятнадцатого моста…

– У какого моста?

– Да вон у того, единственного украшенного гирляндой… Вот ведь… С одной рукой хрен закроешь этот ржавый амбарный замок! Ариадна, не поможешь?..

Я уже была далеко. Бежала назад к набережной.

Никогда в жизни я так быстро не бегала. Кажется даже в ночь побега с пепелища Миррор я бежала медленнее… В голове разрывались вопросы-снаряды: “Бабирай не ошиблась?!”, “Он там?!”, “Он жив?!”… Я боялась того, что у пятнадцатого моста может не оказаться заветной яхты. Но больше всего боялась того, что это окажется она, и на ней я найду безжизненное тело Брэма… Тогда я точно спрыгну в воду. Точно-точно!..

Взбегая на мост, украшенный желтыми лампочками, я дышала на разрыв лёгких, но не останавливалась – бежала вперед, ошарашенно смотря по сторонам. Вблизи моста стояли совсем большие яхты, ни одной маленькой лодки… Что-то похожее завиднелось в самом конце… Я не поверила… Но приблизившись поняла: это она – яхта Брэма! Только припаркована другим боком – носом к выходу в залив.

Остановившись напротив знакомого судна, я уперлась ладонями в дрожащие колени и попыталась отдышаться, при этом не выплюнув лёгкие… Долго себя сдерживать не смогла: это его яхта! Точно она! Только как же на неё взойти?! Припаркована боком, на котором нет двери…

Я решила перепрыгнуть с моста на террасу, и уже с нее попробовать пробраться внутрь через заднюю дверь…

Прыжок удался. Теперь я боялась только двух пунктов: что дверь окажется запертой и мне придется скользить ко второй двери по тонкому краю борта, и того, что дверь окажется открытой, а за ней я найду умерщвленного Брэма… Тогда прыгну в воду. С разбега. Чтобы даже не успела прочувствовать боль от потери и вины от той роли, которую я сыграла в этой трагедии…

Дверь оказалась открытой. Распахнув её, я резко шагнула внутрь и сразу же была с силой схвачена за шею, и прижата спиной к стене…

– Брэм?! – раскрыв зажмуренные глаза, я не поверила тому, что передо мной стоит именно Брэм. Зарр ведь ясно дал понять, что послал за его душой опытного клона-убийцу и что Брэма уже не должно быть в живых! Да разве можно было верить в подобное?! Ведь эти слова принадлежали заядлому лжецу, настоящему монстру!

– Ариадна… – Брэм резко отстранился от меня, и только в этот момент я увидела в его правой руке нож для разделки мяса. Не обращая внимания на этот нож, я бросилась на Брэма:

– Брэм! – я повисла на его шее, слезящийся взгляд выхватил тускло освещенную комнату. – Ты жив! Я нашла тебя! Прости меня! Пожалуйста, прости! Я должна была тебе рассказать, но я боялась…

– Я знаю.

– Что?.. Что ты знаешь? – я отстранилась, тем самым заставив и его разомкнуть руки на моей талии, и заглянула в его глаза снизу вверх.

– Я знаю, что ты клон, Ариадна. – От услышанного мои глаза резко округлились. Брэм резко отбросил нож в сторону и зачем-то схватил меня за обе ладони. – Но послушай… Мне всё равно.

– Всё равно?.. – мой тон прозвучал шокировано, я не понимала…

– Мне безразличен факт твоего происхождения. Клон ты или русалка – мне это не важно. И я не верю в то, что у тебя нет души. Может у других клонов её и нет, но точно не у тебя…

– Откуда ты можешь это знать? – я всё ещё продолжала вопрошать шокированным тоном.

– Я владел тобой, Ариадна, – он вдруг выпустил мои руки и провёл обеими ладонями по моему лицу, при этом поправив выбившуюся густую прядь моих волос. – Когда мы сливались в единое целое, я смотрел в твои глаза. Ты – самое одухотворенное существо, которое мне только доводилось встречать в своей жизни.

Он остался бы со мной! Остался бы, даже если бы мы никогда не узнали правду о моём настоящем происхождении! От этого осознания у меня затряслись руки, к глазам подступила неожиданная влага… Этого не может быть. Неужели мне могло так сильно повезти?

– Клоны – расходный материал, – мой голос задрожал, но я хотела ещё раз убедиться.

– Ты не материал! И никогда не станешь им, понятно?! Я не позволю…

– Тебе совсем всё равно? – я отчего-то никак не могла уверовать в слышимое. – Ты принимаешь меня со знанием того, кем я являюсь?

– Мне абсолютно наплевать на то, каким образом ты появилась на этом свете. Для меня важно только то, что ты на этом свете есть. И этого ничто не изменит. Слышишь? Даже то, что ты сделала с Миррор, ничего не изменит в моих чувствах и в моём отношении к тебе…

– Нет! – я резко вырвалась. – Нет, это не я! Я не взрывала Миррор! Даже не думай так обо мне… – у меня потекли слёзы, я начала вытирать нос рукавом кофты. – Это был одиннадцать тысяч сто двенадцать. Скорее всего, у него были сообщники среди других клонов… Я не знаю, как они это провернули. Мне только повезло сбежать… Я даже не знала, что они планируют такое… Я бы никогда так… Не поступила… Я к этому не причастна… Я никому ничего плохого не сделала…

– Эй… Эй… – он снова схватил меня за руки. – Я верю тебе. Слышишь? Каждому твоему слову.

– Правда? – я нервно всхлипнула, но слёзы унялись.

– Правда, – он попытался заглянуть в мои глаза, но они всё ещё были влажны, так что я не позволила ему…

– Откуда ты узнал? О том, кто я такая.

– Прости меня. Я поступил неправильно. Ты совсем ничего не рассказывала мне о себе, а я хотел знать, кого именно мне повезло пустить под свою крышу. В результате я порылся в твоих вещах… Обещаю тебе: я никогда больше так не поступлю с твоим личным пространством. Простишь меня?

Он всё ещё пытался словить мой взгляд, но я уверенно продолжала не позволять ему провернуть это. Протерев глаза рукавом кофты, в ответ я только положительно кивнула головой. Он погладил мой хвост с косами. Я тяжело вздохнула:

– Ты узнал до секса или после?

– До.

– И молчал… Сомневался?

– Я был растерян. С таким ещё не сталкивался. Но нежные чувства по отношению к тебе уже тогда были на первом месте, так что я ни на миг не сомневался в том, что защищу тебя.

– Защитишь? – на сей раз я заглянула в его глаза. О чём он хотел мне сказать?

Сделав шаг вбок, он взял со стола красную папку, которую до сих пор я не видела у него, и протянул её мне. Не понимая, что происходит, я открыла её и замерла.

– Это…

– Самые необходимые документы: паспорт, свидетельство о рождении и, на всякий случай, водительское удостоверение. Все документы на имя Ариадны Неон.

– Но как?.. Как ты… – я врезалась в него ошарашенным взглядом. – Их же невозможно вот так вот просто распечатать! И где ты взял моё фото?

– Нашел на флешке… Прости. Я действовал за твоей спиной, но это было необходимо. Ты слишком упёрто не соглашалась довериться мне, на что, несомненно, имела серьёзные аргументы и вытекающее из них право. Ситуация с копом, да и открытие твоего необычного происхождения, ясно дали мне понять, что никаких документов, способных подтвердить твою личность, у тебя нет. Эти документы сделаны по срочному заказу. У Роя, повара Бабирай, есть родственные связи в правительственных органах. Он с Илайей уже завязали с этим производством, но в качестве исключения, по старой дружбе сделали тебе лучшее из того, на что способны.

Я замерла, рассматривая свою фотографию в паспорте. “Это паспорт. Без него на свете туго. Много куда не пустят. Да и без него даже внутри страны проблем не оберешься. Нужно иметь. Обязательно свой, персональный, со своими данными, своей фотографией”.

– Я могу уехать из этой страны? – мой голос прозвучал пораженно.

– С таким паспортом ты сможешь путешествовать без проблем пересечения границ любых государств – стопроцентная гарантия безопасности.

– Я могу пойти куда угодно, – продолжая оставаться в ошарашенном состоянии, кончиками пальцев я провела по водительским правам. Ого… У меня теперь есть идентифицирующие личность документы… Теперь я не клон под номером одиннадцать тысяч сто одиннадцать. Теперь я наверняка Ариадна Неон.

– Предлагаю тебе дальше идти вместе со мной.

Я резко перевела свой пораженный взгляд на Брэма:

– Что ты имеешь в виду, говоря “вместе”?

– Как же ты до сих пор не поняла? Вместе – это “ты” плюс “я” равно “мы”. – Он забрал папку из моих рук и отбросил её на стол совсем без заботы, которую проявила бы к этим бумажкам я. Снова взял меня за руки. – Я хочу быть с тобой. И мне наплевать, что ты клон. Ты прекрасна, ты оригинальна, ты уникальна…

– Я не клон.

– Нет, Ариадна, я всё понимаю…

– Брэм, я серьёзно, – я вырвала из его рук свои и уперлась кулаками в бока. – Я не клон. Я всю свою осознанную жизнь считала себя клоном, но… – я начала бесконтрольно жестикулировать. – Это не так. Вся моя жизнь оказалась ложью. Я – не клон.

Зрачки Брэма расширились, он вдруг достал из заднего кармана своих джинсов фотографию и протянул её мне:

– Нашел её на полу. Это ты? Твой оригинал?

– Нет, всё не то, – я забрала фотографию из его рук и аккуратными движениями выпрямила её. – Я не клон, Брэм. Я выяснила это только сегодня. На это открытие натолкнул меня дневник Джерома Баркера, который я нашла вшитым в свой рюкзак, изначально принадлежавший ему… Эта девушка, она… Кхм… – мне стало не по себе. Я никогда её не узнаю. – Моя сестра. Мы были близняшками. Биологический отец – Хонас Зарр. Слышал о политике “Одна семья – один ребёнок”?

– Из-за неё моя мать не смогла вернуться в Швецию, потому как родила мою сестру. Я знаю, что Хонас Зарр стоит за этой идеей.

– Не только за этой. Миррор – тоже его детище. Чтобы не портить свою политическую репутацию, он засунул старшую близняшку – меня – в Миррор.

– Как же твои мать и сестра?

– Мертвы… – я поджала губы, голос засипел. – Я росла среди клонов, я сама была клоном… Я такое пережила… Я не знаю, как о таком вообще говорить вслух…

– Ариадна… – он аккуратно коснулся моего плеча.

Мои глаза продолжило щипать:

– Я хотела отомстить… У меня был пистолет. Случайно перешел ко мне от Джерома Баркера. Я составила список… – мой голос начинал дрожать. – Роудриг разреза́л нас. Мортон издевалась над нами. Перл По была оригиналом, по вине которого моя лучшая подруга ушла из этого мира в страшных муках…

– Я видел твой Чёрный Список Бездушных. Кто такой одиннадцать тысяч сто двенадцать?

– Мой лучший друг. Всю мою жизнь он был рядом со мной, мы всегда поддерживали друг друга… Он… Он оказался клоном Хонаса Зарра, – я резко заглянула в глаза Брэма. Зрачки его глаз расширились, губы поджались. – Как с этим жить, Брэм? Расскажи мне… Я не знаю, как прекратить чувствовать всю эту ужасную в своей силе боль. Я только сегодня узнала, что у меня есть душа… Я всегда так сильно мечтала о душе, думала, что если вдруг она во мне каким-то чудом зародится, это станет для меня чем-то волшебным, самым лучшим, что со мной может произойти… Но вот она, прямо во мне, она пульсирует… Я совсем не умею ею пользоваться… Как остановить эту пульсацию? Расскажи мне, ты ведь опытный…

– Ариадна…

– Я не смогла… Хотела все их души отделить от принадлежащих им тел железными пулями, но я не смогла…

– Я смогу. Ради тебя. Уже к закату завтрашнего дня никто из них не будет жив.

– Ради меня? – мои влажные глаза широко округлились. На сей раз я схватила его за предплечья. – Нет, Брэм, ни в коем случае! Если ты действительно хочешь это сделать для меня…

– И хочу, и могу, – его брови сурово сдвинулись к переносице. Мне это совсем не понравилось.

– Ради меня не делай ничего подобного!

– После всего, что эти люди сделали с тобой и с другими, ты просишь меня пощадить их? После того, что с тобой и твоими близкими сделал Хонас Зарр?

– Из-за него мертвы моя мать и моя сестра… Он хотел убить и меня… И тебя…

– Знаю…

Я резко отпустила его руки. До меня наконец начал доходить смысл его последних слов: “И хочу, и могу”, “Ты просишь меня пощадить их”, “Знаю”. Он говорил так, как будто… Он действительно собирался и чувствовал себя способным… Нет. Не может такого быть.

– Знаешь? – я неосознанно сдвинула брови. – Ты знаешь, что Зарр желает убить тебя? Откуда ты это знаешь?

– Прибило тебя к моей лодке, как морскую пену, а присмотрелся и понял, что сирена, – он провел тыльной стороной своих пальцев по моей щеке. Я замерла с округлившимися глазами. Он столько раз предупреждал меня о том, что он опасен, а я начала замечать это только сейчас, когда он стал нежен со мной. Внутри меня вдруг всё резко сжалось. Что это такое?.. Пугает… – Ко мне приходил человек. С татуировкой на запястье, похожей на твою, только цифры другие: тысяча шестьсот пятьдесят. Очевидно, клон. При нём было огнестрельное оружие с глушителем – такой пистолет, который стреляет бесшумно. Он выстрелил в меня, но с неосторожно близкого расстояния: я успел уклониться и выбить из его рук пистолет. Не переживай, он нас больше не побеспокоит, – его пальцы вновь скользнули по моей щеке и вдруг показались такими горячими, а моя кожа вдруг ощутилась под ними такой холодной, что я, кажется, начала замерзать. – Теперь, Ариадна Неон, нам с тобой необходимо успеть сбежать до того, как Хонас Зарр отправит за нами ещё кого-нибудь почти бесшумного. Я хочу быть с тобой, но если ты захочешь врозь – я приму такой вариант, хотя некоторое время всё же навязчиво и присмотрю за тобой. Поплыли со мной.

– Куда? – мой голос мне не принадлежал.

– Сначала до берегов Дании. Там я быстро продам яхту одному своему знакомому, и мы купим билеты до Северной Америки. Канада – замечательная страна. О деньгах можешь не переживать, я смогу обеспечить тебя…

– У меня есть деньги. Много денег, – мой голос хрустел. Я вся застыла – один лишь язык и ворочался. Кто-такой-Брэм-Норд? Кто он?.. На самом деле, кто?..

– Я тебя люблю, Ариадна, – он снова коснулся моего лица обеими руками и сказал эти слова, глядя прямо в мои глаза. Он гипнотизировал…

– Теперь я понимаю, каково это – иметь душу, – шокированным шепотом отозвалась я. – Я тоже тебя люблю. Давай уедем… Давай. Только ты и я.

– Ты согласна? – он как будто не поверил моим словам. Я сама им поражалась.

Мой голос едва уловимо задрожал, я впервые в его присутствии всерьёз забоялась, причём чего-то непонятного и очень отчётливо, но глаза всё равно не отвела:

– Я очень этого хочу… Желаю этого больше всего на свете. Как только ты предложил, сразу же и захотела… Что ты сделал с клоном, который пришел убить тебя?

– Ничего из того, что для меня было бы в новинку.

– Брэ-эм… – на сей раз мой голос дрогнул сильно.

В ответ он как будто чуть сильнее прижался ладонями к моей шее сзади, протянув указательные пальцы к моим ушам, а большими коснувшись моего подбородка. Его руки вдруг показались мне невероятно большими… Мои глаза заранее выдали мой шок, он же продолжал говорить, глядя прямо в мои широко распахнутые глаза:

– Я убил его. Уезжал, чтобы сбросить труп подальше от берега, с цепью и гирей на ноге, гарантирующими его уход на дно. Его оружие и испорченный ковёр утонули в другом месте. Не переживай, всё прошло тихо, никто никогда ничего не узнает. Но есть ещё кое-что, что ты должна бы услышать обо мне перед тем, как мы отплывём от этих берегов, хотя ты уже и согласилась быть моей птицей, после чего тебе отделаться от меня будет совсем непросто, особенно с учётом того, что я наизусть выучил твои паспортные данные… Ты не клон, Ариадна. А я убийца. На моём счету один клон и девять людей. Все они были плохими зверями. Ну что, сероглазая красавица, не передумала? Будем вместе?

Конец

Послесловие

Для тех, кто любит позитивные концовки

Если бы Ариадна вместо “нет” сказала Брэму “да”

Некоторое время спустя

с па́водка

наводнила сухие брега

бурная река.

Спустя год я сидела в уютном, маленьком интернет-кафе города Ла-Корунья, расположенном на северо-западе Испании, и в первый, и в последний раз, соблюдая все условия инкогнито, интересовалась душами тех людей, которых навсегда оставила позади.

Илайя Густавссон и Рита Эрикссон были рады сообщить всем о том, что они поженились, купили просторную квартиру с четырьмя комнатами в районе Djurgarden и теперь ожидают рождение своей первой дочери – вторая у них родится через пять лет. Отчасти на приобретение квартиры повлияли двести тысяч долларов, которые Илайя получил в знак благодарности за свои изначально бесплатные услуги по созданию моих первых идентификационных документов оригинала.

Отец Риты сошелся с женщиной, её старшая сестра решилась выйти замуж за человека, у которого также есть сын – ровесник её ребёнка.

Бабирай вышла из непродолжительных отношений и вошла в новые. Видимо, остепеняться по примеру своего сына совсем не собирается.

Марису Мортон и вправду нашли повешенной в собственном доме. Шумихи по этому поводу было совсем не много.

Эбенезер Роудриг пережил приступ, после которого, с подорванным здоровьем и неспособностью здраво изъясняться, попал в престарелый дом закрытого типа.

Перл По потеряла голос из-за серьёзных проблем с голосовыми связками. Ушла в собственный бизнес, также связанный с музыкой, по воскресеньям кормит нуждающихся людей за свой счёт, ударилась в религию.

Каждому из этих людей я оставила их жизни. И тем самым не погубила свою. Поэтому испанское солнце в этот летний день казалось мне особенно ярким, коричневая чашка в моих руках особенно красивой, а вкушаемое мной кофе особенно вкусным…

Выяснилось, что я была не единственной выжившей в ту пылающую ночь в Миррор. Эта новость потрясла меня до глубины души. Были ещё два клона: парень и девушка, улизнувшие на ночь в мастерскую с целью уединиться. Парень под номером одиннадцать тысяч сто и девушка под номером одиннадцать тысяч двести двадцать восемь. Парень был моим ровесником, девушка немногим младше, я знала обоих в лицо. Они были парой. Именно на этой почве и ещё на факте того, что они оба были клонами умерших людей – бывший премьер-министр и актриса, – вокруг них устроили настоящее реалити-шоу. Их поселили в доме, в котором за ними следили вездесущие камеры наблюдения, они стали популярны среди оригиналов, жалеющих лишь о том, что у их подопытных любимчиков никогда не будет потомства, ведь девушка была стерилизована, а парень перенёс вазэктомию. Им дали имена – Арвид и Элин, в честь их оригиналов, – но не дали свободу. Спустя несколько месяцев они оба пропали без вести. До сих пор неизвестно, куда они делись: избавилось ли от них правительство или они сбежали? Загадка, навсегда оставшаяся тайной. Я же воображала себе, что эти двое всё же сбежали, к примеру, в соседнюю Финляндию, при помощи добрых людей – не таких, как Брэм, а совсем добрых, – смогли обзавестись собственным домиком в какой-нибудь глуши, наладить хозяйство и вдвоём дожить до глубокой старости…

Хонас Зарр потерял всю свою власть. Очевидно, я приложила его головой к столу достаточно сильно. Ему диагностировали тяжелую степень сотрясения головного мозга, что в сочетании с его возрастом принесло свои плоды: старик резко сдал позиции, на публике демонстрировал сильный тремор рук, дрожание губ и хромоту… Ближний круг Зарра утверждал о провалах в памяти: он как будто забывал о том, что Катарины больше нет, и никак не мог вспомнить, каким именно образом заполучил сотрясение своего мозга. Его время прошло – он стал негодным для политики и уже в конце прошлого года сложил с себя все полномочия. Однако у него остались приспешники. Они пылали страстью в своём желании продолжать дело своего бывшего предводителя: рвали и метали за политический курс “Одна семья – один ребёнок” и всерьёз собирались запустить аналог Миррор. Все их планы провалились. Впредь шведские семьи будут заводить столько детей, сколько пожелают, и клонов на их земле больше не будет. Мы обнародовали видеозаписи с флешки, отданной мне 11112. Таким образом клон человека, положившего всему этому начало, положил всему этому конец. Я решилась на этот шаг даже не потому, что политики всего мира тут и там заговаривали о “необходимости” выведения клонов, а потому, что таково было последнее желание 11112. Обнародовала не всё – отобранные и самые страшные кадры, на которых точно не была запечатлена я. Всё было сделано максимально аккуратно, совершенно инкогнито, со специального компьютера… Стоило этим видеозаписям попасть в сеть, и действующее правительство Швеции ушло в отставку, а о возможности воспроизведения клонов сразу же замолчал весь мир. Надолго ли?..

Я вздрогнула от мягкого шума колёс по брусчатке – белый кабриолет остановился впритык к моему столику. Всего лишь арендованная машина, а за неделю пребывания в этой чудесной стране уже как будто совсем наша.

– Сероглазка, готова двигаться дальше? – зубы Брэма едва уловимо блеснули лучезарной улыбкой.

– С тобой хоть на край света, – в ответ улыбнулась я.

Выпорхнув из-за столика, не забыв оставить оплату за кофе и чаевые круглыми монетками, я впорхнула в автомобиль и поцеловала того, кто подарил мне целый мир.

Что было дальше?

*** Forgiveness is salvation ***

*** Прощение есть спасение ***

С той ночи на пристани в Стокгольме я начала чувствовать себя по-другому. Как будто раньше только предполагала, что могу всё, а теперь стала знать это наверняка.

Мы уезжали долго: вплавь до Дании, спустя сутки вылетели в ОАЭ, оттуда в Индию и только уже после Индии добрались до Канады – целых девять дней в дороге. Меня поразили самолёты. Я испытывала перед ними трепет, похожий на смесь восторга и испуга, который порой испытывала в обществе Брэма. Это было необычно… Нормально ли? Не знаю. Я всю свою жизнь до тех пор прожила в состоянии “нормально для клона”, так что всё ещё не разобралась, что такое “нормально для человека”.

Брэм позаботился о той сумме, что лежала на моей карточке. Сделал какие-то транзакции через непонятные мне счета, таким способом окончательно отделив их историю существования от “фабрики клонов”. Теперь счетов-хранителей было несколько: два моих и два его – сумма поровну, я настояла на этом условии, так как изначально Брэм собирался оставить все эти цифры закреплёнными исключительно за мной. Часть суммы мы выделили на благотворительность – Брэм тщательно следил за этими важными вкладами, – часть суммы решили не трогать, ещё одну часть тратили на путешествия, и четвёртую часть Брэм выгодно вложил в какие-то акции, в которых я ничего не смыслила, как и во всём окружающем меня мире. Благодаря этим акциям, наш годовой прирост был в полмиллиона и ещё чуть-чуть, что, кажется, очень много. Спустя какое-то время мы решили инвестировать в недвижимость: купили пару вилл на островах, на которых нам понравилось бывать, стали сдавать их в аренду – каждая приносила около ста тысяч в месяц. Этот доход я полностью и совершенно смело снова тратила на благотворительность. Идея с виллами мне очень понравилась ещё и потому, что во время отдыха на них Брэм всё-таки реализовал своё желание и научил меня плавать.

Примерно спустя год я наконец начала чувствовать себя по-настоящему счастливой, полностью свободной, без единого намёка на напряжение – неторопливо, но всё же начали уходить ночные кошмары, я увлеклась рисованием, продолжала узнавать многое об этом мире вместе с Брэмом, который, как оказалось, тоже порой не знал некоторых вещей. Например того, что шампанское может “столько” стоить или что вблизи китята выглядят гигантскими. Начав ощущать и осознавать прежде неизвестную мне лёгкость, я набила себе татуировку на том же месте, что и у Брэма, только другие слова: “Forgiveness is salvation”* (*Прощение есть спасение). И дальше становилось только лучше…

Брэм поделился со мной своими мечтами. Одной из них было желание иметь “собственный угол”. Мы выбрали кажется самый красивый дом в Канаде, расположившийся в красивом месте: на берегу большого озера – с нашей стороны берега всего дюжина милейших, больших, двухэтажных домиков, а с другой стороны берега всего восемьдесят домов вглубь леса. Дом был замечательным: уютный, новый, до нас в нём совсем никто не жил, правда, большеватый, как для двоих, но Брэму он сразу же понравился, так что я тоже в него влюбилась всем своим сердцем. В этом месте Брэм научил меня готовить разнообразные блюда (особенно хорошо у меня получались пудинги), хотя продолжал предпочитать заниматься этим процессом в одиночку – у нас появилась большая, роскошная кухня, – а еще именно здесь он научил меня стоять на коньках, играть в хоккей с соседями, с которыми, как выражался Брэм, “нам очень сильно повезло”, хотя его и напрягало отношение одного соседа к своей жене… Но опасность благополучно миновала: пара переехала на юг, продав свой дом молодой семье с тремя детьми и четвёртым на подходе. Я испытала невероятное облегчение от такого разрешения столь напряженной для нашей пары ситуации.

В этом доме мы жили только зимой, потому что Брэм любил зимние праздники и предпочитал проводить их в домашнем уюте. После первой же зимы эти праздники полюбила и я: украшение рождественской ёлки и сияние огоньков гирлянды в темноте напротив мигающего угольками камина, и мы с Брэмом в обнимку под пледом – одно из лучшего, что происходило в моей жизни. И ещё игра в снежки, несомненно… Всё это для меня было неизвестно и ново, и скоро стало дорого и любимо.

Однако всю мою жизнь меня больше всего поражала, впечатляла и вдохновляла именно возможность путешествовать. Со временем мы обзавелись новыми настоящими паспортами и совсем перестали сидеть на месте, даже однажды провели в своём доме неполную зиму – всего два месяца, и снова в путь, в который я всегда так стремилась и тянула за собой Брэма…

Первые двенадцать лет были такими цветастыми, яркими, головокружительными и пьянящими, что я не успела заметить, как они миновали. Мы побывали в девяносто одной стране, перепробовали миллионы вкусов, увидели миллиарды красок. До моего тридцатилетия оставалось не так уж и далеко, когда я в первый раз серьёзно занемогла. До тех пор я только пару-тройку раз несерьёзно простывала, но не более того, а здесь вдруг совсем раскачалась. Было начало весны, мы только приехали в Италию из Австрии, и всё, как и всегда, казалось таким замечательным, но со мной начались такие серьёзные неполадки, что я едва находила в себе силы наслаждаться теплотой весенних дней или вечерними сеансами просмотра фильмов, которые Брэм вдруг устроил мне: вместо привычных триллеров потоком подсовывал сплошь любовные мелодрамы, обязательно со счастливым концом в виде свадеб, рождения детей, формирования счастливых семей… Позже я долго смеялась, узнав, что таким образом он подготавливал меня к обряду предложения мужчиной женщине руки и сердца. Он стоял на одном колене, как все мужчины из романтических фильмов, и протягивал мне потрясающей красоты колечко в коробочке, обитой красным бархатом. До того волшебного вечера я даже не думала о нас в таком ключе и вообще не предполагала, что мы можем официально стать мужем и женой. В моём представлении мы уже таковыми являлись, а белые наряды, золотые кольца, запряженная карета, букеты цветов – это всё казалось мне скорее сказкой, нежели тем, что действительно может случиться в моей реальности. Родом из сказочной фантазии было и то, что со мной начало происходить после того, как я сказала заветное “да”. Стоило Брэму надеть помолвочное кольцо на мой безымянный палец, как он сообщил мне невероятное – сказал, что я беременна. Я расхохоталась. Я, и вдруг беременна?! С чего бы это?! Мы не планировали заводить детей, хотя много лет назад, сразу после нашего прибытия в Канаду, и выяснили тот факт, что я вовсе не стерилизована. Тогда же мы определились с тем, что заводить детей мы не будем. Я считала себя слишком травмированной для подобного и сразу же предупредила Брэма о своём нежелании становиться чьей-то родительницей. Он покорно принял моё нежелание, утвердив, что всё будет так, как я того захочу. И вот спустя двенадцать лет после того, казалось бы решившего “всё” разговора, Брэм с сияющей улыбкой на лице ворочает кольцо на моём безымянном пальце и улюлюкая сообщает мне о какой-то там моей беременности… Да, за пару недель перед этим мы немного выпили в роскошном номере необыкновенного отеля и, обнаружив пустую упаковку презервативов, всё равно не сдержались и занялись страстным сексом, но подобное было не впервые… Мы уже так делали пару раз – и ничего не случалось, никаких последствий.

Уже через пятнадцать минут я, сидя на унитазе и удерживая тест на беременность под струёй своей мочи, при этом оттопыривая безымянный палец с кольцом в сторону, чтобы не замочить эту красоту, не верила в происходящее… Да, меня беспощадно тошнит по утрам, да, я стала есть лимоны, да, мне вдруг стало тяжело просыпаться, но беременность – это ведь не про мою жизнь…

Уже спустя несколько секунд тест в моей руке показал две полоски. Я так громко всхлипнула, что Брэм вбежал в туалет с самым беспокойным выражением лица из всех, что мне до сих пор доводилось видеть в его арсенале… Я была напугана этой обескураживающей новостью, а он… Он буквально сиял от радости! Я не выдержала и безжалостно стукнула ладонью будущего отца моего ребёнка, и рассмеялась, и заплакала, и плакала-плакала, а он всё смеялся и обнимал меня.

Когда у меня начал расти живот, он признался мне в том, что всегда мечтал о сыне. После этого у нас состоялся долгий разговор, в результате которого выяснилось, что с момента моего отказа стать матерью прошло двенадцать лет, за которые мы больше ни разу не разговаривали на эту тему. Сейчас для меня это кажется пугающим, потому что я едва не упустила возможность обзавестись самым бесценным человеческим счастьем – своей собственной, дружной, любящей семьёй.

Первого декабря у нас родился сын – Ноа. Ребёнок получился очень красивым: глазами и носом похожий на меня, а всем остальным пошедший в своего отца. Весь следующий год стал для меня невероятным открытием себя и Брэма с новой стороны. В результате я настолько впечатлилась счастливым родительством, в частности Брэмом в роли счастливого отца, что, уложив сына спать в его первый день рождения, призналась Брэму в том, что хотела бы как можно скорее завести ещё одного ребёнка.

Вторая беременность наступила спустя три месяца после моего заявления. И снова сын – Майкл. Брэм был на седьмом небе от счастья: целых два сына! Он и мечтать о таком не смел. В жизни не видела его таким счастливым, как в периоды моих беременностей, родов и младенчества наших детей. Родительство давалось нам как-то совсем легко и радостно: Брэм, в отличие от остальных мужей, мог позволять себе и позволял находиться рядом со мной и детьми двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Он так порхал вокруг меня, особенно перед днями рождений мальчиков – первое и пятое декабря – что я начала подозревать в этом потаённый смысл… И оказалась права. Ночью, после празднования первого дня рождения Майкла, Брэм вызвал меня на танец у камина и, воркуя, начал намекать на третьего ребёнка. Поражаясь этим словам, я смотрела на своего партнера широко распахнутыми глазами и с неприкрытой улыбкой реагировала на каждую интонацию. Он утверждал, что между мальчиками идеальный разрыв в возрасте – два года, – и если мы начнём пробовать завести третьего ребёнка, между ним и Майклом снова будут идеальные два года. Якобы его мечта о сыновьях сбылась, но теперь у него появилась новая мечта – дочь.

Брэм был слишком хорошим мужем, и он был идеальным отцом. Наверняка по этой причине я на каком-то подсознательном уровне просто не могла не хотеть рожать от него детей. Мы с большим энтузиазмом подошли к зачатию третьего ребёнка, так что неудивительно, что сразу же преуспели. Двенадцатого декабря следующего года у нас родился третий сын – Джек. Внешне самый похожий на Брэма.

Наблюдая за Брэмом во время празднования первого дня рождения Джека, я старалась взвесить все “за” и “против”. Брэм души не чаял в наших сыновьях, он круглосуточно играл с ними и даже засыпал в их комнате – порой я часами не видела всех своих мальчишек, а ведь при этом Брэм так и остался главным поваром в нашей семье. С финансами у нас всё было более чем хорошо, с психологическим состоянием тоже всё замечательно, с физическим также отлично – оборудованный тренажерный зал на подвальном этаже этого дома даровал нам с Брэмом не только физическую бодрость, но, возможно, и зачатие Майкла. Однако если попробовать ещё раз, на момент рождения следующего ребёнка мальчикам будет уже шесть, четыре и два, мне тридцать шесть, а Брэму сорок восемь. Наше с Брэмом биологическое время для заведения детей подходило к концу, и я это прекрасно понимала, а потому нужно было делать выбор не затягивая. Брэм хотел дочь, а я хотела увидеть его отцом дочери, подарить ему исполнение ещё одной его заветной мечты. Я решила попробовать в последний раз. Решила, что даже если снова родится мальчик, это будет замечательно, и на этом мы точно остановимся – больше четырех детей я точно не хотела, да и приводить себя в норму после родов было изнурительно, пора было уже завязывать с этим неординарным хобби.

Выслушав моё предложение о четвёртом ребёнке – дочери, – Брэм хотя чуть-чуть, но всё же засомневался, что стало для меня неожиданностью. Оказалось, что он переживал за моё здоровье – после рождения Джека у меня слегка сбились некоторые показатели в анализах, однако хотя это и не было критичным, Брэма это беспокоило. В итоге мы решили поступить следующим образом: если за пять месяцев попыток у нас не получится зачать в четвертый раз, тогда мы отступимся от этой идеи и будем вполне удовлетворены тремя чудесными сыновьями.

В начале мая мы узнали о нашей четвёртой беременности. Это зачатие было самым продолжительным: первые трое детей пришли к нам очень быстро, поэтому я даже начала переживать о том, что на сей раз у нас не получится… На стыке января и февраля у нас родилась дочь – Агнес. Долгожданная девочка, внешне в равной степени похожая и на меня, и на Брэма, но в своих привычках всё же более походящая на отца. Впервые взяв её на руки, Брэм расплакался от счастья. Он и из-за сыновей плакал, но от дочери совсем разрыдался… Несмотря на послеродовую боль, я рассмеялась от этого зрелища.

Наши дети в большей мере внешне походили на своего отца. Меня это радовало. Потому что какой бы Брэм ни называл меня красавицей, и какой бы на самом деле внешней красотой я ни обладала, всё же мне было приятнее видеть в лицах своих детей черты, принадлежащие генам Брэма, нежели моим.

У нас получилась хорошая семья. И нам действительно повезло с соседями – мы обзавелись хорошими друзьями и знакомыми, у детей была дружная компания из их ровесников, так как все жившие вокруг нас семьи имели от одного до пяти детей. После активной бездетной жизни мы на удивление быстро и с достаточной лёгкостью втянулись в оседлую жизнь, хотя на самом деле старались представлять из себя обыкновенную, среднестатистическую канадскую семью, ничем не выделяющуюся и не отличающуюся от других обычных семей, имеющих заработок выше среднего: отменный двухэтажный дом в замечательном месте, но вокруг не менее отменные дома, две хорошие машины, но у соседей не хуже. Для всех мы были IT-бизнесменами, ведущими свой бизнес в онлайн-режиме, так что вопросов об источнике нашей финансовой стабильности у нашего окружения не возникало. Детей мы воспитывали в достатке, но в атмосфере без лишней роскоши, так что основными нашими тратами так и остались анонимная благотворительность, и путешествия – минимум два раза в год с маленькими детьми и минимум четыре раза в год с уже выросшими.

Мы с радостью обрастали новыми интересностями: знакомства, дети, друзья, хобби, маленькие и большие радости… Брэм привил мальчикам любовь к хоккею: зимой всех четверых было не загнать домой. В городе организовали хоккейный клуб, сыновья стали звёздами этого спорта. В нашем доме постоянно было много громких соседских мальчиков – друзья сыновей, – и парочка лучших подруг Агнесс, ключ к дружбе с которой её ровесницам было не так уж и просто подобрать, но кто смог справиться с этой заковыристой задачей, тот обрел настоящую драгоценность. Когда дочке исполнилось четыре, мы решились обзавестись не только детьми и разнообразными коллекциями интересных вещей (коллекция солдатиков из яхты навсегда осталась с нами), но ещё и завести себе домашних животных. Так мы взяли из приюта, расположенного в соседнем городе, двух щенков и двух котят. Брэм с десятилетним Ноа, восьмилетним Майклом и шестилетним Джеком собственными руками возвели для них огромный вольер на заднем дворе. Счастья стало ещё больше. В нашей жизни, конечно, случалось разное, бывали и горести, и печали, но счастья всегда было несравненно больше.

У наших детей получилось создать не менее счастливые семьи. У нас родилось десять внуков. И всех их мы увидели. У Ноа были сын и дочь; у Майкла сын, дочь и сын; у Джека дочь, сын и дочь; у Агнесс два сына. Наши дети и внуки росли не зная о том, что каждый из них является наследником миллионного состояния. Они просто учились в лучших колледжах, а после зарабатывали на жизнь своим честным трудом. Мы постарались дать им лучшее из того, что было дано нам – свою любовь. Мы постарались сделать их счастливыми…

Мы с Брэмом ушли одновременно. Не специально. Просто так случилось. Ему было восемьдесят восемь, мне семьдесят шесть. Нашему старшему внуку, сыну Ноа, было шестнадцать, а самой младшей внучке, дочери Джека, всего пять. Все они очень горевали и каждый плакал по нам… А спустя два месяца каждый из них удивился тому, чтó получил от нас в наследство.

После нашего ухода каждому нашему ребенку, их паре и каждому внуку досталось в наследство по одному миллиону. Ещё два миллиона мы завещали надежному фонду помощи детям, нуждающимся в трансплантации органов. Фонд принадлежал Эшли Одетте Катарине Карлссон, но это имя нам ни о чём не говорило. Потому что мы так и не узнали о том, что у Катарины Зарр был тайный роман с её телохранителем Густавом Карлссоном – ему было всего двадцать два, а ей семнадцать, когда она разродилась в Альпах. Хонас Зарр ничего не заметил, потому как считал, будто его дочь проводит каникулы в горах и не торопится вернуться в Швецию из-за сильных снегопадов, случившихся в том году. Новорождённая девочка осталась со своим отцом и его родственниками, и вскоре должна была объединиться с матерью, до восемнадцатилетия которой оставалось совсем немного. До тех же пор Катарина оставалась зависимой от своего опекуна и потому должна была вернуться в Швецию, где Хонас Зарр принял её послеродовую депрессию за результат употребления наркотиков. В итоге Катарина умерла от его руки. Любивший её парень искренне горевал. К имени Эшли Одетта, которым наделила свою дочь Катарина (второе имя в честь нашей матери), он добавил имя своей возлюбленной, моей единственной сестры, которую я не знала. Густав смог стать хорошим отцом. Жизнь продолжалась. Ему повезло – он встретил хорошую женщину и женился на ней, когда Эшли Одетте Катарине было пять лет. Так у моей единственной племянницы со временем появились два единокровных брата.

Эшли Катарина Одетта Карлссон никогда не узнает о существовании своих кузенов, живущих в Канаде. А они никогда не узнают о ней. Но наше с Брэмом посмертное пожертвование отправилось именно в её фонд, чем случайно спасло дело всей жизни моей единственной племянницы, не продолжившей наш род по этой родословной ветви.

Как Брэм и обещал – нас никто не нашёл. Вдвоём мы прожили долгую, счастливую и безусловно интересную жизнь, и оставили после себя яркий след. Главное наследие было заложено в сердца наших детей и их детей: будьте храбрыми и добрыми – несмотря ни на что.

***

Всё можно. Вам наврали. Можно всё.

И песни на рассвете петь, ругаться матом,

и раздевать прохожего порочным взглядом,

и не хотеть надеть кольцо

на палец тот, что с средним рядом,

и отпускать на волю громкие слова,

вино хлестать, как будто воду,

из года в год менять дома,

забыть про город или про природу,

и можно танцевать не в такт с другим,

и целовать другого задыхаясь,

и не менять бесценно дорогих

на тех дешевых, что пронзят не каясь.

И можно полюбить лишь одного и до конца,

и можно верить без хождений в синагоги в Бога,

и можно не терять в других себя,

и можно вдруг понять: одна лишь жизнь —

это безмерно много.

Всё можно. Вам наврали. Можно всё.

Вопрос не в разрешении, а в вашем сердце.

Коль можно всё и до конца,

чем ты согреешься в костре из вседозволенных инерций?

Чем будешь сыт, в чём будешь спать —

кем станешь, получив в распоряжение «всё можно»?

Сумеешь ли не взять – отдать,

и сможешь ли не угодить в капканы взглядов ложных?

Держите правду: можно всё совсем.

Вопрос лишь в том, поняв это,

конкретно ты вдруг обернешься кем?

Официальный сайт автора: https://annedar.info

Content

Anne Dar
НеКлон

Part 1 Mirror

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Part 2 Path

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Брэм Норд

Глава 38

Ариадна

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Брэм Норд

Глава 45

Ариадна

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Брэм Норд

Глава 50

Брэм Норд

Глава 51

Брэм Норд

Глава 52

Брэм Норд

Глава 53

Брэм Норд

Глава 54

Брэм Норд

Глава 55

Ариадна

Конец

Послесловие

Для тех, кто любит позитивные концовки Если бы Ариадна вместо “нет” сказала Брэму “да”

*** Forgiveness is salvation *** *** Прощение есть спасение ***