Ротмистр Гордеев-3

Глава 1

Гром вражеских пушек слышен даже здесь, в штабе Маньчжурской армии в Лаояне. Сам момент удара враг выбрал удачно. Если бы ещё диверсия с тигром-оборотнем удалась, у японцев всё могло прокатить. Обезглавленная армия пребывала бы в растерянности.

Только с этим господ самураев ждал конкретный облом. И командующий, и наместник — оба живы и в полном порядке.

Да и японского наступления ждали со дня на день. Недаром Куропаткин приказал закопаться под Лаояном в землю, возведя две линии мощных укреплений: окопы, редуты, закрытые артиллерийские позиции… И это не считая фортов самого Лаояна.

Есть ещё один немаловажный фактор: численный перевес на нашей стороне — сто сорок тысяч бойцов при шестистах орудиях против ста двадцати тысячах наступающего маршала Оямы — неплохой аргумент.

— Господа офицеры! — звучит уверенный голос Куропаткина, — Помните — играем от обороны. Наступающий несёт втрое большие потери, чем обороняющийся. Измотаем японца боем, выбьем ему зубы! А там, с божьей помощью, и до победы будет рукой подать! Вы знаете, что делать. От Лаояна я не уйду! Здесь — моя могила!

В приёмной шум и суета. Господа офицеры повалили на выход — сейчас нам всем предстоит вернуться в свои подразделения, которые уже начали бой — слышна ответная канонада нашей артиллерии.

— Господин полковник, — поворачиваюсь к Николову, — жаль оставлять вашего адъютанта без его мундира. К тому же, и сам мундир — не в лучшей форме. (О, каламбур вышел.) Если у вас нет иных приказаний, спешу вернуться в свой эскадрон.

— С богом, ротмистр, — Сергей Красенович крепко жмёт мне руку.

— Санинструктор Серебрякова, за мной! — Хватаю Соню за руку и влеку к выходу из приёмной.

Её тонкие пальчики крепко охватывают мою ладонь.

Меня словно электрический разряд пронзает. Чёрт, не время о личных чувствах думать, когда враг попёр в наступление! Тут уцелеть бы!

Прилетит шальной снаряд и всё, писец котёнку… И нам вместе с ним.

Только хочется верится, что тот, кто отправил меня сюда, сделал это не от скуки, а с какими-то конкретными планами и намерениями на сей счёт. Значит, будем считать, что моя миссия ещё только в разгаре…

Людской водоворот выносит нас на улицу. Проталкиваемся к коновязи. В сёдла!

— Соня! Рысью! Не отставай!

Пришпориваю коня. Бросаю взгляд через плечо. Соня на своей лошадке держится чуть сзади. Умничка! Даже не другая… другой на её месте бы сдрейфил, а она — молодцом, никакой паники.

Вот с кого надо брать пример.

Стучат копыта по пыльным улицам Лаояна. Вражеская канонада усиливается. Хорошо, что бьют японцы только по нашим линиям укреплений, сам Лаоян их пока не интересует в качестве артиллерийской цели.

И всё равно, как уже отмечал — от случайного снаряда никто не застрахован.

Город остаётся позади. Дорога петляет среди возделанных полей, втягивается в предгорный лес.

Наши с Соней кони бегут бок о бок. Девушка бросает на меня встревоженный взгляд.

— Николя, как думаете, у нас получится отбить японцев?

— Естественно. Командование хорошо подготовилось к их наступлению. Две линии обороны, плюс старые укрепления самого Лаояна…

Стараюсь придать голосу уверенность, хотя самого гложут сомнения — в моей родной реальности, при тех же условиях, по итогам кровавой месиловки Куропаткин велел армии отступить, опасаясь фланговых охватов и окружения.

Здешний командующий — точь в точь, как его двойник в нашей истории. Очень нерешительный и чересчур осторожный. И присутствие в обоих армиях демонических существ никаких изменений в общий ход событий в этой реальности не вносит.

Правда, в отличии от моего мира, здесь японское наступление задержалось почти на неделю. Неужели, это результат нашего дерзкого рейда по японским тылам?

— Соня, прошу вас… Нет, умоляю — не лезть в окопы на передний край, а оставаться на санитарном пункте. Мы постараемся обеспечить доставку раненых к вам.

— А…

Прерываю её:

— А если с одной отважной девушкой с прекрасными волосами что-то случится на переднем крае, кто тогда будет оказывать первую помощь раненым?

Серебрякова фыркает.

— Надо же! А я думала, причина, что эта девушка не безразлична свежеиспечённому ротмистру и герою войны!

Ох и остёр язычок у мадмуазель Серебряковой.

Накрываю её пальцы своей ладонью — это непросто сделать на скаку, но нам нет преград ни на суше, ни на море…

Рука Сони под моими пальцам вздрагивает, меня, словно, пробивает небольшим электрическим разрядом.

И почти сразу грудь колет жаром амулет.

Вскидываю голову. Верчу по сторонам. Всё вроде спокойно, но отчего же не слышно птичьего гомона, который ещё совсем недавно был фоном нашей скачки по лесной дороге?

Б-бах! Б-бах! Сдвоенный выстрел грохнул из густого подлеска с левой стороны дороги.

И тут же толчок в левое плечо, острая боль, а мой конь, храпя и закатывая тёмные вишни глаз, заваливается на бок.

Не успеваю соскочить с седла и теперь лежу в дорожной грязи (о, многострадальный мундир!), безуспешно пытаясь вытащить из-под тела своего скакуна придавленную им правую ногу. Левый рукав набухает кровью. Пытаюсь пошевелить пальцами. Есть, шевелятся. Выходит, нервы и кости не задеты. Свезло.

И самый смак — кобура с револьвером на придавленной части тела.

Соня спрыгивает со своей лошадки и бросается ко мне.

Подлесок трещит ветвями. Из него на дорогу вываливается троица, судя по одеяниям, хунхузов с винтовками в руках. У двоих в руках «арисаки», у одного наша «мосинка». Стволы направлены на нас.

Мелькает мысль, что уж как-то очень вовремя решили пошалить хунхузы на дорогах в наших ближних тылах. В аккурат, под японское наступление подгадали.

Ох, не верю я в такие совпадения!

Откуда в руках берегини взялся блестящий никелированный револьверчик я так и не увидел.

Хлоп! Хлоп!

Один хунхуз валится неподвижным кулём, второй верещит протяжно, держась за простреленный живот — сейчас ему точно не до нас. Успеваю краем сознания отметить, что его верещания вовсе не походит на китайский. Скорее, это — японский.

Третий хунхуз вскидывает винтовку в сторону Сони. Девушка впустую щёлкает спусковым крючком своего велодога. Осечка, вторая.

Палец разбойника касается спусковой скобы «арисаки».

Изворачиваюсь немыслимым ужом. Мне удаётся каким-то неимоверным усилием вытащить из кобуры наган. Толком прицеливаться некогда. Трижды жму на спуск.

Первый выстрел уходит в молоко, второй попадает в ложе винтовки противника рядом с затвором — его выстрел в Соню уходит в сторону. Третья пуля выносит врагу мозг.

Меня мутит — то ли от боли в раненой руке, то ли от потери крови. Соня бросается ко мне.

— Николя!

Чувствую себя, словно в ватной куче. Мир вокруг двоится, троится, посторонние звуки доходят с трудом и очень приглушенными. Любое движение вялое и даётся с огромным трудом.

Пальцы берегини выводят пассы над моей раненой рукой. Дурнота отступает. Боль уходит. Плечо охватывает приятное тепло и щекотание. Глаза Сони прикрыты, губы закушены, скулы заострились, на висках бисерная сетка испарины. Так вот оно, как происходит…

Грудь рядом с амулетом резко кольнуло. Кусты, где прятались хунхузы, раздаются в стороны и на дорогу выкатывается этакий гигантский «колобок» из мерзко пахнущего куска мяса. Вонючие складки его человекоподобного «лица» расходятся в стороны, обнажая пусть с острыми, длинными зубами. Длинный язык высовывается изо рта чудовища, плотоядно облизывая острые жёлтые клыки.

«Колобок, колобок… — Я тебя съём!». Это «нуппеппо» — про такое чудище я только слышал, самому видеть не приходилось. Ну, вот и довелось…

Стрелять бесполезно — в нагане обычные пули, этого монстра они не возьмут, разве, что пощекочут. А серебряные кончились ещё в штабе у Куропаткина во время стрельбы по тигру-оборотню.

Монстр всё ближе. Кажется, он даже смеётся — отвратное хихиканье доносится из вонючей пасти монстра. Соня вскрикивает от ужаса и омерзения. Я напрягаю остатки сил, извиваюсь ужом, пытаясь вытащить себя из-под трупа моего коня.

— Соня! Помоги!..

Девушка хватает меня за плечи, тянет из-под коня. Откуда в ней столько силы?

Есть. Припадая на отдавленную правую ногу, встаю перед колобком-нуппеппо. Трофейный вакидзаси с хищным шорохом покидает ножны.

Колобок злобно ощеривается и притормаживает, а потом неожиданно прыгает на меня, снова сбивая с ног.

Боже, ну и вонь! Я чуть снова не теряю сознание. Соня кричит от ужаса, и это вырывает меня из пелены дурноты и тьмы.

Бью вакидзаси в бок монстра, кромсаю его плоть, но, похоже, не очень действует. Его зубы уже рядом с моей шей. На чистой интуиции всаживаю своё оружие в глаз колобку по самую гарду.

Тошнотворный визг прорезает окрестности. Ни меня льётся дурнопахнущая слизь, оранжевая кровь чудища. Монстр оседает на меня бесформенным комом, придавливая как бетонной плитой — весит он килограммов двести, если не больше.

Ох, и здоровая же тварь!

Кое-как выбираюсь из-под него уже исключительно собственными усилиями. Воняю не хуже, чем сам нуппеппо, перепачканный в грязи, его и своей собственной крови. Меня шатает.

Смотрю на покойного колобка. Про эту тварь рассказывали оч-чень интересные вещи.

Отрезаю два небольших куска вонючего мяса. Соня смотрит на меня с ужасом.

— Николя, что вы собираетесь делать? Зачем?

— Хотите вечной молодости, Софья Александровна?

Бергиня задумывается. Губы закушены, глаза прищурены. Машинально поправляет свои чудесные волосы.

Успеваю бросить взгляд на раненого хунхуза, который, наконец, перестал протяжно верещать. А… уже и не раненый. Отмучился.

— А вы, Николя? Хотите этой самой вечной молодости? Это ведь не вечная жизнь.

— Если только в компании с вами, Софья Александровна.

Мы смотрим друг другу в глаза, не отрываясь. Кажется, что этот взгляд длится вечность. И слов не надо, всё становится понятным и без них.

Жуём на пару вонючее мясо японского колобка. На вкус оно… вонючее мясо. Интересно, подействует, или рассказы о нуппеппо — обычная байка?

Жаль не от Николова слышал эту историю, а от знакомых станичников, а казачьи байки, они, байки и есть.

— Надеюсь, эта история останется между нами?

— Да. Николя… Мне самой не очень хочется её вспоминать… — смеётся она, и от этого становится ещё более близкой и естественной.

Хорошо мы с ней, наверное, смотримся… И пахнем соответственно.

Дорога по-прежнему пустынна.

— Соня… Софья Александровна, обождите меня здесь. Надо проверить засаду этих мерзавцев.

— Это хунхузы?

— Сомневаюсь.

— Тогда кто?

— Думаю, что переодетые японские диверсанты. Раненый кричал по-японски, да и японский демон в компании настоящих хунхузов выглядит слишком странно.

— Я… я лучше с вами пойду. Так безопасней.

Ну, безопасней, так безопасней. Девушке виднее.

Перед тем, как лезть в кусты, проверяю Сонин револьверчик. С ударником всё в порядке, пружина не болтается, выходит дело в патронах.

Извлекаю из камор барабана скомпрометировавшие себя боеприпасы, а заодно и стреляные гильзы. К счастью, мадмуазель Серебрякова — барышня запасливая, запасные патроны у неё имеются. На такой и жениться — не грех!

Перезаряжаю девушке револьвер, заодно снаряжаю и свой наган серебряными пулями — мало ли что там в зарослях ещё притаилось.

— Держись… тесь за мной, Софья Александровна.

— Николя, мы одни. К чему субординация? Мы знакомы столько лет…

— Хорошо, Соня.

Отодвигаю и придерживаю ветки за собой, чтобы не хлестнули ненароком спутницу. Револьвер держу наготове. Соня, впрочем, тоже. Прислушиваемся ко всяким подозрительным звукам. Но пока ничего не настораживает, да и амулет молчит, не подаёт признаков жизни.

Тихие конские всхрапывания — словно неожиданный гром. Я от неожиданности чуть не открываю огонь в направлении звуков. Но вовремя останавливаю себя.

Ага, вот и место засады — примятая трава, брошенные в качестве подстилок попоны, рассёдланные и стреноженные кони хрумкают овсом из надетых на морды торб. Три лошади — коновода, стало быть, нет. Трое «хунхузов» — три лошади.

А «колобок»? Видимо, своим ходом.

— Господи… — еле слышно шепчет Соня, глядя вглубь кустов.

Там стоит еле слышный гул, и роятся мухи. Множество мух…

Ох, не стоило тебе глядеть в ту сторону! Три тела в офицерских мундирах. Русских мундирах. Два пехотных поручика и подполковник-артиллерист. Наши предшественники на дороге. Повезло им меньше, чем нам с Соней. Так, не пешком же они шли…

А вот и лошади, вернее то, что оставил от них прожорливый нуппеппо. Внутренности и кости с остатками мяса и сухожилий. Основной мушиный рой — на них.

Со стороны дороги тихий шорох. Успеваю приложить указательный палец к губам, призывая Соню сохранять максимальную тишину, сам осторожно разворачиваюсь…

На нас смотрят дуло пяти винтовок.

— Ага! Попались разбойники! Руки вверх!

— Спокойно, братцы, свои, — держу руки так, чтобы казачки видели мои мирные намерения, и что я не собираюсь пускать в ход свой револьвер. — Ротмистр Гордеев, командир эскадрона особого назначения Второй кавалерийской бригады. Со мной вольноопределяющаяся Серебрякова, наш санинструктор.

Казаки опускают винтовки.

— Виноваты, вашбродь, не сразу признали. Вахмистр 2-го Аргунского полка Митрохин. Со мной казаки Вотяков, Ларионов, Курдюмов и Тырымов. Там на дороге разбойники китайские мертвяки и чудище непотребное. Это вы их с барышней?

— Мы. Только это не хунхузы, японцы переодетые. Засада. — Киваю на трупы наших несчастных предшественников на дороге. — Вот, подполковнику и двум подпоручикам не повезло.

Казаки снимают папахи, крестятся.

— Упокой, Господи, души воинские…

Мы с Соней тоже крестимся и шепчем молитву.

— Вахмистр, карандаш и бумага есть?

— Имеются, вашбродь. Только не обессудьте…

Казак протягивает мне огрызок химического карандаша и довольно мятый неровный лист бумаги.

Быстро набрасываю краткий рапорт о произошедшем на дороге для Николова. Упираю на то, что обе диверсии: и тигр-оборотень, и засада на дороге — звенья одного хитроумного вражеского плана, призванного помочь японскому наступлению и посеять панику и неразбериху в управлении нашими боевыми частями.

Эх… узнать бы, кто у японцев такой умник по части диверсий. Ну, да пусть этим контрразведка занимается, а моё дело — быть на переднем крае.

Ещё раз пробегаю текст глазами. Вроде всё написал, что имел сказать многоуважаемому Сергею Красеновичу.

— Рапорт надо доставить в штаб, подполковнику Николову из Управления 2-го генерал-квартирмейстера Главного штаба. В контрразведку, — уточняю я. — Найдёшь, кого послать?

— А то? — Вахмистр поворачивается к своим казакам, — Тырымов!

Тырымов прячет рапорт в папаху, козыряет и исчезает в кустах.

Мы с Соней и казаками выбираемся на дорогу, когда топот коня нашего гонца тает за поворотом. Лошадка Сони, как ни в чём не бывало, щиплет травку на обочине, переступая копытами.

— Господин ротмистр, — при посторонних Соня обращается ко мне по уставу. — Мы ведь сможем ехать вдвоём на моей лошади?

— Полагаете, Боливар вынесет двоих?

— Боливар?

— Не обращайте внимания, неудачный каламбур… — похоже в этом мире О’Генри ещё не написал свой знаменитый рассказ[1].

Беру лошадку Сони за повод, и в этот момент моя спутница внезапно начинает оседать. Еле успеваю подхватить девушку, не давая ей упасть на землю. Бледная, аж с прозеленью, глаза закатились, дыхание редкое.

— Соня! Сонечка!

Господи, что с ней? Неужели мясо проклятого нуппеппо так подействовало? Ведь сам же ей предложил попробовать!

Хм… но, со мной всё в порядке, даже чувствую себя бодрячком, несмотря на ранение, потерю крови, отдавленную павшим в бою конём ногу и общую усталость после всех бурных событий этого суматошного дня.

Вахмистр деликатно кашляет в кулак.

— Что, Митрохин?

— Вашбродь, барышня, берегиня?

— Ну, да. Есть такое дело.

— Лечила вас? — казак показывает на моё окровавленное плечо.

Утвердительно киваю.

— Так у них так бывает. Видать, много сил в ваше лечение вложила. Это как сон. Оклемается, всё будет в полном упорядке.

— Откуда знаешь?

— У меня бабка берегиней была. Так у ней завсегда так было.

— Спасибо, успокоил, братец.

Вахмистр с ещё одним здоровенным казаком, этакой верстой коломенской, Курдюмовым, вроде, помогают мне. Поддерживают Соню, пока я взбираюсь в седло, а затем поднимают её ко мне.

Втроём пристраиваем девушку на лошадиный круп прямо передо мной. Бережно поддерживают такую приятную и дорогую сердцу ношу.

— Курдюмов, сопроводи их благородие до места. И гляди в оба по сторонам. Неизвестно какие ещё сюрпризы впереди на дороге могут ждать.

Ох, вахмистр, ох, спасибо тебе!

— Благодарю. Митрохин! Удачи вам в бою.

[1] «Деловые люди», рассказ О’Генри, в котором прозвучала эта «историческая фраза» — «Боливар не вынесет двоих», будет напечатан только в 1910 году. А на русский язык впервые его переведут аж в 1923.

Глава 2

В расположение эскадрона добираемся не скоро, для лошадки двойной груз — ноша тяжёлая, животное необходимо поберечь, а то придётся топать пешком.

Мне, конечно, Соня нравится и, кажется, дышу к ней я не очень ровно, только вряд ли смогу нести её на руках уйму километров. Хотя, оно, конечно, романтика, но в условиях вражеской атаки — о таких вещах думаешь в последнюю очередь.

Так что медленно, зато верно, давая славной коняшке передохнуть.

Но успеваем вовремя, как раз к моменту, когда появляется ординарец из штаба полка с пакетом.

Соня приходит в себя, но пока ещё слишком слаба, чтобы идти самостоятельно. Её сразу подхватывает на руки Скоробут и аккуратно несёт в медпункт. Ничего говорить ему не нужно, он и так всё знает, не хуже меня, так что за девушку можно не переживать. Всё будет в лучшем виде!

Взламываю сургуч, чтобы прочесть секретные ЦУ начальства.

Сбоку в нетерпении стоит мой зам — поручик Цирус. Судя выражению лица, постоянно сжимающимся в кулаки рукам и подёргиванию щеки, нервничает. И не потому, что в любую секунду в бой. Это известие наоборот — обрадовало бы его. Просто в армии хорошо известна осторожность главкома Куропаткина, который слишком часто любил уходить на «более выгодные позиции».

Глупо ожидать, что наш эскадрон отправят кошмарить тылы неприятель в момент, когда тот наступает по широкому фронту, но и тупо загонять в окопы — тоже не самое правильное решение.

— Ну что? — почти выдыхает Цирус, когда я аккуратно прячу лист в офицерскую сумку.

— Пока приказано находиться в резерве вплоть до особого распоряжения.

Поручик недовольно кривится, и я его понимаю. Бравы офицер уже мысленно примеряет на себя прозвище «тыловая крыса» и ему это не нравится. Мне тоже, хотя я б с удовольствием посмотрел в глаза тому, кто так ляпнет. Зубов он точно не досчитается.

— Не переживайте, на долго это не затянется, — успокаиваю его я, памятуя о ходе событий в реальной истории.

— Поздравляю вас с ротмистром! — внезапно говорит он.

— Вижу, что новости летят быстрее звука, — улыбаюсь я. — Спасибо, поручик! Отметим это событие чуть позже, в более подходящей обстановке.

Эх, когда ещё будет эта самая подходящая обстановка.

— А пока распорядитесь привести эскадрон в состояние боевой готовности, — продолжаю наказывать я.

— Есть!

Откозырнув, Цирус убегает, а я отправляюсь в медпункт навещать берегиню.

Застаю Соню в полном здравии и кипучем приливе энтузиазма. Вижу, что подготовка к приёму раненых уже в самом разгаре. Кипятится инструмент, раскладываются бинты по «индивидуальным пакетам перевязочного материала» — такие принято хранить в специальных карманах шаровар.

Соне активно помогает парочка выделенных крепких бойцов: их задача эвакуировать раненных с поля боя и оказывать первую медицинскую помощь.

Сразу чувствую себя лишним.

При виде меня берегиня вопросительно поднимает взгляд.

Довольно киваю.

— Вижу, на вверенном вам участке, Софья Александровна, всё в полном порядке…

Она отвечает мне уставшей улыбкой. Оклемалась наша санинструктор, но всё-таки не до конца. А ведь по сути я её обязан если не жизнью, так здоровьем. Если бы не её дар, валяться бы мне сейчас в госпитале, пролёживая бока.

Где-то впереди гудит канонада, бухают взрывы. Слышны как «входящие», так и «исходящие». Пушек у наших, кстати, в три с лишним раза больше, чем у японцев, да и русская артиллерия всегда славилась умением воевать.

Первые сутки проходят относительно спокойно: пехота героически удерживает позиции, хотя самураи регулярно увеличивают натиск. То и дело мимо нас к передку проходят подкрепления: сначала густой рекой, постепенно поток источается до отбельных взводов, а то и отделений. Фронт пожирает резервы как не в себя.

Понимаю, что такими темпами скоро дойдёт и до нас очередь.

В контратаку наши не идут и правильно делают: играя от обороны меньше потерь, но долго так продолжаться не может. Рано или поздно, как это было в реальной истории, японцы нащупают слабый участок и попытаются прорвать фронт.

Приходят первые сводки сражения: за сутки боёв самураи положили тысячу солдат. Само собой, больше всего врут на войне и рыбалке, но цифры впечатляют, за двадцать четыре часа полегла половина стрелкового полка, причём, в основном, от огня артиллерии, то есть не успев толком вступить в бой.

Наши боги войны не зря едят свои сухари и давятся холодным рисом с редкими кусочками мяса. С едой, конечно, в войсках не ахти. Порой доходит до того, что пехотинцы поголовно маются резями в животе и не могут идти в атаку.

На третьи сутки отмечаем усиление «стрелкотни» — явный признак, что японцы стали прорываться к нашим окопам. Их натиск не слабеет, готовы штурмовать любой ценой.

Кажется, наступает момент истины. В любую секунду стоит ждать вестового из штаба, но его всё нет и нет. Надеюсь, проблема не в вечной неразберихе и отсутствии координации между частями, а в том, что наверху считают, что мы пока не нужны.

Отправляю Цируса в сопровождении трёх бойцов на «передок», пусть провентилируют обстановку. В штабах могут толком не знать, что творится на фронте, я же позволить себе такой «роскоши» не могу. В конце концов от нас до передовой считанные километры, иногда шальные японские снаряды рвутся поблизости.

Зам не успевает оседлать коня, как у нас делегация: двое верховых — прапорщик-пехотинец, с ним нижний чин сопровождающий.

Сообщают, что хотят поговорить со «штабс-ротмистром».

Иду навстречу «трудящимся».

Вижу, что обоих буквально шатает от усталости, лица серые и землистые, от шинелей за версту несёт порохом и дымом. Ну и глаза — такие точно не забудешь.

Но при виде меня и прапорщик и солдат тянутся в струнку. Явно из кадровых, не мобилизованные.

— Кто такие?

— Прапорщик Бубликов, семнадцатая рота двести пятнадцатого полка.

И фамилия говорящего и его внешность к себе располагают, а двести пятнадцатый полк — наши старые знакомцы. Однако я памятую, какие неприятности творит в нашем тылу противник, и потому пускаюсь на небольшую проверку.

— Ротмистр Гордеев, отдельный эскадрон Нежинского драгунского полка. Как поживает командир девятнадцатой роты капитан Осипов?

— Простите, не знаю такого, — удивлённо смотрит на меня Бубликов. — До сего дня девятнадцатой ротой командовал капитан Верховцев.

— Точно, перепутал! — хлопаю себя по лбу я. — Да, таки есть, капитан Верховцев — такой высокий, стройный, в прошлом году его двадцатипятилетний юбилей отмечали.

Бубликов озадаченно чешет заросший подбородок, который явно не знал бритвы недели две.

— Виноват, господин ротмистр. Вы верно с кем-то перепутали капитана. Верховцев значительно старше, ему уже сорок семь, да и стройным его точно не назовёшь.

— Не надо извиняться, прапорщик. Это ты меня прости — небольшая проверка. Теперь вижу, что ты тот, за кого выдаёшь. Слушаю.

Прапорщик понимающе кивает.

— Меня к вам ротный направил. Японцы уж больно прут: два раза чуть было окопы не взяли — чудом выбили оттуда. Просим прийти на подкрепление.

— А что сами?

— Не сдюжим, — опускает голову Бубликов.

— Ваш ротный, надеюсь, понимает, что у меня есть своё начальство? И что я обязан подчиняться приказом своего начальства?

— Понимает. Мы пытаемся связаться со штабом вашей бригады, пока ничего не выходит. Но если промедлим — японец проломит фронт на нашем участке и пойдёт вперёд, — его взгляд становится умоляющим.

Вот же ж… По сути меня подводят под трибунал. Если сорвусь сейчас со своими людьми и отправлюсь на передок, затыкать потенциальный прорыв — с меня потом как минимум погоны сорвут, а по максимуму… Лучше вообще не загадывать.

Да, в настоящее время мы в резерве, но там, наверху, на нас могут иметься вполне определённые планы, и своим самоуправством я могу всё сорвать к такой-то матери… Но, с другой стороны, если прямо сейчас джапы разнесут позиции двести пятнадцатого полка и зайдут в тыл нашим… Будет звиздец! Причём очень конкретный!

Сверхосторожный Куропаткин прикажет всему фронту оставить рубежи, как это было когда-то в моём мире, будет очередной виток отступления и разгром. А разве ради этого я тут жилы тяну из себя и своих людей?

Нам нужна победа! И если ценой победы станут мои погоны, карьера, да хоть и жизнь! — плевать! Отдам всё!

Однако тупо подставлять своё начальство тоже нельзя.

— Поручик! — подзываю к себе Цируса. — Задача меняется. Теперь вы отправляетесь в штаб полка с донесением, что два взвода эскадрона были выдвинуты мной на переднюю линию для оказания помощи двести пятнадцатому пехотному полку.

Цирус не хуже меня понимает, во что мне обойдётся такое решение. В его взгляде широкий спектр эмоций: от переживаний за меня до восторга.

— Слушаюсь, господин ротмистр! Разрешите по возвращению тоже прибыть на передовую?

— Не разрешаю. Вы, как мой заместитель, должны принять под командование первый и четвёртый взвод и ждать дальнейших приказов.

С собой я намерен брать только пулемётчиков и штурмовиков. Разведка и хозобеспечение остаются в располаге. Если станет совсем плохо — привлеку и их, а пока пусть ждут. Чего — сам не знаю. Но точно не у моря погоды. Наверное, нового комэскадрона.

Надеюсь, если слечу с этой должности, Цирус её потянет.

Сборы много времени не занимают, мы и без того были готовы в любую секунду сорваться с места.

В последний момент появляется Соня. Через плечо у неё перекинута увесистая сумка санинструктора, позади верный лбы — санитары. Понимаю, почему она тут. Хочется отказать, но опять же — понимаю, почему нельзя. Сеча предстоит серьёзная, будут убитые, будут раненные — и я не хочу, чтобы мои «трёхсотые» плавно переехали в «двести», и готов биться за каждого бойца до последнего вздоха.

Как раз этот вздох и приходится давить в себе при взгляде на Соню.

Скоробут тоже отправляется вместе со мной в пекло и потому сразу получает от наказ: приглядывать за барышней и беречь как зеницу ока. Ну да ему не привыкать, такими темпами скоро запишу в штатные «няньки» Софьи Александровны.

Выдвигаемся на передовую в сопровождении Бубликова. Тот постоянно держится возле меня и выглядит как побитый щенок, осталось только уши прижать к туловищу.

— Расслабься, братец, — говорю ему тихо. — Я знаю на что иду. Твоей вины в этом нет.

Чем ближе окопы, тем сильнее грохот и чаще визг осколков. Чтобы не накрыли всех скопом, приказываю проредить колонну, поэтому она растягивается на добрые полкилометра.

Есть, конечно, вариант быстрого броска, но тогда либо накроет всех и сразу, либо придём уже порядком уставшими, а я не удивлюсь если потом сходу и в бой.

Тактика себя оправдывает, до постов добираемся без потерь.

Навстречу выходит поручик, козыряет и представляется командиром многострадальной семнадцатой роты Кошелевым.

— Слава богу, вы откликнулись на мою просьбу! — говорит он. — Ещё один накат мы бы точно не выдержали. У меня от роты осталось меньше взвода.

Открываю рот, но меня тут же перебивает Соня.

— Поручик, где у вас раненные?

— Вон там, в ложбинке возле деревьев, — показывает Кошелев.

— Окажите им необходимую помощь, — обречённо произношу я, понимая, что Соне не больно то нужно моё разрешение.

— Пройдёмте со мной в блиндаж, — зовёт поручик. — На той стороне появились какие-то слишком меткие стрелки, нарочно выцеливают офицеров и унтеров.

— Снайпера, — догадываюсь я.

Мне тоже не помешает в роте полудюжина таких специалистов.

— Где собираетесь разместиться? Окопов у нас много, нарыли как кроты…

— Сейчас, осмотримся на месте и разберёмся.

Запрыгиваем в глубокий окоп, проходим извилистыми путями к неплохо замаскированному блиндажику, выполненному по всем правилам науки в три наката.

— Серьёзно тут у вас, — улыбаюсь я, чтобы немного разрядить обстановку.

То, что в окопах почти нет людей, не укрылось от моих глаз. Чувствуется, что роту основательно потрепало, выбив личный состав.

— Стараемся, — вздыхает Кошелев. — Чайку не хотите?

— А…

— Мы уже изучили тактику японцев. После каждого наката, получив от нас трындулей, они не суются сюда часов пять-шесть. Раны зализывают…

На самом деле вместо «трындулей» он произносит совсем другое слово. В армии, как известно, матом не ругаются, а разговаривают.

— Давайте сначала продумаем, на каких позициях станут мои, а там, глядишь, и до чая доберёмся, — заявляю я.

— Согласен.

— Значит, часов пять у нас точно есть…

Надеюсь, наше появление станет для японцев сюрпризом, причём не из приятных. Вместе со взводными распределяем людей на позиции.

Кошелев держит обширный фланг, по идее на каждый километр надо бы минимум три пехотных роты, а тут неполный взвод размазан на целую версту. Поражаюсь героизму русского солдата, хотя, чему тут поражаться — солдат русской армии всегда был, есть и останется самым лучшим, вне зависимости от его национальности.

Пулемётами в штате роты даже не пахнет, относительно неплохо обстоит дело с б/к. Ну и умница Кошелев смог наладить хорошие отношения с командиром батареи трёхдюймовок, которая в нужное время их прикрывает.

Артиллерия — это гуд, я б даже сказал — вери гуд!

Только упомянули наших доблестных артиллеристов, как сверху что-то ухает и блиндаж начинает трясти мелкой дрожью, а с потолка начинает сыпаться всякая дрянь.

— Накрытие, — усмехается поручик. — Пристрелялись японцы. Теперь только и жди прямого попадания.

Ждём, но других прилётов больше нет.

— Продолжим, — предлагаю я.

Детали утрясаем быстро, и я отправляюсь ставить людей по местам.

Не успеваю сделать несколько шагов, как до ушей доносится ожесточённый спор.

— Я ж говорю — не сдюжить нам против японца! Их вона сколько, а нас? Одного убил, на его место сразу трое встаёт… Разве тут навоюешь!

— Видел я, как ты японца убивал… На дне окопа сел, руки к ушам прижал и пока атака не закончилась, не разжимал…

— Не бреши, Федька! Не было такого!

— С чего мне брехать? А то мне тебя отсюда не видно! Трус ты, Шурка! Был трусом, им и помрёшь!

Делаю шаг и оказываюсь в зоне видимости двух солдат. Одного — маленького, в шинели «на вырост», с узкими плечами и длинной нескладной шеей и второго, на вид богатыря — поперёк себя шире.

Только по тону разговора становится ясно, что маленький — Фёдор, наезжает на струсившего здоровяка Шурку.

Вот так оно порой на войне и бывает. И грустно и смешно.

— Фамилия! — грозно рычу, глядя на крепыша.

Тот пугливо вжимает голову в плечи, что так не идёт его плакатно-героическому внешнему виду.

— Фамилия!

— Мельников, — наконец, отвечает тот, стараясь не поднимать на меня глаз.

— Хорошая у тебя фамилия, Мельников…

Он молчит, не догадываясь к чему я клоню.

— Очень хорошая фамилия, а ты её позоришь! Нельзя так… Нужно с этим что-то делать… Что за паника в такой момент?

— Господин, ротмистр, не обращайте внимания — это он так, устал просто, — вступается за него Фёдор.

— Уверен?

— Так точно!

Принимаю решение.

— Вот что, Мельников, временно прикомандировываю тебя в штурмовой взвод моего эскадрона. С твоим командиром я договорюсь…

Ожидаю любой реакции, вплоть на падения на колени и хватания за полы шинели с мольбой о пощаде. Приходилось и такое наблюдать, что уж греха таить.

Но что-то мне подсказывает, что этот Мельников вовсе не трус, просто в какой-то момент не выдержал, сломался. Если позволить этой болезни прогрессировать, тогда да — пропал солдат! Но пока всё ещё можно изменить.

— Слушаюсь! — безрадостно отвечает тот.

— За мной!

Представляю, как обрадуется такому «подарку» Измайлов. Понятно, что нетренированный боец — обуза, но хочется верить — не подведёт Мельников, когда дойдёт до настоящей жары. Да и мы не можем позволить себе роскошь разбрасываться бойцами.

Увлекательная боярка с юмором. ГГ создает големов, развивает аркану и возвращает былое величие рода

Евгений Пожидаев — «Ловец элементалей»

https://author.today/reader/306921

Глава 3

— Банзай! — густая первая линия наступающих японцев, блестя примкнутыми штыками, накатывает на наши окопы.

Между стрелками дистанция в шаг-другой. Очередная артподготовка со стороны противника позади, и теперь дело за фронтальной штыковой атакой. Слава богу и воинским начальникам пятнадцатого полка, окопы отрыты на совесть. Предыдущие атаки выдержали, выдержат и эту.

Японцы движутся почти бегом, стреляя на ходу. Тактика правильная — по быстро движущейся мишени не враз и прицелишься. За развёрнутыми цепями первых батальонов идёт атакующий резерв — колоннами. Но у нас на этот хитрый приём припасены кое-какие подарки.

Мы пока выжидаем.

— Господин ротмистр, — Кошелев отрывается от бинокля и поворачивается ко мне, — Противник на двух с половиной тысячах шагов. Пора открывать огонь.

Охлаждаю его пыл.

— Пусть втянутся поближе, поручик. Больше будет шансов стрельбы на поражение.

Кошелев смотрит с сомнением. Конечно, действующий Пехотный Устав предписывает как раз начинать стрельбу с дистанции в две с половиной тысячи шагов.Но это в расчёте на обычную стрелковку.

— Две тысячи шагов! — его уже слегка потрясывает от возбуждения.

— Рано. Поверьте, поручик, я знаю, что делаю.

Оглядываюсь на своих: миномётчики на низком старте, пулемётчики прильнули к прицелам. Японцы перешли на бег трусцой, дистанция до них стремительно сокращается.

— Банзай! Тенно хейика[1]! — пули атакующего противника свистят совсем рядом, вздымают фонтанчики земли на наших брустверах.

Пора!

— Пулемёты! Огонь!

Свинцовый смерч врезается в боевые порядки неприятеля. Это для одиночного винтовочного огня быстро перемещающийся противник — сложная мишень. А пулемёт — на то он и пулемёт. Первые две цепи японцев скосило, словно косой. Оставшиеся залегли, спешно выстраивая импровизированные брустверы из захваченных с собой в бой на этот случай мешков с землёй.

И на этот хитрый болт у нас есть своя гайка с левой резьбой.

— Миномёты! Огонь!

Резкий и неприятный для уха свист вышибных зарядов, и наши мины уходят по назначению. Их разрывы взметают фонтаны земли, ошмётков человеческих тел и обломков амуниции в японских колоннах.

Жаль, я отвёл миномётчикам на первый этап вражеской атаки всего три залпа. Боеприпас у нас крайне ограниченный и использовать его надо с умом — неизвестно, как долго нам тут ещё рубиться с японцами.

Вражеские колонны смешиваются и тоже начинают окапываться.

— Прекратить огонь!

Радоваться рано, да никто и не радуется. Как только враг соберётся с силами, он пойдёт в новую атаку с этого рубежа в полторы тысячи шагов. Японцы, как верные ученики прусаков стараются доводить атаку до её логического завершения — штыковой. А раз её не избежать, то стоит максимально сократить количество японских штыков к моменту рукопашной.

Вот и новые действующие лица на поле боя. Пулемётные очереди противника взрыли землю на брустверах наших окопов. Маленькая свистящая стальная смерть заставляет пригибаться и прятаться на дне окопа. Вражеские пулемёты то и дело меняют позиции.

Что за чертовщина?

К счастью, в командном блиндаж наших хозяев есть зеркальце. Обычно поручик Кошелев использует его для бритья, но теперь оно послужит для другого.

Кое-как прикрепляю зеркальце к длинной палке и пытаюсь разглядеть в импровизированный перископ, что происходит на поле боя.

Да это же… наши тачанки! Вернее, не наши, а творчески переосмысленные японцами мобильные пулемётные повозки. Н-да, не мы одни такие умные. Смешно было бы думать, что противник не ухватится на мою инновацию да ещё в условиях боевых действий.

Передаю по цепочке команду для всех моих пулемётчиков, сосредоточиться на вражеских тачанках.

— Огонь!

Пошла потеха. Пулемётная дуэль, это не шуточки.

Вот и первые серьёзные жертвы: у Будённого убит второй номер. Щиток «максима» Жалдырина разбит вражескими пулями, а лицо самого моремана залито кровью. К счастью, ему просто рассекло бровь осколком от щитка. Крови много, но само ранение пустяковое.

Второй номер помог Жалдырину перебинтоваться, и его пулемёт снова в деле. А что лицо в красной запёкшейся кровавой корке похоже на демона, так это временно.

Пока мои пулемётчики скованны по рукам и ногам перестрелкой с вражескими плагиаторами (а как их ещё назвать прикажете?), японская пехота поднялась в новую волну атаки.

— Всем стрелкам, огонь!

Подавая пример, сам открываю огонь из винтовки по подкатывающимся вражеским цепям.

Очко поигрывает — плотность вражеского огня зашкаливает. А у нас даже касок нет. Да и откуда им взяться? В нынешней армии каски положены только кирасирам и кавалергардам, да и то только в парадном мундире.

Эх, я бы и от такой сейчас не отказался. Ну и от броника тоже…

Блин, накаркал! Словно порыв холодного ветра взлохматил волосы. Фуражку отбросило на дно окопа.

Ого! Это сейчас прямо конкретно прилетело. Сантиметром ниже — и прости-прощай русско-японская, боевые друзья-товарищи и милая берегиня Соня.

Только и остаётся, что грязно материться, да посылать в противника пулю за пулей.

Ладно, живы будем — не помрём!

В пулемётной дуэли побеждает тот, у кого пулемётчики лучше и боеприпасов, тупо, больше. Так что в результатах я уверен.

Мы выбили три вражеские тачанки из четырёх, четвёртая замолчала сама, видимо, кончились патроны. Поредевшие японские цепи залегли всего в пятистах шагах от наших позиций. Колонны противника тоже подтянулись поближе и залегли.

— Миномёты, залп!

С противным свистом мины уходят в цель. Три залпа и хватит пока. Сколько ещё сегодня воевать — одному господу богу известно.

Трескотня выстрелов со стороны японцев усиливается. Я в курсе, что носимый с собой боезапас в атаку у японского пехотинца составляет сто шестьдесят патронов. Подносчикибоеприпасов в бою тащат на себепо два ящика с патронами. Но пока такой доберётся до конкретного пехотинца…

Интуиция подсказывает, что как раз перед третьей волной атаки японцы должны дать своей пехоте пополнить стрелковый боезапас.

— Гранаты наизготовку! Братцы, встретим врага как положено!

— Банзай! Тенно хейика! Уй-а! — Японцы рванули в последний рывок к нашим окопам.

До нас остаются уже считанные метры…

— Огонь! Беглыми! — И сам подаю пример, стремительно опустошая магазин свой винтовки по накатывающим на нас цепям врага.

Тёмно-синие мундиры, кепи с жёлтыми околышами, изжёлта смуглые лица, распахнуты в яростных криках рты, выкаченные глаза — и не скажешь, ведь, что монголоиды «с раскосыми и узкими очами».

Враг почти не стреляет, не тратя времени на пальбу, все силы вкладывая в последний рывок к нашим окопам в надежде на рукопашную.

А вот мы патронов не жалеем — оглушительный рокот пулемётов, частая сухая трескотня винтовочных выстрелов.

Перезаряжать винтовку некогда, пускаю в ход револьвер. Враги падают, как подкошенные под нашими пулями, но их много, и натиск их, похоже, не остановить.

Тут ещё в бегущих на нас цепях кое-где возвышаются великанские фигуры синекожих демонов-оно с палицами и гигантскими мечами в лапах. А уж пасти у них, как говорили в анекдоте из моего мира, «таким хавальником бы да медку откушать».И это не простые они — а они-хитокути. И пасть у него не просто так, а целиком и живьём глотать нас, людишек.

Этих монстров не то, что обычная пуля не возьмёт, но и серебряная заговоренная — как слону дробина. На такого зверюгу есть особый боеприпас.

Нашариваю свой ручной гранатомёт, вставляю особую гранату, прицеливаюсь, ловя на мушку уродливого «синяка-живоглота». Палец жмёт на спусковой крючок.

С громким хлопком граната летит в цель. Грохот взрыва — снаряд угодивший точнёхонько в грудину демону, разрывает чудовище на части.

Успеваю сделать второй выстрел по ещё одному они-хитокути. На этот раз не столь удачный — заряд попадает демону в колено и отрывает ему ногу. Ну, по крайней мере, двигаться он больше не сможет.

Зато крику… Раненое чудовище дико воет, истекая зеленоватой кровью. Но радоваться некогда.

Передовые вражеские пехотинцы достигают наших окопов и сыплются на нас сверху вниз. Успеваю заметить замах направленной на меня вражеской сабли.

Это ж кто тут такой горячий?

Молоденький тюи — поручик — с жидкими усиками под носом. Кричит что-то тонким голоском с грозными интонациями и явно хочет отчекрыжить мне что-нибудь ненужное.

А вот хрен!

Еле успеваю принять удар его сабли на гранатомёт — в бедолаге что-то жалобно хрустнуло, но удар он выдержал. Мой противник теряет равновесие и, не удержавшись на ногах, падает на дно окопа. Не до сантиментов — бью его в голову гранатомётом, словно дубинкой. Хрустнуло на этот раз не только в гранатомёте, но и в черепушке юного поручика.

Эх, не дослужится он до капитана, не судьба…

В револьвере ещё есть патроны. Оглядываюсь по сторонам в поисках подходящей цели.

Вокруг кипит дикая свалка. Выстрелы, удары прикладами, штыками, крики ярости. Мешаются наши «Ура» и японские «Уй-а», стоны и крики боли и ярости, лязг металла. Стреляю под очередной обрез жёлтого околыша. Кровь и мозги брызгами летят во все стороны. Бой уже давно разбился на череду отдельных схваток.

Вот кто-то из моих, кажется, Измайлов сжимает руки на шее своего противника. У того закатываются глаза, вываливается набок язык, синеет лицо. Измайлов бьёт его головой в зубы, и враг оседает с залитым кровью лицом бесчувственным кулём на дно окопа.

Здоровяк Мельников, ещё недавно праздновавший труса и пристыженный собственными товарищами, в этот раз ведёт себя молодцом — схватил двух мелких японцев за шкирки и стучит их головам друг о друга, словно бильярдными шарами, оба уже не в себе, если вообще живы, болтаются в его руках, словно тряпичные куклы. Куда тому Котовскому из старого советского кино…

А вот его товарищу — Фёдору, кажется, не повезло — сразу трое японцев одновременно насаживают его на штыки и поднимают извивающееся и кричащее от смертельной боли тело вверх, словно на вилах, а затем сбрасывают под ноги на землю.

Вскидываю наган и всаживаю в них остатки пуль из барабана. Двое падают замертво, третий успевает уклониться и бросается на меня, выставив перед собой красный от крови Фёдора штык. Успеваю уклониться в сторону, пропустив противника мимо себя, и бью наотмашь рукояткой револьвера врагу в висок. Противных хруст треснувших костей.

Японец заваливается на бок и сучит ногами в агонии. Жизнь быстро покидает его тело. Ни мы, ни японцы не жалеем себя и бьёмся с предельным ожесточением пока… пока смерть не разлучит врагов.

Мельников сбивает прикладом на дно окопа очередного своего противника. Тот падает, но уже снизу бьёт Мельникова штыком в живот.

— Ах ты ж гнида ползучая! — Кричит осатаневший от боли боец и молотит ранившего его японца прикладом по голове. И только после этого оседает сам на дно окопа, держась обеими руками за живот.

Плохая рана… И в моём мире человек с таким ранением почти не жилец. А уж здесь без антибиотиков и обезболивающих…

— Господин ротмистр! — Измайлов хватает меня за плечо, — противник пытается закрепиться в наших окопах.

Так и есть, часть нашего окопа занята японцами. Пока их там немного, десятка полтора, но наших бойцов на этом участке никого — все перебиты. Противник разворачивается в нашу сторону, намереваясь расширить занятый ими плацдарм. Рукопашки с ними нам не выдержать.

— Гранаты с собой?

.Измайлов кивает.

— Давай одну.

Он протягивает мне одну из наших самоделок. Срываю чеку и бросаю в противника.

— Ложись, дурында! — Сбиваю Измайлова на землю.

Грохот взрыва. По спине барабанят комья земли и… куски чего-то, что ещё недавно было живыми и яростными телами противника.

Промаргиваюсь — рядом с глазами лежит какой-то кровавый ошмёток с ещё шевелящимися пальцами. Вскакиваю на ноги.

Нормально так вышло — из полутора десятков врагов четверо лежат неподвижно. Пятеро лежат, слабо шевелясь и стеная от боли — то ли раненые, то ли контуженные. Остальных дефрагментировало. В окопе враги закончились.

Уцелевшие мои бойцы и люди Кошелева приходят в себя от горячки рукопашной схватки.

Выглядываю наружу. Осторожно, чтобы не словить вражескую пулю.

Ничего хорошего — мы худо-бедно отбились от первой волны атакующих, только на этом «кино» не кончилось. Вражеские колонны разворачиваютсяв цепи.

— Миномёты! Приготовиться к стрельбе! Залп!

Новая порция мин со свистом уходит по назначению.

— Залп!

Свист и взрывы в разворачивающихся цепях противника.

— Залп!

Всё, теперь у нас мин ещё на три залпа.

Приказываю миномётчикам сократить прицел до тысячи шагов. Остальным — максимально пополнить боезапас. Пулемётчикам дополнительно залить свежую воду в радиаторы охлаждения «максимов». Нам только перегрева стволов не хватает.

Подхожу к Мельникову. Он смертельно бледен, лицо покрыто мелким бисером испарины. Сквозь прижатые к раненому животу пальцы продолжает сочиться кровь, и видны сизые петли кишок. И запашок… Мельников поднимает на меня полный боли взгляд.

— Пить, вашбродь…

— Нельзя тебе пить, дружок. Никак нельзя.

Отправить его к Соне? Спасёт ли его берегиня? Дотащат ли его живым до неё?

— Легкораненые есть?

Подходят двое: один из моих бойцов, слегка прихрамывает — вражеский штык зацепил ему бедро, располосовав мышцу. Крупные сосуды не задеты. У второго перевязана голова — японская пуля задела вскользь, оторвав мочку уха.

Помогаю устроить из шинели и двух винтовок импровизированные носилки. Осторожно укладываем на них Мельникова. Небольшая вереница раненых тянется в тыл. «Лёгкие» остаются в строю, перевязав, по возможности, свои раны.

— Банзай!

Японцы бодро движутся по полю густыми цепями. Надеются сломать нас второй волной? Ну, поглядим.

— Поручик, — трогаю Кошелева за плечо, — а что наша артиллерия молчит? Нам бы артприкрытие сейчас очень даже не помешало бы.

— Послать вестового?

— Посылайте, не медлите.

Приказываю бойцам собрать винтовки и полностью снарядить их патронами, используя и вражеское оружие, и боеприпасы. Перезаряжаться в бою будет некогда, а плотный заградительный огонь, наш единственный шанс остановить вторую волну японской атаки.

— Огонь открывать по мой команде.

Ружейная трескотня со стороны противника усиливается. Враг двинулся на второй приступ. Разрывы вражеских снарядов накрывают наши позиции. Вжимаемся в землю.

Слышен свист снарядов с нашей стороны. Над вражескими атакующими цепями вспухают в небе ватные облачка разрывов шрапнельных снарядов — лучше средство от пехоты противника до появления пулемётов.

Выглядываем с Кошелевым за бруствер — японцы упорно наступают. Их надвигающиеся цепи всё ближе, несмотря на падающих то там, то тут раненых и убитых. Полторы тысячи шагов… Тысяча.

— Миномёты! Приготовиться стрельбе! Залп.

Первая порция мин со свистом уходит в сторону врага. За ней вторая и третья. Всё, наша карманная артиллерия сделала, что могла.

— Беглыми! Огонь!

И сам приникаю к прицелу своей винтовки. Быстро расстреляв весь магазин, берусь за первую трофейную «арисаку». Потом за вторую, за третью… о мне пригибаясь подбегает посыльный от Жалдырина.

— Вашбродь, последний ящик патронов для «максимок» вскрыли.

— Поручик! — поворачиваюсь к палящему по врагу Кошелеву, — патроны на исходе. Да и резерв бы не помешал. Шлите вестового в штаб полка!

Поручик быстро карябает карандашом послание на клочке бумаги, и кто-то из рядовых во весь дух мчит в тыл.

Артиллерийский огонь с обеих сторон смолкает — враг слишком близко к нашим окопам.

Сухо клацает спусковым крючком последняя моя трофейная винтовка.Откладываю её в сторону и берусь за «хино» покойного японского поручика. Патронов к нему небогато — на пару барабанов всего. Револьвер самовзводный, курок тугой, да и механизм спуска срабатывает с некоторой задержкой.

Враги падают под нашими пулями, но прут, как заведённые. Приходится отдать японцам должное, воевать они умеют и смерти не боятся. Поредевши, но всё ещё многочисленные вражеские цепи уже совсем рядом, пара десятков шагов.

— Гранаты к бою! Гранатами — огонь!

Кувыркаясь в воздухе моя самодельная граната летит во врага. А за ней — гранаты моих бойцов и солдат Кошелева. Первые цепи атакующих выкашивает, словно косой. Но со спины их подпирают новые пехотинцы противника. Перезаряжать трофейный револьвер некогда, хватаюсь за свой «наган». Ещё немного и атакующий порыв японцев дойдёт до новой рукопашной в наших окопах.

— Банзай!

Хватаю винтовку с примкнутым штыком. Сейчас начнётся новая мясорубка в окопах.

— Ура! — Конский дробный топот и слитный крик накатывает с правого фланга. Казачья лава с опущенными пиками вламывается во фланг японских цепей, опрокидывая их и заставляя развернуться и бежать прочь к своим позициям. Казачьи пики и шашки легко находят своих жертв.

Вскакиваю на бруствер окопа.

— В штыковую! За мной!

Поддерживаем спасший нас казачий удар. Работаю штыком. Его остриё с хрустом входит в спину бегущего предо мной японского пехотинца. Он падает мне под ноги, едва не выворачивая винтовку из моих рук.

Казаки разворачиваются и гонят противника на их собственные позиции. Пешему за конными не угнаться. Добиваем по ходу недобитых нашими спасителями японцев.

Врываемся на плечах бегущего врага в их окопы первой линии. Японцы пытаются отбиваться, но наши просто сатанеют. Колют штыками да так, что во вражеские тела входят даже винтовочные стволы.

Кровь, стоны, разноязыкая ругань, крики ярости, выстрелы. И густой горячий запах крови.

Отбрасываем японцев до второй линии их окопов, вычищая их от остатков вражеского сопротивления. А вот на третью линию сил уже нет.

— Занять позиции! Пополнить боезапас! — отдаю команду и сползаю на дно окопа. Хочется только одного — не шевелиться.

[1] Слава императору! (яп.)

Глава 4

На какое-то время наступает тишина. Японцы ещё не пришли в себя после дерзкого захвата их окопов, а у нас нет больше сил развивать наступление. Вот если б с флангов поддержали… Но, увы, соседи в лучшем случае выдержали удар, потрепали самураев и отбросили назад.

На какое-то время зависаю — надо прикинуть, что делать дальше: закрепиться в японских окопах или откатиться назад. Второй вариант выглядит разумно. Там и до линии снабжения близко: а нам позарез нужны боеприпасы, продовольствие, да тех же трёхсотых эвакуировать нужно.

Но с другой стороны, позиция выгодная — можно крепко попить кровушки из японцев, а при благоприятных обстоятельствах — использовать этот выступ как опорную точку для дальнейшего продвижения.

По идее, вестовой отправленный Кошелевым, уже в штабе. Если подкинут патронов и выделят резерв, с этих позиций нас хрен сковырнёшь. Если только раздолбают артой, но, на наше счастье, пушек у японцев немного, сконцентрировать на нас огонь двух-трёх батарей для них шибко дорогое удовольствие. Маршал Ояма не сформировал ударные кулаки, самураи плотно пошли по всему фронту, поэтому артиллерия размазана тонким слоем. И это нам только на руку.

Кошелев быстро собирает информацию и даёт текущий расклад по убитым и раненым. Дядя Гиляй среди них не фигурирует — уже хорошо.

Кстати, атака обошлась нам лёгкой кровью: потери, конечно, есть, но, спасибо казачкам, если б не их натиск, японцы смогли бы организовать оборону лучше.

— Что прикажете делать дальше? — интересуется Кошелев. — Может, вернёмся на прежние позиции?

— Если вернёмся, получается, что всё было зря — зачем выгоняли отсюда японцев? — резонно замечаю я.

— Да, но там у нас всё обустроено… Знаете, ротмистр, ужасно не хочется, чтобы японцы вырезали нас в своих окопах.

— Сам не хочу. Только теперь это не их окопы, а наши. Поэтому держимся за них всем, чем только можно. Хоть зубами…

В окоп осторожно спрыгивают несколько приземистых фигур в лохматых шапках — казаки. Ба! Среди них старый знакомый — Скоропадский.

Он удивлён не меньше моего.

— Штабс-ротмистр⁈ Виноват, ротмистр! Примите мои поздравления! Видит бог, повышения вы заслужили как никто другой!

— Рад вас видеть, Павел Петрович! И спасибо за добрые слова, — улыбаюсь я. — Если б не ваши орлы, даже не знаю, чем бы всё закончилось.

— Ну, до конца ещё далеко. Принимайте подкрепление — приказано оказывать вам всяческую помощь.

— А вот это хорошие новости! Сколько у вас людей?

— Неполная сотня. Если быть точнее — шестьдесят семь сабель, включая мою. А у вас сколько?

— Двадцать девять со мной, — рапортует Кошелев.

— У меня шестьдесят два человека. Итого даже двух сотен не наберётся, — прикидываю я. — И с боеприпасами всё очень плохо. Дошло до того, что пришлось стрелять из трофейного оружия.

— Другими словами, если сейчас, не приведи господь, японцы попрут — от нас тут и мокрого места не останется, — осторожно замечает поручик.

— Понимаю, к чему вы клоните, — киваю я. — Давайте подождём вестей из штаба: вашего и нашего, а там видно будет. Отдавать самураям столь лакомые позиции…

— Что прикажете делать моим? — интересуется Скоропадский.

— Предлагаю спешиться, укрыть лошадей в безопасном месте и разделить с нами окопы.

К моему удивлению, Скоропадский не спорит. Всё-таки кое-какой авторитет в его глазах мне завоевать удалось. Пока он отправляется к своим, я занимаюсь делами насущными, а в голове всё крутится мысль — как бы оттянуть неизбежную атаку японцев. Недавней дерзости они нам не простят, часа через три перегруппируются и пойдут на нас. Если за это время не подвезут б/к, придётся встречать их чуть ли не голыми руками. Н-да…

Взгляд падает на Горощеню: он критически осматривает свой пулемёт. Вид у бойца, извиняюсь за тавтологию, огорошенный.

— Что, голову повесил Лявон?

С недавних пор Лихо довольно хорошо освоил русский язык, теперь с ним можно общаться без переводчика.

— Так это, вашскородь… Пулять больше нечем. Теперь этой машинкой разве что как дубиной махаться.

Вспоминаю, как здорово он покрутил и покружил недавних иностранных визитёров. Вряд ли такой трюк проканает сейчас с наступающими японцами, но что если мы пойдём другим путём?

— Ну, патроны — дело наживное. Главное, чтоб вовремя из тыла подвезли. Скажи, а можешь ты вызвать дождь? Даже не дождь — ливень, причём так, чтобы у японцев все окопы аж до бруствера залило, а к нам — не попало? — с надеждой спрашиваю я.

— Вашродь, разрешите подумать?

— Подумай, только недолго. Сам понимаешь — японцы в любой миг нагрянут.

Мыслительный процесс у Лиха выглядит крайне необычно. Он начинает чесаться во всех местах с таким остервенением, словно по нему бегает стает кусачих блох. Смотреть на него физически больно, и я отворачиваю взгляд.

— Есть, вашродь, — наконец, изрекает он.

— Придумал?

— Так точно. Только это… Мне кровь понадобится, человеческая…

— Ты что — вурдалак? Пить будешь? — отдёргиваюсь я.

— Никак нет! Обряд нужен, надо землю кровицей человеческой окропить.

— Сколько тебе надо этой крови?

— Много. Ведра два — не меньше… Причём кровь нужна с живого человека, — правильно истолковывает он мой взор, обращённый в сторону убранных из окопов трупов.

Я прикидываю: в ведре литров десять, во взрослом мужчине примерно полведра крови, нас почти двести человек — итого, с каждого примерно пятьдесят-шестьдесят миллилитров… Вроде для здоровья неопасно. Большинство ничего не почувствует, даже лёгкого головокружения. Главное при этом заразу в организм не занести.

— Будет тебе кровь! — обещаю я.

Организовываем централизованный «донорский» пункт. Все, и солдаты, и офицеры — без исключений, по очереди подходят к одному из наученных берегиней санитаров, получают лёгкий порез на руке и по капле сдают сукровицу.

Набрав положенные два ведра, Горощеня приступает к обряду: мастерит из веток что-то вроде метёлки, окунает её в кровь и орошает окопы по периметру.

На наше и его счастье к японцам то ли ещё не подвезли снайперов, то ли им самим интересно, что за спектакль у нас тут творится, но с той стороны до сих пор нет ни одного выстрела.

Это позволяет Лиху спокойно довершить весь обряд, однако когда он возвращается — вижу, что далось это ему нелегко. На лице живого места нет, а единственный глаза ввалился.

— Лявон, с тобой всё в порядке?

— Вашбродь, не отвлекай, а⁈ — просит он, и я в порядке исключения прощаю ему это нарушение субординации.

Сейчас от Горошени зависят жизни стольких людей, что я готов носить его на руках.

Лихо принимает позу эмбриона, скрючившись на дне окопа, начинает что-то бормотать. Пытаюсь вслушаться в его слова, но не могу разобрать ничего мало-мальски знакомого. Затем по его телу словно проходит электрический разряд.

Он бьётся в припадке, выгибается дугой, из его рта течёт пена.

Делаю к нему шаг, и тут же чувствую, как меня останавливает Скоробут.

— Не надо, вашбродь, не надо… Горощеня знает, что делает.

Лихо оказывается на спине, его тело сотрясается от многочисленных конвульсий, бьётся как в лихорадке, из его уст извергаются жуткие, леденящие душу, фразы. Я физически ощущаю, как электризуется воздух вокруг нас, как поднимаются волосы, как становится трудно дышать.

Последняя конвульсия закручивает Горощеню чуть ли не в спираль, грудь его вздымается, явственно слышу треск плоти и костей — и от этого мне не по себе.

А потом всё заканчивается, он остаётся лежать на спине, сомкнув драгоценное око. Кажется, что солдат мёртв, он больше не дышит.

Не успеваю произнести это вслух, как его глаз открывается. Вижу, что в нём вообще нет зрачка, они белесый как у сваренной рыбы.

— Я сделал это, — скрипучим, не своим голосом произносит он. — Дождь будет идти полчаса…

Мощный порыв ветра едва не срывает фуражку с моей головы. Я бросаю взгляд в небеса, они стремительно чернеют от набегающих туч. Темнеет словно ночью. Я с трудом могу разглядеть предметы на расстоянии вытянутой руки.

Вспышка озаряет небо и, как обычно, с большим опозданием, бухает громовой раскат, похожий на пушечную канонаду.

И начинается шум тропического ливня. Я не вижу, я знаю, что сверху извергаются тысячи тонн воды, но странным образом дождевой фронт стеной стоит метрах в ста от нас, на наши позиции не падает даже капля.

А вот с японских слышны какие-то дикие вопли и крики, кто-то даже открыл огонь, пули по касательной взбивают землю на брустверах.

— Пора, — говорит Скоробут.

Он и ещё трое солдат аккуратно поднимают Лихо и относят в небольшой блиндаж, в котором раньше сидело японское начальство. Теперь он по праву завоевателей перешёл к нам, став чем-то вроде штаба и места укрытия при артобстреле.

Я вслушиваюсь в дождь. Судя по его интенсивности вода совсем скоро заполнит окопы японцев, их дренажные системы не справляются с таким напором. Вдобавок сильно похолодало. А это уже серьёзная проблема для противника.

Мокрым и промёрзшим людям не до атаки, вдобавок, залило их боеприпасы и провиант. Кажется, мы выиграли для себя целые сутки, а может и больше.

Этого должно хватить, чтобы наладить снабжение с «большой землёй». Значит… Значит, ещё повоюем на вражеских позициях.

Иду в блиндаж, узнавать как там Горщеня. Сегодня он определённо герой, заслуживающий награды. Эх, будь моя воля, обвесил всю его грудь солдатскими «егориями»!

— Спит, — с ходу понимающе рапортует Кузьма. — Можете разговаривать при нём громко — его пока и пушка не разбудит.

— А он как вообще — в порядке?

— Да вы, вашродь, не волнуйтесь — дня три в лёжке побудет, а потом очухается. Это ж Лихо, с него всё как с гуся вода…

Я усмехаюсь. Уж чего-чего, а этой самой воды у японцев сейчас с избытком. Наверное, чувствуют себя в окопах как морячки во время шторма, задолбались вычерпывать. Ещё немного и на лодках поплывут.

Только особо расслабляться нельзя, у них и своих «специалистов» хватает. Могут устроить и нам какую-нибудь подлянку в том же духе. И начнётся тогда война стихий…

У нас, кстати, постепенно тоже становится сыро, не так, как у неприятеля, но под ногами хлюпает всё сильнее.

Темнота рассеивается, можно поглядеть в бинокли — что там у «соседей»?

А там веселуха по полной программе. Эх, туда б закинуть десяток-другой снарядов со шрапнелью.

Наверное, командир батареи трёхдюймовок телепат — иначе не объяснить тот факт, что арта тут же начала накидывать по позициям самураев, причём накрыли с первого же залпа — вот что значит успели пристреляться.

Взбодрили японцев знатно: сначала у них затихло, а потом пошёл такой вой — хоть уши закладывай.

С другой стороны, вой — это плохо, у неприятеля ещё хватает живых и далеко не все из них ранены…

Не успел об этом подумать, как наша батарея жахнула ещё раз, а потом ещё и ещё, не экономя снарядов.

Всё-таки не зря артиллеристов зовут богами войны! Теперь даже вода со стороны японских окопов приобрела буро-красный цвет и виной тому была отнюдь не глина.

У неприятеля не было ресурсов и сил, чтобы огрызаться.

— Господин ротмистр!

Оборачиваюсь и вижу перед собой незнакомого пехотного поручика. Вид у него поразительно бравый — на поле боя так лощено выглядеть и пахнуть дорогим одеколоном могут только штабные, на полевых офицеров обычно без слёз не взглянуть. У некоторых порой даже погонов нет, вместо фуражек какие-то шляпы. Про солдат вообще молчу: разуты, раздеты, на головах тряпки, на ногах опорки, лица бледные.

А у этого и вид бравый и грудь колесом и на гимнастёрке ни пятнышка.

Откуда ж ты такой красивый взялся?

— Поручик Федотов из штаба бригады с пакетом, — козыряет он.

— Давайте ваше донесение

Получаю пакет, взламываю сургучную печать, углубляюсь в чтение.

— Что там? — интересуется Скоропадский.

Протягиваю ему пакет с приказом от комбрига.

— А вот, почитайте…

Будущий «гетьман» быстро пробегается глазами по тексту, возвращает недоумённо.

— Приказано отступать?

Киваю.

— Более того — мы отходим и от прежних позиций в тыл на десять вёрст. Так сказать, добровольно отдаём их врагу.

Федотов кривится.

— Комбриг не виноват. Таков приказ генерала Куропаткина. Он очень боится окружения.

Хочется в простых русских выражениях сказать, чего точно боится генерал Куропаткин. Не удивлюсь, если выражу общую точку зрения.

— Неужто отступаем? — ахает Кошелев.

А ведь ещё час назад он был сторонником отхода. Правда, на свои же позиции.

Выразительно смотрю на Скоропадского, потом на Кошелева.

Возвращаю пакет Федотову.

— Считайте, что я его не получал. Мы никуда не отходим…

Лицо поручика становится красным.

— Как! Это же приказ⁈

— Это преступный приказ и я не собираюсь его выполнять, — спокойно отвечаю я.

Даже штабной офицер всё равно остаётся офицером, причём русским.

— Разрешите остаться с вами, — внезапно просит Федотов.

Он гордо вскидывается.

— Благодарю вас, поручик! Но, если не возражаете, у меня на вас другие планы…

— Какие⁈ — хлопает глазами он. — Как я могу вам помочь?

— Наместник ещё в Ляояне?

— Так точно.

Я помню, что в отличие от Куропаткина, Алексеев — сторонник решительных действий.

— Можете доставить ему пакет от меня?

Он на секунду задумывается.

— Так точно, могу! Один из адъютантов адмирала — мой хороший знакомый. Передам ваше донесение через него.

— Отлично! Тогда прошу у вас пять минут.

Обычным карандашом пишу на бумаге свои соображения. Не знаю, насколько удастся пронять Алексеева, но, может, хотя бы вспомнит, кто не так давно спас его от верной гибели. Тем более прошу немного — подкрепления и дозволения удерживать за собой взятые у самураев позиции. Если получится — развить успех.

Печатей и сургуча у меня нет, поэтому по простому — складываю лист пополам два раза. Отдаю донесение Федотову.

— Очень рассчитываю на вас, поручик!

Тот щёлкает каблуками.

— Не извольте беспокоиться! Умру, но пакет доставлю.

Одобрительно киваю.

— А вот это по-нашему, по-русски.

Поручик уходит. Мысленно желаю ему лёгкой дороги и удачи.

— Как себя чувствуете, господа — нарушители приказа⁈ — усмехаюсь, разглядывая своих «подельников» — Скоропадского и Кошелева. — Не переживаете, что могут сорвать погоны?

— А смысл? — пожимает плечами Кошелев. — Если победим — так победителей не судят, а если япошки верх возьмут — так я живым сдаваться не собираюсь.

— Мне тоже всё равно, — с таким же фатализмом отвечает Скоропадский. — Для меня — большая честь биться с вами в одном строю, господин ротмистр. Ну, а чему быть — тому не миновать.

— Прекрасно, господа. Тогда предлагаю кому-то из вас совершить набег в наш тыл за подкреплением и боеприпасами… Очень надеюсь, что наши полки не спешат выполнять приказ Куропаткина.

Часа через полтора окопы наполняются людьми: тут как и пехота, так и оставленные мной в резерве два взвода под командованием Цируса.

И те и другие не с пустыми руками, а с запасами провизии и б/к.

Ну и вишенка на торту — к нам прибыл тот самый артиллерийский комбат, чьи пушки так лихо крыли японцев.

— Господа, я узнал, что вы не намерены отступать… Так вот, мои артиллеристы станут прикрывать вас до последнего, — сходу объявил он.

— Благодарю! Как у вас со снарядами?

— Я позаботился о них заранее. Будем стрелять, пока стволы не раскалятся и не лопнут.

— Советую вам сменить позиции и хорошенько замаскировать орудия. Не надо облегчать противнику контрбатарейную игру.

— Мы это уже делаем, а новые позиции были подготовлены нами ещё на прошлой неделе. Японцы о них не знают, — радует меня он.

— Разрешите осмотреть, пока неприятелю не до нас?

— Разумеется. Прошу за мной.

Возвращаюсь довольным от увиденного. Пушкари — молодцы, чувствуется опыт.

Теперь моя задумка не выглядит совсем уж безнадёжным предприятием.

Глава 5

Зловещая тишина повисает над полем боя. Ну, как тишина? Личный состав переговаривается в занятых нами японских окопах, звякает амуниция. Кашевары разносят в котлах еду — пшенную кашу с волокнами мяса и сладкий чай с сухарями.

Кузьма протягивает мне котелок и кружку с дымящимся чаем. Не шедевр кулинарии, но горячо и довольно сытно. Быстро съедаю свою порцию и даже выскребаю ложкой стенки и днище котелка. Когда ещё нормально поесть придётся?

Японцы пока не проявляют признаков активности. Видимо, как и мы, ждут приказа. Хуже всего, ежели решатся на ночную атаку.

Неплохо бы учинить разведку. И даже самому в нее сползать. Однако оставлять на это время подразделение без командира… Насколько верное решение, ежели вдруг противник перейдет к решительным действиям? А с другой стороны — надо дать подчинённым возможность проявить свои командирские качества. Часа три у меня есть, раньше этого срока Федотов вряд ли вернется от наместника с каким-либо приказом. Решено!

— Кузьма, Цируса и Савельича ко мне и братьев Лукашиных.

Скоробут козыряет и бросается выполнять распоряжение.

А я пока приникаю к биноклю, пытаясь разглядеть, что происходит у противника. Туман, сгустившийся было над японскими позициями после дождя, призванного нашим одноглазым Лихом, потихоньку развеивается.

В сегодняшнем бою против нас бились, как оказалось, не простые части противника — с удивление узнаю, что это была дивизия императорской гвардии.

— Нехорошо получилось, — хмыкаю я. — Люди старались, копали как проклятые, а мы их же собственные окопы заняли. Как же теперь они в глаза своему императору смотреть будут?

Солдаты смеются. Им, как и мне, приятно знать, что сегодня мы надрали задницу элитному отряду.

Шутки шутками, но… командует гвардейцами непосредственно генерал-лейтенант Хасэгава Есимичи. Сын самурая — мастера меча из Ивакуни, выбрал сторону императора во время Реставрации Мэйдзи, участвовал в подавлении последнего самурайского восстания в Сацуме, а затем отправлен военным атташе во Францию, где осваивал европейскую военную стратегию и тактику. В нынешнем своем качестве успел отличиться в битве на реке Ялу. Серьёзный дядька.

В бинокль наблюдается какое-то движение в окопах императорских гвардейцев. К сожалению, подробностей не разобрать. Эх, сейчас бы «птичку» с тепловизором… Да где ж её взять!

Рядом со мной Кошелев со Скоропадским. Тоже пытаются понять, что происходит у противника. И точно так же напряжённо щурятся без результата. Хоть на картах гадай!

— Господин ротмистр, по вашему приказанию прибыл, — козыряет подоспевший Цирус, за плечами которого переминаются с ноги на ногу братья Лукашины.

Объясняю заму свою задумку — визуальная разведка вблизи расположения передовых линий противника, возможно, удастся захватить «языка».

Услышав, что я сам собираюсь возглавить разведгруппу, поручик округляет глаза.

— Николай Михалыч, а как же?.. А командовать эскадроном?

«Радую» его известием:

— Вы мой зам. На время моего отсутствия — руководство в ваших руках. Готовьтесь к атаке, она может случиться в любой момент.

— Вечереет. Полагаю, до утра противник не осмелится атаковать.

— Не стоит недооценивать врага. Тем более, против нас императорская гвардия. Надеюсь, наша вылазка прояснит ситуацию.

Цирус мнется.

— Господин ротмистр, а если от Куропаткина снова поступит приказ отходить на прежние позиции?..

Хм… Не хотелось бы подставлять Цируса.

— Я ваш непосредственный командир, поэтому выполняйте мои приказы и ссылайтесь на меня… А вообще, надеюсь, приказ от наместника поступит раньше, — стараюсь придать своему голосу уверенность, которой, на самом деле, нет. Дай бог, пронесет.

Отдаю последние распоряжения:

— Стрелкам иметь тройной боезапас под рукой. Пулеметным расчётам так же. И пусть следят, что вода у «максимок» не кончалась. Впрочем, Жалдырин с Буденным свое дело знают крепко.

Поручик тянет руку откозырять.

— Федор Федорыч, я не закончил. Что с гранатами?

— Запас ручных доставили из полковых мастерских, а вот с зарядами для гранатометов — увы.

Н-да… не поспевают наши скромные производственные мощности за безмерными аппетитами войны.

— Хорошо, я вас понял… Ступайте, поручик.

Цирус, наконец, козыряет и уходит выполнять распоряжения.

— Не перестаю удивляться вам, Николай Михалыч, — Скоропадский дружески пожимает мне руку, — Все сами норовите. Не доверяете подчиненным?

— Доверяю. Хочешь сделать хорошо — делай сам.

— Цицерон или Цезарь?

— Да кто ж их латинян разберет? Может, и Марк Аврелий[1].

— Надо будет запомнить. Хорошо сказано!

— Ну, что, братцы, — обращаюсь к братьям-казакам, — пошалим, как прежде?

Оборотень и характерник усмехаются в усы.

— Отчего ж не пошалить!

— Только поосторожнее, чтоб, значит, без шороха! — предупреждаю я.

Накидываем поверх формы наши накидки-лохматки. Проверяем оружие, чтобы было готово и не звякало, не брякало.

Смеркается. День был долгим, тяжелым и кровавым, и он еще не закончился.

Осторожно перекатываемся через бруствер и, извиваясь ужами, ползем по-пластунски в сторону позиций противника — бывшей второй линии японских окопов, ставших первой.

Местность неровная — взгорье. Высоты, прикрывающие Ляоян, тянутся к югу Ляодунского полуострова. Складок рельефа, где можно укрыться от вражеских взглядов, хватает. К тому же многочисленные воронки, оставшиеся после артиллерийских дуэлей обеих противостоящих в битве сторон…

Влажная поначалу земля по мере приближения к вражеским позициям все больше начинает походить на болото. Эдак скоро зачавкает! Спасибо Горощене за ливень, остудивший желание японцев немедленно контратаковать занятые нами их окопы.

Подозрительный шорох в очередной воронке. Еле слышный, на самой грани слуха.

Делаю знак своим спутникам остановиться и замереть.

Почти не дышим…

В воронке, явно, кто-то есть. Амулет под гимнастёркой тихо покалывает кожу на груди. Только демонов нам и не хватало!

Снова знак казакам. Почти синхронно достаем из ножен: Лукашины — кинжалы, а я — трофейный вакидзаси.

Прислушиваюсь еще раз — в воронке точно кто-то есть, да и амулет не врет.

Киваю братьям — пора! и одновременно все трое мы перемахиваем через край воронки и валимся на трех японцев: двух, вполне себе, человекообразных, и одного тэнгу (вот на кого, оказывается, среагировал мой амулет).

Слава богу, нас не ждали. Братья Лукашины без особых усилий справляются со своими противниками. Один захлебывается кровью из перерезанного горла. Второй оседает безвольным мешком после удара оборотня в висок.

А вот мне с тэнгу приходится повозиться. Крылатый демон успевает перехватить мою руку с клинком. Выворачивает ее ловким болевым приемом, так что пальцы мои моментально немеют и едва не разжимаются. Только чудом удаётся удержать в ней вакидзаси, хотя боль чудовищная.

Тэнгу пытается взлететь, хлопая своим крыльями, но я крепко вцепляюсь в его мундир левой рукой. Ему почти удается оторвать меня от земли, когда он решает одним ударом избавиться от меня.

Клюв демона устремляется мне точно в глаз, и тут характерник хватает его за сапог и резко дергает вниз. Чудовище валится на землю. Удар Тимофея ему в голову в основание шеи, лишает демона сознания.

— Пакуем их, и назад, — шепотом, сдавленным от боли в поврежденной руке приказываю я.

Правая рука, пострадавшая от приема тэнгу, опухает на глазах. Пальцев я не чувствую, а предплечье от запястья и до локтя словно горит огнем. На несколько мгновений я просто отключаюсь, провалившись в черное забытье.

— Вашбродь… Вашбродь… — шепот Тимофея пробивается ко мне, как сквозь вату.

Я с трудом открываю глаза — пальцы характерника обхватили мое пострадавшее запястье, что-то повернули, дернули. Раздается хруст… И меня вырубает обратно в черное ничто-нигде-никогда.

Меня трясут, тормошат, шепчут в ухо «Вашбродь, очнитесь…»

Но, кто бы знал, как неохота выплывать из темноты бессознания, в темноту окружающего мира…

Разлепляю веки.

Казак поддерживает мою голову шершавой ладонью под затылком. Прислушиваюсь к ощущениям в руке. Она все еще ноет, но пальцы уже слушаются.

— Порядок, вашбродь, я вывих вправил, — шепчет Тимофей. — Перелома нет, считай, к утру, как новенькая будет.

— Спасибо!

— Дело житейское! Уходить надо. Япошки чевой-то зашевелились у себя в окопах.

Уходить, так уходит. Я не прочь.

Ползем назад с двумя «языками» на плечах. Тащат их Тимофей с Иваном, а я — так, налегке, правая рука все еще слушается меня с трудом.

Вломили казачки им крепко, пленники пока так и не пришли в себя. А вот японцы, нас, походу срисовали. До наших окопов считанные метры, а со стороны противника — густая ружейная трескотня, свист пуль вокруг.

Валимся через бруствер в наши окопы. Прямо в руки бойцов. Прижимаю к себе травмированную руку — зацепил при спуске в окоп, и тут же отозвалось глухой, сильной болью.

— Николя!.. Николай Михалыч, вы ранены⁈ — пальцы Сони обхватывают мои плечи, глаза девушки с тревогой смотрят прямо в глаза.

— Пустяки, Сонечка, на нас ни царапины.

— А рука?

— Вывихнул, когда сцепились с японским секретом. Тимофей вправил, до свадьбы заживет.

Прикусываю себе язык. Даже в темноте видно, как кровь приливает к щекам берегини.

— Софья Александровна, а вы зачем здесь? Почему оставили раненых?

— Всех тяжелых отправили в тыл. Легкие решили остаться на позициях, не хотят прохлаждаться в тылу, когда на передовой вот-вот начнется. А я решила… вдруг в вашей разведке зацепит кого. — И самым возможным из всех строгих голосов добавляет, — Давайте вашу руку.

Протягиваю ей травмированную конечность. Тонкие пальцы нежно ощупывают запястье. Наклонюсь к Сониному ушку и шепчу еле слышно.

— И руку, и сердце…

Взмах густых ресниц, девушка буквально пронзает меня своим взглядом.

— Не шутите так, Николя. Это скверно.

— Я и не думаю шутить, Софья Александровна…

— Господин ротмистр, вашбродь… — Иван деликатно трогает меня за плечо, — один «язык» — тогось… Преставился.

Поворачиваюсь к казаку, резко, едва не вырвав руку из пальцев Сони.

— Как так?

— Пуля в спину от своих ему прилетела. Видать, когда палить по нам начали, зацепило.

Пленный японец отмучился. Пуля вошла под левую лопатку, видимо, зацепила, артерию — вся спина у жмура в крови.

— А второй?

— Клювастый-то? Жив, очухался уже.

Наклоняюсь над связанным тэнгу, разматываю ремешок, которым казаки спеленали его клюв. Тот щелкает клювом, клекочет что-то по-японски.

— Кто такой? Имя, звание? Что делали на нейтральной полосе?

Тэнгу продолжает клекотать зло на японском. Без толмача не разобраться.

— Кто-то понимает по-японски?

— Господин ротмистр, позвольте попробовать? — ко мне протискивается рядовой с погонами «вольнопера». Похоже, из бойцов Кошелева. — Вольноопределяющийся Красиков.

— Откуда знаете японский?

— Изучал в Петербургском университете.

— Из студентов?

— Вольнослушатель.

— Попробуйте спросить его о звании, подразделении и задаче, которую их группа выполняла на нейтральной полосе?

Красиков, тщательно подбирая слова, наклоняется над пленным тэнгу.

Крылатый что-то презрительно клекочет ему в ответ и, похоже, сплевывает на сапоги толмача. Пунцовый от ярости вольноопределяющийся поворачивается ко мне.

— Он, говорит, господин ротмистр, никто из нас не встретит рассвет. Ругается поносными словами.

— Ну, насчёт рассвета, это мы еще поглядим.

Приказываю отправить пленника в тыл. Там есть, кому развязать этому существу язык.

— Обсудим ситуацию, господа? — оборачиваюсь к Скоропадскому с Кошелевым. — Могу уверенно сказать, что японцы затевают ночью какую-то пакость. Скорее всего, к рассвету ждать атаки.

— К рассвету?

— В «час быка». В самый темный час. Час власти смерти, черного шаманства и злых духов.

— Это во сколько по-нашему? — Кошелев раскрывает портсигар и предлагает нам с будущим гетманом папиросы.

— С часу ночи до трех.

Разминаем пальцами бумажные гильзы, сплющиваем, как здесь и сейчас принято, прикуриваем от спички, поднесённой Скоропадским. Жду, пока Кошелев и Скоропадский прикурят сами, дую на дрожащий огонек на кончике спички. Гашу.

— А сами, господин ротмистр? — Кошелев отбрасывает в сторону обгоревшую спичку.

— От одной спички больше двух не прикуривают. Меня буры научили в Трансваале, — привираю, конечно, если буры кого и учили, то настоящего Гордеева, чье сознание сейчас неизвестно где пребывает.

Сам я эту прекрасную байку уже не помню, где прочитал.

— Так, а в чем суть? — Кошелев второй спичкой дает мне прикурить.

— Когда от одной спички прикуривает первый — бур заряжает ружье, когда прикуривает второй — бур прицеливается, когда третий — бур стреляет. Буры хорошие стрелки. Японцы тоже неплохие. Не надо давать врагу лишнего шанса.

Курим, прикрывая тлеющие огоньки папирос ладонями.

— Думаю, надо дать людям поспать хотя бы пару часов, — Скоропадский сминает окурок и втаптывает его сапогом в дно окопа. А за полчаса до этого вашего «часа быка» поднять всех. Но тихо, чтобы не спугнуть японца.

— Дельная мысль, господа.

Расходимся по своим подразделениям.

Темное небо затянуто тучами — звезд не видно. Нахожу Соню, она сидит в блиндаже, перевязывая руку кому-то из казаков Скоропадского. Пламя керосиновой лампы бьется в стеклянной колбе, разбрасывая по дощатым стенам прихотливые изгибающиеся тени. Громко трещат цикады. Почти оглушительно. Странно, в окопах их не так слышно. Соня тихонько напевает себе под нос…

'Вам не понять моей печали,

Когда растерзаны тоской,

Надолго вдаль не провожали

Того, кто властвует душой…[2]'

Она не замечает меня, вся поглощенная пациентом. Затянут последний узелок.

— Не туго? — Участливо спрашивает берегиня казака.

— Да, что вы, барышня… — басит казак, замечает меня и тут же тянется вскочить во фрунт, — Виноват, вашбродь, заслушался, как барышня поет.

— Береги руку, Сеня, — напутствует она пациента.

Тот выходит от нее с блаженной улыбкой.

— Вы и имя его уже знаете, Соня?

— Мне спросить не сложно, а пациенту приятно. И рука быстрее заживает.

— Жаль, что мое имя вы уже знаете…

Сажусь напротив и накрываю пальцы девушки своими ладонями.

— А для вас у меня мазь припасена. По няниному рецепту делала, — пальцы Сони развязывают повязку на моей правой руке, сматывают бинт.

Девушка наклоняется над моей травмированной конечностью. Роется в своем санитарном бауле, тонко позвякивая какими-то баночками-скляночками.

Шевелю пальцами. Больно, но терпимо. Кисть опухла, кожа неприятно зудит.

Сонины пальцы плавными круговыми движениями наносят мазь на кожу.

Приятная прохлада охватывает поврежденную кисть. Так сидел бы и сидел, глядя на склонившуюся передо мной русую головку с аккуратным пробором посредине и заплетённую толстую косу легкого медного оттенка — волосы у девушки просто волшебные.

Тем временем берегиня бинтует мою конечность обратно.

— Николя, дайте слово, что будете беречь руку.

— И руку, и все остальное, что к ней крепится до макушки и пяток, — шучу я. — У меня большие планы на будущее, Софья Александровна. — И я не стал удерживать язык, — Надеюсь, это будет наше общее будущее, милая Соня.

— Николя…

— Софья Александровна, — прерываю я девушку, — я отдаю себе отчет, что война не лучшее место для подобных заявлений. Но если не сейчас, то когда?

Соня смотрит мне прямо в глаза.

— Николай Михалыч, я… многое могу понять и простить, кроме одного — предательства. Подумайте, прежде чем говорит то, отчего не повернуть вспять.

— Я не собираюсь сворачивать ни в стороны, ни, тем более, вспять.

Соня наклоняется ко мне через стол и легко касается губами щеки.

— Коленька, давайте вернемся к этому разговору, когда все кончится?

— После окончания боя?

— После войны.

— Софья Александровна, тогда, как ваш непосредственный воинский начальник, прошу, хотя бы на эту ночь до утра вернуться в наши тылы.

— А как же раненые?

— Живой вы сможете им помочь гораздо больше, нежели мертвой. Я не прощу себе, если с тобой… с вами что-то случится. Поверьте моему опыту — здесь скоро будет филиал Ада на земле.

Соня молчит, прикусив нижнюю губку.

Осторожно пальцами поднимаю не подбородок, чтобы видеть ее глаза.

— Сонечка… прошу… не принуждайте меня отдавать приказ.

Девушка вздыхает.

— Хорошо, Николя, думаю, в ваших сливах есть немалый резон.

— Я выделю вам двух сопровождающих из числа легкораненых.

Мы выходим на свежий воздух. Часы показывают четверть первого. Еще немного и пора поднимать бойцов, караулить ночную атаку японцев. Темень непроглядная. И странный шум в небе, словно приближается большая стая перелетных крупных птиц. Кольнуло в груди. Сердце? Нет, амулет.

— Николя, что с вами?

— Птицы, вы слышите? Приближаются птицы!

— Да, похоже на шум крыльев…

Левой рукой кое-как выхватываю револьвер из кобуры, и стреляю в воздух. Грохот разрывает ночную. Тишину. Яркая вспышка освещает спускающихся с неба крылатых тэнгу — целую стаю.

— Тревога! Воздух! Враг сверху! — ору, что есть мочи, высаживая вверх весь барабан своего нагана. — Соня! Назад, в блиндаж!

И бью рукояткой разряженного револьвера прямо в раскрытый клюв лезущего на меня тэнгу.

[1] Гордеев, а вернее, Шейнин сильно заблуждается. Авторство афоризма принадлежит выдающемуся немецкому конструктору Фердинанду Порше. На момент Русско-Японской ему уже 29 лет, и он уже создал свой первый «гибридный» автомобиль, в котором двигатель внутреннего сгорания давал электрический ток, питавший основной электродвигатель. Сам Шейнин, скорее всего, слышал его в «Пятом элементе» от персонажа Гарри Олдмана.

[2] Романс второй половины 19 века на стихи А. Бешенцева, музыка А. Гурилева.

Глава 6

— Вашбродь, держи! — не понимаю, откуда рядом со мной оказывается Скоробут, у него трофейный вакидзаси.

Он кидает клинок мне, я хватаю его на лету левой рукой (не зря меня учили управляться обоими) и легко, словно росчерком пера, срубаю клювастую башку демона.

Она падает мне под ноги.

Тело демона дёргается, какое-то время продолжает жить на рефлексах, совсем как курица без головы. Пинком валю его на землю, перепрыгиваю, чтобы схватиться со следующей тварью.

— Скоробут, уводи доктора!

— Есть, вашбродь.

— Быстрей, твою мать! — ору во всё горло я.

Соня даже пикнуть не успевает, как Кузьма хватает её и тащит за собой к блиндажу.

Молодец!

По правилам войны медиков и санитаров убивать не принято, но то и война, чтобы плевать на законы. И чем больше воюешь, тем сильнее забиваешь на них.

А тут даже не простые японские солдаты, а тэнгу, демоны со своими понятиями о чести, многие из которых могут отличаться от наших.

Как только Кузьма и Соня исчезают, радостно выдыхаю. Слава богу! Теперь можно и повоевать.

Мои крики успели разбудить бойцов, окопы стремительно оживают. То тут, то там вспыхивают короткие схватки. Пусть демонов относительно немного — дюжины две, не больше, но тэнгу не зря считаются мастерами рукопашного боя, поэтому нашим приходится несладко. Идёт размен одного крылатого на двух-трёх наших, и смерти мои ребят каждый раз обрывают невидимую струну моей души.

Сейчас я пока что держусь, а потом мне будет плохо, очень плохо…

Ситуация стремительно выходит из-под контроля, мы полностью переключили внимание на тварей, а ведь где-то там могут тихо подкрадываться цепи неприятельской пехоты. И тогда нам крышка. С двойной напастью нам не сдюжить.

В голову закрадывается предательская мыслишка — а ну как прав был Куропаткин, надо было отступить на более подготовленные позиции, встретить японца там… Только я ведь хорошо помню, чем закончился этот манёвр в реальной истории — нашим разгромом.

Значит, пищи, но терпи.

Вступаю в схватку с очередным «гостем» с неба. Хорошо что у меня короткий меч, им удобнее орудовать в тесноте окопа, поэтому я, не без труда, конечно, но всё-таки справляюсь с тэнгу. Заканчивается поединок тем, что лезвие входит в его упитанное туловище практически по самую рукоятку, я даже проворачиваю клинок. Демон резко обмякает. Из открытого клюва доносится шипение как у рассерженного гуся.

— Сдохни, сука! — ору я.

Выдёргиваю меч, для успокоение совести перебиваю им шею тэнгу.

— Минус два, — довольно кричу я себе.

Китель на мне мокрый от чужой (надеюсь) крови, обувь подозрительно хлюпает, по правой руке распространяется нестерпимая боль, амулет просто раскалился и жжёт грудь нестерпимо. Ещё немного и я его сорву на хрен!

Но ведь он греется не потому, что так захотелось… Что это? Предвестье новой атаки? Тогда нас просто сотрут в порошок.

Думай, сука, думай!

Вспоминаю, что успел набраться из рассказов Николова и других знатоков демонов про тэнгу.

С этими тварями всё непросто, но есть одно слабое место: у них, как и у людей есть своя иерархия. Рядовая нечисть подчиняется командирам, те обычно в схватку не лезут, предпочитая контролировать её сверху: с высоких деревьев, с неба. Главным отличием демона-офицера является красное одеяние и маленькая шапочка на голове.

Разворачиваюсь, бегу к блиндажу. По пути натыкаюсь на обоих Лукашиных. Младший уже успел обратиться и теперь в зверином обличии буквально разрывает угодившего ему в лапы демона на части. С каким-то почти садистским наслаждением отрывает ему крылья, ломает конечности и как вишенка на торте — отвинчивает башку.

Старший рубится с ещё одной тварью, казачий натиск сталкивается с отточенным веками самурайским мастерством фехтования, поэтому схватка идёт на равных.

Не-по-джентльменски вмешиваться в чужие поединки, но все извинения потом. Поскольку нахожусь у твари с тылу, и та меня не видит, засаживаю в неё вакидзаси, демон дёргается, отвлекается на меня, и пропускает мощный удар шашкой от Тимофея.

Тэнгу оказывается живучим, какое-то время ещё продолжает драться, но на два фронта, да ещё с такими чудовищными ранениями, его не хватает. В итоге и этот крылатый оказывается на дне окопа.

— Тимофей, мне нужна винтовка и серебряная пуля. Делай что хочешь, хоть рожай!

Лукашин-старший понимающе кивает и срывается с места, а я взлетаю на гребень блиндажа и вкидываю подбородок. Деревьев в округе нет от слова «нет», поэтому офицер тэнгу парит сейчас где-то над нами.

Сомневаюсь, что в ночи они видят как кошки, значит, эта тварь не забралась под облака. Остались сущие пустяки — обнаружить её и снять с земли серебряной пулей.

— Вашбродь, достал! — ухмыляющийся Лукашин подает мне «мосинку».

— А пули?

— Только две штуки. Больше не сыскал

— Ну, хоть что-то! Молодец!

Что ж, у меня будут всего две попытки…

— В кого стрелять собрались?

— В их командира. Он должен висеть где-то тут, над нами.

— Так не видно ж ничего… — удивляется казак.

— Разве я сказал, что будет легко? — хлопаю здоровой рукой его по плечу.

Лукашин ухмыляется.

— Не говорили…

— Ну так молчи и помогай найти его. Давай разделим сектора. Ты смотришь в эту сторону, я в эту, — делю направления я.

— Слушаюсь! — козыряет он. — А может того… Мне винтарь отдадите?

— С какой стати?

— У вас же это… Ну, рука… Как стрелять будете?

— Ничего, справлюсь. Ты, главное, тварь не упусти, — сильно самоуверенно говорю я.

При этом прекрасно понимаю — а ведь он прав, придётся давить на спуск указательным пальцем левой руки. Не скажу, что это коронный способ моей стрельбы.

Только б не обделаться…

Вместе с Тимофеем всматриваемся в мрачное небо. Не видно ни зги.

А где-то там идёт смертельная схватка, погибают мои бойцы. То и дело доносятся предсмертные крики и, увы, многие на русском языке. Эх, сколько ж потом их хоронить придётся…

Счёт идёт на секунды. Вот только от этого знания ни горячо, ни холодно…

От напряжение кажется, что ещё немного, и глаза вылезут из орбит. Наверное, уже полопались все сосуды…

Но я продолжаю мониторить небо, одновременно моля его о том, чтобы оно помогло.

Не может такого быть, чтобы там, наверху, к нам не прислушались. Мы, русские, обязаны победить! Иного не дано!

Я что — зря тут оказался⁈

— Вижу! — лихорадочно вскрикивает Лукашин.

— Вон там! Чуть правее! — он тычет пальцем.

— Нет там ничего!

— Да вы присмотритесь! Это он, сволочь!

Прищуриваю левый глаз…

Есть! Не ошибся, Тимофей! Не знаю, каким чудом, но углядел тварь. Правда, отсюда, да ещё в темноте силуэт кажется смазанным.

Поднимаю винтовку, навожу на цель.

— Только не промахнись, вашбродь!

— Тимофей, ещё раз под руку скажешь — зуб выбью!

Казак понимающе замолкает.

Сливаемся с «мосинкой» в одно целое, перестаю дышать, нажимаю на спуск.

Выстрел звучит подобно грому! В плечо как кобыла лягнула.

— Есть! — кричит казак. — Попал, вашбродь! Ей-богу, с первого выстрела попал!

Тварь камнем падает с неба, исчезает из виду.

— Теперь что, вашбродь?

— Ждём.

— А может того, я к нашим на подмогу?

— Подожди. Тимофей. Успеешь!

Не знаю почему, но мне не верится, что получилось так легко и просто. Не привык я к такому… Даже в голливудском кино, где нарушаются мыслимые и немыслимые законы физики и логики. Так не бывает. А тут жизнь, реальная жизнь с её законами вечнопадающих бутербродов с маслом.

Если что-то могло пойти не так, оно обязательно и приключилось…

Бой продолжается. Пальба, крики, стоны.

— Ничего не поменялось… — растерянно произносит Лукашин-старший.

— Значит, попали не в того… Ищи в небе второго, Тимофей! — приказываю я.

Следующую мишень нахожу уже я в своём секторе. Похоже, первой пулей я подбил какого-то зазевавшегося рядового тэнгу, а командир — вот он, на пару часов левее. Мне даже кажется, что вижу и красное одеяние на нём и даже странную маленькую шапочку, хотя это стопудово обман зрения, выдавание желаемого за действительное.

Тварь словно чувствует, что попала на прицел, растерянно дёргается, делает несколько резких размахов крыльями и начинает подниматься. Ясно, хочет уйти на безопасную высоту, где её уже не достанет винтовочный выстрел.

Палец нажимает на спуск… Стоп! Рано ещё, мазну — пуля уйдёт ненамного, на шаг, но в сторону. А это последняя из доступных.

Ошибаться нельзя.

Закусив губу, тщательно вымериваю все вводные, прикидываю скорость подъёма офицера тэнгу, ветер…

— Вашбродь! — Тимофей Лукашин аж дрожит от нетерпения. — Уйдёт гадина! Уйдёт!

— Не уйдёт!

Разум становится холодным, в голове нет ничего, кроме цели, я сконцентрирован на подготовке к выстрелу.

Пора!

Грохочет выстрел, я отвожу взгляд и замираю. Мне тревожно — а ну как промазал, пуля ушла в молоко, и тогда придётся уничтожать всех тэнгу в рукопашной.

Секунды растягиваются в минуту, кажутся бесконечными.

— Ура, вашбродь! Есть! — радостно вопит Лукашин. — Подбили гниду!

Облегчённо выдыхаю, сердце снова начинает биться, кровь бежит по венам.

Вместе с тем меня переполняет абсолютное счастье.

Мы ждём результат. Не сразу, но он появляется.

Потеряв управление сверху, тэнгу по одному начинают взмывать в небо. Ещё чуть-чуть и в окопах остаются только мёртвые твари.

Господи, мы отбились! Не верю своим глазам и ушам.

Спрыгиваю с блиндажа, иду принимать доклады, мысленно готовясь к потерям. А они большие, если даже не сказать огромные.

Тэнгу нанесли нам капитальный урон.

По окопу идёт Кошелев. Он устал, его шатает, он весь в крови и грязи. За ним Скоропадский, выглядит ничуть не лучше. Но всё-таки живой!

— Господа офицеры! — подзываю их к себе я и сам иду навстречу.

Не успеваю пройти пару шагов, как начинает строчить сначала один наш пулемёт, потом второй, третий…

— Япошки! Пехота пошла! — яростно кричит знакомый голос.

Кажется, это Будённый…

Кидаюсь к брустверу, чуток заглядываю за него. Точно… сразу несколько кажущихся в темноте серыми редких цепочек солдат. Быстро идут, слегка пригнувшись.

По идее под кинжальным огнём пулемётов атака должна захлебнуться, на месте их офицеров я бы уже давно отдал приказ залечь…

Но с этими «самураями» словно что-то не так. Они продолжают идти, переступаю через трупы своих товарищей, и тут же гибнут под пулям. И сразу же появляется новая цепочка, за ней ещё одна, и ещё…

Они волнами накатывают на окопы, и пусть половина уже никогда не поднимется, продолжают идти на штурм.

— Что это с ними? — поражённо шепчет Кошелев. — Полагают, что они бессмертные что ли?

— Зомби! — произношу я.

— Что⁈ — удивлённо вскидываются Кошелев и Скоропадский.

— Зомби! Некогда объяснять, господа офицеры. Короче, их чем-то напоили или провели какой-то отряд, но теперь им плевать на всё. Это уже не люди, это куклы, выполняющие приказ.

— Не понял, Николай Михалыч. Какие ещё куклы? Что, марионетки, как в театре? — моргает Скоропадский.

Он явно шокирован моими словами.

— Вроде того, — подтверждаю я. — Куклы, марионетки — неважно. И да, они не испытывают боли. Даже если отрубят руки и ноги, всё равно поползут вперёд и вцепятся зубами в горло. Так что не старайтесь ранить — убивайте их наповал. Если они достигнут наших окопов — гарантирую: никого щадить здесь не станут.

— Можно подумать, тут кто-то собирался сдаться! — фыркает Скоропадский.

Огонь с нашей стороны открыт просто сумасшедший, особенно старается пулемётная команда. Мы выкашиваем цепь за цепью, уже скоро местность между нами и японскими позициями превращается в кроваво-красный шевелящийся ковёр. Там места живого нет.

В какой-то момент нервы у японского командования не выдерживают. Зомби — зомбями, но в любом случае, это ресурс, причём не бесконечный. Уложив перед нашими окопами пару батальонов пехоты и не достигнув результата, японцы спохватывается.

Последняя цепь внезапно разворачивается и нехотя бредёт назад.

Отдаю приказ не тратить драгоценные патроны. Наша цель не перебить всё население Японии, а выдержать натиск и устоять в надежде, что поручик Федотов добрался до наместника, сообщил, что мы организовали выступ в позициях противника и, если грамотно подойти к этому вопросу, отсюда можно организовать контратаку.

Вот только прислушается ли Алексеев к словам простого драгунского ротмистра или займёт страусиную позицию Куропаткина?

Вместо ответа неподалёку жахает разрыв шимозы.

Понятно, после неудавшегося налёта тэнгу и атаки зомбированной пехоты, пошло в ход проверенное средство — артиллерия. Не удивлюсь, если по наши души подтащили ещё несколько батарей. Уж больно опасной занозой стал наш дерзкий рывок для планов японского штаба.

Неприятельские пушкари стараются, обрабатывают наши позиции по всем правилам воинской науки, снарядов не жалеют.

Всё, что мы можем — вжаться к земле в бессильной злости и, надеяться, что именно сюда не прилетит, а если и прилетит, то либо не взорвётся, либо не зацепит осколком. Короче, как в сказке.

А оно как в жизни: прилетает и взрывается, засыпая нас землёй.

Лежу животом на холодной и сырой земле. Наполовину оглохший, в рот, нос, уши и все отверстия насыпалась земля. Страх куда-то ушёл, остались только терпение и надежда.

Опытный солдат всегда знает, откуда к нему прилетит и всегда отличает звуки «входящих» и «исходящих». Внезапно для себя начинаю замечать, что японский обстрел как будто слабеет, становится всё менее уверенным…

Твою ж дивизию! Наши! Это наши начали в контрабатарейку и, сдаётся мне, весьма удачно.

Подымаю голову, вслушиваюсь.

Так и есть! Слышны взрывы, но уже там, у японцев.

Как только многочисленные «бахи» смолкают, наступает тишина. Она звучит для нас сладостной музыкой.

Бойцы подымаются, стряхивают с себя землю.

Неподалёку лежит Кошелев, зову его, трогаю рукой.

Он не встаёт.

— Поручик, что с вами? Вы живы?

Не сразу замечаю, что у него нет руки, из рваны хлещет кровь, а ещё всё его тело буквально изрешечено осколками от фугасов с шимозой.

Фуражки на мне нет, где она — понятия не имею, поэтому не могу ничего снять с головы. Просто стою над его телом и читаю про себя «Отче наш».

— Отвоевался наш соколик, — произносит кто-то возле меня и часто крестится.

Это один из пехотинцев Кошелева, возрастной уже, невысокого роста, в шинели как говорится «на вырост». Как он только сам себе на полы не наступает?

Подходит Скоропадский, его лицо в крови.

— Вы ранены?

— Что? — Он спохватывается. — Говорите громче, я ничего не слышу?

— Говорю, вы ранены? — почти кричу я.

Он слабо улыбается.

— Меня контузило. Ничего не слышу.

— Надо показать вас нашему врачу.

Соня уже тут как тут. Вместе с преданным как собака Скоробутом занимается раненными.

Привлекаю её внимание, показываю на офицера. Она кивает.

Скоропадский протестует.

— Пусть сначала займётся настоящими раненными. Я же сказал — у меня пустяк, лёгкая контузия.

Закончив перевязку одного из бойцов, Соня подходит к Скоропадскому. Тот слабо улыбается.

— Н-не надо!

Но берегиня его не слушает.

Я же иду вдоль окопа, оценивая масштаб катастрофы. То и дело натыкаюсь на мёртвые тела. Их много, очень много. И каждая такая встреча как ножом в сердце.

Ни один офицер не в силах равнодушно смотреть на гибель своих подчинённых. Тем более русский офицер.

Вижу задумчиво сидящего на корточках Гиляровского, к его губе словно приклеилась папироска. Он монотонно чиркает кресалом зажигалки, но огня как не было, так нет.

— Владимир Алексеевич, как вы?

Дядя Гиляй вскидывает голову.

— Ещё не могу точно сказать, Николай Михалыч. Кажется, жив. И вроде бы цел…

— Для вас тут слишком опасно. Давайте я распоряжусь, чтобы вас отправили в штаб!

Его глаза недовольно сверкают.

— Простите, господин ротмистр, но — нет! Я остаюсь с вами и до конца!

— Уверены?

— Разве я давал повод усомниться в моих словах.

Ответить мне не даёт всё тот же Скоробут.

— Что тебе, Кузьма?

— Тут это… — Он подозрительно мнётся.

— Ну⁈ Говори!

— За вами пришли…Собираются арестовать.

Глава 7

— Ну, веди, поглядим, кто собирается.

Скоробут ведет меня извилистым окопом.

— Николай Михалыч, погодите! Я с вами. — Нас нагоняет Гиляровский, быстро докуривая на ходу свою папироску и отбрасывая в сторону щелчком окурок.

— Не имею возможности возражать, драгоценнейший Владимир Алексеевич. Думаете, поможет?

— Завидую вашему самообладанию, господин ротмистр. Вас собираются брать под арест, а вы иронизируете.

— Это не ирония, это сарказм.

Черт! Где мой мозг? Резко останавливаюсь, так что Гиляровский чуть не налетает на меня.

— Владимир Алексеевич, найдите старшего офицера, передайте мой приказ — личному составу, оставшемуся на ногах, собрать оружие, максимально пополнить боекомплект и быть готовым к отражению возможной атаки. И пусть озаботится покормить людей.

— Полагаете, враг способен на новую атаку?

— Лучше перебдеть, чем недобдеть.

— Сделаю в лучшем виде. Николай Михайлович, не переживайте. Всё будет хорошо.

Гиляровский разворачивается назад, а мы со Скоробутом продолжаем наш путь по траншее.

— Вот, вашбродь… — Кузьма кивком указывает на поручика в белом кителе, белой фуражке, с саблей на серебряной портупее, с бравым и независимым видом, подкручивающим тонкий светлый ус.

Рядом с офицером переминаются с ноги на ногу двое рядовых средних лет с винтовками с примкнутыми штыками.

Вот оно значит как… До последнего момента была надежда, что арест объявят лишь на словах.

— Ротмистр Гордеев, — коротким движением кидаю ладонь к обрезу фуражки, отдавая честь.

Поручик смотрит на мой изможденный после ночного боя вид, выпачканный грязью и кровью мундир. Уважительно козыряет в ответ.

— Поручик Фрейзен. Послан… препроводить вас, господин ротмистр, в штаб командующему… для дачи объяснений.

— Каких именно, если не секрет?

— Нарушение приказа командующего об отступлении.

— Я его не получал. — Делаю максимально честные глаза.

Фрейзен удивленно смотрит на меня.

— К вам был послан поручик Федотов, с пакетом.

— Он вернулся к Куропаткину и доложил о передаче приказа?

— Нет.

С одной стороны чувствую облегчение, с другой — тревогу. Федотов должен был передать наместнику Алексееву рапорт, оправдывающий мои действия.

Подтягиваются и окружают нас вооруженные бойцы: Буденный с перевязанной головой, братья Лукашины, Савельич, Цирус. Настроение у всех боевое. Неужели решили не отдавать меня на расправу Куропаткину?

— Господин поручик, — рука Цируса на расстёгнутой кобуре револьвера, — потрудитесь объяснить, что вы собираетесь делать с нашим командиром, ротмистром Гордеевым?

— Федор Федорыч, не кипятитесь. Поручик Фрейзен всего лишь должен сопроводить меня на вызов к командующему в штаб. Вы остаетесь за меня.

— Так точно. Господин Гиляровский передал ваш приказ, но…

— Но прошел слух о моем «аресте», и вы все решили лично вмешаться. Благодарю вас, друзья, однако сейчас лучше озаботиться дальнейшей обороной наших позиций.

Подчинённые расслабляются. Фрейзен бросает на меня благодарный взгляд. Ему только противостояния с моими обозленными бойцами не хватало.

— Поручик, — тихо спрашиваю Фрейзена, — мне следует сдать оружие?

— Увольте, господин ротмистр, это излишне, — шепчет он, не сводя глаз с моих орлов.

— Японцы, вашбродь! — заполошно орет на бегу какой-то солдатик.

Все как по команде смотрят на него.

— Рядовой Лапшин, господин ротмистр, — солдатик еле переводит дух, вытягиваясь по стойке смирно перед нами, — велено передать: японец снова в наступ пошел.

— Кем велено?

— Господином есаулом Скоропадским.

Поворачиваюсь к Фрейзену.

— Поручик, ввиду неприятельской атаки, вынужден попросить у вас отсрочки до её отражения. Можете обождать в тылу, пока мы тут закончим.

Лицо Фрейзена покрывается багровыми пятнами.

— Господин ротмистр, ни мои предки, ни я не привыкли праздновать труса перед врагом, когда другие сражаются. Прошу считать меня в вашем распоряжении.

— Тогда на позиции, поручик. Как вас по батюшке?

— Николай Карлович.

— О, так мы тезки!

Поручик улыбается.

Бегом спешим к траншеям. Солдатики, спутники поручика, топают сапогами у нас за спиной.

— Как у вас с патронами?

— По паре запасных обойм.

— Негусто. Ничего, поделимся. И снимите фуражку, перед тем как высунуться из окопа. Лучшей мишени, чем белое — не придумать. А среди японцев полно отменных стрелков.

В окопах суета. Уцелевшие бойцы занимают места, всматриваясь в движение противника по полю перед нашими позициями.

Прошу у Цируса бинокль. Навожу и подкручиваю окуляры.

Противник наступает силами до роты примерно и без артиллерийской поддержки. Какая-то сборная солянка. Помимо гвардейцев Хасэгава Есимичи, в рядах наступающих на наши позиции — какие-то явные тыловики, даже легко раненые.

— Господа, перед нами явный жест отчаяния — противник выгреб до дна возможные резервы. Отсутствие артподготовки говорит, что и со снарядами у них в артиллерии сейчас просто швах.

— Это, конечно, утешает, — почти кричит Скоропадский — у него после контузии еще туго со слухом, — но и нас тут человек шестьдесят.

— При обороне потери наступающих в три раза больше, чем у обороняющихся.

— Это кто сказал? Мольтке Старший или Наполеон? — интересуется Фрейзен.

— Это говорит опыт боевых действий современной войны, Николай Карлыч, — если честно, не помню, кто вывел эту прекрасную формулу, бывшую в ходу в моем мире в мое время.

— При условии, что обороняющимся хватит боеприпасов, — влезает в разговор Цирус.

— Нам хватит на плотный огонь, поручик? — интересуюсь у своего зама.

— Где-то на четверть часа, — признается Федор.

— Кузьма, санинструктора ко мне и Гиляровского. Быстро!

Скоробут, козырнув, исчезает, как и не было.

— Федор Федорыч, у нас сигнальные ракеты еще остались?

— Так точно, господин ротмистр. Пара зеленых найдется.

Снова приникаю к биноклю. Противник наступает, блестя примкнутыми штыками на солнце, ровными рядами. Чуть ли не строевым шагом. Судя по долетающим до нас звукам, даже под дивизионный оркестр. Так и есть — в задних рядах японцев — военные музыканты.

Тоже мне изобретатели психической атаки… Хотя, конечно впечатляет. Но тоже говорит, скорее, о том, что с боеприпасами у Есимиче не густо.

— Господин ротмистр, по вашему приказанию прибыли, — а вот и Соня с дядей Гиляем.

Поворачиваюсь к ним.

— Софья Александровна, вам следует доставить командиру нашего полка следующее… — В кратких, но емких выражениях описываю ситуацию:

— У врага полное истощение сил и резервов, а также боеприпасов. Идёт в атаку силами до полутора батальонов. Принимаем бой. Резервов за ним нет или ещё не подтянулись. Своевременная помощь позволит нам не только удержаться на занятых позициях, но и развернуть дальнейшее наступление на противника.

Соня внимательно слушает каждое моё слово.

— Все запомнили?

Она кивает.

— Тогда исполнять немедленно!

— Но как же раненые, господин ротмистр? — растерянно спрашивает Соня.

Делаю свирепое лицо. Надеюсь, не перебарщиваю.

— Это приказ. Мне кроме вас некого отправить с донесением. И не медлите. Враг уже близко. Бегом! — Рявкаю на бедную девушку зверским командирским голосом.

Соня обиженно всхлипывает, но все же исполняет приказ.

— Владимир Васильевич, теперь вы. Отправляйтесь к артиллеристам. Как только они увидят над этими окопами две зеленых ракеты, пусть немедленно накрывают их артиллерийским огнем.

— А как же вы? — вздрагивает он.

Успокаиваю легендарного журналиста:

— А нас здесь уже не будет. Выполняйте.

— Слушаюсь!

Глядя вслед бегущему вслед за Соней Гиляровскому, успеваю подумать, что хотя бы этих двоих я спас от верной смерти.

Теперь, к бою!

Враг уже в пределах досягаемости ружейного и пулеметного огня. Продолжает наступление стройными рядами под развернутыми знаменами без единого выстрела под бравурную музыку.

— Как на параде идут, рисоеды, — Фрейзен прищурившись, всматривается в наступающих японцев. — Что делать будем, господин ротмистр?

— Воевать, поручик.

И уже громко, для всех:

— Огонь! Беглый!

Сухая винтовочная трескотня мне ответом.

Бьют пулеметы. Падают убитые, но враг продолжает идти, перестраивая и смыкая цепи на месте погибших.

Жуткое зрелище. Ещё и оркестр с музыкой. Что ж, самурай мёртв, даже если еще пока жив. Только он не догадывается об этом. Пока…

Приникаю к прицелу и как в тире расстреливаю всю обойму. Приближающиеся фигурки падают. Некоторые встают и снова идут.

Перезаряжаю винтовку. Фрейзен смотрит на меня безумными глазами.

— Они, что совсем смерти не боятся?

— Это особая философия, тёзка. Только сейчас она же и работает против них.

— Простите, но как?

— А вот так. На мишени, а одно загляденье. Выбирай любую…

Японцы все ближе. Вместе с бравурными звуками теперь долетают сквозь треск пальбы и слова песни, которой самураи бодро себя подгоняют в свою атаку.

'Митти ва роппяку хатидзи: ри

Нагато но ура о фунадэ ситэ

Хая футтосэ о фурусато но

Яма о харука ни нагамурабэ!..'[1]

— Хорошо поют, — усмехается Фрейзен.

После моих слов к нему вернулось душевное равновесие.

Японцы падают под нашими пулями, но продолжают идти вперед.

Слева замолкает пулемет. Либо перегрелся, либо кончились патроны у Жалдырина.

Пулемет Буденного справа выдает короткие по несколько патронов очереди. У всех боеприпасы на исходе.

А японцы, хоть и изрядно поредевшие, еще не сделали ни одного выстрела. И по-прежнему, сохраняют численное преимущество.

Неожиданно один из рядовых, прибывших за мной с Фрейзеном, отбрасывает винтовку в сторону и с диким испуганным воем выскакивает из окопа и бежит в тыл.

Фрейзен со злостью смотрит на удаляющуюся фигуру.

— Вот каналья…

— Бросьте, поручик, не судите строго, тут любой струхнет до мокрых штанов, — остужаю порыв его злобы я.

— И вы? — недоверчиво округляет глаза он.

— И я. Что я не человек что ли?

— Даже не знаю, что вам и сказать…

Выстрел. Сухо щелкает боек револьвера — барабан пуст.

Торопливо перезаряжаюсь. Дрожащими пальцами засовываю латунные цилиндрики в воняющие кислым сгоревшим порохом каморы барабана.

Целюсь. В прорези прицела уже близкая фигура какого-то японского лейтенанта чуть впереди шеренги своих солдат с примкнутыми жалами штыков.

Выстрел.

Лейтенант заваливается вбок. Но его шеренга не сбивается с темпа. Разинутые рты выталкивают из себя бодрое:

'Сора но кумора мо ке: харэта

Хитокава такаки Фудзи но яма

Минэ но сираюки киюру то мо

Тэгара о татэси масура но

Хомарэ ва нагаку цукидзаран!'[2]

Делаю еще шесть выстрелов. Все, наган бесполезен.

Но есть брошенная сбежавшим рядовым винтовка. Хватаю её, передёргиваю затвор, патрон в патроннике, палец на спусковом крючке.

Ловлю в прицел очередного японца. Бац!

Японец, как ни в чем не бывало, прет на нас. Целюсь еще раз. Бац… Снова мажу.

— Поручик, у вашего бойца, что, винтовка не пристреляна?

— Не знаю, господин ротмистр, мне их придали из комендантской роты. Бог их знает, что там пристреляно, что нет.

Вот зараза!

Японцы уже в нескольких шагах от наших окопов. Неожиданно вскидывают свои винтовки к плечам и дают на ходу залп.

Пуля обжигает правое ухо. Шея сразу становится мокрой.

Фрейзен заваливается на спину — в его лбу наливается кровью небольшая дырочка входного отверстия.

Отвоевался поручик… Жаль, хороший бы из него мог выйти вояка, честный.

— Банзай! — вылетает с хрипом из разинутых ртов японцев!

Они сыплются в окоп, словно горох из перезревшего и лопнувшего стручка.

Втыкаю штык бесполезной винтовки сбежавшего бойца в ногу ближайшего японца.

— Получи, гад!

Штык сгибается, угодив в толстый суконный шов.

Твою ж мать!..

Отскакиваю назад, упираясь в стенку окопа, чтобы не быть насаженным в свою очередь на тык своего противника, перехватываю винтовка за ствол, как дубинку и обрушиваю приклад на желто-смуглое лицо японского солдата, превращая его в кровавое месиво.

Он валится на дно окопа, и я успеваю подхватить его винтовку, принять на штык очередного противника, пытающегося сразу после моего удара запихнуть обратно в распоротый живот осклизлые лиловые петли кишок.

Теперь есть пространство для выстрела, расстреливаю боезапас трофейной «арисаки» по врагам. Безбожно мажу в тесноте, спешке и суматохе боя. Но всё же пару противников удается вывести из строя.

В окопной тесноте бой превращается в кровавую суетливую мясорубку. В ход идут не только винтовки и сабли, но и кулаки и даже зубы. Выстрелов почти не слышно, лишь яростные крики сцепившихся противников, стоны, вопли боли, трёхэтажный русский и японский мат.

Трофейную японскую винтовку я давно уже бросил. Рублюсь шашкой и трофейным вакидзаси. Под ногами мертвые и раненые японцы и свои.

Ко мне пробивается Цирус.

— Командир, нам не удержаться. Окопы почти захвачены противником.

— Где ракеты?

— У меня в «сидоре».

— Доставай, Федя, и запускай. Я прикрою.

Пропускаю поручика к себе за спину. Шашкой парирую выпад японского штыка, сокращаю дистанцию и бью клинком вакидзаси в открытую тонкую шею противника. Густая струя алой крови из перебитой артерии ударяет мне прямо в лицо, на несколько мгновений лишая зрения.

Стираю чужую липкую кровь с век тыльной стороной ладони. Оборачиваюсь на Цируса, который возится с зажигалкой, чтобы отправить в небо первую зелёную ракету. Шипение короткого бикфордова шнура, хлопок и дымный след уходит в небо, чтобы расцвести там зеленым огоньком.

Цирус пытается подпалить огнепроводный шнур второй ракеты. Щелкает зажигалкой — сноп искр из-под колесика. И только…

В этот момент лежавший, казалось, мертвым на дне окопа японец, поворачивается и всаживает поручику свой штык в ногу. Рублю японца шашкой, но поздно. Галифе поручика стремительно пропитывается кровью. Он оседает на землю, привалившись к стене окопа.

За что хвататься прежде: за вторую ракету или за поручика?.. Ведь истечет кровью…

Выбор сделан.

Хватаю руку Цируса, нахожу на его бедре нужную точку, прижимаю.

— Держи, Федя! Крепко держи! Не отпускай.

Цирус пережимает артерию, пару минут подержит, а там перетяну ремнем. Нашариваю на земле зажигалку, чиркаю колёсиком. Сноп искр.

Где ты огонек? Ну! Где ты⁈

Есть! Трепещущий язычок плазмы теплится на кончике фитиля.

Бережно подношу его к запальному шнуру ракеты. С шипением и треском тот принимается, разбрасывая вокруг искры. Стремительно бежит к самой ракете. Хлопок. Второй зеленый огонек расцветает и повисает в небе.

Теперь можно заняться и моим замом.

Цирус побледнел. Грязный лоб в мелком бисере холодной испарины.

Стягиваю с него ремень, подсовываю под раненую ногу, делаю петлю, затягиваю крепко.

— Можешь отпускать.

А вокруг кипит бой. Остатки наших бойцов зубами, кулаками и штыками пытаются уменьшить шансы противника, а противник тем же средствами пытается увеличить свои шансы.

— Вашбродь, целы? — к нам хромает мой ординарец.

— Местами, Кузьма, местами… — скалюсь в ответ в кривой ухмылке.

— Satsu se![3]– раздается за нашими спинам.

Японский офицер — тайи, капитан, на наши чины, показывает на нас своим палашом двум рядовым с винтовками.

Рядовые бросаются выполнять приказ. Выпад первого я успевают парировать шашкой. Сталь сталкивается со сталью с такой силой, что высекаются искры. А вот выпад второго я не успеваю отбить вакидзаси. Штык с хрустом входит мне в левое бедро. Кажется, что он скрежещет по кости. Выдернуть штык солдат не успевает, бью его шашкой по левой руке, отсекая кисть.

Японец тонко верещит, роняя винтовку и вздымая к небу обрубок с хлещущей кровью. Скоробут, тем временем, расправляется с другим противником. Кузьма втыкает свой штык в грудь противника. На его счастье жало попадет удачно — не сгибаясь. Похоже, у японца задето легкое — он хрипит, на губах пузырится розовая пена.

— Shi ne, inu![4]– ревет тайи и пытается достать саблей Сокробута.

Скоробут успевает отскочить назад, но запинается о тело несчастного Фрейзена и падает на дно окопа.

Тайи с ревом ярости заносит свой палаш, чтобы пронзить моего верного ординарца. Забыв о раненой ноге, делаю выпад, пытаясь достать японского офицера своей шашкой.

И раненая левая подводит, подгибается, а мой клинок вместо того, чтобы войти в бок противнику, лишь распарывает ему мундир и слегка прорезает кожу. Но, благодаря мне и секундной заминке тайи, Кузьма, успевает откатиться в сторону от удара палашом неприятеля.

Противник разворачивается ко мне. Его клинок со свистом, словно блестящая молния проносится перед мои лицом. Кожей чувствую рассекаемый палашом японца воздух. А палаш, совершив пируэт в умелых руках японского капитана обрушивается на меня сверху.

Успеваю подставить свой вакидзаси. Левую руку почти отсушило от мощного удара противника.

Капитан ругается по-японски сквозь сжатые зубы и отводит свой клинок для удара мне в грудь.

Резкий свист с неба. Ни с чем не перепутать летящий снаряд. Это наконец-то бьют наши батареи по окопам. Грохот взрыва. В меня летят комья земли, упругий воздух бросает меня на стену окопа. И темнота…

[1] 'Путь длинною в 680 ри

(Мы проделали), отплыв от побережья Нагато

Уже 2 года (прошло), и когда

Мы представляем горы далекой родины

Чужое небо облачно,

А небо страны восходящего солнца ясно.

Если подумать о ее благе,

Человеческое тело эфемернее росы…'

Гвардейцы Есимиче поют известную гунка (военную песню) времен японо-китайской войны 1894–1895 года «Гэйсен».

[2] Небо сегодня ясное

(И в нем) выделяется высокая гора Фудзи.

Даже если белый снег на ее вершине растает,

Слава мужей, совершивших подвиг,

Долго не потускнеет! (яп.)

[3] Убейте их! (яп.)

[4] Сдохни, собака! (яп.)

Глава 8

Страшная боль вонзается в голову как сверло, погружается в мозг, буквально разрывает на части. И вроде бы не слабак, привык многое переносить, сжав зубы, но воля превращается в студень, рот раскрывается сам собой и издаёт долгий протяжный стон.

И вместе с ним приходит пробуждение.

Первое, что бросается в глаза — потолок… Белёный по старинке, явно метёлкой, я отчётливо вижу её следы. А вот всё остальное как будто в дыму: очертания предметов и людей плывут, невозможно сфокусироваться.

— Очнулся, голубчик! Слава тебе, господи! — бормочет кто-то рядом и сразу же громко зовёт:

— Сестричка, сюда. Больной очнулся!

Голос у него оказывается пронзительным и вызывает у меня очередной приступ. Обхватываю голову руками, давлю виски как арбуз — может так полегчает?

— Тише ты! Не видишь: мается бедолага! — до ушей доносится вкрадчивый женский шёпот.

Стоп! А ведь я уже где-то слышал её. И как будто бы при схожих обстоятельствах… Или это обман слуха?.

Сквозь пелену и туман проступает женский образ… Совсем ещё молодая, если разобраться, даже девушка — девчонка в белом одеянии… Большой крест цвета крови на белой старомодной косынке.

Не может быть! Дежавю и только!

Если мозг не играет со мной злую шутку, именно эта медсестричка была первым человеком, которого я увидел, когда оказался в другом мире. Игра судьбы да и только… Кому рассказать — не поверят.

А может ничего такого на самом деле не было, я долго лежал в отключке, слышал вокруг себя голоса и нафантазировал себе бог весть что… Всех этих демонов: крылатых, многоруких… Оборотней, вампиров… Ну и прочую нечисть, включая наших родных домовых отечественного разлива.

И если это так — то…,мне будет ужасно скучно, без моего Скоробута, без братцев Лукашиных, даже без одноглазого Лиха — Лявона Горощени будет как-то не так. Неужто это фантазии воспалённого воображения?

— Больно, родненький? — участливо спрашивает девушка, поправляя на мне казённое одеяло. — Потерпи чуток, сейчас тебе станет лучше.

Она очень мила, у неё участливое выражение лица, от всего её облика исходят уют и доброта, а в голосе звучит неподдельная нежность и забота. Девушка касается моего лба, я начинаю чувствовать приятную прохладу её ладоней, и эта прохлада волнами распространяется по всему телу, притупляя муки.

— Вы… В-вы… б-бер-региня? — вырывается у меня.

Не знаю почему, но мне с большим трудом удаётся выговорить эту фразу. Ни язык, ни губы, меня толком не слушаются.

— А вы только сейчас догадались? — усмехается она. — Конечно, я берегиня. Потому и работаю в госпитале. А ещё я очень хорошо знаю вашу невесту.

— К-к-к-какую невесту⁈ — с третьей попытки выговариваю я.

— Как какую! Вы шутите⁈ — деланно возмущается она, хотя я вижу, что на самом деле в её глазах прячутся озорные смешинки.

Тут медсестра оборачивается, замечает кого-то и теперь уже не может сдержать настоящей улыбки:

— Впрочем, вот и она. Вы ведь её не забыли⁈

— С-с-соня! — не сразу, но мне всё-таки удаётся перебороть проклятое заикание. — Вы?

— Здравствуй! — Соня склоняется надо мной, целует в лоб как ребёнка, хотя и точно знаю: ей, как и мне, хочется большего…

Я буквально тянусь к ней и душой и телом, а она готова ответить взаимностью. Мешают разве что неподходящее время и место… Ну и, пожалуй, моё состояние. Я не просто ослаб, у меня нет сил даже чтобы говорить, а руки падают безвольными плетьми. В общем, герой-любовник из меня так себе.

Она отстраняется.

— Я пришла сюда сразу как только узнала, что ты очнулся.

— К-к-к…

— Как я могла узнать?

— Д-д-да…

— Не забывай, я всё-таки берегиня!

Понятней от этого не стало, а вопросов у меня только прибавилось. Откуда взялось заикание, могу догадаться — это один из самых распространённых симптомов контузии. А меня крепко приложило тогда взрывной волной во время схватки с японским офицером. Нет, теперь я готов поставить сто к одному — ничего мне не пригрезилось, было всё!

— К-к-как ост-тальные! — невозможно описать каких усилий над собой мне стоил этот коротенький вопрос.

Реакции Сони и медсестры мне сразу не нравится. Они пытаются от меня это скрыть, но я достаточно долго прожил на том и этом свете, чтобы понять: меня жалеют и делают всё, чтобы я не волноваться.

Набираю полную грудь воздуха, чтобы громко высказать своё возмущение. В конце концов даже в госпитале я остаюсь офицером и отвечаю за своих людей. Я просто обязан знать, что с ними. Даже если это горькая правда.

— Тебе надо отдохнуть и набраться сил! — внезапно произносит Соня.

Она запускает руки в мои волосы, аккуратно шевелит пальчиками. Её прикосновения вызывают сладкую и приятную вибрацию, по телу бегут электрические импульсы, они расслабляют меня, вызывают негу, я готов мурлыкать как кот, которого чешут за ушком, забываю на секунду обо всём и вся.

— Спи, мой хороший! — говорит Соня, и я опять проваливаюсь в сон.

Могу лишь гадать, сколько тянется это очередное забвение. Вроде бы за окнами палаты всё ещё светло, но кто даст мне гарантию, что я не провалялся целые сутки. Одно радует — не было сновидений.

— Что ж вы так неаккуратны, голубчик! — качает головой высокая нескладная мужская фигура. — Давно ли были у меня в «гостях» и опять вдруг пожаловали! Неужто так понравилось?

Он подмигивает.

— С-с-сер-г-г-гей…

— Всё верно, Сергей Иванович Обнорский, ваш, так сказать, эскулап! — смеётся он. — Вижу, что узнали.

Киваю в ответ. Ну да, в прошлый раз он тоже меня лечил. Судя по результату, довольно удачно.

— Сможете присесть?

Сил в теле не прибавилось, но кое-как с его помощью принимаю сидячее положение. Голова с непривычки кружится, но всё равно — так значительно лучше, чем делать любимое занятие некоторых бодибилдеров — «лёж лёжа».

Начинается рутинный медицинский осмотр, в рамках которого мне, как и хорошему коню, смотрят даже в зубы.

— Что ж… Недурно, недурно, — изрекает в итоге врач. — Вы сравнительно легко отделались, господин ротмистр. Через пару недель обязательно поставлю вас на ноги. Будете петь и танцевать!

— А г-г-г-г…

— Говорить?

— Д-да!

— Тут всё индивидуально, но, опыт мне подсказывает: ваше заикание не останется с вами на всю жизнь. Обязательно пройдёт и, возможно, даже раньше, чем вы думаете! Вечером ещё раз приду вас проведаю… И да… Я, конечно, категорически против, но завтра у вас будет много гостей. На мой взгляд, даже слишком много!

Обнорский уходит. Я вновь падаю на подушку.

Время завтрака. Его мне приносит Соня.

И она же начинает кормить меня как ребёнка с ложечки.

— За папу — за маму…

Меня очевидно держат на какой-то диете, поэтому вся пища абсолютно безвкусная. И выглядит она так, словно её уже раз ели.

Впрочем, в окопах не привыкать питаться всякой дрянью, поэтому я не ропщу, а послушно открываю рот, чтобы принять очередную порцию пищи. Только компот заставляет меня примириться с этим обедом. Он одновременно сладок и кисловат, точно такой же когда-то варила мама. Моя настоящая мама, которая осталась где-то там, где старлей Лёха Шейнин пал смертью храбрых. Или пропал без вести… Даже не знаю, какую бумагу ей прислали.

— Николя… Тебя плохо? — тревожится Соня.

Поджимаю губы и отрицательно машу головой. Никому, даже Соне, совсем не обязательно знать, какие кошки скребут сейчас у меня на душе.

— Ты меня обманываешь, Коля! — тоном учительницы произносит берегиня. — Я же вижу: с тобой что-то не так! Неприятные воспоминания? Я права?

— Я в п-п-полном п-порядке!

— Не надо, — просит она.

На её лице печаль.

— Знаешь, иногда мне кажется, что ты — совсем не тот Коля, которого я знала с детства. Ты словно другой человек!

— В-война…

— Конечно, война меняет людей. Но ты изменился до неузнаваемости! — Она вытирает мои губы мокрым полотенцем, снова целует и опять, увы, в щёку. — Тебе надо поспать.

Я не спорю, послушно поворачиваюсь на правый бок и закрываю глаза.

Доктор говорит, что завтра у меня будет много гостей. Кто-то из них обязательно скажет, что с моим эскадроном.

Режим в госпитале соблюдается безукоризненно. После завтрака меня будят, чтобы поставить пару уколов. Замечаю, что колет меня в мягкое место не медсестра, а Соня — девушка словно прописалась в больничке. Дальше сон, обед, опять сон, полдник, посещение Сергея Ивановича, ужин и сон, но уже до утра.

Несмотря на однообразность и скучность, время пролетает незаметно.

На следующий день я чувствую, что мне намного лучше: ещё не бодрый огурчик, но уже вполне себе корнишон.

А вот и обещанные гости.

— Николай Михалыч! — Николов садится на некрашеный грубый табурет. — Рад видеть вас в добром здравии!

На широкие плечи контрразведчика накинут свежий белый халат.

— З-з-з…

— Не напрягайтесь! — успокаивает он. — Я в курсе о вашей маленькой проблеме. Ничего страшного, тем более говорить в основном буду я.

Благодарно опускаю подбородок. Люблю понятливых людей.

Контрразведчик кладёт на прикроватную тумбочку небольшой свёрток.

— Это вам гостинцы… От меня и не только.

— С-спасибо!

Он усмехается.

Я внимательно смотрю на него, ожидая вестей.

— Итак, начнём с главного. Вас наверняка интересует, кому в итоге досталась позиция, так удачно захваченная вашим отрядом.

Киваю. Ещё бы меня это не интересовало! По сути я поставил всё на тот прорыв и пошёл ва-банк.

— У меня хорошие новости: позиция осталась за нами. Наша артиллерия удачно накрыла японцев, они не выдержали и побежали… Маленькая, но такая важная для нас победа на этом участке фронта! Тем более в последние дни викторий у нас, скажу откровенно, было немного, — довольно произносит он.

Облегчённо выдыхаю. Значит, всё было не зря!

— Правда, не все сразу оценили этот результат по достоинству, — продолжает Николов.

В ответ на мой недоуменный взгляд, он поясняет:

— Начнём с того, что Куропатки просто возжелал отдать вас под суд, но сначала его остановило ваше ранение. Потом вступился наместник Алексеев. Адмирал горой встал за вас. Ну и скажу по секрету: у вас, Николай Михайлович, нашлось много других защитников: Ванновский, комбриг и комполка. Ну и ваш покорный слуга, — лукаво подмигивает он.

Благодарно киваю в ответ, в горле слегка першит от избытка чувств. Как это здорово, когда в тебя верят!

— Так что выхода у Куропаткина не было. В итоге он сменил гнев на милость. Теперь вы официально герой, господин ротмистр. Приоткрою вам маленький секрет: ваш подвиг оценили по достоинству, вас ждёт высокая награда!

Он словно читает мои мысли:

— Конечно-конечно! Вы служите не ради чинов и наград, но согласитесь — любой поступок, тем более — поступок героический, не должен остаться незамеченным. И это будет лишь маленькая толика справедливости в отношении вас и ваших людей…

— М-м-мои л-лю-д-ди….

Николов на секунду замирает.

— Ваш лечащий врач прочитал мне целую лекцию перед тем, как разрешил навестить. Мне категорически не советовали касаться этой темы, но… Я уверен: вы обязаны знать.

— Г-говорите! — умоляюще произношу я.

— Вашего эскадрона больше нет, — решается Николов. — Нет, его не расформировали… Он погиб! Погиб, героически сражаясь с японцами. Большинство солдат и офицеров пали на поле брани. Немногочисленные выжившие лежат сейчас вместе с вами в госпитале. Нет ни одного, кого бы не зацепило пулей или осколком, причём не по одному разу.

Меня с ног до головы охватывает ледяным холодом, в глазах мутнеет. Нет ничего хуже для офицера, чем потерять своих людей, тем более сразу почти всех. И это страшная, непереносимая мука.

Рука тянется к воротнику исподней рубахи, начинает его терзать. Я покрываюсь потом, не могу дышать. Это не паническая атака, что-то другое, я знаю, но мне откровенно хреново.

— Д-душно!

— Я открою! — Николов встаёт и открывает окно.

Вместе с ним в палату врывается дыхание ветра. Мне становится чуточку легче.

Отпускаю воротник. Медленно и сосредоточенно дышу, отгоняя тоску прочь.

— Простите, что принёс вам недобрые вести, — вздыхает контрразведчик.

Он старается не смотреть мне в глаза.

— Вашей вины в этом нет! — неожиданно чисто и без запинки говорю я.

Куда только делось проклятое заикание! Неужели избавился?

Оно как будто услышало меня и тут же вернулось, когда я попытался объясниться:

— Эт-т-то пр-пр-прок-клятая в-война!

Контрразведчик понимающе вздыхает.

— Война… Будь она неладна! Но вы ведь не собираетесь сдаваться, Николай Михалович⁈ — Николов окидывает меня испытывающим взглядом.

— Я р-р-руский оф-ф-фицер! Р-руские н-н-не сдаются!

— Именно это я и хотел от вас услышать, ротмистр, — уважительно произносит контрразведчик. — Да, прежний состав вашего эскадрона погиб, вечная память героям! Но начальство приняло решение признать эксперимент удачным и продолжить его. Так что всё только начинается, Николай Михайлович. Поскорее идите на поправку и набирайте новых людей. С самого верху поступило распоряжение оказывать вам всяческое содействие.

Он вскидывает руку вверх:

— Мы ещё повоюем!

— П-повоюем! — соглашаюсь я.

Покоя мне не будет, пока не отомщу за всех и за каждого. Если б только дали добро, умчался бы прямо сейчас на фронт. И плевать, что башка гудит как чугунный колокол.

— Мне пора! — Николов пожимает мне руку и направляется к выходу.

Господи, как я ему завидую, когда он покидает палату. Как бы я хотел оказаться сейчас на его месте, бить японца и мстить за ребят! Моих ребят, пусть некоторые из них годились мне в отцы.

Второй гость просачивается в палату сразу после полуденного сна. У него крупная седая голова, мясистый, изъеденный оспинками нос, бородка клинышком, серые глаза смотрят на мир сквозь толстые стёкла пенсе. На вид ему слегка за сорок, на нём приличный тёмный костюм-тройка, сорочка и тщательно подобранный галстук.

Он втягивает ноздрями пропахший карболкой воздух, недовольно морщится, но, завидев меня, улыбается.

— Господин Гордеев?

— С-с к-к-кем имею ч-честь?

Вместо ответа он протягивает мне визитку. Если верить тому, что в ней написано, меня посетил журналист — некто Яков Семёнович Соколово-Струнин.

В руке у посетителя появляются блокнот и карандашик.

Возвращаю визитку.

— К-ка-акое изд-дание пр-представляете?

— Я сотрудничаю сразу с несколькими газетами и журналами, — улыбается Соколово-Струнин. — В настоящий момент нахожусь в командировке от «Русской Свободы».

Название газеты мне ничего не говорит, как и фамилия его обладателя. Правда, что-то меня конкретно напрягает. Насколько мне известно, слово «свобода» не особо в ходу у власть предержащих.

— Господин Гордеев, не стану ходить вокруг да около. Не возражаете дать интервью для нашего издания?

— П-почему в-вы в-выб-брали меня?

— Ну как же! Ваше имя сейчас у всех на слуху! Разумеется, «Русская Свобода» не могла пройти мимо…

— П-п-простите… Г-где п-п-печатается в-ваша газета?

— Наша типография находится в Лондоне, но, не обману вас, если скажу — нас читает вся прогрессивно мыслящая Россия! — самодовольно ухмыляется он.

Значит, Лондон… Ассоциации, прямо скажу, нехорошие. Первым на ум приходит Герцен, которого разбудили декабристы…

— Я понимаю, вы ранены, но врач сказал, что у меня есть десять минут. Целых десять минут.

— С-спрашив-вайте! — сдаюсь я.

Может, просто зря себя накрутил. Мало ли какие газеты печатаются сейчас за бугром. Дома почти все гайки закручены.

— Кто победит в войне? — выпаливает первый вопрос Соколово-Струнин.

Ответ на него мне известен. Причём, слишком хорошо известен. Хотя, я делаю всё, чтобы этого не произошло.

Сказать этому Соколово-Струнину правду? Интуиция мне подсказывает: а ведь он обрадуется. Нутром чую: известие о поражении России примет как благую весть.

А вот хренушки!

— М-мы!

— Мы — то есть Россия? — уточняет он.

— К-кон-нечно!

— Вы в этом уверены.

Короткий кивок.

— Хорошо, — вкрадчиво продолжает он. — Допустим, вы твёрдо верите в нашу победу, хотя факты… Факты говорят обратное. Порт-Артур взят в осаду, практически по всему фронту наша армия пятится как рак… Даже здесь единственное светлое пятно — удержанные вашим отрядом вражеские позиции. Пиррова победа! — почти выкрикивает он.

Говорю не своими, но такими правильными словами, которые придумают позже.

— В-раг б-будет раз-збит! П-победа будет з-за нами!

— Чушь! — почти кричит он. — Какая чушь! Мы столкнулись с технологически развитым противником! Нам противостоит по-настоящему обученное и оснащённое войско, по сути европейская армия, пусть и состоящая из солдат с жёлтым цветом кожи! Вы всерьёз полагаете, что наш русский Ванька способен что-то противопоставить её железному натиску⁈ Скажу больше: на мой и не только мой взгляд, будет даже лучше, если Россия… чёрная, страшная, погрязшая в самодержавном распутстве и пьянстве Россия проиграет. Отсталая, дикая, варварская страна наконец-то поймёт, что не с её-то рылом соваться в мировой калашный ряд и пытаться вершить политику! И тогда, мы пройдём через самоочищение! Смоем с себя всю эту дикость и азиатчину, вольёмся в братскую семью европейских наций и…

Договорить Соколово-Струнин не успевает.

Правда, для этого мне пришлось подскочить с койки и как следует дать от всей моей варварски-азиатской души ему в большой широкий, но такой не умный лоб.

Журналист валится на пол как подкошенный.

— Интервью закончено… — говорю я и возвращаюсь назад, на больничную кровать.

Кулак слегка побаливает. Кажется, я немного не рассчитал и слегка повредил себе костяшки.

Ничего, до свадьбы заживёт.

Глава 9

— Что ж вы творите, Николай Михалыч? — в голосе Ванновского упрек, но в глазах пляшут чертики. — Прессу обижать нехорошо. А вы на человека с кулаками… Ай-яй-яй! Не подобает вести себя так русскому офицеру!

Вздыхаю и угрюмо заглядываю сбитые костяшки на правой ладони. Я и в свое-то время и в своем мире не особо любил этих акул пера. Хотя почти и не пересекался с их братией, но посудите сами, заголовок — сплошное «про Ерему» — ничего общего к бойкий «про Фому», а начнешь вчитываться в сам материал — ничего общего с заголовком, вообще о другом. Лишь бы набить цену своим писулькам, повысить рейтинг и читаемость. И эта любовь выворачивать перед публикой грязное белье живых и мертвых знаменитостей. Хотя, были и среди этой пены и накипи нормальные журналисты, хваткие, правдивые. Взять того же Гиляровского… Только Гиляровский один, а шелкопёров, вроде того, кто попал мне под руку, подавляющая масса.

— Д-ж-дерьмо ваш Соколово-С-с-трунин, п-п-поет и п-пляшет под брит-т-танскую дудку и на британские баб-б-бки…

Упс! А это — залёт! Прикусываю язык «бабки»: здесь и сейчас это — «старушки божий одуванчик», а не финансовые средства.

— Бабки? — Ванновский смотрит непонимающе.

— Э-э…

Что-то надо срочно придумать… но что? Никогда б не подумал, что от заикания может быть польза — позволяет тянуть время.

— Сергей П-п-петрович, это д-д-дядюшка мой по-о-окойный…

Боже, что я несу⁈

— с-с-сотенные так н-называл…

— «Катеньки»?

— Н-н-ну, да. Там же п-портрет Ек-катерины Великой, а она б-бабушка аж д-двух имп-п-ператоров — «царская б-бабка».

— Большой оригинал был ваш покойный дядюшка, — Ванновский усмехается — похоже, мое скомканное объяснение он принял.

— Пресса бывает разная, — продолжает Сергей Петрович дипломатично, — вы и американцев видели, и британцев, в бане с ними парились и водку пили.

— Так то д-дипломатия… — пыхчу я недовольно.

— С господином Гиляровским вы вообще сражались бок о бок. Наслышан я о его подвигах. С ним-то у вас любовь и согласие.

— В-владимир Ал-дексеевич, д-д-другое д-дело. Он — с-свой. А эт-тот…

— Тоже свой. Такой же подданный Российской империи, как и мы с вами. К тому же ему покровительствует великий князь Владимир Александрович…

Оп-па, на… Этого еще не хватало.

— Вы же, Николай Михалыч, человек, вроде выдержанный, а тут у вас, как тормоза на паровозе отказали. Что на вас нашло?

А действительно, что на меня нашло, чтобы я в такой ярости набросился на сугубо гражданского человека, да еще и с кулаками?

Ну, и что, что он уверен в нашем поражении в войне? В моей-то истории все так и случилось. Россия проиграла.

И не только потому что Британия заняла сторону японцев, были и внутренние причины, которые страну к поражению: экономические, социальные и военные. Хотеть победы своей стране и видеть при этом ее недостатки и проблемы — разве так уж несовместимо?

Покаянно развожу руками перед Сергеем Петровичем.

— В-виноват. К-контузия…

— Этой версии и придерживайтесь, ротмистр. И я так начальству доложу, — Ванновский подмигивает, хлопает меня дружески по плечу. — Да, я тут вам… гостинчик.

Он кладет на тумбочку увесистый бумажный сверток, надежно перевязанный шпагатом. Внутри что-то явственно булькает.

— Поправляйтесь, Николай Михалыч. Честь имею.

— Б-благодарю в-вас!

Ванновский покидает палату.

Аккуратно разворачиваю сверток. Бутылка шустовского, консервированные фрукты производства Северо-Американский Соединенных Штатов, пара плиток швейцарского горького шоколада. Надо же — «Nestle»…[1]

Дверь еле слышно скрипит. Поднимаю голову — в щели сверкает любопытный глаз.

— К-кто там п-прячется? З-заходи, не б-бойся.

В палату пробирается целая делегация: хромой, кривой и прочие увечные: Скоробут, Буденный, оба Лукашина и Жалдырин. Скоробут на костылях, Жалдырин с замотанной бинтами головой, Тимофей с правой рукой на перевязи, Буденный — с пиратской повязкой поперёк усатой физиономии, прикрывающий левый глаз. Один Иван Лукашин без видимых внешних повреждений. Ну, да известно, же, что на оборотнях обычные раны, причинённые не серебряным оружием, заживают на раз.

— Б-братцы!!!

Обнимаю своих бойцов.

— Что с г-глазом, С-семен?

— А нет больше глаза, вашбродь, — смеётся Будённый. — Но, ничего, так даже сподручнее целиться.

— Не п-переживай, С-семен Михалыч, Ку-утузов вон, т-тоже без глаза, а д-до фельдмаршала дос-служился.

— Скажете тоже… — Буденный смущенно крутит ус.

— Д-да уж поверь м-моему слову. А что с ос-стальными, где еще уцелевшие?

Бойцы переглядываются. Кузьма смущённо чешет затылок.

— А нет, Николай Михалыч, более уцелевших…

— К-как нет? — в глазах предательски щиплет. — А Ц-ц-цирус?

— Истек кровью поручик, еще до прихода санитаров, — вступает в разговор Жалдырин.

Тяжесть наваливается на сердце.

— С-савельич?

— Уложил вокруг себя два десятка япошек наш унтер, крушил их винтовкой, словно булавой, когда патроны все вышли, — Кузьма неожиданно шмыгает носом, — Снарядом их накрыло. Так все перемешало, что, когда хоронили… в общем, не смогли разобрать, где Савельич, а где его супротивники. В закрытом гробу схоронили.

Скоробут осеняет себя странным жестом: мизинец и указательный пальцы выставлены вперед, средний и безымянный согнуты к ладони и удерживаются большим пальцем — наша нечисть использует его там, где обычный человек перекрестился бы[2].

Я и Буденный крестимся, остальные повторяют жест моего ординарца.

Вздыхаю.

— Н-негусто нас ос-сталось от ц-целого э-эс-скадрона… особ-бого на-азначения.

— Еще Горощеня, — вступает в беседу старший Лукашин.

— А ч-чего он не с в-вами?

— Лежит он. Не встает. В сознание не приходит. Но живой. Доктора бьются, чтобы в сознание привести, да покамест без толку.

— Лад-дно, б-братцы, к-кости есть, а м-мясо нарастет. По-осуду н-найдёте?

Чтобы русский солдат да не нашел посуду, ежели представляется случай выпить? Да в госпитале?

Буденный исчезает на пару минут и возвращается, позвякивая чем-то таинственно в карманах коротковатого ему госпитального халата. Жестом фокусника извлекает из карманом пробирки.

— Вот… Только придется в руках их держать. Не поставить треклятые склянки.

Откупориваю подарок полковника Ванновского. Разливаю по склянкам. Протягиваю шоколад бойцам.

— Ломайте, б-братцы.

Первую пьем в молчании за помин и упокой. Вторую — за скорейшее выздоровление и возвращение в строй. Третью — за победу.

Да много ли того коньяка было на пятерых выздоравливающих лбов⁈

Мы как раз закусываем за последней пробиркой, когда в палату заглядывает Обнорский. Госпитальный эскулап только руками всплескивает.

— Господа, да что ж это такое⁈ Мало того, что нарушение дисциплины, так еще и всех строжайших врачебных предписаний! Пьянству в палате не место.

— Не к-кипятитесь, С-сергей Ив-ваныч, — стараюсь добавить в голос максимум доброжелательности и радушия, — А-алк-коголь, к-как говорится, в-в небольших д-дозах не только в-вреден, но и по-полезен. Вот, с-с-скажем коньяк — н-нормализует арте-териальное давление. К тому же, н-нельзя было не по-помянуть п-павших товарищей н-наших.

Обнорский смягчается.

— Ну, разве что помянуть павших за Отечество и Государя… Но, впредь, прошу не нарушать. К тому же, лично вам, Николай Михалыч, даже коньяк не слишком полезен при последствиях очередной вашей контузии.

Покаянно развожу руками.

Бойцы мои, смущенно покашливая, тянутся к выходу из палаты. Обнорский смотрит на часы.

— До обеда пара часов, господин ротмистр, постарайтесь поспать. Я бы дал вам снотворного, да боюсь, в сочетании с шустовским, действие может быть непредсказуемым. Так что сами виноваты. Спать, есть, лечиться — вот ваша боевая задача на ближайшее время. Считайте, это приказ.

— С-слушаюсь!

Обнорский покидает палату.

Ну, приказ, так приказ. Заваливаюсь на госпитальную койку. Сквозь тощеватый матрас чувствуются жесткие металлические конструкции.

Подсовываю под ухо такую же тощую, как матрас, подушку. Закрываю глаза.

От выпитого коньяка в теле приятная истома.

За окном шумит дождь. Барабанит капелью-шрапнелью по стеклу и подоконнику. Мерный шум убаюкивает.

Дождь это хорошо — дороги развезет, японцам будет сложно подвозить припасы и подкрепления. В мокрых окопах не согреться. Толком не приготовить горячую пищу. Все сырое и даже мокрое. Мерзко и противно. Грязь пудовыми веригами налипает на сапогах. Хочется домой, а не воевать.

Маньчжурская осень потихоньку показывает свои острые зубки. Наступать в такую погоду не принято. Впрочем, все вышеперечисленное касается и русской армии. Веки тяжелеют, наливаются свинцом. Мерный шум дождя, словно рокот далеких тамтамов…

…Рокот далеких тамтамов… или шум тропического дождя. Барабанят капли по выцветшему под жарким южноафриканским солнцем почти добела брезенту. И тут же их перекрывают хлесткие звуки ударов и не менее хлесткие ругательства на африкаанс.

Нет, голландского бурского я не знаю, но тональность криков не оставляет никаких сомнений.

Открываю глаза — дальше поспать все-равно уже не удастся. Откидываю прочь одеяло и быстро одеваюсь, отвожу в сторону полог палатки — так и есть под дождем Михель ван Хаас, двадцатипятилетний бур с окладистой бородой лупцует, что есть силы какого-то чернокожего кафра.

Тот лишь испуганно вращает белыми зрачками и верещит тонким голосом:

— Baas ! Baas ! [3]

Негр вжимает голову в плечи, сквозь старое ветхое одеяло, служащее ему одеждой, проглядывает жилистое и мускулистое бронзовое тело. Лицо кафра все в кровоподтеках и синяках, от страха стало совсем желто-бурым, как кожа на его ладонях.

— Михель! — рявкаю из палатки. — Ты же насмерть его забьешь? Чем тебе опять досадил твой слуга?

Бур оборачивается, оставляя на время бедного кафра в покое, но не выпуская его из рук.

— Слуга? Неужели ты не видишь, что это не мой Узикулуме. Это британский шпион.

— С чего ты взял?- удивляюсь я.

Кафр неожиданно вырывается из рук бура и бросается в мою сторону. Вцепляясь мне в колени, он, словно в лихорадке стучит зубами и только мог, что гортанно выкрикивать свое неизменное ' Baas ! Baas !'

Белки его глаз почти закатились. Зрелище неприятное и омерзительное. От тела кафра буквально разит чем-то кислым и острым — страхом, ужасом и болью.

Михель отрывает его от меня.

— Говори, alia Krachta [4], были у тебя какие бумаги или нет? — Бур ревёт раненым медведем и бьет, что есть силы, негра в живот.

От удара кафр только кряхтит сильнее прежнего и закатывает глаза.

— Михель! — матерюсь по-русски от души, — ты из него душу выбьешь, а ответа не добьешься! И вообще — что здесь происходит?

— Я этого мерзавца накрыл в краале [5], он там, похоже, на ночь решил устроиться. Ясен же пень, что британский лазутчик! Ни одного местного бюргера не смог назвать по имени. И ведь, ничего при нем, кроме этой палки!

Михель протягивает мне палку.

Посох — не посох. Верчу в руках.

Сук, довольно длинный, какого-то местного южноафриканского дерева. Древесина твердая, производит впечатление маслянистой.

Смотрю на кафра, который несколько притих, пользуясь случившейся в побоях паузой.

— Он точно британский шпион, Михель? Ты хоть обыскал его как следует?

— Обыскал. Ничего!

Бур с досадой сплевывает тягучей слюной на пыльную землю.

— Да что может быть хорошего от черномазых? Особенно, после того, как англичане стали обещать им деньги за любые сведения о наших укреплениях и частях.

Михель выхватывает у меня посох кафра и замахивается.

— Сознавайся, goddam [6]!

Палка с треском опускается на кучерявую башку кафра и вершина посоха разлетается на куски. На землю выпадает тщательно свернутая трубочкой бумажка.

Поднимаю, разворачиваю — вот же ж!.. На листке отчетливо вычерченный план бурских укреплений на ближайших холмах Энд-хилле и Лангер-хилле вплоть до отдельный орудий и препятствий из колючей проволоки.

Негр, словно загипнотизированный смотрит на бумажку в моей руке.

Михель вскидывает свою «магазинку». Капли дождя на темном металле ствола собираются в непонятный завораживающий узор. Черный зрачок винтовочного дула смотрит пойманному английскому шпиону прямо в лоб.

Лицо кафра из бурого становится почти белым, капли дождя, словно слезы, вымочили и избороздили своими дорожками все его лицо.

— Baas ! Baas !.. — изо рта кафра несутся даже не слова, а какое-то змеиное шипение.

Поднятые скрюченные пальцы, измазанные в дорожной грязи, корчатся в умоляющем жесте.

Сухо трещит выстрел.

Михель озабоченно дёргает затвор магазинки, выталкивая латунную, воняющую кислым сгоревшим пороховым дымком, гильзу.

Негр-шпион лежит пластом, пуля вошла ему прямо в бровь. Грязные бронзовые босые пятки в последних спазмах месят грязь. На затылке вместо кучерявых волос алеет алым пятном сгусток крови и мозга.

— Можно было его допросить, Михель! — сокрушённо говорю я.

— На кой черт, Ник? — Михель вешает винтовку на плечо, — Он все равно бы лепетал свое бесконечное ' Baas ' и не сказал бы ничего толком. Англичане убили моего отца, обоих братьев… А я должен церемониться с этой черномазой мерзостью, подкупленной их золотом? Теперь, когда наша Претория пала, вся эта шваль разом превратилось в дармовых шпионов англичан. Искусных и преданных своим новым хозяевам. Ты знаешь, что их мелкие шайки, пользуясь тем, что мы, мужчины, на войне, наводят настоящий террор на наших женщинах на фермах, оставшихся без защиты?

Рядом с нами осаживает лошадку посыльный из штаба нашего Русского отряда.

— Ван Саакс, Гордеев! Капитан Ганецкий вызывает вас в штаб!..

— … Коленька, Коленька!.. — голос Сони и ее руки вырывают меня из цепкого африканского сна.

С громким вздохом втягиваю в себя воздух. Озабоченное лицо Сони прямо передо мной.

— Я вошла, а ты не дышишь. Я так испугалась за тебя…

— В-все в п-порядке, С-сонечка, милая. П-просто сон т-тяжелый…

Э, да у нее никак слезинки повисли на ресницах?

Соня смахивает тыльной стороной крохотные капельки с ресниц.

— Не пугай так меня больше!

— Не буду!

Её тон становится официальным — понятно, включила режим медсестры.

— Извольте отобедать, господин ротмистр.

Соня ставит на тумбочку судки с больничным обедом — как всегда безвкусным и пресным.

Ем с её помощью, а сам думаю — что же такое мне приснилось?

Сам я, Леха Шейнин, в Южной Африке никогда не был. В отличии, от Сирии…

А тут такой эффект присутствия!

Судя по всему, явно англо-бурская война, на которой хозяин этого тела Гордеев, как я уже выяснил, успел повоевать добровольцем — даже Черчилля в плен брал.

Сон же относился к более позднему периоду войны, когда англичане уже взяли Преторию, и дело шло к превращению относительно регулярных боевых действий в полную партизанщину со стороны буров.

Выходит, настоящий Гордеев где-то жив в глубинах нашего общего сознания?

Так, может и странно резкая реакция на Соколово-Струнина с его мордобитием, это проявление подлинного Гордеева? Ведь она наступила после слов журналиста об издании его газеты в Лондоне.

Черт его знает, чем так насолили инглиши Гордееву в Южной Африке?

— Коля⁈ Ты меня совсем не слушаешь? — Возмущенный голос берегини вырывает меня из раздумий, я аж едва не поперхнулся ложкой безвкусной несоленой каши-размазни, которой. Соня заботливо меня потчует.

— Прости, я все еще был в мыслях о своем странном сне.

Удивительно, на заикание на время пропадает!

— Что же тебе снилось? — Соня салфеткой вытирает мне испачканные едой губы.

— Мне снился Трансвааль…

— Что же тут странного? Ты же воевал там.

Я прикусываю язык. Опять чуть не проговорился! Надо срочно съезжать с этой темы.

— Да, ты права, просто уж очень живой сон… А скажи — Гиляровский уехал?

— Нет, он здесь, в Лаояне. Сперва хлопотал перед наместником и Куропаткиным, чтобы тебя не отдавали под суд, а теперь заперся в гостинице и строчит день и ночь репортажи сразу для нескольких московских газет.

Радуюсь этому известию как ребёнок.

— Я очень хочу его увидеть. Сможешь передать ему мою просьбу?

— Тебе не стоит пока покидать госпиталь, Коленька. Ты еще не оправился после ранений.

Вздыхаю. Женщины, они такие разные, но у всех у них так много общего.

— Могла бы ты пригласить его сюда? Мне, правда, настоятельно необходимо как можно быстрее с ним увидеться.

— Хорошо. Но сперва доешь, и получи сполна отпущенную тебе порцию лекарств.

Соня протягивает кружку с чаем и горсть таблеток и порошков. Что ж, если это необходимо… Покорно глотаю снадобья из очаровательных рук, запиваю чаем.

[1] Гордеев- Шейнин зря удивляется, швейцарский молочный шоколад «Nestle» впервые появился на прилавках в 1875 году, за тридцать лет до описываемых в книге событий.

[2] Скоробут использует жест, известный в нашем мире, как «карана мудра», одна из классических «мудр» в Индии и у буддистов, отгоняющий зло.

[3] «Господин! Господин!» (африкаанс).

[4] «Черт побери» (африкаанс).

[5] Крааль — в южной Африке загородка из колючих веток или жердей для скота или временного лагеря.

[6] «Goddam» — «Черт тебя дери» (англ.)

Глава 10

— Давай, Михалыч! Земля всем ребятам пускай будет пухом…

Гиляровский протягивает мне плоскую серебряную фляжку и воровато оглядывается на дверь. Вроде желающих побеспокоить нас нет.

Прикладываюсь. Делаю большой глоток и едва не задыхаюсь. Аж слезы из глаз.

— Ч-что это? К-какая крепкая в-водка…

— Водка? Обижаешь, ротмистр! Чистый спирт. Медицинский. На-ка, закуси.

Гиляровский протягивает бумажный кулек с сухарями. Ржаные, крупицы соли белеют на ноздреватых кубиках.

Хрущу. Гиляровский забирает у меня фляжку и сам прикладывается. Крякает. Занюхивает сухариком и отправляет в рот. Теперь хрустим на пару.

— Г-где достали, Владимир Ал-лексеевич?

— Тут и достал. В госпитале. Нет ничего невозможного. Просто надо иметь правильный подход к людям, — Дядя Гиляй прислушивается к шагам в коридоре, прячет в карман свитки серебряную фляжку.

Вовремя. Дверь в палату открывается. Входит та самая молоденькая сестричка-берегиня, что дежурила, когда я впервые очнулся здесь в госпитале. В руках поднос с двумя чашками чая, сахарницей и блюдцем с тонко нарезанными лимонными дольками.

— Угощайтесь, Владимир Алексеевич, — смотрит она на Гиляровского.

Тот благосклонно кивает.

— Угощайтесь, Николай Михайлович…

Сестра милосердия ставит поднос на тумбочку.

— Спасибо, Дашуля, золотая ты моя, — Гиляровский галантно целует девушке руку.

Надо же, и имя сестрички узнал. И отношения завел. И ароматным китайским чаем с лимоном обеспечил наш разговор….

А я именем девушки даже и не поинтересовался.

Даша рдеет, что маков цвет, бросает на Гиляровского почти влюбленный взгляд. Хотя по меркам этого времени он почти старик — ему около полтинника. А в мое время и в моем мире он был бы почти молодым человеком.

Словно в подтверждение моих слов, Гиляровский задорно подкручивает пальцами свои роскошные «запорожские» усищи.

— Дашенька, мы тут посидим, побалакаем с Николаем Михайловичем…

Даша ретируется, не спуская с Дяди Гиляя восторженных глаз. Крепко, видать, закружил берегине голову.

Делаю пару глотков ароматного сладкого чая. Гиляровский смотрит на меня внимательно.

— А ведь вы мне, Николай Михалыч, жизнь спасли, отправив с Софьей Александровной в тыл.

Собственно, так и задумывалось.

— Влад-димир Ал-лексеевич, мы — л-дюди военные, к с-смерти при-ивычные, а вы все же, ч-человек ш-штатский. — И тут же поправляюсь, вспомнив, о военном прошлом Гиляровского, — В н-нынешнем с-статусе.

— Даже не знаю, спасибо вам говорить или обидеться… В прочем, это дела прошлые. Вы меня просто видеть хотели, или какой интерес конкретный имеете?

Гиляровский проницателен. Этакий русский Шерлок Холмс.

— В-видеть вас м-мне в-всегда удовольст-твие. С-слыхали ли вы о нашем с Соколово-Струниным инциденте?

Гиляровский хмыкает.

— Зря вы его так, Николай Михалыч.

— Э-это в в-вас ж-журналистская со-солидарность г-говорит?

Несколько мгновений Гиляровский думает, видимо, формулирует, как ему доступно втолковать свою мысль.

— Несколько лет назад, почти в самом начале нынешнего царствования, правительство решило аннулировать некоторые университетские права и свободы, узаконенные еще позапрошлым царствованием. Слыхали про это?

Не слыхал, но делаю этакий жест Гиляровскому, мол, кто же не знает, продолжайте.

— Студенты, дело молодое, горячее, взбеленились. Манифестации, красные флаги, прокламации, обструкция реакционной профессуре. Все, как молодежь любит. Правительство закусило удила. Министром народного просвещения тогда был Боголепов Николай Палыч. Лембой[1] — из той самой «реакционной профессуры», дважды, замечу, ректор Московского императорского университета. Вот он и отдал приказ: во-первых, вернуть в учебные заведения телесные наказания, а, во-вторых, непокорных студентов забривать в солдаты. Что тут началось! — Гиляровский взволнованно качает головой. — Студентов хватали прямо на лекциях — и в строй, а у вашего брата, офицерского, чуть что не так — сразу в зубы. Это сейчас еще и полегче стало!

— У-у м-меня т-такое не в з-заводе! — вскидываюсь с обидой я.

— Не о вас речь, Николай Михалыч, но офицерство наше в общей массе… — Гиляровский досадливо машет рукой. — Так вот, на почве рукоприкладства несколько студентов покончили с собой. Кто в петлю намылился, а пара человек облили себя керосином в знак протеста и подожглись. Претерпели смерть мученическую, аки старообрядцы в дни гонений.

Ничего себе тут кипели страсти… Как всегда: то, о чём нам врала советская пропаганда, оказалось правдой.

— И ч-чем же в-все ус-спокоилось?

— Правительство отменило приказ. Забритых вернули в университеты. Но студенты Боголепову этого не простили. Четыре года назад один из «забритых» пришел в приемную министра и выпустил в него цельный барабан серебряных пуль. Студента в каторгу, хотя треть присяжных хотела его оправдать. Но с каторги он сбежал за границу.

— А причем тут Соколово-Струнин? — не понимаю я.

— Так это Яков и был! Тот студент, что министра застрелил.

— Министр, конечно, самодур, но стрелять во власть…

— Николай Михалыч, у нас в России и в царей бомбы кидали. Не то, что в министров.

Да уж, и как я мог забыть про народовольцев и прочих эсеров. Бомба и револьвер — тот еще аргумент в споре с властями. О чем и не преминул, заикаясь, сообщить своему собеседнику.

Гиляровский вздыхает.

— А если власть другого аргумента не понимает?

— Д-дикость к-акая-то.

— Так и страна у нас, дикая. Случилось мне как-то ехать от Москвы до Вятки, так я наслушался, о чем ямщики рассказывали, чтобы дорогу скоротать. Да и в Сибири потом видел тому примеров достаточно.

Гиляровский делает несколько глотков чая, чтобы промочить горло и возвращается к рассказу.

— Есть среди крестьян обыкновение женить сыновей, как можно раньше, чтобы заполучить в дом помощницу по хозяйству. Вот двенадцатилетнего сопляка и женят на восемнадцатилетней молодухе.

— И ч-то он в д-двенадцать лет м-может? Он же м-мальчишка еще.

— А ежели свекр оказывается вдовец, так бывает, что он и живет с молодой снохой в полном грехе. Либо она сама, не получая от малолетки никакого удовлетворения, пускается во все тяжкие. В объятия того, кто первым ей приглянулся. И муж, придя в возраст не торопится блюсти супружескую верность. Проезжал я несколько таких деревень за Уралом.

— Д-да уж… — читывал я в юношестве «Путешествие из Петербурга в Москву», там тоже всякий крестьянский разврат описывался, но чтобы вот так… в нынешнее время.

— А то еще слыхали про «вечорки»?

— Н-нет. Что это?

— В длинные зимние вечера крестьянские девки и молодые бабы соберутся в избе у какой вдовицы, прядут, песни поют… Захаживают туда и деревенские парни, числом столько, сколько женщин…

— Т-так и ч-что т-тут т-такого?

— Частенько как за полночь, погасят свечи и лучины… и давай творить всякий блуд.

— А что же священники? Неужто, не знают?

— Знают, только многие из них по части нравственности не лучшие воспитатели. Увы.

В молчании допиваем чай. Я как-то за военными действиями и забывать стал, что противоречий в здешней Российской империи не меньше, а то и больше, чем в моем родном мире. И уж нельзя назвать гражданским миром и согласием, где раз в пять лет случается недород и даже голод.

Революционеры и бомбисты не на пустом месте берутся. Надо бы еще один вопрос прояснить.

— Влад-димир Алексеевич, к-как же в-вышло, что у б-бывшего бом-обиста и б-беглого кат-торжника в п-покровителях од-дин из в-великих к-князей?

— О, друг мой… в императорской фамилии партий больше, чем во французском парламенте. А с помощью террористов можно легко убрать неугодную твоей «партии» фигуру.

— В-владимир Ал-лексеевич, хо-очу лично извиниться перед господином Соколово-Струниным. Н-не хот-телось бы в-войти в ис-сторию д-душит-телем с-свободы.

— Хорошо, я передам.

— Н-не хот-тел бы в-встречаться с ним з-десь. Где-то в Лаояне эт-то м-можно ус-строить?

Гиляровский задумчиво кивает.

— Я сообщу.

Не успеваем мы распрощаться с дядей Гиляем, как на пороге палаты появляется еще один пациент. Будущий гетман, а ныне пока еще есаул, бледен, левой руки не достает примерно до локтя, но смотрит соколом, и его щегольские закрученные усы задорно торчат вверх своими кончиками.

— Господин ротмистр! Рад видеть вас целым. Не сказать, что в полном здравии… но на пути к нему.

— Р-рад, г-господин есаул, что и в-вы уце-елели в эт-той мясоруб-бке.

— Если бы не рука, то вокруг почти санаторий! — ухмыляется Скоропадский. — Я впервые за четыре месяца вижу столько очаровательных молодых девиц и женщин. Местные китаянки не в счет.

— Был бы санаторий, когда б не местная кормежка. В училище кормили более сносно.

Скоропадский смеется, хотя я не местные военные училища имею в виду, а то, которое заканчивал в своем мире. Армия — она везде армия. Разносолами нашего брата не радуют.

Павел Петрович ловко подхватывает уцелевшей рукой табуретку и блокирует ею ручку двери, словно засовом, чтобы нам никто не мог помешать. Затем резко сует правую руку в карман больничного халата.

Та-ак! Сердце пропускает пару тактов. Я что-то не знаю про будущего гетмана? Что сейчас явится на свет белый? Револьвер? Граната?

Явилась бутылка шампанского.

Слава тебе, господи! Перевожу дух. Да и с чего бы Скоропадскому желать мне зла? Вроде я ему ни в чем дорогу не перешел.

— Помогите, Николай Михалыч, а то однорукому несподручно.

— К-конечно…

Перехватываю у него бутылку. Откупориваю.

Хлопок. Деревянная пробка улетает в стекло. К счастью, стекло устояло.

Разливаю пенистое и игристое по чайным чашкам, оставленным Гиляровским.

— З-за п-победу!

— За неё!

Выпиваем.

Судя по мнущемуся виду Скоропадского, у него есть ко мне дело.

Улыбаюсь.

— П-поговорим?

Он облегчённо вздыхает.

— Николай Михалыч, я слышал, есть решение возродить ваш эскадрон?

— Б-было бы п-прекрасно, коли так.

Скоропадский смотрит мне прямо в глаза.

— Вам начальник штаба не нужен?

— М-мне все нужны, П-пал Петрович. Есть к-кандидатура на примете?

— Хочу предложить свою.

— А р-рука?

— Начштаба требуется голова, а вот без рук можно и обойтись. Тем более, что правая у меня на месте.

— Н-не хотите в отставку по увечью?

— Не хочу!

— Я только «з-за». А к-ка-ак начальство?

— Постараюсь уговорить.

Пожимаю ему руку.

Одноглазый Буденный, однорукий Скоропадский… и сам комэск един в двух лицах с прибабахом после двух контузий — какая-то инвалидная команда особого назначения, а не спецназ!

За ужином меня навещает Сонечка. Приятный десерт к безвкусной госпитальной стряпне. Да ещё чай сладкий, крепкий и с лимоном…

Убрав опустевшие судки с тумбочки, берегиня выкладывает на неё кювету со шприцом и безымянным стеклянным флакончиком.

— Это тебе на ночь, Коленька.

— Ч-что за с-снадобье?

— Обнорский сам составлял. Считает, что последствия твоей контузии от этого коктейля пройдут быстрее.

Вот только не хватало стать испытательным полигоном для фармакологических изысканий местного эскулапа.

— Т-ты хоть з-знаешь, что он т-туда намешал?

— Ничего опасного для твоего организма. Глицин, глутаминовая кислота…

— Ну, к-коли, р-раз н-ничего оп-пасного.

Поворачиваюсь на живот, ватка со спиртом чуть холодит кожу. Укола почти не чувствую, все-таки рука у Сони легкая.

— Завтра вечером готовься к приятному.

— Ч-что там ещё может б-быть приятнее т-твоих рук?

— Сюрприз.

Она целует меня в щеку. И я проваливаюсь в сон.

Мерно покачиваюсь в седле, рядом так же шагом, неторопливо едет Ван Саакс.

Ганецкий нас отправил разведать передовые позиции англичан в предместьях Спионскопа. Дорога вьётся вельдом вдоль небольшой речушки.

Меня давно мучает один вопрос — в его патронташе, что висит наискосок через грудь — всего три обоймы с полутора десятками патронов. А могла бы поместиться дюжина обойм на шесть десятков патронов общим счетом, как у меня.

— Михель, ты не стал пополнять свой патронташ? В комиссариате же раздавали вчера патроны.

— У меня был полный патронташ, когда я восемь месяцев назад приехал на войну. За это время я убил четыре десятка «хаки» [2]. Дай бог, подстрелить ещё десятка полтора! Если бы каждый из нас захотел убить только пятнадцать человек, то нам бы на всех не хватило англичан.

— А что для вас, буров, победа? Выгнать англичан со своей земли?

— Истребить всех до одного! Кто больше набил врагов, тот и победил.

Хм… Взгляд, хоть и варварский, но довольно верный.

— Не боишься промахиваться?

Михель хохочет.

— Ник, меня отец с детства учил беречь патроны. У тебя, когда первое ружье появилось?

— Ну… в юнкерском училище.

— А у меня в шесть лет, когда отец впервые взял меня на охоту на льва. Это был кавалерийский «маузер». Вот этот. — Михель похлопывает по прикладу, висящего у него за спиной карабина, — А в восемь он дал мне три патрона и опустил одного на охоту в буш. Надо вернуться с добычей, не промахнуться. Тогда винтовка становится твоей, ты можешь охотиться, когда и на кого хочешь, и в семье большой праздник.

— А если промахнулся?

— Тогда испытание повторяется на следующий год.

— И с какого раза ты его прошел?

— С первого. Подстрелил антилопу. Третьим патроном.

Михель смотрит на небо. Солнце катится к горизонту, бросая по саванне причудливые тени.

— Не успеваем до заката. Придется ехать ночью, — предлагаю напарнику.

— Не надо ночью. Плохая идея, — отвечает Михель, — Тут рядом деревня кафров. Там переночуем и подкрепимся.

Мы сворачиваем к реке. Ван Саакс пускает своего коня рысью, я пришпориваю своего скакуна. Дробно стучат копыта по прибитой поверхности широкой тропы.

Кафрская деревня открывается за зарослями древовидных акаций.

В беспорядке разбросанные среди деревьев искусно сплетенные из тонких стеблей тростника хижины, напоминающие опрокинутые кверху дном корзины.

Первым делом навстречу высыпает местная ребятня — шоколадно-бронзовая. Босоногая и голопузая.

Ван Саакс выуживает из жилетного кармана какую-то самую мелкую монетку, что-то кричит по-кафрски и подбрасывает монету воздух. Вокруг неё тут же скручивается вихрь темнокожих тел. Просто куча-мала, да и только!

Наконец, из мешанины тел вырывается один из негритят, сжимая в руке монетку, сверкая зубами и белками глаз. Его задорную улыбку не портит даже только что ставший щербатым рот.

Он сует монетку за щеку, подхватывает наших коняшек за поводья и влечет вглубь деревеньки.

Негритенок останавливается у одной из хижин, и, ухмыляясь, показывает на маленькое отверстие в стене хижины.

Я вопросительно смотрю на Ван Саакса. Тот смеется.

— Туда, туда, Ник.

Михель соскакивает с коня, я следую его примеру.

Сняв винтовки, ползу за буром внутрь сооружения. Внутри сумрак, глаза не сразу привыкают к нему.

Появляется чернокожая дамочка, бог знает, сколько лет, груди висят, словно уши спаниеля. Оскалив ослепительно белые зубы, хозяйка ставит перед нами с буром глиняные плошки с молоком, ломти тыквы и лепешки из кукурузной муки, испеченные в золе. Снова сверкает зубами и начинает лопотать что-то на своем звучном наречии. Кафрский напоминает чем-то итальянский.

— Ману эла, баас, фига лина, — она склоняется ко мне, отвисшая грудь ее чуть не касается сосками моего носа.

Терпкий запах шоколадного тела бьет прямо в ноздри.

Пью кислое, непривычного вкуса молоко (буйволинное, что ли?), ем лепешки и ковыряюсь в печеной в золе тыкве, хозяйка стягивает с меня сапоги, разматывает портянки, устраивает не то сиденье, не то ложе из циновок, снимает ловким движением с меня патронташ. И все под ослепительный блеск в полутьме ее улыбки и глаз.

— Ту шиллинг, ту шиллинг, баас [3], — шепчут ее губы мне прямо в ухо, а пальцы расстегивают пуговицы на рубашке.

— Михель, чего она хочет?

— Русский, ты совсем дурак? — Михель отрывается от еды, ржет и делает характерный жест, понятный мужчинам, наверное, любого рода-племени.

Негритянка заливисто хохочет и придвигается ко мне почти вплотную. Её губы совсем рядом с моими. От терпкого запаха намазанного маслом тела дуреет голова. Её пальцы скользят по моей груди под расстегнутой рубахой.

Губы пересыхают. Женщины у меня давно не было, с самого отъезда из России.

Стоп, проветри башку, Николя… Тут, считай, в двух шагах от этой деревеньки железная дорога, линия телеграфа и прочие «блага» цивилизации. Кто знает, в скольких объятиях до меня побывала эта кафрская прелестница за два шиллинга, и, какие подарки она могла подхватить от них…

К счастью, природа решила все за меня. Кислое буйволинное молоко с непривычки подготовило в моем желудке настоящую революцию.

— Простите. Не сейчас…

Негритянка морщит сплюснутый носик и отстраняется от меня. А я весь в мыслях, как успеть до отхожего места, покидаю хижину.

Ржание Ван Саакса несется мне вслед.

Большую часть ночи я провожу самым целомудренным образом, деля время между сидением над отхожей ямой в позе орла, дремотой на куче сухих кукурузных стеблей и размышлениях о рисках Ван Саакса, у которого нашлась пара шиллингов для удовлетворения своего мужского естества. Вот ведь, буры, относятся к кафрам, хуже, чем к скотине, а баб их пользуют по первое число, не брезгуют.

Буйволинное молоко и желудок меня и спасли.

Я как раз снова орошаю отхожую яму, когда деревня наполняется конским топотом и резкими звуками военных команд на английском. А я тут с голой задницей…

Счастье, что по вбитой еще в училище привычке, захватил с собой карабин с патронташем.

Надо предупредить Михеля, что мы в ловушке.

Пробираюсь задами к хижине. Поздно.

Двое британских кавалеристов выволакивают из хижины Михеля с болтающимися на коленках штанами и ставят его перед командиром отряда, английским майором. Ещё один английский солдат кидает на землю перед майором карабин и патронташ Михеля.

Майор, не сходя с седла, задает Михелю вопросы: кто послал, сколько их, где второй… Что Ван Саакс не один, догадаться не сложно — оба наших коня привязаны бок о бок в краале.

Бур презрительно молчит.

Майор бьет его кулаком в зубы и повторяет вопросы. Розовый от крови из разбитых губ бура плевок летит точно в лицо бритту.

Майор ухмыляется, вытирая испачканное лицо платком. Подносит его к носу, втягивает запах.

Черт! Да майор — вампир. Во рту сверкают его острые клыки. Я нашариваю в патронташе патроны с серебряными пулями, старясь не производить лишнего шума, заряжаю карабин.

Майор тем временем, выхватывает из ножен кинжал. Солдаты крепко держат Михеля за руки, не давая тому шелохнуться.

Майор кинжалом рассекает грудь бура. Хруст костей и хрящей слышен даже мне в кустах.

Крик боли бедняги Михеля способен разбудить и мертвого. А вампир-майор руками вырывает еще трепещущее сердце бура из его груди и льет кровь из него себе прямо в рот.

Орут от восторга английские кавалеристы.

Мой палец на спусковом крючке, а затылок вампира-англичанина в моем прицеле. Грохот выстрела и череп майора взрывается осколками, сгустками крови и мозга.

— Коленька, Коленька, проснись! — руки и голос Сони вырывают меня из тягостного и вязкого, как болото сна. — Что с тобой? Ты так кричал…

— Дурной сон, кошмар…

Я с трудом перевожу дух, возвращаясь из сна настоящего Гордеева в реальность Лаоянского госпиталя.

[1] Лембои не просто черти, а выросшая из проклятых детей или взрослых, похищенных и выращенных нечистой силой, могут быть и водяными, и банниками, и лешими.

[2] «Хаки» — так буры называли английских солдат, после того, как английская армия, понеся огромные потери, сменила яркие красные мундиры на форму расцветки хаки.

[3] «Два шиллинга, два шиллинга, господин» (искаженный африкаанс).

Глава 11

Соня обеспокоена и не скрывает. Все пытается выспросить, что за кошмары мне снятся такие.

И что мне ей сказать? Что меня, пришельца из другого мира вдруг стала мучить память прежнего владельца этого тела?

Поверит как Николов? Вряд ли. Поэтому приходится отвечать уклончиво — мол, новая контузия вытаскивает из памяти фрагменты южноафриканских приключений. Не самые лучшие воспоминания. И ни слова, что меня беспокоит пробуждение подлинного хозяина этого тела. А я только в нем освоился… Можно сказать, начал жить на полную и получать удовольствие.

Вот только сразу встаёт второй вопрос: как на мне скажется пробуждение сознания Гордеева? А если оно будет проявляться не только во снах? А если он постарается вернуть контроль над своим телом, и мое сознание, сознание Лехи Шейнина, старлея российской армии из 21-го века, задвинет куда-нибудь или вообще отправит в небытие?

Единственный с кем я могу поделиться своими опасениями и страхами — Николов. Только он знает правду.

Накормив меня очередным безвкусным завтраком, Соня приводит Обнорского. Тот расспрашивает про сны. Интересуется, почему вдруг они начали меня беспокоить?

Стараюсь отвечать честно, насколько это вообще в моей ситуации возможно.

— П-прежде м-мне никогд-да не сн-нились мои п-похождения у б-буров. Т-тем б-более, в виде к-кошмаров. Оч-чень д-детальных.

— Так-так. Если не затруднит, расскажите в подробностях, — Обнорский само внимание.

Сонечка тоже навострила свои хорошенькие ушки.

— Х-хорош-шо.

Пересказываю оба сна, предусмотрительно умалчивая о пикантных моментах. Ни к чему берегине знать про мужские соблазны Гордеева.

Сергей Иваныч задумчиво покусывает нижнюю губу, проверяя мои рефлексы с помощью медицинского молоточка.

— А что вам обычно снится, Николай Михалыч?

Пытаюсь припомнить. Сны у меня и дома были нечастыми, а с момента переноса в тело Гордеева практически прекратились. Просто закрывал глаза, а потом открывал, вплоть до новой контузии.

Так и отвечаю, умалчивая про перенос.

— Голова предмет тёмный и до сих пор мало изученный, — говорит эскулап/

Невольно хмыкаю. Уж больно он сейчас напоминает одного известного киноперсонажа.

— Правда, господин Фрейд в Вене пытается разобраться в ней со своими учениками, но уж больно срамные мысли высказывает…

Обнорский искоса бросает осторожный взгляд на мадмуазель Серебрякову, явно не желая шокировать девичьи ушки скабрёзностями про орально-генитально-анальные фиксации, Эдипов комплекс и прочие измышления Венской школы психоанализа.

В палату заглядывает Даша.

— Сергей Иваныч, там Владимир Алексеевич… господин Гиляровский господина ротмистра спрашивает.

— Ну, раз спрашивает, то отчего бы и не побеседовать им между собой? — Обнорский встает, давай понять, что беседа о состоянии моего здоровья на этот раз окончена, — От себя же добавлю, что вам стоит прописать хорошие физические нагрузки, прогулки на свежем воздухе, спокойствие. Старайтесь не напрягать мозг всякими страстями и нервическими задачами. Покой и добрые мысли — это все, что пока современная медицина может предложить для вашего излечения от контузии. А вот алкоголь надобно вовсе исключить из рациона, как бы соблазнительно не казалось вам его употребление с друзьями-соратниками.

Они с Соней уходят.

Даша впускает в палату Гиляровского в накинутом на плечи белом медицинском халате. Дядя Гиляй крепко пожимает мою руку.

— Ну-с, Николай Михалыч, договорился я с Яковом Семенычем. Он согласен вас выслушать и принять извинения, буде они последуют.

— Вы обговорили, где мы можем встретиться для разговора?

— Конечно. Соколово-Струнин предлагает в столовой графа Игнатьева на вокзале. Вы знаете, где это?

— Да, приходилось бывать.

— Он будет там в два часа по полудни.

— Спасибо за посредничество, Владимир Алексеевич.

До обеда заглядываю в общую палату, где лежит Горощеня.

Лявон по-прежнему без сознания. Но жив — грудь медленно вздымается от дыхания. Пульс замедленный.

Прошу сестричку, немолодую, деревенского вида женщину, быть с моим Лихом Одноглазым повнимательнее. Пытаюсь сунуть деньги в подкрепление своей просьбы, но та чуть было не обиделась на меня смертельно.

— Нешто ж я за деньги? То мое монашеское служение, сударь мой!

— А если это пожертвование вашему монастырю? Чтобы служили молитвы за победу русского оружия, да молились во здравие живых, исцеление раненых, и упокой души погибших!

— В этом отказать не могу.

Она убирает деньги в кармашек белого передника.

Стучусь в кабинет к Обнорскому. Отпрашиваюсь на отлучку из госпиталя на пару часов и прошу выдать мундир — не в больничном же халате мне по Лаояну рассекать. Не поймут-с — Азия-с…

Обнорский против краткосрочной отлучки из госпиталя не возражает.

— Только обещайте, ротмистр, вина не пить, острым и соленым не злоупотреблять.

— Про вино понимаю и обещаюсь, а чем плохо острое и соленое?

— Острое, да соленое возбуждают мозг, а нам его, напротив, надо успокоить.

— Клянусь не солить и не перчить более, чем повара господина Игнатьева положат в блюда при готовке.

— А у графа нет поваров.

— Как — нет? А кто же готовит?

— Сам и готовит, — усмехается Обнорский. — а еще помощник его, служивший у них в доме поваром. И постарайтесь не задерживаться. В 17 часов в госпиталь ожидается командующий с наместником для награждения отличившихся героев. Вас, в том числе.

— Не задержусь, Сергей Иваныч, не сомневайтесь.

В госпитальной каптерке с помощью Сони облачаюсь в парадный мундир. Берегиня тщательно смахивает с него приставшие пылинки. Мундир болтается на мне, как на вешалке — отощал я на больничных харчах.

— Может, пойти с тобой? — в глазах девушки искренняя забота, — Вдруг тебе станет нехорошо? Ты все-таки еще недостаточно окреп.

— С-сонечка, г-голубушка, д-дело эт-то п-промеж д-д-двух м-мужчин в-вышло. Я б-благодарен теб-бе за за-заботу, но, по-поверь, б-барышням в эти м-мужские игры л-лучше не ме-мешаться.

— Игры?

— Н-не с-сердись, ду-душа м-моя, неуд-дачное с-слово уп-потребил.

Целую ее в щечку, а так хочется — в губы. С улыбкой смотрю в глаза берегини. Так бы и утонул в этих омутах. Надеюсь, мы оба уцелеем в этой мясорубке и живыми и здоровыми встретим ее финал. Каким бы он ни был.

На улице проливной дождь ненадолго сменился просветлением в облаках. Даже солнышко выглянуло. Хорошо, поверх грязевых хлябей тыловое ведомство удосужилось проложить деревянные тротуары-мостки, так что можно не вязнуть в грязи.

Победа под Лаояном — а что же это, как не победа, если японцы отступили от наших позиций, и теперь, по слухам, выстраивают линию обороны не хуже, чем устроил здесь под Лаояном перестраховщик Куропаткин, — превратила город из прифронтового в тыловой.

Эх, посмотреть бы на эту линию обороны, сходить в рейд по японским тылам, как в доброе и не такое уж давнее время! А то сдается мне — без должной разведки наши наступающие части могут обломать себе зубы о японские укрепления, заграждения из колючей проволоки, долговременные огневые точки и закрытые артиллерийские позиции. Хорошо бы протолкнуть идею рейда Куропаткину сегодня, после награждения.

Замечтался и чуть не впилился под рикшу с важным седоком с золотыми погонами.

— Побле-гися! Беле-гися!!! — визжит босоногий рикша с длиной смоляной косой, торчащей из-под плетеной конусообразной соломенной шляпы.

Еле успеваю отскочить. Рикша проносится мимо, мелькая пятками, катится в его коляске дальше тучный полковник в пенсне, неодобрительно фыркнувший что-то в мою сторону.

Вот и вокзал.

Нахожу заведение графа Игнатьева под вывеской «БУФЕТЪ». Но сперва оказываюсь в обычном станционном буфете — посреди нечистого зала, благоухающего прогорклым жиром, пережаренной едой и прочими неаппетитными запахами, стойка с горячительными напитками и закусками.

У стойки теснятся офицеры, многие из них уже нетрезвы. Густой табачный дым сизыми слоями плавает в воздухе, в гомоне господ офицеров чувствуется какая-то скрытая агрессия.

Где-то здесь должна быть неприметная дверь, если судить по рассказу покойного вольноопределяющегося Канкрина, за которой и прячется Игнатьевский буфет.

— Г-господин по-поручик… — деликатно беру за локоть, молодого с франтоватыми усиками и блестящими от выпитого поручика, — не под-дскажете, к-как н-наайти з-заведение г-графа Иг-гнатьева?

Поручик резко разворачивается, явно, намереваясь высказать наглецу, отрывающему его от выпивки, всю бездну своего презрения. Но рот его тут же захлопывается, стоит ему сфокусировать взгляд на моих ротмистрских погонах.

— Виноват, господин ротмистр, — поручик подбирается, и пытается даже принять подобающее случаю выражение лица. — Вторая дверь.

Он указывает на неприметную дверь в задней стене буфета.

— П-премного б-благодарен, с-сударь. С к-кем имею ч-честь?

— Поручик Солоницын.

— Рот-тмистр Го-гордеев.

— Тот самый? — в глазах поручика восторг мешается с обожанием. — Господа, здесь ротмистр Гордеев, герой Лаояна.

Нетрезвые офицерские лица разом поворачиваются ко мне. От стойки ко мне с двумя рюмками в руке протискивается артиллерийский капитан.

— Господин ротмистр, для нас честь, выпить с вами.

— Н-не м-могу от-тказать, г-господа, но т-только од-дну рюм-мку. В-врачи зап-прещают ал-лкоголь. За н-нашу п-победу!

Опрокидываю в себя рюмку, чокнувшись предварительно с капитаном и остальными стоящими поблизости офицерами.

Дружный рев аккомпанементом. Из объятий еле удается вырваться, меня всерьез собираются качать.

И всё-таки я оказываюсь за дверью заведения Игнатьева. Вот где порядок и чистота. Выскобленные полы, белоснежные скатерти на столах, чистый, в отличии от буфета воздух, все, как рассказывал Канкрин, земля ему пухом.

В углу спиной к залу обедает какой-то интендантский капитан.

Соколово-Струнина еще нет.

Присаживаюсь за стол, выуживаю из кармашка кителя часы — минут пять до назначенного времени еще есть.

Подходит штаб-ротмистр с аккуратным пробором в темно-русых волосах и щегольскими усиками. Поверх офицерского мундира на нем белый передник.

Представляюсь:

— Рот-тмистр Г-гордеев… У м-меня че-через п-пять м-минут на-назначена з-здесь в-встреча с жу-журналистом С-соколово-С-струниным. Н-надеюсь, мы ник-кому не по-омешаем?

— Штабс-ротмистр Игнатьев, — кивает он. — Наслышан о вас господин ротмистр. Конечно, не помешаете. У нас сегодня не аншлаг, сами видите.

Игнатьев обводит жестом помещение. Интендантский капитан настолько поглощен приемом пищи, что даже не обращает на нас внимания.

— Что-то будете заказывать? — интересуется граф на правах радушного хозяина.

Задумываюсь. Должно быть у графа неплохой вкус. Тем более, что он и сам вполне сносный кулинар, как я слышал[1].

— На в-ваше у-усмотрение, ч-ч-что-нибудь д-достаточно лёгкое, н-нам п-предстоит довольно серьезная беседа, а н-не застолье.

— Домашний паштет на гренках и луковый суп в горшочках. Салат?

— П-пожалуй, эт-то лиш-шнее.

— Коньяк, водка? Хотя, к такому меню лучше вина. Белого или розового.

— В-вот уж алк-коголь т-точно лиш-шнее. Чаю будет в самый раз.

Открывается дверь, на пороге Соколово-Струнин собственной персоной. Сухо кивает мне, чуть более глубокий кивок достается Игнатьеву.

Смотрим друг на друга, делаю приглашающий жест.

— Як-ков С-семенович, прошу. Об-бязуюсь д-держать себ-бя в р-руках.

Журналист присаживается за стол. Сажусь и я.

Он внимательно смотрит на меня, ожидая продолжения. Что ж, грамотно. Такая позиция заставляет собеседника первым раскрыть свои карты.

— Як-ков С-семеныч, п-прошу п-принять мои из-звинения з-за ин-нцидент в г-госпитале. Э-т-то все к-контузия.

— Из того, что рассказал о вас господин Гиляровский, рисуется прямо героическая личность. Вызвали огонь на себя, чтобы остановить врага. Погибнуть самому, но уничтожить противника.

Киваю, но молчу. Надо дать визави выговориться.

А тут, кстати, помощник Игнатьева, расторопный малый в белом переднике поверх солдатской гимнастёрки и шаровар подает на стол паштет на гренках ржаного и ситного хлеба.

— А вы думали, хотят ли ваши подчиненные погибнуть? Под «дружественным огнем» собственных пушек?

Глаза бывшего террориста, а ныне журналиста смотрят на меня, не мигая. Хороший вопрос.

— Д-думал, Яков С-семеныч. В-вы с-слыхали п-про «К-кодекс б-бусидо»?

— Нет. А что это?

— П-правила ж-жизни и с-смерти с-самурая. Н-наших н-нынешних п-противников и в-врагов. Т-так вот — п-путь с-самурая — э-то с-смерть. Д-даже ес-сли с-самурай ж-жив, он в-все р-равно уж-же м-мертв. Ес-сли к-каждое утро и к-каждый в-вечер т-ы б-будешь гот-товить с-себя к с-смерти и с-сможешь жить т-так, б-будто т-ты уж-же ум-мер, т-ты с-станешь по-под-длинным сам-мураем. Н-ничто н-не п-помешает т-твоей ц-цели.

Соколово-Струнин смотрит на меня с интересом. Кажется, мне удалось его зацепить.

— К-когда в-вы, Я-ков С-семцныч, с-стреляли в м-министра, в-вы ж-же от-давали с-себе от-тчет, ч-что в-вас м-могут п-повесить?

Теперь мой черед смотреть ему прямо в глаза и не мигать.

— Один — ноль, — журналист усмехается. — Я знал, свою цель.

— Я т-тоже.

— Я принимаю ваши извинения, — Соколово-Струнин, хрутит гренком с графским паштетом, — Но обычные люди, а их большинство среди солдат, да и офицеров, любят жизнь и не хотят умирать раньше времени.

— В-война, во-обще, н-неестественное сос-стояние д-для обыч-чного человека. Но б-большую ч-часть с-своей ис-стории челов-вечество в-воюет.

— Тем не менее, есть и периоды длительного мира.

— Н-например?

Соколово-Струнин задумывается.

— Скажем, тридцать пять лет мира после Русско-Турецкой войны и до нынешней войны с Японией.

— В Ев-вроппе, п-пожалуй. Но в к-колониях пос-стоянно кто-то с кем-то воюет. А Л-латинская Ам-мерика? Аз-зия? Ан-нгло-Б-бурская в-война, Ам-мерикано-Ис-спанская за К-кубу и Ф-филипины? Яп-поно-К-китайская?

— Но в Европе-то мир?

Ох уж это мне европоцентрическое мышление!

— М-мир — н-не т-только Ев-вропа.

Приносят луковый суп в горшочках.

Боже, какой запах… И вкус… Никогда не думал, что луковый суп может быть настолько… настолько хорош.

— За что вы воюете, господин ротмистр? Какова ваша цель?

— С-сделать все д-для по-обеды, в-выжить и с-сделать т-так, ч-чтобы в-выжил мак-ксимум мо-моих п-подчинённых.

Журналист усмехается, бровь его саркастично ползет вверх.

— Я напомню, господин ротмистр, что от вашего эскадрона после последнего боя осталось человек пять.

Уел. Неглуп господин террорист, переквалифицировавшийся в террористы.

— Од-дин — од-дин. Н-но н-никто из н-них не с-склонен б-бросать б-бить вра-ага. Ни ка-азак Бу-буденный, по-отерявший в б-бою г-глаз, ни ес-саул Ск-коропадский, ос-ставшийся с од-дной ру-укой.

— Никакая выносливость, никакая физическая сила, никакая стадность и сплоченность массовой борьбы не могут дать перевеса в эпоху скорострельных малокалиберных ружей, машинных пушек, сложных технических устройств на судах, рассыпного строя в сухопутных сражениях, — говорит Яков Семеныч, словно по писанному.

Цитирует, что ли кого?

— Это в-вы с-сформул-лировали?

— Один социал-демократ. Николай Ленин. Вряд ли вы слышали.

— В-владимир Уль-льянов? С-слышал.

Соколово-Струнин удивленно смотрит на меня, не донеся ложку с супом до рта.

— Даже так… Знакомы с его произведениями?

Не столько с самими произведениями, сколько с его бурной деятельностью по свержению самодержавия в нашей истории и переформатирования России… Но Якову Семенычу это знать ни к чему.

Отрицательно мотаю головой.

— Ув-вы…

— А вот что пишут англичане в «Таймс»! — Журналист достает из кармана свернутую газету, находит строки, обведенные карандашом, и принимается цитировать:

— «Когда пришла война, современная война с ее императивным требованием индивидуальной независимости, инициативы и интеллигентности, в русской армии обнаружился их недостаток. Русский солдат, когда он не доведен кровопролитием до брутальности, и когда он трезв, является большим, сильным, добрым ребенком; прекрасным товарищем, но ребенком. Но направляемый образованным и хорошо обученным офицерским корпусом, ведущим солдат разумно и умело, русский солдат может пойти очень далеко».

Он отрывает взгляд от текста:

— На то и был расчет. Куропаткин надеялся на свой офицерский корпус, здесь, под Ляояном тот должен был проявить свои лучшие черты.

— И ч-что н-не так? К-кая в п-понимаю, п-поле б-боя ос-сталось за н-нами?

— Какой ценой? Не будь этой войны, все эти люди могли быть живы: сеять хлеб, строить дома и дороги, продолжать приносит пользу России. Что вообще дает эта война России? Что мы забыли в Маньчжурии?

— А ч-что заб-были здесь яп-понцы?

Пытаюсь обуздать заикание и читаю Соколово-Струнину целую лекцию о Желтороссии.

России нужна мощная база на Дальнем Востоке, если мы хотим в условиях империалистической гонки за территориями колониями сохранить за собой Тихоокеанское побережье и Восточную Сибирь. Здесь в Манчжурии можно создать промышленную, продовольственную и транспортную базу, которая позволит России не стать такой же жертвой империалистических акул, как им сейчас становится Корея и Китай.

— Вы определенно читали господина Ульянова. Рассуждаете вполне в его духе. Хотя делаете довольно странные выводы

Развожу руками.

— В ч-чем же с-странные?

— Вот вы лично что получите в случае победы?

— В с-смысле?

— Ваша жизнь. Как она изменится к лучшему после победы над Японией?

Хороший вопрос. Задумывался ли я над этим? Честно? Нет. Я, как Портос — «дерусь, потому что дерусь».

— Хотя с вами, господин ротмистр, и так все понятно.

— И ч-что же в-вам п-понятно?

— Очередной чин. Глядишь, так и до генерала недолго выслужиться. Вы до этой войны интересовались здешними местами?

— Н-не так, ч-чтобы особ-бо…

— А что говорить об остальных господах офицерах и, тем более, рядовом и унтер-офицерском составах?

Соколово-Струнин выразительно молчит. Жду от него очередного подвоха. А он смотрит на меня, усмехается глазами.

— П-продолжайте, Як-ков С-семеныч.

— Извольте. В чем задача государства, по-вашему?

С козырей заходит. А в чем?

— Н-ну… об-беспечение б-безопасности п-подданных, з-защита г-границ, с-соблюдение з-законов, п-процветание… ч-чтобы с-соседи ув-важали.

— А мне думается, как и многим товарищам моим, что основная задача государства, чтобы подданным жилось хорошо. Чтобы не голодали, не болели, богатели. Чтобы труд достойно оплачивался, а права уважались. Чтобы жизнь их была для государства ценностью. Чтобы они сами решали каким будет их настоящее и будущее. Чтобы образование и медицина были доступны не только богатым сословиям, но и последнему бедняку. Разве нет?

— Вы г-говорите, п-прямо, как с-социалист! — хмыкаю я.

Давно ли мне самому доводилось слышать это слово в мой адрес.

— Я говорю, как современный разумный и просвещенный человек, для кого благо народа — не пустой звук. А у нас семь лет назад провели первую перепись населения. И знаете, сколько грамотных оказалось? Двадцать один процент. Причем, если среди мужчин грамоту знали примерно треть, то среди женщин всего тринадцать процентов.

Вздыхаю. С неграмотностью среди солдат я и сам столкнулся.

— Вы же сами у себя в эскадроне завели что-то вроде курсов по ликвидации безграмотности. Значит, понимаете, что стране нужны читающие и думающие люди, а не просто винтики в государственном механизме. От голода вследствие неурожая в 1891 году по самым скромным подсчетам умер почти миллион человек. Крестьян, хлеборобов — тех, на ком Россия стоит и стоять будет. И это в центральных губерниях страны — самой житнице ее. А ведь, неурожаи у нас — каждые тринадцать лет. Статистики посчитали. Крестьянский надел на семью сокращается — перед отменой крепостного права средний надел был четыре с половиной десятины, а теперь — три с половиной. Два последних года перед этой войной не было губернии до Урала, чтобы где-то народ не бунтовал. И не от хорошей жизни. Вот о чем должно думать государство, а не о том, как чужой земли прирезать, да своих людишек поубивать. У соседа хотим корову со двора свести, а у самих хлев разваливается и гумно сгорело.

Молчу, постукивая пальцами по столешнице. И ведь, не скажешь, что журналист неправ. На пустом месте три революции за двадцать лет не происходят.

Хруст французской булки — это хорошо, а мякина с лебедой и крапивой для крестьянского большинства? А детский труд на фабриках по десять — двенадцать часов? Да и взрослый.

Но ведь и революции не привели к народному счастью. Сколько погибло в гражданской войне, от эпидемий и разборок революционеров с теми же крестьянами и между собой!

— М-мне к-кажется, ч-что в-ваша р-революция не п-панацея. С-колько н-народу ф-ранцузы п-положили з-за в-время с-своей р-революции и н-наполеоновски в-войн? П-поболее, чем у-мерло от голода за п-последние г-годы к-королевской в-власти. Я п-призннаю, ч-что в ваших с-словах м-много резона, н-но в-ваше лек-карство уб-бьет б-больше л-людей, чем с-сама б-болезнь. П-перемены н-гужны, н-но не т-такой ц-ценой. А в-вы р-рев-волюционеры м-между с-собой д-договр-риться н-не м-можете. С-собачитесь п-по л-любому п-поводу. В-вот в-вы м-минис-стра уб-били, а к-кому от э-того л-лучше жить с-стало? К-какой к-крестьянин м-меньше г-голодал?

Теперь очередь Соколоов-Струнина задуматься.

— Так кто же победит в этой войне? Мы или японцы?

— Т-тот у кого х-хватит духу и в-воли к-к п-победе. С-силы п-примерно р-равны. М-мы н-неуд-дачно н-начали, н-но у яп-понцев м-меньше р-ресурсов. Они не в-выд-держат д-длительного п-противостояния.

Журналист допивает чай, вытирает губы салфеткой. И неожиданно достает из кармана небольшой никелированный револьвер. Кладет между нами на стол.

— Шел, на нашу встречу и думал вызвать вас на дуэль, господин ротмистр. Но я принимаю ваши извинения.

Надо же, как разворачиваются события…

— П-позвольте в-взглян-нуть?

Соколово-Струнин делает приглашающий жест.

Кручу его револьверчик в руках. Французский «Шамело-Делвинь».

— Х-хороший в-выбор.

— Прост, компактен и надежен. Не сложнее молотка.

Расстаемся мы с Яковом Семенычем не друзьями, и даже не приятелями, но вполне мирно.

Смотрю на часы — заговорились мы с журналистом, однако. Рискую опоздать в госпиталь.

Оглядываюсь по сторонам и свистом подзываю к себе одного из многочисленных рикш у вокзала. Босоногое такси шлепает голыми пятками, качу по Лаояну, словно фон-барон.

Небольшой шеренгой стоим в госпитальном коридоре все, кто выжил из эскадрона особого назначения, и примкнувший к нам Скоропадский. Только Горощеня все еще в палате, по-прежнему без сознания.

Тут же и другие пациенты, на кого просыпался дождь наград.

Куропаткин вместе с наместником Алексеевым медленно идут мимо нас. Командующий останавливается напротив меня.

— Ну-с, господин ротмистр, хотел я вас, было, под суд за невыполнение приказа, да победителей не судят. Поздравляю Святым Владимиром с мечами и золотым оружием за храбрость.

Куропаткин пожимает мне руку и протягивает орден и саблю с золоченым эфесом.

— С-служу ц-царю и Отечеству!

Куропаткин делает шаг к следующему за мной в строю Скоробуту.

В этот момент в коридор быстрым шагом входят Николов и какой-то офицер военной жандармерии — немолодой сутулый штаб-ротмистр.

Не знаю почему, но всеми фибрами души чувствую грядущие неприятности.

Николов смотрит на меня как-то странно.

Они подходят к командующему, военный жандарм что-то негромко говорит Куропаткину и Алексееву, косо поглядывая в мою сторону.

Куропаткин суровеет лицом.

— Ротмистр, только что обнаружено тело Соколово-Струнина. Он убит.

— К-как? Кто же его уб-бил?

В разговор вмешивается жандармский офицер:

— Как — кто? Вы и убили, ротмистр? Больше некому.

[1] Гордеев-Шейнин не ошибся, у Графа Игнатьева был превосходный вкус, а среди его литературных трудов была и кулинарная книга собственного сочинения.

Глава 12

Критическим взором смотрю на Николова.

— Сергей Красенович, вы серьёзно думаете, что это я?

Тот мрачнеет.

— Николай Михайлович, обещаю — мы во всём разберёмся… Но пока…

Ему крайне неловко, он мнётся, избегает смотреть мне в лицо.

— Я арестован? — Проклятое заикание исчезает напрочь, словно его и не было.

Вот что значит — стресс! Мигом излечивает от мелких болячек.

— Задержаны. Пока! — отвечает за Николова жандарм.

Не верю своим ушам.

— Соблаговолите следовать за нами на гарнизонную гауптвахту, — продолжает жандарм. — Надеюсь, вы не станете оказывать сопротивление.

Он многозначительно похлопывает по кобуре.

Даже если двину ему в морду как тому же Соколово-Струнину, вряд ли мне от этого полегчает. В том числе морально.

— Разумеется, не стану!

— Ротмистр! — рявкает Куропаткин.

Машинально вытягиваюсь во фрунт: субординацию никто не отменял, тем более в присутствии целого генерала.

— Потрудитесь вернуть награды! — требует Куропаткин.

И ведь не ради орденов воевал, если б не вручили — не обиделся, но вот так, когда тебя шельмуют на виду у кучи народа: а за церемонией наблюдает не один десяток любопытных глаз: другие раненные, сестрички, санитарки… На душе становится паскудно. Хочется достать револьвер и застрелиться…

Стоп! Это что — настоящий Николя опять просыпается и начинает дурить⁈

Ну уж нет — если и суждено погибнуть от пули, так от японской! Лишать себя жизни я не намерен!

Да, позор! Да, все внутренности переворачиваются, к вискам прильнула кровь, сердце колотится в бешенном ритме, а пальцы сжимаются в кулаки…

Беру себя в руки, делаю каменное лицо:

— Слушаюсь!

Эх, не красоваться мне при всём параде с орденом и наградной саблей… С неимоверной тоской отдаю и то и другое. И пяти минут при мне не продержались –мировой рекорд, достойный книги Гиннеса.

— Господа, а вы уверены, что состояние здоровья ротмистра позволяет ему находиться на гауптвахте? Может, лучше отправить господина Гордеева под домашний арест? — внезапно говорит Алексеев.

Он всё ещё ко мне расположен и искренне пытается помочь. Только не понимает, что делает хуже: в глазах Куропаткина сразу зажигаются мстительные огоньки.

Эх, отольются мне сейчас все мои недавние выкрутасы… Ни хрена он не забыл и не простил! А слова адмирала подлили масла в огонь: давно известно, что Куропаткин и Алексеев дружат как кошка с собакой. Тем более между армейскими и флотскими никогда не бывает ровно.

— Евгений Иванович, всё-таки речь идёт об убийстве… — замечает Куропаткин.

Как быстро списывают меня со счетов. Глазом моргнуть не успел…

— Давайте не будем забывать: ротмистр — боевой офицер… — продолжает гнуть линию наместник. — Тем более после тяжёлого ранения. Ему необходима медицинская помощь…

— Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство! Медицинская помощь ротмистру будет предоставлена в обязательном порядке, Его обязательно осмотрит врач, правда, не господин Обнорский. Мы пришли к выводу, что он излишне симпатизирует пациенту, — объявляет жандарм.

Сдаётся, в тандеме с Николовым, он за главного.

И надо же как оперативно сработал: уже успел с Обнорским поговорить…

— Пойдёмте, Николай Михайлович, — грустно произносит Николов. — Простите, что так вышло… Обстоятельства…

— Понимаю, — хмыкаю я.

Значит, подождать с полчасика было не судьба… Ну-ну…

На улице ждёт гражданского вида экипаж и пара конных жандармов сопровождения.

Катим на нём по грязным улицам Ляояна к гарнизонной губе.

Сразу за решётку меня не бросают, сначала заводят в довольно уютный кабинет, обставленный с претензией на роскошь.

Жандарм садится за огромный письменный стол, Николов опускается на мягкое кресло сбоку, мне предлагают занять небольшой диванчик в восточном стиле.

Не хватает лишь томно извивающихся в танце одалисок и кальяна.

— Ступайте, — отпускает штабс-ротмистр конвоиров.

Два мордатых усача покорно покидают кабинет.

Догадываюсь, что их боевой пост — прямо за дверьми. Если что — вмешаются в любую секунду. Одного я бы, наверное, заломал, а вот с двумя справиться проблематично. Каждый из них выше меня и крупнее, а, судя по толстым тренированным шеям, — иметь дело придётся с людьми, плотно подсевшими на французскую борьбу. Рассказывать им про броски и захваты не имеет смысла.

— Папиросу? Чай? Кофе? — любезно говорит жандарм. — Покрепче, уж извините, не могу предложить — служба-с…

Отнюдь не мясник, тиран или самодур, какими часто выводили касту голубых мундиров советские литература и кинематограф. Наоборот, образованный, интеллигентный, а главное — умный и опытный службист.

Кого попало в жандармы не берут, конкурс у них, как у нас на артистов.

Если тут, как и в моём мире, начнётся революция 1905-го года, на голубые мундиры откроют настоящий сезон охоты, ряды профи изрядно поредеют.

Но этому должно повезти, он на фронте.

— Благодарю вас! От кофе, пожалуй, не откажусь, — отзываюсь я.

И в самом деле — когда ещё удастся попить кофейку в таком месте и обществе… Как бы потом вообще на тюремную баланду не перейти.

Тут пока штрафные роты и «вагнера» не планируется, так что и кровью не искупить… Впрочем, а что искупать-то?

Я гарантированно не при делах, если только… Если только не накосячил не вовремя очнувшийся настоящий Гордеев.

Провожу мысленный аудит своих поступков и воспоминаний за текущий день… Нет, убийство я б обязательно запомнил.

Да и не похож Гордеев на маньяка, в морду — всегда пожалуйста и с большим удовольствием!

— Тогда и мы с Николаем Красеновичем составим вам компанию, — улыбается жандарм. — Да-с, позвольте представиться — штабс-ротмистрОтдельного корпуса жандармов Сухоруков Модест Викторович. Знаю, что ваш брат — армеец, нас недолюбливает, но поверьте на слово: — мы свой хлеб едим не зря!

Сухоруков берёт со стола колокольчик и несколько раз звонит.

На пороге возникают оба усача. Как в сказке — двое из ларца, одинаковых с лица…

— Голубчики, потрудитесь сбегать для нас в чайную за кофейком и каким-нибудь угощением к нему. Хозяин пусть запишет на мой счёт!

Жандармы козыряют и уходят.

— Пока мои архаровцы несут нам кофе, поговорим, Николай Михайлович? — испытывающе смотрит на меня жандарм.

— Отчего ж не поговорить… Давайте. Разрешите — я задам вопрос?

Жандрам усмехается.

— Спрашивайте.

— Вы сказали: Соколово-Струнин убит. Как?

— А вы не знаете?

— Если бы знал — не спрашивал…

Модест Викторович вздыхает.

— Соколово-Струнина застрелили, причём из его же личного револьвера.

— «Шамело-Делвинь»? — припоминаю марку я.

— Видите — вы даже в курсе, какое у него было оружие! — усмехается жандарм. — Так и есть, револьвер «Шамело-Делвинь», модель 1874 года. Душегуб отобрал его у несчастного господина журналиста и выстрелил всего один раз… прямо в сердце. Так всё-таки, это были вы, ротмистр?

Вряд ли жандарм играет со мной в «доброго полицейского», скорее всего, такой его стиль. Для битья морд используются другие люди.

Жаль, Николов всё больше молчит.

— Я⁈

— Вы, Николай Михайлович. Вы — не просто боевой офицер, а дворянин, человек чести. Неужели станете врать и юлить? — давит на моё благородное происхождение жандарм.

Насчёт того, что врать не буду — тут уж никаких гарантий. Все врут, включая высшую аристократию. Но пока можно смело рубить правду-матку!

Брать на душу чужой грех… Увольте!

— Зачем мне убивать, господина Соколово-Струнина? — искренне удивляюсь я. — Какой у меня мотив?

— Насколько мне известно, между вами было не всё гладко. Вы даже изволили ударить господина Соколово-Струнина. И я вас прекрасно понимаю: не самый достойный и благонравный был человек, упокой господь его душу… Но всё же — человек, подданный его величества…

Жандарм косится на большой парадный портрет Николая Второго, висящий на стене в толстой рамке.

— Не стану отрицать очевидного. Да, у нас с Яковом Семёновичем был конфликт. Каюсь, я повёл себя недостойно, о чём в последствии пожалел и попросил у господина Соколово-Струнина прощения.

— Где и когда?

— Сегодня, в два часа после полудня в заведении графа Игнатьева. Нас там видели и могут подтвердить: мы разошлись мирно.

— Значит, на вокзале, — задумывается жандарм.

— Да. Я же говорю: у меня есть свидетели…

— Господин Соколово-Струнин был найден неподалёку от вокзала в сточной канаве. И это не было банальное ограбление: на теле нашли кошелёк, с пальца не сняли дорогое кольцо с перстнем… Нет, журналиста хотели убить и убили.

— А почему — я? Неужели, других врагов у Якова Семёновича не было? Я слышал он многим успел оттоптать любимую мозоль…

— Врагов у него, конечно, хватало, — легко соглашается жандарм и внезапно переключается на другую тему:

— Скажите, вы вышли из заведения графа Инатьева вместе с Соколово-Струниным?

— Да. На пороге пожали друг другу руки и разошлись. Он отправился по каким-то своим делам, а я подозвал рикшу и отправился в госпиталь. Надо было успеть до семнадцати часов…

— Плохие новости, Николай Михайлович. Незадолго до смерти вас видели вместе с Соколово-Струниным неподалёку от места, где потом нашли его труп… — просыпается, наконец, Николов. — Хозяин лавки — китаец, пара рабочих… Они хорошо описали вас и вашу внешность.

— Они ошибаются! Я же сказал: как только мы вышли из столовой, я выкликнул рикшу и уехал. Думаю, для китайцев мы — на одно лицо. Они спутали меня с другим офицером…

Николов качает головой.

— Они вас опознают, Николай Михайлович. Никаких сомнений… Правда, почему-то говорят, что вы капитан, но им просительно не разбираться в наших званиях и погонах…

— И ещё, — добавляет сверху жандарм. — Стрелок оставил на револьвере отпечатки пальцев. Мы, конечно, не «шерлокхолмсы», но тоже умеем кое-что… Как думаете, Николай Михайлович, что будет если мы сравним отпечатки на пистолете с вашими?

Твою дивизию! Меня снова бросает в жар. Вот уж косяк так косяк!

— На револьвере могут остаться мои отпечатки, — с трудом выдавливаю я.

Модест Викторович довольно ухмыляется.

— Вот видите: я с самого начала знал: вы — человек чести. Не станете запираться…

— Простите, не договорил: на револьвере могут оказаться мои отпечатки, потому что я брал его в руки, когда мы с господином журналистом находились в столовой….

Жандарм недовольно морщится.

— Николай Михайлович…

— Это чистая правда. Опросите тех, кто был с нами в тот день в заведении графа Игнатьева. Они могли видеть… — горячо выпаливаю я, понимая, что мне не верят.

— Разумеется, мы так и поступим, — тоном судьи, вынесшего приговор, произносит жандарм. — Только не думаю, что это вам сильно поможет…

— Против вас все улики, — хмуро кивает Николов.

Кофе мы пьём практически в тишине.

Я анализирую, что это — подстава или трагическая случайность. Сухоруков явно растерял ко мне подобие уважения, Николов… Николов же пребывает в полном расстройстве.

В детстве я обожал читать всякие детективы, а теперь вот сам угодил в такой переплёт. И как выпутаться из передряги — ума не приложу.

Пока что всё против меня.

— Николай Михайлович, сделайте добровольное признание, — говорит жандарм. — Честное слово, вас это не красит… Думаю, Военно-полевой суд может вас оправдать. Скажете, что находились в состоянии аффекта, что была задета ваша честь офицера-фронтовика! Произошла ссора, вы не сдержались, схватили револьвер, нажали на спуск и…

— Парафиновый тест, — перебиваю его я.

— Простите, что⁈ — недоумённо вскидываются оба собеседника.

— Сделайте мне парафиновый тест! Да, мои отпечатки пальцев могли остаться на револьвере, но я из него не стрелял. Я вообще не стрелял с момента ранения. Думаю, на моих руках нет следов пороха, и парафиновый тест это покажет.

Жандарм озадачен.

— Господин ротмистр, вы точно в порядке? Или вы бредите?

— В чём дело? — удивляюсь уже я. — Неужели, так трудно проверить?

— Николай Михайлович, — взгляд Николова становится совсем уже грустным, — не знаю, где вы вычитали про какой-то парафиновый тест, но я не слышал, чтобы он использовался у нас или где-то за границей!

— Такого теста вообще в природе не существует! — констатирует жандарм.

Озадаченно прикусываю язык. Так-так, отпечатки снимать мы уже научились, а вот до методики определения следов пороха на коже человека — ещё не дошли.

Незадача… А ведь такой хороший козырь… был.

— Рикша!

— Что — рикша?

— Найдите того рикшу, что подвёз меня до госпиталя.

— Николай Михайлович, вы хоть представляете, сколько в городе рикш⁈ К тому же это мог оказаться кто-то из деревенских, кто приехал в город на заработки… Боюсь, искать его всё равно, что иголку в стоге сена, — Сухоруков даёт понять, что не собирается ничего делать.

Для него вопрос моей вины уже решён.

Вид у Николова странный. Он задумчиво кусает губы.

— Господа!

— Да, Сергей Красенович, — откликается жандарм.

— Слова господина Гордеева натолкнули меня на одну идею…

— Какую же? — недоверчиво говорит Сухоруков. — Вы знаете, как искать этого проклятого рикшу? Даже если мы его найдём, это не меняет слов других свидетелей, которые видели нашего подозреваемого в обществе журналиста, причём там, где его убили.

— При чём тут рикша! — отмахивается Николов. — Парафиновый тест!

— Господи, и вы туда же! — хмыкает жандарм. — Сами же несколько минут назад заявили, что нет никакого парафинового теста… Неужто, это заразно?

— Парафинового теста не существует, но! — поднимает указательный палец Николов. — Есть другой способ проверить следы пороха на руках ротмистра. В Ляояне есть один чудесный специалист, Вэй Чанг. Он не раз помогал нам в наших… операциях.

— Если этот тот человек, которого я знаю — то у него нюх как у собаки! Действительно, феномен!

— Именно! — улыбается Николов. — Пусть Вэй Чанг поможет нам определить, как давно стрелял ротмистр…

— Что ж… Попробуем… — решает Сухоруков. — Это ваш единственный шанс, Николай Михайлович.

— Спасибо! — благодарно отвечаю я.

Надеюсь, человек-собака не подведёт.

Штабс-ротмистр посылает своих людей за китайцем, проходит около часа, пока он ни показывается на пороге кабинета.

Вэй Чанг далеко не молод, у него длинные седые волосы, заплетённые в толстую косичку, такие же седые мохнатые брови и борода.

При этом выправка как у гвардейского офицера: идеально прямая спина и королевская осанка.

Крепкие морщинистые руки твёрдо держат массивный посох. Большой нос с огромными ноздрями действительно делает его похожим на собаку.

Есть в его облике что-то от немецкой овчарки.

По-русски он ни бельмеса, но это как раз не страшно: и Николов и Сухоруков переходят в общении с ним на китайский, переводя для меня главное.

Выслушав обоих, старик степенно кивает, что-то быстро тявкает в ответ.

— Он понял, что от него требуется и постарается помочь, — сообщает Николов.

Я вопросительно гляжу на контрразведчика.

— А он… действительно такой уникальный специалист?

— Можете мне поверить, Николай Михайлович. От Чанга ничего не утаишь. Пробовали не раз. Давали ему понюхать предмет, тщательно прятали… Бестолку!

— Что ж… Выбора у меня всё равно нет.

Вэй Чанг смотрит на меня, следует очередная порция тявканья.

— Он просит разрешения обнюхать вас… — поясняет жандарм.

— Конечно-конечно…

Процедура отнюдь не утомительная. Вэй Чанг тычется в меня носом, заходит то спереди, то сзади.

А я… Мне остаётся ждать его вердикта.

Амулет ведёт себя совершенно спокойно. Значит, это не какой-то там мифический персонаж, а просто человек с уникальными способностями.

Бывает и так.

Вэй Чанг возвращается, останавливается напротив Сухорукова и быстро говорит.

— Ну как? — волнуюсь я.

Жандарм отвечает не сразу. Сначала отпускает китайца и лишь потом обращается ко мне:

— Вэй Чанг сказал, что вы, конечно, офицер и должны часто стрелять, но ни ваша одежда, ни ваше тело — не пахнут порохом. Лекарством и больницей — да… В общем, Вэй Чанг считает, что вы давно не нажимали на спусковой крючок…

— Так значит я…

— Вы свободны, господин ротмистр! Приношу вам от своего лица и всего Отдельного корпуса жандармов мои глубочайшие извинения! — кивает и щёлкает каблуками Сухоруков.

Глава 13

— Господин штаб-ротмистр, мне надо переговорить с господином ротмистром… Наедине… — говорит Николов.

Жандарм понимающе кивает.

— Конечно-конечно… Не стану вам мешать.

Выходит из кабинета, оставляя нас с контрразведчиком тет-а-тет. Наступает неловкая пауза.

Искренне надеюсь, что жандарм не прильнул сейчас ухом к двери. Дворянская честь — штука, конечно, важная, но работа всё равно накладывает свой след.

— Сергей Красенович, вы что-то хотели мне сказать, — первым не выдерживаю я.

— Да-да, — спохватывается он и начинает как-то издалека:

— Николай Михалыч, мы уже принесли вам свои извинения…

— Считайте, что они приняты, — сухо отзываюсь я.

Он оглядывает меня критичным взглядом.

— Не похоже.

Я печально развожу руками. Николов продолжает:

— Вы пытаетесь замаскировать свои чувства, но я слышу в ваших словах обиду…

— Сергей Красенович…

— Не надо, Николай Михалыч! Прошу вас!

— Слово офицера: я ни капли не обижен на вас! Вы просто выполняете свою работу. Тем более, благодаря вам, я снова получил свободу! Так что — никаких обид! Скорее наоборот — я вам признателен!

— Слава богу! — улыбается он. — Признаюсь как на духу: у меня были все основания подозревать вас. У Соколово-Струнина, упокой господь его душу, была та ещё репутация! Вдобавок, промеж вас случился досадный инцидент с рукоприкладством…

— Меня он не красит!

— Тем не менее, симпатии офицерского корпуса целиком и полностью на вашей стороне. Должно быть именно поэтому господин Сухоруков так легко снял с вас обвинения, доверившись показаниям Вэй Чанга. Другой на его месте не стал бы так спешить…

— Выходит, мне повезло, — задумчиво произношу я.

— Более чем! Вы слышали, что у Соколово-Струнина имелся покровитель?

Вспоминаю, что мне говорил Обнорский.

— Великий князь Владимир Александрович?

Николов вздыхает.

— Он самый. Вас едва успели оправдать в глазах великого князя после истории с его любимцем — Вержбицким… А тут ещё убийство журналиста! Сухорукову было тяжело принимать такое решение.

— Понимаю. У него из-за меня могут быть неприятности?

Контрразведчик машет рукой.

— Неприятности? Слабо сказано, дорогой Николай Михалыч! Нашего геройского жандарма будут есть на ужин без соли и перца… Если он не разыщет убийцу!

— В таком случае… — начинаю говорить я, но Николов тут же затыкает мне рот:

— Ни в коем разе, ротмистр!

Разговор начинает напоминать знаменитый диалог из «Бриллиантовой руки». Я откровенно смеюсь:

— Вы даже меня не дослушали!

— Я слишком хорошо знаю вас! Можно сказать: уже читаю ваши мысли!

— Так-так… И о чём это я думаю?

— Пари?

— Какое ещё пари?

— Если моя догадка верна — с вас бутылка шампанского! И не поддельного китайского «шиппи-шиппи», а самого настоящего «Мартель» или «Бутийе»!

Морщу рот.

— Шампанское… Гадость! Лучше хорошего коньячку!

Потом до меня доходит.

— Сергей Красенович… Речь идёт о даме?

Редко кому удаётся заставить покраснеть контрразведчика, но у меня получилось.

Николов — мужчина хоть куда! В самом расцвете сил. Правда, в условиях тотального дефицита женского пола на войне, подыскать себе даму сердца не так просто.

— Не о том речь, ротмистр! В конце концов в госпитале вы тоже не тратите зря время…

Кхм… Мне показалось или он намекает на мой роман с берегиней?

— Так как — пари⁈ — продолжает контрразведчик.

— Пари! — мгновенно соглашаюсь я. — Итак, вы говорите, о чём я думаю. Приз — бутылка хорошего шампанского.

О том, что в условиях военного Ляояна она стоит конских денег, лучше не упоминать. Ещё и хрен найдёшь: в кабаках и лавках чаще всего палёный алкоголь, причём по цене крыла самолёта. Отравиться — пара пустяков. Всё остальное давно уже раскупили, поставки с «Большой земли» чрезвычайно редки и, как уже говорил, не дёшевы.

Николов довольно потирает руки.

— Придётся вам изрядно раскошелиться, Николай Михалыч!

— Это мы ещё посмотрим! — замечаю я.

— Да тут и смотреть нечего: вы сами собрались искать убийцу! Разве я не прав?

— Туше! — вздыхаю я.

Сегодня мой и без того не самый большой бюджет похудеет рубчиков так на пятнадцать…

В конце тоннеля брезжит свет.

— А теперь я готов поставить на кон ящик! Только не шипучки, а коньяку! Я найду убийцу! — заявляю я.

Николов осуждающе качает головой.

— Нет, ротмистр. Чего не будет, того не будет!

— Почему?

— Начнём с того, что вы — раненый!

— Это не помешало вам взять меня под арест, — напоминаю я.

— Во-вторых, ни я, ни жандармы не позволим вам путаться у нас под ногами!

Контрразведчик категоричен и даже раздражён. Давно я его таким не видел.

— Я как-то задел ваше профессиональное самолюбие?

— Неважно, ротмистр! Мои чувства к делу никакого отношения не имеют. Просто вы… Вы в первую очередь военный, офицер! Поиск преступников и убийц не входит в ваш круг обязанностей.

— Боитесь, что я накосячу и спугну убийцу?

— Что⁈ — глаза Николова округляются. — Накосячу⁈ Это какое-то уличное выражение вашего мира? Так сказать — жаргон…

— Жаргон, — подтверждаю я.

— В таком случаю, отвечу вашими же словами: да, мне очень бы не хотелось, чтобы вы накосячили, а мы потеряли убийцу! Думаю, мы прекрасно поняли друг друга…

Он усмехается.

— И разумеется, я предупрежу господина Обнорского и вашу прекрасную берегиню, чтобы они не сводили с вас глаз и лечили до полного выздоровления! Так что никакой самодеятельности не выйдет. Они об этом позаботятся! В госпиталь вас отвезут!

Пожимаем руки и расстаёмся.

Возращение в родные… не пенаты, палаты… происходит триумфально. Не успеваю покинуть жандармский возок, любезно предоставленный Сухоруковым, как меня, словно поп-звезду, окружает целая толпа: от своего брата — раненого, до медперсонала.

Растроганно вытираю предательскую слезу. Никак не ожидал, что до моей судьбы есть кому-то дело. Разве что самым близким людям.

А тут десятки лиц, которых вижу впервые.

— Господин ротмистр, вы как? — это взбудораженный Будённый.

Его аж трясёт от волнения.

— Всё в порядке, дружище! Произошла чудовищная ошибка, недоразумение. Следствие во всём разобралось. Как видишь — меня признали невиновным и отпустили!

— Николай Михайлович! Радость-то какая! А я уже собрался во все столичные газеты написать! Бить так сказать в колокола! — Гиляровский, хоть и взволнован, но собран.

С удовольствием жму ему руку.

— Слава богу! Всё обошлось! А для газет напишите лучше что-нибудь другое. Например, как самоотверженно сражаются за жизни пациентов в военном госпитале Ляояна, — говорю я, замечая Обнорского.

На нём просто лица нет.

— Николай Михайлович… Как вы?

— Вашими заботами! Видите — даже заикание пропало! — хвастаясь я чудесным выздоровлением.

На секунду пробивает тревога — а ну как всё вернётся, и я опять буду с трудом выговаривать даже простые слова⁈

— Да уж… — кивает эскулап. — Всё равно, пройдёмте ко мне! Я непременно обязан вас осмотреть! Боюсь, как бы эти господа костоломы не попортили ваше здоровье! С них станется…

— Зря вы на них наговариваете! «Господа-костоломы» обращались со мной крайне деликатно, — замечаю я.

— Кто здесь доктор: вы или я?

— Конечно, вы!

— Тогда не возражайте! Ступайте за мной!

Обнорский притаскивает меня в свой кабинет, где в присутствии Сони (а глазки-то у моей ненаглядной на мокром месте!) устраивает мне чересчур затянувшийся медосмотр. Проверяют по полной программе: снизу доверху, от и до. Простукивают, прослушивают, трогают, смотрят в открытый рот.

Постепенно Соня веселеет, убеждаясь, что я действительно, если не здоров как бык, то, во всяком случае, — не пострадал в «застенках сатрапов».

— Что ж, господин ротмистр! На первый взгляд — всё обошлось, но я не имею права категорически заявлять об этом. Иногда последствия проявляются через какое-то время. А пока предписываю вам покой и сон! — ставит диагноз Обнорский.

Телефон, подвешенный к стене, громко и пронзительно звенит.

— Кому я вдруг понадобился? — мрачнеет Обнорский. — Прощу прощения, ротмистр, вы свободны. Софья Александровна, проводите, пожалуйста, раненного в палату. Постарайтесь, чтобы ему никто не мешал…

Он подносит трубку к уху.

— Госпиталь… Обнорский у аппарата… Слушаю вас, господин подполковник.

По интонации и странному взгляду Обнорского догадываюсь — звонит Николов. Кажется, знаю почему. Сейчас врач получит от него тонну важных «цэ-у» на мой счёт.

В сопровождении Сони удаляюсь из кабинета.

По пути в палату получаю от неё чувствительный щипок в спину.

— Ай! Солнце моё — ты чего⁈

— Ничего! Так и знала — отпущу тебя одного, обязательно попадёшь в неприятности! — шипит раздраконенной гусыней девушка.

— Так всё ж обошлось! — хохорюсь я. — К тому же я — офицер!

— Это на фронте ты офицер! А здесь, в госпитале, ты — мой пациент! И, вместо того, чтобы шастать по буфетам и убивать журналистов, должен лежать на койке и пить лекарства!

— Здрастьте — приехали! Соня, честное слово, я никого не убивал! В смысле, убивал — но японцев, врагов! А Соколово-Струнина даже пальцем не трогал… То есть трогал, но не сегодня и не до смерти! — окончательно путаюсь я и сдаюсь:

— Ладно! Где твоя касторка⁈ Неси…

Не знаю, с какой стати вспоминаю эту злосчастную касторку. Наверное, врезалось в мозг в детстве, после «Буратино» красного графа — Алексея Толстого.

Озорного деревянного человечка так и норовили напоить касторкой за всевозможные провинности.

Кстати, та ещё дрянь! Подтверждено мной и Буратино.

Кстати, насчёт последнего… Если мне не изменяет склероз, до выхода книжки в свет ещё лет тридцать, если не больше.

— А при чём тут касторовое масло? Не припоминаю, чтобы Обнорский тебе его прописывал… У тебя что-то с кишечником? Эти негодяи били тебя по животу⁈ — мигом закипает Соня.

Успокаивающе прижимаю её к себе.

— Негодяи вели себя очень культурно. Пылинки с меня сдували… А что касается касторки — разве у вас, эскулапов, это не лекарство от всех болезней? — смеюсь я и получаю очередной щипок.

Судя по тому, как быстро проваливаюсь в крепкий сон, в вечерний чаёк мне определённо накапали чего-то успокоительного. Скорее всего, по настоянию лечащего врача.

Зато с утра ощущаю себя просто изумительно! Выспался как в детстве!

Не хватает только мамы, зовущий на завтрак с блинчиками и вареньем…

Эх, мама-мамочка, прости меня непутёвого! Как же тебе сейчас тяжко без меня! И как мне хреново догадываться об этом…

В палату ко мне никого не пропускает пожилая санитарка. Характер у неё железный и ведёт она себя круче цербера.

Несколько раз до моих ушей из коридора доносятся отголоски словесных перепалок. Ко мне ломятся и финский тролль и потенциальный «гетьман» Украины.

Чины, титулы и угрозы на санитарку не действуют, мои друзья уходят восвояси…

Зато после обеда каким-то чудом прорывается Гиляровский. Сказать, что я ему рад — ничего не сказать!

— Владимир Алексеевич! — радостно отрываю голову от подушки я.

— Николай Михалыч! Вас охраняют крепче, чем государя-императора! Вы бы знали, каких трудов мне стоило к вам попасть! — улыбается Гиляровский.

— И всё-таки вам это удалось!

— Удалось, но какой ценой!

— Неужто пообещали жениться⁈

— Хуже! — Он подмигивает:

— Обещал написать маленькую заметку про работу санитарок госпиталя и непременно упомянуть Александру Митрофановну Бортко — так звать-величать вашу охранительницу!

Он занимает привычное место напротив моей койки.

— Николай Михалыч, простите меня за любопытство — профессия обязывает… Но я очень бы хотел узнать, почему вас обвинили в убийстве Соколово-Струнина и как вам удалось доказать свою невиновность?

— С удовольствием удовлетворю ваше любопытство…

Начинаю пересказывать всё, что узнал во время короткого допроса на гарнизонной гауптвахте. Собственно, в сжатом изложении много времени это не занимает, говорю я коротко и по существу.

— Да, — многозначительно чешет коротко-стриженную голову Гиляровский в конце моего рассказа. — Повезло вам, Николай Михайлович… Можно сказать, чудом отделались. В противном случае жандармы бы с вас не слезли… И Сухоруков — хорош! Не побоялся, если что, навлечь на себя гнев великого князя! Не всё, выходит, прогнило в их ведомстве!

Мы недолго помолчали.

— Заранее простите старика за дурные мысли: у Соколово-Струнина в офицерской среде врагов было — хоть отбавляй, но мне кажется, его убийца нарочно метил в вас и сделал всё, чтобы вы стали подозреваемым! — внезапно озвучивает мои же мысли Гиляровский.

Вот что значит — опытный репортёр криминальной хроники! Вмиг ухватил самое главное.

— По глазам вижу — вы со мной согласны, — добавляет он.

Киваю.

— Так и есть, Владимир Алексеевич. Так и есть. Чем сильнее я размышляю надо обстоятельствами этого странного дела, тем всё больше склоняюсь к мысли: истинной целью был я. Соколово-Струнина убили для того, чтобы меня подставить, отправить на каторгу.

— Зачем?

— Зачем⁈ — горько усмехаюсь. — Ели вы ещё не поняли, дорогой Владимир Алексеевич, для многих я стал раздражителем… Этакой красной тряпкой для быка…

— Полагаете — завистники?

— Завистники — версия номер один.

— Номер один? Выходит, есть и другие версии?

— Разумеется, — подтверждаю я, хотя первая версия кажется мне сомнительной.

Само собой я вольно или невольно перешёл дорогу многим и многим же оттоптал любимые мозоли. Такое редко спускают с рук. Меня вполне могли бы убить, подослав по мою душу толкового спеца — а они всегда были, есть и будут. Но затевать сложную комбинацию с подставой… Думаю, для моих недоброжелателей по это сторону фронта — пожалуй, чересчур.

— И что это за версии? Готовы со мной поделиться? — изнемогает от любопытства Гиляровский.

— Конечно! Ведь вам я доверяю как самому себе! — немного вру я, ибо всё-таки больше предпочитаю верить только самому себе.

Но в целом Гиляровский — дядька надёжный. Кремень!

— Что ж… Я очень польщён, — на лице журналиста расплывается довольная улыбка. — Итак, кто по вашему мнению мог пойти на такое?

— Ответ прост и банален — японцы! Сами знаете, нация эта — древняя и хитрая. Они вполне способны провернуть такую комбинацию. Спросите меня — зачем? Ну, хотя бы для того, чтобы скомпрометировать меня, мой эскадрон особого назначения, наши передовые методики ведения боя! — горячусь я.

— Звучит логично, — соглашается Гиляровский. — Дали мы с вами прикурить самураям — нечего сказать! Представляю, как их трясёт от одного только упоминания вашего имени! Думаю, чтобы загубить на корню ваше дело, они способны и не на такую пакость!

— Тут наши мысли с вами совпадают, — киваю я. — А ещё я склонен полагать, что потерпев неудачу, враг не остановится. Он обязательно придумает что-то ещё… У меня нет другого выбора, кроме как сыграть на опережение. Необходимо найти и обезвредить того, кто хочет меня убрать.

Внимательно смотрю на подобравшегося и враз ставшего крайне серьёзным Гиляровского.

— Владимир Алексеевич, официально мне запретили заниматься расследованием моего же дела…

— Но вас этот запрет не испугал? — хмыкает собеседник.

— Меня мало чем можно напугать… — киваю я. — Во всяком случае, точно не запретами… Хочу попросить вас как криминального репортёра, практически, как частного сыщика, как патриота и друга, в конце концов… Помогите отыскать убийцу…

Гиляровский довольно крякает и потирает ладошами.

— Николай Михалыч, разве я могу отказать вам? Скажу больше: сочту за честь! Я целиком и полностью в вашем распоряжении. Только скажите — с чего начнём?

Обвожу взглядом больничную палату.

— Сложно вести наше расследование отсюда. Тем более тут будет много желающих помешать.

— Планируете сбежать? — смеётся Гиляровский.

— Ну… не то, чтобы совсем сбежать… Так… покинуть госпиталь на какое-то время.

— Не извольте волноваться, ротмистр! Сделаем в лучшем виде! — оправдывает мои надежды он.

Глава 14

Больничные покои покидаю утром, сразу после завтрака. Для этого выхожу во двор, якобы подышать свежим воздухом. Сначала за мной присматривают бдительные санитарки, но потом суета и рабочие будни берут своё, им становится не до меня, я выпадаю из поля их зрения.

Пора рвать когти. Ограждения вокруг здания нет, так что скакать козлом через забор не приходится. Тридцать секунд, и я в нанятом Гиляровском экипаже.

Переодеваюсь в предусмотрительно захваченное журналистом штатское — стащить собственную офицерскую форму из госпиталя в полном соответствии с названием кино — «Миссия невозможна».

— С чего начнём? — спрашивает Гиляровский.

— Знаете, где жил покойный?

— В городе не осталось приличного жилья. Соколово-Струнин снимал номер в гостинице. Даже не номер — грязный чулан.

— Давайте нагрянем туда.

— Хорошо!

Гиляровский называет кучеру-китайцу адрес. Тот немного знает русский, поэтому совсем уж на пальцах разъяснять не приходится.

Пока экипаж катит по переполненному войсками тыловому городу, рассказываю Владимиру Алексеевичу свои соображения.

— Убийца знал о нашей встрече с Соколово-Струниным и подготовился к ней. Кому попало Яков Семеныч вряд ли бы рассказал о своих планах, тем более — он готовился к дуэли. Ему был нужен секундант. Как думаете, кто бы согласился выступить в такой роли?

Гиляровский пожимает плечами.

— Вы справедливо заметили: с друзьями у Якова Семёновича в городе было плохо… Я, кстати, тоже не входил в их число.

— Но всё-таки кому-то он доверился…

— Выходит, что так.

В самом городе с его двумя основными гостиницами — «Интернациональ» и «Европейская» (хотя слово «гостиница» применительно к этим перестроенным грязным фанзам — звучит слишком громко) места Соколово-Струнину не нашлось, поселился Яков Семёныч в предместье. Там, на берегу мелкой речонки с мутной водицей, предприимчивые китайцы держали несколько «отелей» класса «ужас-ужас».

Экипаж тормозит напротив одного из них. Согласно вывеске перед нами не убогая мазанка, а гостиница «Париж». Как говорится — не верь глазам своим.

— Нам сюда, — кивает Гиляровский.

Отпускать экипаж мы не стали: кто знает, во сколько мест ещё предстоит сгонять за сегодня. Кучер остаётся дремать на козлах.

Гостиница походит на разворошенный улей: двери то и дело хлопают, впуская и выпуская всё новые и новые партии постояльцев — как военных, коих было большинство, так и редких гражданских.

Никого из них ни я, ни Гиляровский не знаем.

Сама по себе гостиница состоит из нескольких перестроенных фанз. Более-менее приличная выступает в качестве лицевой, в ней же расположен «ресторан», его кухня источает не самые аппетитные ароматы, пахнет, а если уж совсем честно — воняет кислятиной и прогоревшим жиром.

Другие фанзы, попроще, разделены дощатыми стенами на «нумера». Тонкие просвечивающие стены в них покрыты извёсткой или дешёвыми обоями со следами десятков раздавленных клопов и прочей мелкой живности.

— Тот ещё вертеп, — соглашается с моей невысказанной мыслью об этом месте Гиляровский. — Поверьте, в «Интернационале» немногим лучше.

— Охотно верю.

Возле «ресепшена» толпится с полдюжины желающих заселиться. Лица у всех крайне недовольные, если не сказать больше — озлобленные.

Я было хотел встать в очередь, но Гиляровский отрицательно качает головой.

— Не стоит, Николай Михалыч. До вечера простоим, а у нас времени в обрез.

Действительно, сервисом тут и не пахнет. Персонал «Парижа» откровенно зевает и манкирует обязанностями. На обслуживание одного клиента уходит с полчаса, если не больше. Отсюда злые и кислые мины постояльцев.

Гиляровский манит пальцем пацана-китайчонка, служащего при гостинице носильщиком.

Несмотря на низкий рост и крайнюю худобу, мальчишка таскает на себе груды баулов и чемоданов без особого напряга.

— Скажи-ка, любезный, где я могу увидеть хозяина этого заведения?

Между пальцами журналиста блестит кругляш монеты.

Только это подвигает пацана подойти к нам.

— Тама хозяина! — тычет пальцем он на конторку чуть в стороне.

За ней стоит толстый китаец и что-то чиркает пером в толстой книге. Вид при этом у него возвышенный, словно не заполняет скучные строки прихода-расхода, а сочиняет поэму.

— Деньга давай… — напоминает о себе носильщик.

— Получи, — Владимир Алексеевич без сожаления расстаётся с мелочёвкой.

Хозяин не сразу удостаивает нас вниманием. Не помогает даже лёгкое покашливание и прочие намёки. Мы для него будто невидимки.

Гиляровский не выдерживает первым.

Он захлопывает тетрадку владельца гостиницы, а когда тот бросает в сторону журналиста удивлённый взгляд, растягивает рот в улыбке.

— Доброго дня, милейший! Мы — друзья господина Соколово-Струнина. Царствие ему небесное!

— Сем могу слузить? — к счастью, китаец более-менее сносно владеет русским, и мы обходимся без толмача.

Минут пять втолковываем ему, что нас крайне интересует, с кем общался ныне покойный Яков Семёныч, кто к нему приходил…

— Зенсины? — чешет затылок хозяин. — Зенсин сюда низя. Ни-ни…

— Почему? — удивляюсь я.

— Зенсины — всегда скандал. Особенно, если есть руски офицел.

— Да, но… — собираюсь сбросить его — а как же горничные и прочая прислуга женского рода, но тут замечаю пару китаянок в строгих европейских нарядах, даже в почти белых фартуках, и понимаю, насколько радикально решена эта проблема в «Париже»: если внешний вид не обманчив, никого моложе лет шестидесяти среди слуг-женщин — нет.

Так что вряд ли господа офицеры устраивают из-за них скандал.

Но в одном хозяин «Парижа» прав: в городе на одну представительницу прекрасного пола, независимо от того, русская она, китаянка или кореянка, приходится несколько сотен изголодавшихся по женской ласке мужиков, так что эксцессов хватает. Доходило не только до драк, но и стрельбы.

Само собой популярности русской армии в глазах аборигенов это не прибавляет, а у японской разведки появляются дополнительные козыри для вербовки агентов среди горожан.

— А мужчины? Вряд ли мы единственные его друзья в городе.

Память хозяина даёт сбой. Пускаю в ход «жёлтенькую», то есть купюру в один рубль. Иногда её ещё зовут «канарейкой».

Китаец припоминает, что да, бывал несколько раз у постояльца некий офицер.

— Капитана к нему ходил…

Мы с Гиляровским переглядываемся.

— А ты ничего не путаешь, братец?

— Капитана-капитана! — кивает владелец гостиницы.

— Может, знаешь из какой части?

— Моя не сплашивала…

Так же выясняем, что в номере Соколово-Струнина уже побывали жандармы (естественно), что был самый тщательный обыск, и что хозяин получил разрешение снова сдавать это жильё, и теперь там гостит очередной постоялец.

Очень жаль, я рассчитывал тоже покопаться в вещах покойного, но, оказывается, жилищный, то есть — гостиничный вопрос в городе стоит столь остро, что номер не стали опечатывать на время расследования.

Как бы невзначай допытываюсь:

— В номере после ухода жандармов, убирались?

Китаец хитро прищуривает и без того узкие глаза.

— Убилалился… Глязно было… Тепель чиста-чиста!

В последнее мне верится слабо. В лучшем случае смахнули пыль метёлкой. Про влажную уборку вообще молчу. Совсем не в духе заведения такого пошиба, где за жалкий чулан посетитель отстёгивает кругленькую сумму.

— Может, нашли там что-нибудь? — кладу перед ним ещё «жёлтенькую».

На толстяка она производит слабенькое впечатление. Добавляю к банкноте ещё одну, но теперь «зелёненькую». «Трёшка» служит достаточным аргументом.

Узкоглазый собеседник подзывает горничную: морщинистую бабульку с кожей как у печёного яблока, что-то ей говорит. Та роется в кармашках засаленного фартучка, извлекает кусочек картонки и подаёт мне.

— Что это? — спрашивает у меня Гиляровский.

На картонке типографским шрифтом со всеми полагающимися «ятями» выведено, что это членская карточка общества любителей спорта — «Геркулес».

— Это точно нашли у Соколово-Струнина? — уточняю на всякий случай у китайца.

На Геркулеса, он же — Геракл, да и просто на поклонника спорта покойный журналист походил слабо и вообще — здоровьем не пышал.

— Тосьно, тосьно! — заверяет владелец «Парижа». — Это ево калтоска.

— Владимир Алексеевич, вам доводилось что-то слышать про этот спортивный клуб? — спрашиваю у журналиста.

— Клаб, — машинально поправляет меня Гиляровский.

— Какая разница! Так слышали или нет?

— Ни разу…

— Кхм… хорошо!

Простившись с «Парижем», выходим на улицу, где можно хотя бы вдохнуть свежий воздух.

Кругом как муравьи копошатся китайцы: что-то роют, бегают с тачками, переругиваются между собой.

Садимся в экипаж. Я продолжаю крутить в руках карточку.

На ней есть адрес «Геркулеса». Это где-то в посёлке, который принято называть «Русским», он тянется в городе вдоль ветки железной дороги.

В отличие от глинобитных мазанок китайской части Ляояна, там находятся преимущественно деревянные здания, включая дом командующего войсками, железнодорожную больницу, здание полевого штаба и пакгаузы.

— Думаю, эта карточка у Соколово-Струнина появилась неспроста. Возможно, он часто бывал в «Геркулесе», — озвучиваю мысли я.

— Полагаете, нужно навестить этот клаб?

— Конечно.

Гиляровский бросает в мою сторону критический взгляд.

— Николай Михалыч, доверьте это мне.

— А почему не нам вместе?

— Во-первых, вы ещё не оправились после ранения — так что какой с вас спортсмен! А во-вторых, членская карточка пусть и на предъявителя, всего одна. А в-третьих… В-третьих, вам пора возвращаться. Не ровен час, в госпитале хватятся, и наше расследование на том будет завершено. Меня к вам больше на пушечный выстрел не подпустят, а вас запрут в палате, — приводит резонные доводы Гиляровский.

— Да, но…

— Не убивайтесь так, Николай Михалыч! Вот увидите — я отправлюсь туда и всё разузнаю в лучшем виде! А завтра же всё вам доложу как на духу! Уж поверьте старому газетчику! — заверяет он.

Я сдаюсь.

— Будь по-вашему, Владимир Алексеевич. Я возвращаюсь в госпиталь. А вы… Вы берегите себя.

— Обязательно! Мне прежде во многих злачных местах доводилось бывать… Уж как-нибудь и со спортивным клабом совладаю. Всё будет хорошо.

На этой ноте меня подвозят к больничке, и мы расстаёмся.

Как раз вовремя, потому что моя берегиня Сонечка уже начинает меня искать.

— Где вы были⁈ — недовольно кривит личико она.

— Мы опять на вы⁈ — удивляюсь я и, не давая опомниться, прижимаю к себе.

Способ срабатывает. Соня начинает часто дышать, её личико розовеет.

— Пустите меня!

— Пусти! — корректирую фразу я.

— Хорошо, пусти!

С огромным сожалением раскрываю руки и освобождаю её из объятий.

Эх, сейчас я готов отдать что угодно, хоть полцарства, которого у меня нет, за короткую близость с той, в кого начинаю влюбляться и, кажется, небезответно.

— Николя, не забывай — тебе предписан покой! А ты пропадаешь невесть где! — меняет гнев на милость она.

— Никуда я не пропадал. Просто, немного прогулялся. Сходил в сад…

Неподалёку действительно произрастает роскошный тенистый сад, в центре которого расположилась древняя башенка — это любимое место для прогулок горожан. Даже во время войны там тихо и спокойно.

— Сегодня прохладно. Ты можешь простудиться и заболеть, — проявляет заботу Соня. — Пошли внутрь, я скажу, чтобы тебе приготовили тёплого чая.

— Как скажешь! — не спорю я, тем более чашка душистого чая кажется мне удачной идеей.

Гиляровский объявляется только через день, заставив меня испытать серьёзные муки.

— Владимир Алексеевич! Ну что же вы так⁈ — гляжу на него с укоризной. — Ещё немного, и я побежал бы докладывать о том, что вы пропали, жандармам и в военную контрразведку!

— Ради всего святого, простите, Николай Михалыч! — прикладывает руку к груди он. — Даже в мыслях не было причинить вам беспокойство… Вчера ничего путного выяснить не удалось, поэтому я у вас так и не появился.

— То есть, сегодня вы зато не с пустыми руками⁈

— Да, Николай Михалыч. Не с пустыми!

— Выкладывайте поскорее… Что удалось узнать?

Гиляровский улыбается.

— Начну с того, что спортом в «Геркулесе» даже не пахнет… Нет, там есть парочка любителей устраивать кулачные бои — но вряд ли это можно назвать занятиями по английскому боксу или французской борьбе.

— Так чем же они там тогда занимаются?

— Я вас сильно удивлю, если скажу, что господа, состоящие в клабе, убивают время, куря опиум, как последние наркоманы?

— Что⁈

— Да-да! Это не спортивный клаб, это общество курильщиков опиума… И, увы, среди них довольно много господ офицеров, которые таким вредным для здоровья способом снимают нервное расстройство и напряжение после окопов…

— Погодите! — догадываюсь я. — Вы что — тоже…

— Увы! Чтобы не выделяться от других членов клаба, пришлось делать вид, что я — большой поклонник этой отравы. Даже сейчас я не уверен, что моя голова работает как надо и то, что я увидел и услышал, мне не почудилось в опиумном угаре…

— Скажите, что вы узнали, а правда это или плод воображения — установим на месте, — успокаиваю Гиляровского я.

— Тогда вот, что мне удалось выяснить: Яков Семёныч не просто так захаживал в «Геркулес».

— В каком смысле?

— Он считал, что в «Геркулесе» есть японские шпионы. А поскольку туда захаживает много наших офицеров, включая штабных, японцам удаётся быть в курсе секретов нашей армии

— То есть Яков Семёныч думал, что у японцев есть уши среди прислуги «Геркулеса»?

Ни для кого не секрет, что тьма китайцев в нашем тылу работает на японскую разведку. Кто-то из-за денег, кто-то ради принципа, почему-то полагая, что японские захватчики намного лучше русских. Были и те, кого заставили под страхом смерти, обещая «кантами» — отрезать голову и им и членам их семьи.

— Нет, — вздыхает Гиляровский. — Соколово-Струнин предполагал, что предатель прячется среди наших офицеров. Яков Семёныч, при всех его недостатках, всё-таки был патриотом России и хотел разоблачить врага. Но…

— Но его опередили, заодно убив и двух зайцев, когда подставили меня, — заканчиваю я за Гиляровского.

— Японцы называют это тактикой «джиу-джитсу», когда слабый побеждает не с помощью силы, а хитростью.

— Пока что это у них получается неплохо, — сокрушённо произношу я. — Кстати, как вы разузнали про шпиономанию Якова Семёныча?

Гиляровский усмехается.

— На свете не так много людей, которые способны держать язык за зубами, находясь в опиумной курильне… Яков Семёнович точно не относился к их числу.

— Понятно… Шпион тоже мог случайно подслушать откровения Соколова-Струнина во время наркотического бреда, — предполагаю я.

— У меня такие же мысли на сей счёт… — Гиляровский мнётся.

— Что-то ещё? — спрашиваю я.

— Да. Николай Михалыч, может — ну его! Давайте отложим в сторону частный сыск и обратимся к тем, кто обязан искать вражеских шпионов по долгу службы…

— Намекаете на контрразведку? На Николова?

— Да. Мы с вами, уж не взыщите, всего лишь любители… Здесь нужны те, кто на этом собаку съел.

— Боюсь, пока нам не с чем идти к Николову. Что у нас есть, кроме подозрений? — озадачиваю Гиляровского я.

— Ничего, — соглашается он.

— Тогда давайте накопаем чего-нибудь стоящего, и уже потом свяжемся с контрразведкой. А пока продолжим нашу самодеятельность.

Гиляровский покладисто кивает.

— Пусть будет по-вашему, Николай Михалыч.

— Ещё удалось что-нибудь узнать?

— В «Геркулесе» Соколово-Струнина часто видели в компании капитана интендантской службы Кустова. Яков Семёныч почему-то очень ему доверял… Так вот, мне удалось разыскать адресок этого капитана. Он снимает комнату у некоего Астафьева, служащего городского отделения Русско-китайского банка…

— Ого! А как это удалось установить?

— Узнал в «Геркулесе»: на прошлой неделе капитан забыл деньги, один из работников клаба ездил к нему домой. Само собой, мне эта информация тоже досталась далеко не бесплатно…

— Тогда чего сидим⁈ — вскакиваю я. — Куда ехать?

Глава 15

На этот раз спокойно удрать не выходит. Прямо за дверями палаты подстерегает Соня.

— Николя! Ты куда собрался⁈ — грозно спрашивает она, уперев руки в боки.

И что прикажете с ней поделать?

— Э… — тяну время, чтобы придумать более-менее правдоподобную отмазку я. — Понимаешь…

— Только прошу — не надо мне лгать! — грустным голосом предупреждает она. — Я слышала ваш разговор.

Соня переводит укоризненный взор на Гиляровского.

— Как же так, Владимир Алексеевич! Вы же сами понимаете: господин Гордеев до сих пор не оправился после контузии, а вы его вовлекаете в вашу авантюру! Ещё и наверняка опасную.

Мало кому на свете удаётся смутить стрелянного воробья Гиляровского, но берегине это удаётся. Журналист не выдерживает и прячет глаза.

— Виноват…

Да уж… сам великий журналист-расследователь спасовал перед женским гневом…

Беру огонь на себя.

— Солнце моё! Во-первых, подслушивать за дверями — это неприлично!

Соня краснеет. Надо отметить — ей это идёт.

Не давая ей опомниться, продолжаю:

— Во-вторых, не стоит упрекать Владимира Алексеевича. Если кто-то здесь и виноват, это я. В-третьих…

— В-третьих, я еду с вами, куда бы вы ни собрались! — перебивает девушка.

Упс! Такого расклады мы с Гиляровским точно не ожидали.

— Да, но… — смущённо произношу я.

— Никаких «но»! Я несу ответственность за ваше здоровье, Николай Михайлович! И ещё я знаю: уговаривать вас бесполезно. Вы всё равно будете стоять на своём, начнёте юлить, хитрить и обманывать… А я не хочу, чтобы вы меня обманывали! Это так унизительно!

Она едва не топает ножкой от возмущения.

— Поэтому я выбираю меньшее из зол: отправлюсь вместе с вами и, тем самым, избавлю вас и меня от унижения.

— Зайка! Сонечка! Ты хорошо подумала⁈ — делаю страшные глаза я.

— Не надо, Николай… Михалыч! Я тоже могу быть упёртой как баран! Так что либо едем все вместе. Либо… не едет никто! — стоит как скала Соня.

Гиляровский ухмыляется, пряча улыбку в роскошные усы.

— Что скажете, господин ротмистр? Боюсь, нам придётся принять этот ультиматум!

— А что нам остаётся делать⁈ — развожу руками я.

Поворачиваюсь к Соне (ух, милая шантажистка!).

— Хорошо, ты отправляешься с нами! Но, пожалуйста, будь осторожной и не лезь на рожон! Кажется, мы с Владимиром Алексеевичем тычем палкой в осиное гнездо…

— С детства обожаю ворошить осиные гнёзда! — преувеличенно бодро заявляет берегиня.

— Тогда вперёд! — провозглашаю я. — Владимир Алексеевич, мы сможем найти экипаж, который разместит всех троих?

— Даже если нет — наймём пару рикшей! — кивает он.

Собственно, так и происходит. Возле госпиталя всегда в изобилии «пасутся» китайцы, зарабатывающие извозом. Конечно, есть некоторый момент неловкости, когда тебя везёт не животное или механизм, а человек, но такова «селява», которая быстро избавляет от предрассудков и сомнений.

Нанимаем двух рикш, которые катят нас к русской части города.

Банковский сотрудник Астафьев живёт в самой обычной на вид бревенчатой деревенской избе с двускатной крышей и резными ставнями окон. Дом со всех сторон окружён высоким палисадом из жердей.

Стоит только подойти к калитке, как возле неё оказывается здоровенная мохнатая псина, смахивающая на привычного мне алабая. Вид у пёселя отнюдь не зверский, скорее любопытствующий, но лично я не стал бы гладить его без спроса. Такой монстр спокойно оттяпает руку мощными челюстями или превратит в кусок окровавленного мяса.

Но пока ведёт он себя на удивление спокойно, не рычит и не лает.

— Привет, зверюга! — максимально дружелюбно говорю я. — Где твой хозяин?

Собакен будто понимает меня, поворачивает голову в сторону крыльца и гавкает несколько раз. Негромко, но впечатляюще.

Дверь хлопает, на крыльце появляется тощая мужская фигура в домашнем халате, из-под которого торчат мятые брюки и мягкие китайские тапочки.

— Добрый день! Чем могу быть полезен?

У мужчины слабое зрение, он щурится.

— Простите, вы хозяин этого дома, господин Астафьев?

— Да, Астафьев — это я. Вы, наверное, насчёт комнаты — да? У меня как раз сегодня съехал жилец, комната освободилась… Могу показать!

— Ваш жилец, случаем не капитан Кустов? — вступает в разговор журналист и сразу снимает шляпу:

— Простите, не представился. Гиляровский Владимир Алексеевич, а это — господин ротмистр Николай Михайлович Гордеев и сестра милосердия Софья Александровна Серебрякова…

— Очень приятно! — опускает подбородок мужчина. — Астафьев Всеволод Иванович, служу в здешнем отделении Русско-китайского банка! Что касается господина Кустова — действительно, капитан снимал у меня комнату почти месяц, но срок его командировки закончился, и господин Кустов изволил отбыть назад, в часть…

— А где служил господин Кустов? — с досадой спрашиваю я.

Как-то подозрительно тот вдруг снялся с места и уехал. Нет, конечно, совпадения бывают, но в такие верится слабо. Особенно в свете убийства Соколово-Струнина.

— Господин Кустов служил в Управлении начальника транспортов 1-й Армии, — сообщает Астафьев. — Так как — зайдёте в дом? Уверен, комната вам понравится…

— К сожалению, мы ищем вашего жильца, капитана Кустова… В любом случае, огромное спасибо! — улыбается Гиляровский.

— Скажите, может капитан оставил что-нибудь у вас из своих вещей? Если да, мы могли бы ему передать это при встрече, — осторожно спрашиваю я.

— Господин капитан не производил впечатление забывчивого человека. Всё, что от него осталось в моём доме — ассигнации, которыми он расплачивался со мной.

Не знаю, что на меня находит, потому что внезапно, к большому удивлению для себя, задаю вопрос:

— Простите, Всеволод Иванович… Быть может, моя просьба покажется вам странной… Но… Не могли бы вы показать нам хотя бы одну из этих ассигнаций?

Астафьев хмурится.

— Действительно, странная просьба… Хорошо, давайте зайдём в дом, и я вам покажу.

— А он? — киваю я на собакена.

— Он… — Банкир усмехается. — Не бойтесь, Алтай вас не тронет. Так ведь, Алтай? Ты же не тронешь наших гостей?

Пёс важно ведёт мордой и отходит в сторону.

— Кстати, Кустова Алтай почему-то недолюбливал. Хотя на него это было непохоже. Алтай всегда был дружелюбным псом, — как бы между прочим сообщает хозяин.

Мысленно отмечаю этот факт.

В доме Астафьев извлекает из пузатого кошелька с полудюжину «беленьких» — купюр номиналом в двадцать пять рублей.

— Пожалуйста…

Стоит взять ассигнацию в руку, как амулет начинает раскаляться как сковородка на огне. Пальцы сами собой разжимаются, банкнота падает на пол.

— С вами всё в порядке? — удивлённо спрашивает Астафьев.

— Со мной — да, а вот с деньгами…

— Что — с деньгами? — пугается Астафьев.

— Не знаю точно, но с ними что-то не так… Скажите, Всеволод Иванович, у вас есть в банке специалист, который умеет распознавать фальшивые банкноты…

— В каком-то роде мы все там специалисты, — гордо выпячивает грудь Астафьев.

— И всё-таки…

— Если считаете необходимым, могу показать банкноту нашему заведующему, господину Ленцу. Он самый лучший в этом вопросе.

Ленц оказывается румяным господином лет пятидесяти. У него нежно-розовые щёки и толстый нос картошкой с большими, поросшими волосами, ноздрями.

Именно этими ноздрями он тычется в купюры, полученные Астафьевым от капитана Кустова, лижет языком, подносит к ушам и слушает хруст банкнот, потом убирает их от себя и резко мрачнеет.

— Всеволод Иванович, у меня плохие новости… Для вас, для меня и вообще для всех нас…

— Деньги фальшивые? — догадываюсь я.

Ленц кивает.

— Увы! Но качество подделки при этом восхитительное! Не каждый банковский служащий сможет распознать подделку, что уж говорить о других гражданах… Страшно подумать, сколько таких ассигнаций успело осесть в городе…

— Как вы поняли, что это фальшивка? — интересуется Гиляровский.

— Боюсь, не имею права открыть вам этот секрет государственной важности! — вздыхает Ленц.

— Но без демонов, магии, какого-то волшебства — тут ведь не обошлось, да? — настойчиво интересуюсь я.

Иначе мой амулет бы не сработал.

— Я же сказал: это государственная тайна! — хмурится Ленц, но по его тону становится ясно: я со своей догадкой попал в точку.

Следующий визит наносим уже Сухорукову.

Жандарма наши известия не застают врасплох.

— Японцы выпустили большую партию фальшивых рублей. У нас имеется сразу несколько подтверждений из разных источников. Теперь вот вы… Эти рубли сделаны так хорошо, что даже я не готов поручиться, что у меня в бумажнике нет купюр японского производства…

— Ужасно! Это необходимо остановить, пока ситуация не зашла слишком далеко! — заметно нервничает Ленц.

— Предлагаю начать с капитана Кустова. Господин Астафьев получил фальшивки от него. Можете связаться с в Управлением начальника транспортов 1-й Армии? — беру быка за рога я.

— Сделаем! — обещает Сухоруков.

Почему-то меня ни капли не удивляет, что капитана с такой фамилией не знают ни в Управлении начальника транспортов, ни вообще во всей 1-й Армии.

А ведь тот пробыл в Ляояне больше месяца и, кроме распространения фальшивок, мог наломать кучу дров.

— Можете составить хотя бы словесный портрет злодея? — просит жандарм Астафьева.

— Конечно! У меня прекрасная зрительная память… Да что там — я, между прочим, сам неплохо рисую. Брал когда-то уроки графики, — хвастается тот.

— Прекрасно! Тогда, пожалуйста, нарисуйте его по памяти.

Астафьев садится за работу, поскрипывая грифелем карандаша.

Заглядываю ему через голову. А он и впрямь не обделён художественными талантами, вон, как умело шурудит по бумаге!

Где-то через час эскиз «фотопортрета» Кустова готов.

Внимательно смотрю на него, лицо кажется до боли знакомым. И это точно не обман памяти.

Где-то я его уже видел, причём не так давно…

Стоп!

В голове что-то щёлкает, всё сразу стаёт на свои места.

Во время нашей встречи с Соколово-Струниным в столовой графа Игнатьева на вокзале, поблизости от нашего столика сидел капитан интендантской службы… Готов съесть свою фуражку и закусить портянками — это и был Кустов.

Правда, журналист вёл себя так, словно не знал его… Почему? Вероятно это было что-то вроде конспирации с их стороны. Мне журналист совершенно не доверял, даже подумывал о дуэли, вот и прихватил как он думал — надёжного друга на всякий пожарный.

Так что «Кустов» оказался в ресторации не случайно.

Меня осеняет очередная догадка.

— Знаете, Модест Викторович, а ведь я, кажется, знаю, кто убил Соколово-Струнина, — говорю я.

— Кажется⁈ — иронизирует жандарм.

— Я уверен… Процентов где-то на девяносто.

— Кто?

— Кустов! И, поверьте, у меня есть веские основания для такого вывода!

Сообщаю штаб-ротмистру всё, что выведал Гиляровский о походах Соколово-Струнина в псевдо-спортивный клаб, разбавляю своими соображениями.

— Что ж… Звучит резонно, — соглашается жандарм. — Быть может, несчастный Соколово-Струнин начал что-то подозревать, напал на какие-то улики и Кустов или как его на самом деле — вывел его таким образом из игры, пока не стало слишком поздно. Заодно и подставил вас… Но, главный вопрос в другом: как искать этого Кустова?

Наступает тягостная тишина.

Я прерываю её своим высказыванием:

— Его можно найти только в одном случае: если Кустов до сих пор находится в Ляояне!

— Предлагаете распространить его изображение? Я сейчас же распоряжусь насчёт копий…

— Боюсь, это не поможет! — категорично заявляю я.

— Почему?

— Помните тех свидетелей, которые якобы видели Соколово-Струнина неподалёку о места убийства, причём вместе со мной…

— Разумеется, помню. Но что с того? Вы же сами сказали: мы, европейцы, для китайцев на одно лицо…

— А вы устройте опознание! Проведите его по всем правилам. Покажите меня среди других офицеров.

— Зачем?

— Уверен, они безошибочно укажут в мою сторону. Правда, меня смущал тот факт, что по их словам я был в капитанском мундире, но… Теперь у меня есть объяснение и этому.

— Какое?

— Кустов — оборотень!

В пользу этого утверждения говорит и странное недовольство Кустовым со стороны Алтая. Собаки оборотней не жалуют.

Аргумент не самый железобетонный, но становится последней соломинкой, что ломает хребет верблюду.

— Он способен принять личину любого человека, которого знает лично, — развиваю мысль я. — Но у всего есть обратная сторона.

Подымаю указательный палец правой руки.

— Знаете, какое слабое место этой твари? Оборотень может менять внешность, но не одежду. Отсюда и постоянный капитанский мундир. А ещё у меня есть подходящая кандидатура в оборотни!

— Вы меня удивляете, господин ротмистр! — поражённо произносит Сухоруков. — Вам бы в жандармерии служить или военной контрразведке, а не в полевых частях…

— Мне предлагали… Подполковник Николов звал. Но я отказался.

— Зря! — качает головой Сухоруков. — Впрочем, воля ваша. Так кто он — этот самый таинственный оборотень?

— Недобитый мною штабс-капитан Вержбицкий, в последней должности адъютант командира моей бригады.

Вспоминаю нашу стихийно возникшую вражду, то, как Вержбицкий едва не погубил наш отряд, как под личиной капитана Рассохина пытался устроить покушение на Куропаткина и Алексеева. И как каждый раз ему удавалось уйти.

— То есть — это даже не японец, а свой, причём опытный офицер, который прекрасно разбирается в нашей «кухне»! — напрягается Сухоруков.

— Боюсь, мой ответ — да.

— Да уж, не порадовали вы меня, Николай Михайлович, — грустит жандарм. — Оборотень на то и оборотень, что способен воплотиться в кого угодно… Как прикажете его искать?

— Нет уж, увольте: приказывать станете вы.

Сухоруков замирает, не веря ушам.

— Простите, что вы сказали?

И ребёнку ясно: не могу я его оставить наедине с такой проблемой. Тем более она касается и меня лично.

Растягиваю губы в улыбке:

— Приказы в таких делах — это скорее по вашей части. А я всего лишь буду вам советовать. Если, конечно, захотите ко мне прислушаться.

— Готов выслушать любой ваш совет! — Сухоруков смотрит на меня с надеждой.

— Нам снова понадобится чудесный нос того китайца… Как его…

— Вэй Чанга? — с улыбкой напоминает жандарм.

— Да, его! Он недавно здорово выручил меня! Пусть сослужит ещё одну службу.

— Какую именно?

Вместо ответа показываю на стопку фальшивых купюр.

Сухоруков с улыбкой кивает.

— Неплохо придумано, Николай Михайлович. Очень неплохо! Если Вэй Чанг нападёт на след, никогда его не оставит. Прикажу срочно доставить его сюда.

Бедный Вэй Чанг! Его притаскивают из какого-то кабачка, где старик собирался расслабиться. И, судя по слегка осоловелому взгляду, успел-таки причаститься стопкой-другой паршивой китайской водки.

— Здравствуй, Вэй Чанг! Нам снова нужна твоя помощь! — говорит жандарм. — Как себя чувствуешь?

Старик отвечает так витиевато, что я быстро теряю нить его рассуждений. Но вроде бы всё сводится к тому, что вот прям щаз в космос Вэй Чанг пожалуй слетать не готов, однако поводить по окрестностям длинным чувствительным носом ещё способен.

Жандарм облегчённо вздыхает.

— Слава богу, Николай Михайлович. Вэй Чанг согласился нам помогать.

Первые хорошие новости на сегодня.

Фальшивок для поисков оборотня недостаточно. Китаец просит отвезти его в место, в котором Вержбицкого (а я всё меньше и меньше сомневаюсь в том, что это не он) видели в последний раз.

— Едем к господину Астафьеву, — предлагаю я.

Там нас снова встречает Алтай.

Мне удаётся без риска для жизни потрепать его лохматую башку, потом мы идём в дом.

К счастью, «Кустов» слишком спешно и неожиданно для хозяина квартиры покинул его дом, слуга-китаянка ещё не успела сделать в комнате влажную уборку, поэтому нос Вэй Чанга ждёт целое пиршество запахов оборотня.

Какое-то время нюхач кружит по дому, заглядывая в разные уголки, затем стремительно выскакивает на улицу, оборачивается и произносит несколько лающих фраз.

— Вэй Чанг напал на след! Он ведёт в старый город, — переводит Сухоруков.

Так в Ляояне называют населённые китайцами городские кварталы с их грязью и вонью дешёвых «обжираловок».

— Вперёд! — восклицаю я.

Ужасно не терпится вынуть душу из Вержбицкого и спросить с него за смерть не только Соколово-Струнина, но и моих бойцов.

Глава 16

Однако мой энтузиазм быстро разбивается о хладнокровие Сухорукова.

— Не спешите, господин ротмистр! — просит он.

— А в чём дело? Оборотень может уйти… — удивляюсь я.

— Именно, — кивает жандарм.

— Тогда я вас совершенно не понимаю! — теряюсь я.

По идее жандарм заинтересован не меньше моего в поимке злодея.

— Китайские кварталы — город в городе, — монотонно поясняет Сухоруков. — Бывает, что туда намного легче войти, чем выйти…

— Ничего страшного: у нас есть проводник — Вэй Чанг! — Я смотрю на китайца.

Жандарм качает головой:

— В Вэй Чанге я не сомневаюсь. Он своё дело знает! Проблема в другом — вы же в курсе здешней обстановки… Того, как к нам относятся местные…

— Не понимаю вас, господин штабс-ротмистр…

— Насколько я знаю японцев, они мастера на всякие хитроумные комбинации. Готов побиться об заклад: оборотень орудует не один, в городе у него целая армия помощников, — излагает свои соображения Сухоруков.

У меня тоже были схожие мысли на эту тему.

— Тем лучше — накроем всех скопом! — радостно говорю я.

Сухоруков скептически хмыкает. Меня это задевает.

— Нужно привлечь больше людей!

— Всего-то⁈ — с иронией интересуется он.

— Конечно. Сколько жандармов у вас под рукой?

— Не так много, как вы думаете. Со мной всего четверо, — сокрушенно произносит Сухоруков.

Оба-на! Как всё запущено!

— А военная контрразведка… Подполковник Николов…

— Его сейчас нет в городе.

— Ничего страшного. Есть ещё я, господин Гиляровский… — сходу перечисляю я.

— И всё? Мы растворимся в китайских кварталах как сахар в горячем чае, — находит подходящее сравнение жандарм.

Меня это не останавливает. Кто хочет — ищет способы, а не причины. Я очень хочу взять Вержбицкого за жабры. У меня к нему масса вопросов и претензий.

— Обратиться к начальству… — размышляю я. — Попросить Алексеева, чтобы выделил воинскую команду… Взвод, а ещё лучше — роту!

Идея кажется мне удачной, но Сухоруков считает иначе.

— Представляете, какой поднимется шум⁈ На месте оборотня, я бы не стал ждать и сделал всё, чтобы исчезнуть из города.

Аргумент действенный. Можно сказать, убойный. Возразить действительно нечего.

Даже если удастся обстряпать всё тихо (в чём я крайне не уверен), придётся потратить уйму времени, чтобы попасть на приём к Алексееву или Куропаткину, объяснить им что и как… А время в нашем случае, не только фальшивые деньги, вброшенные в огромном количестве японцами, но и жизни русских солдат и офицеров.

Типы вроде Вержбицкого работают в режиме многозадачности. То есть впереди нашу армию ждёт куча подлянок.

— Вы правы! Придётся идти другим путём. Я знаю, кто нам поможет! — осеняет меня.

— Кто?

— В госпитале лежат бойцы моего эскадрона, — напоминаю я. — Я верю им как самому себе!

— Да, но они раненые!

— Обратимся к тем, кто идёт на поправку! Возьмите на себя главрача! Пусть он не ставит нам палки в колёса. Остальные вопросы я порешаю.

Долго уговаривать Обнорского не приходится. Да, Сергей Иванович — врач, но кроме того — патриот.

— Может, возьмёте с собой и меня? — просит он. — Честное слово: я умею орудовать не только скальпелем! В молодости у меня была репутация одного из лучших стрелков.

Жандарм прикладывает руку к сердцу.

— Сергей Иванович, взял бы с удовольствием… Но… Не могу! Не имею права! Вы очень нужны здесь, в госпитале!

После этого разговора начинаю уважать Обнорского ещё сильнее, хотя казалось бы, что это невозможно. На редкость правильный мужик! Понятно, что здесь и сейчас это слово комплиментом не прозвучит, всё-таки происхождение у Сергея Ивановича вполне себе благородное, так что формулирую свою признательность иначе.

Торжественные речи — не мой конёк, но армия есть армия, учит всему и сразу.

Расстаёмся с милейшим главврачом почти друзьями.

Дальше идут сборы нашего маленького «летучего» отряда. Под его «знамёна» встают: мой верный Скоробут, который отбросил в сторону костыли и теперь слегка прихрамывает, опираясь как заправский денди на выструганную собственноручно тросточку, «пират» Буденный (он хоть и окривел на один глаз, однако это не сильно снижает его бойцовский потенциал), братья Лукашины.

С Жалдыриным дела похуже, на костылях ему ещё прыгать и прыгать. Горошеня хоть и очухался, но с кровати не встаёт.

В бой рвётся однорукий Скоропадский, но… вояка из него, увы, так себе. С трудом успокаиваю его, обещая, что на его душу приключений будет с избытком. Но… потом!

Итого под «ружьём» у нас всего десятеро, но каждый из них стоит ещё десятерых. Выходит, шансы у нас не такие уж плохие.

Окидываю одобрительным взглядом отряд.

— Повоюем, братцы!

— Повоюем, вашбродь! — соглашается Кузьма. — Отчего ж не повевать⁈ Да и засиделись мы на больничных харчах…

Вэн Чанга в силу далеко не молодого возраста, в качестве боевой единицы не рассматриваю. Нет, я, конечно, сто раз видел в китайских фильмах про кунг-фу, как древние стариканы давали прикурить всяким негодяям, но кино есть кино, а жизнь — штука другая. Тут нет монтажа, дублей и каскадёров, которые сделают за тебя суперсложный трюк.

И вообще, какое к лешему кунг-фу, когда из тебя песок сыпется⁈

Лишь бы привёл к логову оборотня, а там поглядим — чья возьмёт! Думаю, наша!

Это я не нарочно храбрюсь, а знаю и точка!

В квартал, где засел оборотень, выдвигаемся на рикшах. Только Вэй Чанг бежит впереди, низко пригнувшись. Как ему удаётся держать след — ума не приложу… Самой лучшей служебной собаке такое точно не по зубам.

Чтобы вызывать меньше подозрений, держимся на расстоянии друг от друга.

Сам Ляоян невелик, по сути — одна улица, длиной в три-четыре километра. Если не сходить с центрального проспекта и не углубляться в переулки, хватит сорока минут неспешной ходьбы, чтобы пройти из края в край.

Повсюду десятки, если не сотни китайцев, снующих по грязным тропам и тропочкам, протоптанным между фанзами. Изредка попадаются европейские лица, в основном, военные, но порой встречаются и гражданские обыватели.

Кого практически нет, так это представительниц прекрасного пола.

Русских женщин в Ляояне мало, а китайцы стараются держать своих по домам.

— Ую! Ую! — навстречу тащится арба, запряжённая двумя тощими волами, сбоку идёт погонщик в древней, сгнившей на теле рубахе.

— Ую-ую! — орёт на всю Ивановскую с хвостиком он.

На голове у погонщика широкополая соломенная шляпа, из-под которой торчит жидкая коса, смахивающая на тонкий крысиный хвост.

Внезапно Вэй Чанг замирает. Сердце охватывает спазм — что если он потерял след?

Уф, слава богу! Китаец стремительно кидается в один из переулков, замирает напротив «жральни», битком набитой его соплеменниками.

От моего рикши за версту несёт бобовым маслом и сто лет не мытым телом, но даже это густое амбре не в силах перебить ту вонь, что источает китайская «столовка».

Вэй Чанг подходит к нам, начинает говорить.

Сухоруков внимательно выслушивает его.

— Тот, кто нам нужен, находится здесь. Вэй Чангу пришлось славно поработать, чтобы его найти…

— Как ему это только удалось! Здесь жутко воняет! — восхищаюсь талантами следопыта.

Жандарм расплачивается с китайцем несколькими купюрами, тот стремительно исчезает.

На наше счастье «жральня» стоит отдельно от остальных и относительно невелика в размерах, даже нашему маленькому отряду по силам её окружить.

Оставляем одного из жандармов Сухорукова за старшего, а сами вместе с штабс-ротмистром и братьями Лукашиными идём к столовой. Гиляровский хочет идти за нами, но я прошу его остаться снаружи: вдруг Вержбицкий решит уйти от нас «огородами»?

Сначала заходим под навес, где за столиками кучкуются посетители заведения. Сразу оказываемся под пристальными злыми взглядами.

От них хочется поёжиться, но надо держать марку: стоит выказать слабину — считай, всё! Накинутся и разорвут на части.

У Ляояна богатая история на расправу с русскими. Не особо давно, всего четыре года назад, в июле 1900-го китайские боксёры казнили инженера путей сообщения Бориса Верховского, его голову отрубили и повесили в железной клетке у западных ворот.

Была и не менее кровавая расправа над другими его товарищами. Их тела были жестоко изуродованы и брошены гнить под палящими лучами солнца.

— Нас тут явно не любят, — замечаю я.

Сухоруков кивает.

— Это взаимно. Я тоже не испытываю к ним большой симпатии.

Направляемся к дверям, проход преграждают сразу трое: немолодые, но физически крепкие мужчины.

В руках у них появляются ножи.

— Чиво нада?

— Дай пройти! Не то пожалеешь! — хмурится жандарм.

Делает шаг в их сторону, но китайцы стоят стеной.

— Иди отсюда, лача[1]! Тибе несего тут делать!

— Сам ты демон! — зло щурится Сухоруков и, кажется, не так уж далёк от истины.

Мой амулет даёт о себе знать слабым жжением. Не могу понять, на кого он реагирует: на засевшего тут оборотня или на этих китайцев, а может на всех сразу.

Хорошо что револьвер заряжен серебряными пулями. Да, далеко не на всех тварей этого мира они действуют, но с ними как-то спокойней.

Достаю его и наставляю на китайца, вступившего с нами в разговор.

— Считаю до трёх и нажимаю на спуск! Раз…

Китайцы замирают, не веря, что я действительно так поступлю. Да я и сам пока что до конца в себе не уверен. Скорее — блефую. Будь передо мной явный враг: японский солдат или шпион, пальнул бы без тени сомнений, а тут всё-таки гражданские…

— Два…

Троица переглядывается, но не уходит с нашего пути.

— Два с половиной… А, хрен с ним — три! — засаживаю пулю в ногу говорливому китайцу.

Помереть не помрёт, но на всю жизнь запомнит, что с русскими шутки шутить плохо.

Сухоруков тоже оказывается на высоте, двумя быстрыми и короткими ударами отправляет напарников подстреленного в глубокое беспамятство. Восхищённо смотрю на него: не знал, что отечественным жандармам преподают что-то вроде боевого самбо моего времени.

Не понимаю, с чего вдруг происходящее не нравится другим китайцам. Мне казалось, они увидели достаточно, чтобы сделать правильные выводы. Но, видать, такова человеческая природа: люди учатся не на чужих ошибках, а на своих.

Сделать ещё выстрел физически не успеваю, ствол буквально выбивают из рук каким-то хитрым приёмом.

Вот зараза! Прихожу в сущее бешенство.

Видит бог, я этого не хотел! Но они сами напросились на неприятности.

Хватаю за шкварник мелкого китайца, которому не повезло подвернуться под руку первым, запускаю ракетой в сторону его дружков. Не бросок — а прям мечта баскетболиста, трёхочковый!

В смысле, запущенный мной китаец сносит с ног сразу троих.

Ещё парочке безжалостно ломаю ноги и дроблю кости.

Ну сами ж напросились! Теперь поздно жаловаться!

Сбоку проявляется чья-то недовольная физия. Двигаю в неё локтем, физия убирается и, кажется, надолго. Впереди у неё визит к местному стоматологу и как минимум операция на челюсти.

— Как-то так! — кричу я. — Как-то так!

Рядом возникает небольшой вихрь, удаётся разглядеть Лукашина-старшего, который вертится юлой и машет сразу двумя шашками как вертолёт лопастями.

— Лукашин, ёрш твою медь! Не зацепи!

— Само собой, вашбродь! Не зачеплю! — на секунду останавливается он и вновь обращается в мини-смерч.

Его брат уже успел перекинуться в медведя, который с удовольствием крушит и рвёт на части недруга.

Коронный приём у него на загляденье: поймать очередного китайца, приподнять и опустить спиной на колено. Короче, хрусть и пополам!

Заварушка заканчивается так же стремительно, как и началась. Через несколько секунд мы понимаем, что остались одни на поле боя. Это если не считать тех китайцев, которым сегодня конкретно не повезло. Но вроде обошлось без трупов.

Двери в столовку заперты с той стороны, но Лукашин-младший выносит её на раз-два, приложившись волосатым плечом. Само собой, от обмундирования его снова остались лишь жалкие остатки.

Дальше нас ждёт баррикада из столов, шкафов, скамеек и прочей рухляди, выдававшей себя за мебель.

Откуда-то сверху на меня прыгает мелкая пигалица и пытается с дикими воплями вцепиться мне в глаза. Когти у неё длиной с велосипедную спицу, не представляю, как она обращается с ними в быту.

Церемониться с ней я не собираюсь, да и собственное зрение мне дорого, так что перехватываю на лету её выставленную лапу, слегка раскручиваю, чтобы придать скорость, и запузыриваю в окно.

Пигалица вылетает на улицу вместе с хлипкой оконной рамой.

Фанза двухэтажная. На первом собственно сама столовка, на втором нечто вроде «нумеров»: узенькие пенальчики-комнатушки, в которых ютятся и по сути спят на голом полу гости заведения.

Какими судьбами сюда занесло франтоватого Вержбицкого? Меня только от одного вида этой халупы подташнивает, а нашего шляхтича по идее должно выворачивать наизнанку…

Ага, вот и желающий ответить на мой ещё не высказанный вопрос!

Дом тряхнуло, в стене напротив образовался провал, а из него выглянула оскаленная звериная морда. Тигр-переросток преградил нам путь.

В его янтарных безумных глазах нет ничего человеческого, только бездна, ярость и… голод.

— Вержбицкий! Ты⁈ Давно не виделись, хороняка… — усмехаюсь я.

— Гордеев! Как ты меня нашёл? — в зверином обличии оборотню трудно даются человеческие слова, но разобрать, что он говорит возможно.

Теперь я ни капли не сомневаюсь — это точно Вержбицкий.

— Элементарно! — ухмыляюсь я. — Ты воняешь как скунс!

Револьвер пропал, остался где-то возле входа, искать времени не было, но у меня остается ещё один козырь — заговорённый клинок.

— Ну что, гадёныш! Готов сдохнуть по-настоящему⁈

В первый раз ему удалось обмануть меня, прикинувшись трупом. Больше этот номер у него не пройдёт.

Гигантская кошка грациозно опускается на задние лапы. Догадываюсь, что меня ждёт: сейчас тварь подбросит вверх подобно распрямившейся пружине.

Сжимаю клинок со всей силой. Её хватит, чтобы нашинковать оборотня, превратить в кровавый фарш.

Тигр открывает пасть. Как завороженный гляжу на огромные клыки, между которыми кнутом бьётся толстый красный язык.

Тварь издаёт оглушительный рёв.

Сейчас… Ну же…

Отталкивается задними лапами, устремляется вперёд, но в последний момент меняет траекторию прыжка, уходит немного правее, натыкается на стену, тут же перегруппировывается, мягко, как мячик, пружинит от неё и красивым прыжком огибает нас, оказавшись на спиной.

А потом… Потом оборотень исчезает.

С улицы раздаются крики, пальба.

Стремглав несёмся вниз, выскакиваем из фанзы.

Нашим глазам предстаёт не самое аппетитное зрелище: растерзанный жандарм. Тварь когтями буквально сорвала с него лицо, теперь вместо него какая-то каша из мяса и костей.

Неподалёку стоит Гиляровский. Ствол его револьвера дымится.

— Николай Михалыч, простите… Я… Я его упустил!

— Ничего, Владимир Алексеевич! Не надо себя винить! Уничтожим этого монстра в другой раз, — ободряюще произношу я.

— Полагаете, он будет? Этот другой раз…

— Обязательно.

Оставляю жандармов заниматься привычными делами: обыском помещений и допросом тех, кто не успел от нас смыться.

Находок много, включая несколько чемоданов с фальшивыми рублями, офицерский мундир с погонами капитана интендантской службы. Но больше всего Сухорукова заинтересовывают какие-то бумаги, найденные в логове оборотня.

Штабс-ротмистра аж трясёт.

— Могу полюбопытствовать, что в них? — бросаю взгляд на бумаги через его спину я.

Перед глазами какие-то иероглифы, так что прочесть при всё желании не могу.

Сухоруков поворачивается ко мне, сначала хмурится, но потом его взгляд проясняется, а губы растягиваются в улыбке.

— Пожалуй, вы заслужили получить ответ на ваш вопрос… Если я правильно понял, японцы готовили в Ляояне восстание против нас. Тут детальный план и список заговорщиков. Нам крупно повезло, Николай Михайлович… Ещё немного, и в городе бы началась резня… Я обязан доложить о находке господам Алексееву и Куропаткину!

[1] Лача — прозвание русских у китайцев на тот момент. Транслитерация санскритского слова «ракша» — «демоны, преследующие людей».

Глава 17

— Ваши высокопревосходительства, ротмистр Гордеев по вашему приказанию прибыл, — козыряю и одновременно щелкаю каблуками.

Наместник и командующий улыбаются в бороды.

На столе перед Куропаткиным сабля с золоченым эфесом и орден Святого Владимира с мечами.

— Николай Михалыч, не держите на меня зла, — лицо Куропаткина полно искреннего раскаяния, — Я был неправ, поддавшись мгновению гнева и заставив вас вернуть заслуженные награды. Мы с Евгением Алексеевичем убедились в вашей безусловной честности, мужестве и преданности государю. Они ваши, по праву.

— От всего сердца благодарю, — кажется, теперь понимаю, почему Куропаткина так любят простые солдаты и офицеры.

И с таким авторитетом просрать войну? Но это в моей истории Куропаткин сдал Ляоян, а потом и Мукден… Здесь же Ляоян остался за нами.

Чем черт не шутит?

— Не откажите старику в любезности…

— Да, ваше высокопревосходительство?

— Выпьете с нами чаю?

— Почту за честь.

В руках командующего звонит колокольчик. Тут же отворяется дверь, появляется адъютант Куропаткина с подносом.

— Голубчик, чаю на всех.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, — громко щёлкает каблуками адъютант.

Капитан ловко накрывает на стол.

Блаженно вдыхаю запах.

Ароматный цвета темного янтаря чай исходит паром в стаканах с серебряными подстаканниками, плошки с медом и каким-то темным вареньем, вазочка с сушками с маком, фарфоровая китайской работы сахарница с колотым кусковым сахаром, синеватым на сколах.

Адъютант исчезает за дверью.

Куропаткин делает приглашающий жест.

— Как говорится, чем бог послал…

Аккуратно, стараясь, не звякнуть ложечкой, мешаю горяченный чай. У отцов-командиров на мой счет явно какие-то свои планы, иначе просто вернули бы награды и… кру-угом, шаго-ом марш!

— Что думаете о нынешней кампании, ротмистр? — нарушает молчание Алексеев.

— Ваше…

— Мы здесь вне строя, так что давайте без чинов.

— Слушаюсь! Евгений Иванович, я простой офицер… Но, если, по-простому, то случившееся под Лаояном иначе, как победой не назовешь. И надлежит сделать все, от нас зависящее, чтобы этой победой открыть череду других побед и выиграть кампанию, поставив зарвавшихся японцев на место. Полагаю, сделать это непросто, но возможно.

Наместник смотрит на командующего с таким видом, словно высказывает ему, своему вечному сопернику, «вот, а я что говорил?»

Куропаткин считывает посыл. С громким хрустом ломается сушка в его сильных пальцах.

— Вы правы, мой друг, в настоящее время окончился первый, так сказать, подготовительный период войны. Вместе с ним окончился период наших тактических отступлений, и надо сознаться, некоторых неудач! — Курпопаткин вонзает взгляд в наместника, будто продолжая давний спор с Алексеевым, — Когда после дождей всё подсохнет, начнётся второй период — период наступления. А пока — антракт.

— Но японцы успеют укрепиться на новых позициях, пополнить свои поредевшие ряды. Создать резервы… Усилить давление на Порт-Артур, — удивляюсь я.

— Мы тоже не сидим на месте, ротмистр, — довольно сухо отвечает командующий. — У вас есть конкретные предложения?

— Ваш рейд по тылам противника, Николай Михалыч, на многих произвел впечатление, — вот и Алексеев вступил в разговор, — но, какими силами его повторить? От вашего эскадрона особого назначения осталась буквально горстка солдат.

— Эскадрон можно восстановить. Я, и большая часть моих уцелевших товарищей готовы с утра до ночи заниматься боевой учебой с новым личным составом. Но мы были бы гораздо эффективнее, если бы занимались разведкой и диверсиями, а не затыкали дырки в окопах! — в сердцах выкладываю я.

Куропаткин задумчиво барабанит пальцами по столу, он явно хотел резко мне возразить, но сдержался.

— Алексей Николаич, признаю, дырку в окопах своим эскадроном я затыкал по собственной инициативе. Мне казалось, того требует непосредственная оперативная обстановка и риск прорыва японцами наших позиций.

Да, похоже, именно это мое решение хотел мне только что поставить в упрек командующий.

— Зато, Алексей Николаич, — вмешивается вновь в разговор наместник, — благодаря самоуправству нашего героического ротмистра, удалось избежать столь опасаемого тобою Седана.

— Окружение нашей армии было бы катастрофой похлеще Седана.

— Тебе надо больше доверяться своим офицерам и рядовым.

Куропаткину есть что сказать, но пока он переходит на дипломатичный тон.

— Евгений Иваныч, давай оставим наши разногласия для разговора наедине. Зачем смущать нашего гостя?

Я, конечно, знал, что отношения между Куропаткиным и Алексеевым далеки от идеала, но, чтобы настолько…

Куропаткин поворачивается ко мне с любезной улыбкой.

— Думаю, ротмистр, что мы можем раскрыть вам наш план этой кампании…

— Говори за себя, Алексей Николаич, — Алексеев морщится, словно зажевав целиком лимон.

— Мы отдаем должное героизму наших солдат и офицеров, вашему личному мужеству Николай Михалыч, однако сражение под Ляояном не имеет решающего значения, и даже оставление наше армией этого города ничего не изменило бы в плане кампании. Ляоян — прекрасная позиция, но он — лишь одна из позиций и только.

— Позвольте, ваше высокопревосходительство?.. От лица, так сказать окопного офицера?

— Давайте, Николай Михалыч, — властно вмешивается в разговор наместник.

— Солдаты и офицеры вступали в эту войну с глубоким убеждением, что наша победа над японцами — лишь вопрос времени, — начинаю я.

— Верно, — с улыбкой замечает Куропаткин. — Я неизменно твержу: война должна кончиться только нашей победой, никто из нас ранее этой победы не попадет домой. И победа наша с подходом подкреплений несомненна.

— Плечо великовато, — разбавляю пафос его слов я.

— Что? — хмурится генерал.

— Позвольте, я на карте?

Куропаткин кивает, хотя и недоволен, что я уперся и не пляшу под его дудку.

— Пожалуйста…

— Благодарю, вас.

Подхожу к карте на стене. Показываю карандашом на однопутную нитку Транссиба.

— До центральных губерний России, откуда, собственно и идет снабжение фронта боеприпасами, вооружением и пополнениями, семь тысяч верст. При том, что через Байкал составы приходится перегонять паромами. А это время на загрузку и выгрузку. Это до полка в сутки. У японцев же до корейских портов пароходами всего ничего, и враг может доставлять к театру боевых действий по две — две с половиной дивизии.

— Наш флот в состоянии пресечь это! — вскидывается уже наместник.

— Почему же он до сих пор это не сделал?

Ох и попал я в больное место, желваки на скулах и Куропаткина, и Алексеева так и заходили.

— Эскадра Рожественского уже в пути, — гудит в бороду наместник, вступаясь за своих, флотских.

— А если её ждет неудача? У вас есть резервный план?

По тому, как побагровел Куропаткин, и засопел Алексеев, понимаю, что, изрядно перегнул палку. Надеюсь, дальше фронта не пошлют.

Алексеев прокашливается.

— Знаете, ротмистр, мне вас аттестовали, как большого оригинала… Но, чтобы настолько!

Похоже, пора линять, пока снова на губу не отправили. Привстаю, но меня останавливают.

— Николай Михалыч, — тон Куропаткина кажется спокойным и даже доброжелательным, хотя, мамой клянусь, за время нашего разговора он готов был меня пару раз растерзать в клочки за дерзость. — А как бы вы поступили на моем месте?

— Сколько накоплено резервов? В живой силе и боеприпасах? — вопросом на вопрос отвечаю я.

— Для решительного победного удара надобно полмиллиона солдат. Я готов отступать даже за Харбин для генерального сражения. Японцы растянут коммуникации, у них уже чувствуется усталость от войны. Они призвали в строй почти миллион — это предел их мобилизационных возможностей. А потеряли погибшими и ранеными около ста тысяч — это численность их армии мирного времени. Мы перевели многие письма из дома, найденные на убитых японцах. Там сплошные жалобы на тяготы войны для мирного населения — рост цен, налогов, в армию призывают призывников следующего, 1905 и даже 1906 года.

— При отступлении за Харбин японцы воодушевятся своими победами. Настроение же наших бойцов упадет до нуля. Армии нужна победа. Порт-Артуру нужна надежда. Победа нужна стране. Или вы полагаете, что Россия не несет тех же тягот войны в тылу, что и японцы, о которых вы, ваше высокопревосходительство, мне так красочно живописали?

Оба высокопревосходительства молчат, ожидая продолжения. Тем более, что на вопрос Куропаткина я пока так и не ответил.

— Я бы употребил время, оставленное природой (в распутицу наступать нельзя, вы совершенно правы), чтобы формировать несколько ударных кулаков, и как только установится благоприятная погода, устроить японцам тот самый Седан. Используя для этого наиболее мобильные части.

— И как вы добьётесь мобильности? Основной род войск у нас — пехота. Конные атаки на подготовленные позиции — безумие.

— Прорыв линии обороны осуществляется пехотой, господин генерал, а затем в прорыв вводятся мобильные части, конница при огневой поддержке тачанок. И эти соединения и осуществляют удары по тылам противника, сея панику и разрушения.

Повисает пауза.

Куропаткин так и сверлит меня взглядом. Молчит и Алексеев.

Гроза не случилась. Куропаткин усмехается.

— Николай Михалыч, — его тон сама любезность, — вы не думали об Академии Генерального штаба?

— Нет, ваше высокопревосходительство. Обещаю подумать после окончания войны.

— Что ж, ротмистр, благодарю за интересную беседу. Думаю, что и господин наместник со мной согласится.

Алексеев благосклонно кивает.

Дерзость моя прощена? Или оба их высокопревосходительства сочли нахального ротмистра забавной зверушкой? И потому меня не разжаловали в рядовые…

— Даю слово, вы получите пополнение в первую очередь. Сколько времени необходимо, чтобы восстановить эскадрон особого назначения?

— За неделю не обещаю, но за полтора месяца смогу довести новобранцев до нужных кондиций, — беру повышенные обязательства я.

На самом деле — этого мало, очень мало, но времени в обрез.

— Будут сложности, обращайтесь через моего адъютанта, я дам ему соответствующее распоряжение, — резюмирует Куропаткин.

Благодарю генералов и отбываю в госпиталь.

На улице льет как из ведра. Флаг над деревянным шпилем над домом командующего висит мокрой тряпкой, хоть отжимай. И в сухую-то погоду Ляоян не может похвастаться качеством уличного покрытия, а тут… под проливным дождем…

Улицы превратились в полноводные реки. Есть риск утонуть, передвигаясь без лодки. А до наших госпитальных бараков отсюда версты две.

Немногочисленные смельчаки передвигаются по делам, укрывшись под поднятыми крышами колясок местных рикш. Лишь китайцы месят грязь по своим китайским делам, словно дождь им не помеха. И на лицах такое выражение, будто это доставляет им неизъяснимое удовольствие.

Слава богу, японская армия, как и мы, в такой ливень не воюет.

— Гордеев! Ты? — знакомый голосина финско-шведского тролля прорывается сквозь струи дождя.

Верчу головой и не могу определить, откуда меня зовет Маннергейм.

— Сюда гляди! Левее!

Наконец вижу Карла Густава.

Он машет мне из тарантаса одного из босоногих китайских рикш.

Маннергейм тычет своего человека-коня в плечо, показывая знаками, чтобы тот подкатил ко мне.

Через пару мгновений коляска рикши останавливается рядом.

— Запрыгивай!

Не стоит отказываться от дружеского приглашения, тем более, когда сверху разверзлись хляби небесные.

Бочком втискиваюсь на сиденье, большая часть которого занята немалым телом тролля.

От рикши ощутимо разит крепкой смесью черемши, пота и соевого масла.

— Откуда, Николай Михалыч?

— От командующего. Вернули орден и наградное оружие. А ты, Карл Густавыч?

— С передовой.

— И как там?

Он усмехается.

— Потоп. Не до войны. Дороги размыты. Вместо них теперь горные бурные речки, а вместо долин — озера.

— Как думаешь, надолго затишье?

— А пока не просохнет. Или не подморозит.

— Ну, до морозов еще не близко, — прикидываю я.

Несмотря на дождь, солнце жарит сквозь тучи, градусов двадцать, при местной влажности, ничего хорошего, как в турецкой бане.

— Отметим встречу?

— Охотно.

Маннергейм с диким акцентом на китайском велит вознице везти нас к вокзалу, а для пущей доходчивости повторяет маршрут по-русски. Впрочем, до вокзала рукой подать.

Пересекаем грязи и хляби, колеса порой погружаются в лужи по самые ступицы. Но рикшу это не смущает, похоже, грязь — пятая китайская стихия, и китайцы ее просто обожают.

Карл Густавыч щедро сыплет мелочь в ладонь желтолицего человека-коня. Тот низко кланяется и благодарит.

Высаживаемся на деревянные мостки у вокзала, входим внутрь. Большая часть невысокого и длинного строения станции, как я уже отметил во время своей роковой встречи с Соколово-Струниным, занята буфетной залой.

И только поездам до одного места на ливень. Словно гигантские металлические киты, исходящие паром, пыхтят они, блестя черными мокрыми боками, переговариваются между собой басовитыми резкими или протяжными гудками, громыхают сцепками вагонов приходящие и уходящие составы.

Мы в здании вокзала.

Буфет гудит, словно растревоженный улей. Заняты все столики и даже места за буфетной стойкой. Офицеры вех чинов от прапорщика только призванного из запаса и до полковника толкутся здесь: и тыловые, и фронтовые, благо затишье позволяет увольнительные с передовой для господ офицеров.

Нетрезвый и горячечный смех, обрывки острот и сплетен доносятся до нас с Маннергеймом из-за отвратительно сервированных столиков, салфетки на которых больше напоминают солдатские портянки.

Тролль морщится.

— И это офицеры?

— Что ты хочешь, многие из них ежедневно ходят рядом со смертью. Жить с этой мыслью тяжело, вот и пытаются забыться.

— Пожалуй, ты прав, Николай Михалыч. Но, где мы с тобой сможем спокойно поговорить? Здесь и себя-то с трудом слышишь, не то, что собеседника.

— А вот сюда, — я толкаю малоприметную дверь в «столовку» графа Игнатьева.

Входим.

Какой разительный контраст в сравнении с только что покинутым буфетом.

Слава богу, с местами проблем не возникает: тут не столь многолюдно.

Заказываем от души: отварного языка с хреном и малосольную красную рыбу на закуску, луковый суп и бульон консоме с крохотными «на один укус»' пирожками с капустой, а на горячее — бефстроганов и бараний бок с гречневой кашей. Взяли и графинчик '«Смирновской».

Какой дружеский обед без стопочки «хлебного вина»?

Барон наслышан о моих последних приключениях, не чокаясь, выпиваем за павших боевых товарищей.

— Не страшно погибнуть в отчаянном бою в полной отдаче всех сил для победы. Страшно погибнуть, друг мой, по глупости… Слыхал ли ты, к примеру, о гибели Сергея Третьякова, штабс-ротмистра Гродненского гусарского полка?

Я отрицательно качаю головой.

— А меж тем он блестящий спортсмен, известный в обеих столицах. На фронт попросился добровольцем.

С сожалением развожу руками:

— Увы, не довелось.

Барон со вкусом наворачивает нежный язык, тающий во рту.

— Сергей Васильевич, даром, что спортсмен, а был близорук. Через это и пострадал. Он перед началом Ляоянского дела отправился на рекогносцировку со своим вестовым в близлежащую деревню. И наткнулся там на передовой японский отряд. Исключительно, по собственной близорукости. Вестовой первым заметил, что перед ними враг и успел предупредить Третьякова. Они повернули, чтобы скакать прочь, но японцы дали по ним вслед залп. Штабс-ротмистра убило на месте. Тяжелораненый вестовой сумел вернуться к своим и рассказать в подробностях о гибели командира, а затем сам умер от ран.

— Судьба — индейка…

А что тут еще скажешь?

Оба вздыхаем.

Маннергейм прищуривается:

— Никола Михалыч, сколько тебе потребно на восстановление твоего эскадрона?

И тот туда же!

— Отвечу тебе, как ответил Куропаткину несколькими часами ранее, — полтора месяца напряженной учёбы и боевого слаживания.

— Стало быть, к началу ноября уложишься?

— Уложусь. Тем более Куропаткин обещал всяческое содействие. А к чему интересуешься?

— Есть план ударить в начале ноября по противнику и попытаться деблокировать Порт-Артур, — понижает голос тролль.

— Ух ты… А командующий с наместником в курсе?

— Куропаткин пока нет. А Алексеев одобрил идею в целом.

Оглядываюсь по сторонам.

Иностранных военных агентов в «столовке» нет. Сам Игнатьев со своим помощником-поваренком кашеварит у плиты.

Наклоняюсь ближе к Маннергейму и задаю вопрос:

— Задействованные силы и основное направление удара?

— Сборный кавалерийский отряд. С бору по сосенке. Семь десятков казачьих сотен и эскадронов, пять конно-охотничьих команд, два десятка орудий и десяток твоих «тачанок». Основной удар вдоль железной дороги от Ляояна до Порт-Артура.

— А если добавить к этому отряду бронепоезд?

— Что⁈ — недоумённо хлопает глазами тролль.

Глава 18

— Что⁈

Я выдерживаю театральную паузу, прежде чем выпалить снова:

— Бронепоезд.

Куропаткин смотрит на меня, как на безумца.

Хорошо, что в кабинете командующего я не один. Здесь Ванновский, Маннергейм, Николов и мой комполка персидский принц Али Кули Мирза.

— Бронепоезд, блиндированный стальными плитами, пулеметами, орудиями. Этакий сухопутный броненосец. Средство быстрой доставки огневой мощи в любое место, где есть рельсы и шпалы. А также некоторое количество вооруженных бойцов, способных защитить бронепоезд от возможных действий противника.

— Например, от попыток врага разобрать путь?

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

В остром уме командующему не откажешь. Куропаткин в глубокой задумчивости теребит бороду.

— До сих пор, ваше высокопревосходительство, новшества ротмистра Гордеева исправно срабатывали. И с пулеметными тачанками, и мино- и гранатометами. У Николая Михайловича удивительным образом устроена голова, — Ванновский вписывается за меня по полной.

— Я заметил, — сарказм в голосе командующего так и сквозит.

Виновато развожу руками. Дескать, ну что поделаешь… Не для себя стараюсь.

Куропаткин продолжает абсолютно нормальным и деловым тоном:

— Можете представить, как он выглядит, этот ваш сухопутный броненосец на рельсах?

Само собой, я тут отнюдь не с пустыми руками.

— Извольте, — разворачиваю несколько листов ватмана, креплю их к стойкам.

Художник из меня еще тот, равно, как и чертежник, но друзья помогли. Особенно Кузьма. У ординарца оказалась верная рука и точный глаз.Именно он и сумел претворить мои описания в довольно внятные чертежи.

И вот теперь командующий внимательно рассматривает угловатые «черепахи» трех вариантов компоновки бронепоезда: с головным расположением паровоза, с хвостовым и с расположением паровоза в середине бронированного состава. И еще отдельно рисунок бронедрезины с пулеметным или легким пушечным вооружением.

Гулять так гулять!

Ждём высочайшей реакции.

Куропаткин хмыкает.

— А такая угловатая, скошенная форма вагонов зачем?

Для него это пока непривычно.

— Будет создавать для пуль и нарядов эффект рикошета, уменьшая их пробивную способность.

— Вооружение?

— Головная и хвостовая бронеплощадки — по две легкие пушки и по три пулемета, один из которых — курсовой, а два — боковых, две тяжелых бронеплощадки — по одной тяжелой пушке и по четыре пулемета, по паре с каждой стороны. Плюс ручное стрелковое оружие экипажа — карабины и ручные пулеметы. Стрельба ведется через стрелковые бойницы в боковых стенках броневагонов.

Куропаткин поворачивается к Ванновскому.

— Сергей Петрович, что скажете?

— Ваше высокопревосходительство, идея, если разобраться, не так и нова. Австрияки стали бронировать вагоны ещё в 1848-м, когда восставшие венгры подошли к самой Вене. Пушки на железнодорожные платформы впервые поставили в Северо-Американских Соединенных Штатах, когда северяне воевали южанами против рабства. Наш с вами, кстати, соотечественник отличился — полковник Турчанинов Иван Васильич.

Куропаткин недовольно морщится при упоминании Турчанинова. Интересно, с чего бы это?[1]

Ванновский делает вид, что не замечает реакции командующего на фамилию безвестного мне полковника Турчанинова и продолжает.

— Поезда с защищенными вагонами и артиллерийскими платформами использовали британцы в Южной Африке во время недавней бурской кампании, на которой ротмистр Гордеев участвовал добровольцем на стороне буров. Правда, защита составов носила импровизированный характер, вагоны обшивались снаружи обычным железом, а платформы с артиллерией укреплялись надстройками из шпал и поверх также обшивались железом.

А вот тут Куропаткин бросает на меня одобрительный взгляд. Похоже, генерал сочувствовал бурам в их борьбе с англичанами.

— И что — британская придумка оказалась эффективной?

А хрен его знает…

Я-то идею бронепоездов взял из будущего, а тут оно вона как… Всё придумано до меня и без меня.

Мысленно чешу в затылке.

— Так точно, ваше высокопревосходительство. Они оказались очень эффективны в установлении контроля над бурскими республиками вдоль линий железных дорог и в борьбе с партизанской тактикой буров.

— А ли противник разрушит железнодорожные пути? Ваша придумка, ротмистр, станет совершенно бесполезной, — верно подмечает Куропаткин.

— На этот случай в штат бронепоезда входит ремонтная бригада и запас рельсов и шпал для срочного восстановления пути.

Куропаткин выглядит крайне заинтересованным, но столь мешающая ему в нынешней военной кампании осторожность, дает знать.

— Хорошо, Николай Михалыч, нам необходимо время, чтобы обдумать всесторонне вашу новаторскую идею. Обсудить со специалистами… Дадим ответ в ближайшее время, а пока занимайтесь восстановлением вашего эскадрона особого назначения.

Приказано заниматься — занимаюсь.

Пополнение бравое, и, как и при создании эскадрона, сборная солянка.

Есть и казаки, и обычные необученные новобранцы, и вольноопределяющиеся и добровольцы. Среди них несколько офицеров: прапоров и подпоручиков, в основном, из Читинского казачьего полка — сослуживцы Скоропадского.

Мой однорукий начштаба оказывается провёл необходимую агитацию: «держись ротмистра Гордеева, в его особом эскадроне на всех подвигов хватит».

Так что на должности командиров взводов даже конкуренция возникла.

Ситуация уникальная: на унтер-офицерских должностях пара младших офицеров, а командир конно-пулеметного взвода (тачанки) — вахмистр[2] Буденный.

Впрочем, и командир пулемётного взвода прапорщик Оленев — и.о. До возвращения в строй боцманата Жалдырина.

Военно-морской гуру пулеметного дела все еще идёт в госпитале на поправку.

По итогам нашего геройствования у Лаояна мои герои-пулеметчики стали унтерами, причем сразу скакнули через несколько ступеней.

Кроме Жалдырина в госпитале до сих пор наше Лихо Одноглазое — Лявон Горощеня. Он тоже получил унтера в довесок к «Георгию».

Для начала прогоняю все пополнение, включая господ вольноопределяющихся и офицеров, через полосу препятствий.

По итогам со «старичками»-ветеранами эскадрона разбиваем новичков на группы по уровням физ и стрелковой подготовки.

Те, кто половчее и побыстрее — подтягивают остальных до своих кондиций.

Параллельно распределяю народ по взводам и начинаю с ними учебы по специализациям: навыки полевой разведки и диверсионного дела, минно-взрывные хитрости, маскировка, устройство ловушек и засад, взятие языков, допрос и экспресс-допрос в условиях ограниченного времени, подача и система тайных сигналов: птичий свист, разноцветные дымы и ракеты, стрелковая подготовка по всем видам доступного нам ручного отечественного и трофейного оружия, базовые знания и навыки по стрельбе из пулеметов, минометов и ручных гранатометов. В бою всё может пригодиться.

Отдельно, как и в первом составе эскадрона, решаю повышать грамотность личного состава.

Обучение по тому же принципу: грамотные подтягивают остальных до своего уровня. Учёба идет по отделениям.

Особая надежда на господ офицеров и вольноперов. Эти-то грамотные поголовно.

Я к преподаванию и Гиляровского привлек. Не пропадать же такому ценному специалисту! Он у меня не только грамоте новобранцев учит, но и борьбе и некоторым разведхитростям. Недаром дядя Гиляй в молодости успел побывать «охотником»[3] на русско-турецкой за освобождение Болгарии.

С Соней приходится выдержать целую баталию.

Берегиня, во что бы то ни стало, хочет получить те же физические навыки, что и остальные бойцы.

— Соня, дорогая, но зачем? — аккуратно интересуюсь я.

— Что за идиотский вопрос, Николя? — вскидывается она. — А как я с вами в рейды буду ходить? Не желаю быть обузой остальным бойцам.

— Софья Александровна, ну какие рейды? Ты даже не представляешь, насколько это тяжело и опасно.

— Представляю, — кивает она.

Судя по её бойкому виду у неё давно запасены аргументы на этот случай.

— Потому и прошу вас, Николай Михалыч, подтянуть меня по физической подготовке, — почти по-уставному чеканит она. — Кто вас и ваших бойцов будет перевязывать и раны обрабатывать, если не штатный санинструктор?

На эти резоны у меня тоже в загашнике лежат домашние заготовки.

— Подготовишь в каждом взводе по паре бойцов, чтобы умели обработать и перевязать рану, наложить шину при переломе, остановить понос, желательно, подручными средствами, сбить лихорадку… Сама останешься в тылу. В наших рейдах девушкам не место.

— Это мы еще посмотрим, господин ротмистр. Бойцов сама отберу и подготовлю, но бег, стрельбу и прочие ваши мужские ремёсла освою. Так что, извольте не препятствовать.

Соня стоит передо мной — руки в боки, глаза сверкают, раскраснелась. Упрямая прядь волос выбилась из аккуратной прически…

Так бы и расцеловал. Но… не здесь и не сейчас.

— Идёт. С завтрашнего дня — изволь на занятия. Только не в платье. Обмундирование установленного образца: гимнастерка, брюки, сапоги.

— Есть, господин ротмистр, — довольная, как тридцать три китайца, что уломала меня и добилась своего.

Ну, это мы еще поглядим, когда она запищит от нагрузок. Сама будет не рада, что втянула меня в эту авантюру.

— И еще условие…

Соня морщит носик, но не спорит. А ну как передумаю?

— Займешься с Буденным французским. Лично буду проверять.

— Хорошо.

Заодно и сам попробую освоить французский. А то настоящий хозяин тела этот язык более или менее знал, а у меня только американский английский в ходу, да и то начала двадцать первого века другого, хоть и похожего мира.

Небеса маньчжурские льют как из ведра. Ляоян, позиции, все окрестности — одна большая грязевая лужа.

Боевые действия замерли, но у нашей стороны преимущество: по «чугунке» продолжают прибывать в Ляоян подкрепления, оружие и боеприпасы.

У японцев подвоз подкреплений и военного снаряжения обычно идет по обычным дорогам, сеть которых военно-инженерная служба противника изрядно расширила за время боевых действий и дотянула до линии фронта. А ими-то муссоны, пришедшие с Желтого моря, и не дают японцам воспользоваться.

Разведка наша говорит что-то неопределенное. То ли японцы откатились на предыдущие подготовленные позиции и накапливают там силы для нового наступления, когда дожди закончатся и земля просохнет, то ли в грязи строят новую линию укреплений вместо захваченных нами у Ляояна позиций.

В первое верится больше, чем во второе.

Эх, самому бы сползать за «ленточку», с ребятками поводить жалом, заодно обкатать их на реальной боевой задаче. Но в такую распутицу…

Хотя, чем черт не шутит, пока большие командиры решают вопрос по моей идее бронепоезда, можно и сгонять, пощупать врага за вымя.

Для занятий на свежем воздухе погода тоже не айс.

Жабр ни у меня, ни у моих бойцов пока не отросло.

Проблема решилась просто. Достаточно было лишь проявить немного смекалки.

Для складирования прибывающего по железке вооружения и боеприпасов рядом со станцией строятся пакгаузы.

Кем строятся? Да нами — боевыми и тыловыми частями. Объявлен специальный наряд на строительство складских помещений.

Обрисовал ситуацию полковому командиру Али Кули Мирзе, он дал добро.

И мы из казенных стройматериалов в свободное время соорудили для себя крытый зал для занятий и тир.

Впрочем, обкатку плохой погодой бойцам (и себе тоже) я все-таки устроил.

Гонял людей взводами, и сразу после занятий, мокрых и грязных солдат и офицеров, отправлял в жарко натопленную баню — отогреваться, отмываться и отстирываться.

Слава богу, обошлось без серьёзных простуд. Не без Сониной помощи, само собой.

— Вольноопределяющаяся Серебрякова, на исходную! — командую Соне (ах, до чего же она хороша в подогнанной по фигуре гимнастёрке! Волосы убраны под тщательно повязанную косынку с красным крестом).

— Господин ротмистр, дозвольте не одной проходить полосу препятствий. Без соперника — не то.

Вот чертовка… И что делать?

Формально права — соперник нужен для понимания собственной скорости. Но вот кого поставить?

Неподготовленного?.. Поймёт и обидится.

Подготовленного?.. Решит, что нарочно издеваюсь.

И тут в голову приходит идея.

— Господин есаул! — поворачиваюсь к Скоропадскому, — соблаговолите выступить судьей.

Протягиваю ему секундомер, снимаю ремень и портупею.

— Софья Александровна, вас не смутит, если вашим соперником на полосе препятствий стану я? Я еще не до конца оправился после контузии, так что…

— Не смутит, — Соня упрямо вскидывает подбородок.

И уже тише, глядя мне в глаза:

— Глупое решение, Николя.

— А-а?..

Но она уже на стартовой позиции.

Встаю рядом.

Ну, держитесь, мадмуазель Серебрякова.

— Старт!!! — Скоропадский дает отмашку.

Рву с места. Сонечка, на удивление, не отстает. Ну, как… на полтора-два корпуса я ее обхожу, но оторваться не могу.

Впереди — бревно.

Забегаю на него по наклонному бревнышку, бегу по основному, балансируя. Не оглядываться, только не оглядываться на соперницу, иначе свалиться мне вниз на опилки, которыми густо посыпана утрамбованная земля-пол в нашем «спортзале».

Спрыгиваю с бревна вниз. Теперь можно коротко и оглянуться — Соня почти нагоняет.

Ускоряюсь.

Впереди «забор».

Подпрыгиваю, цепляясь за край, подтягиваюсь. Наваливаюсь животом на верхнюю кромку, переваливаясь через препятствие, и спрыгиваю вниз. На две секунды позже спрыгивает с забора и Соня.

Лабиринт проходим почти вровень. У меня в активе всего полкорпуса.

Впереди «разрушенный мост».

Руки и ноги перебирают ступени вертикальной лестницы. Я наверху, на горизонтальном брусе. Бегу по нему. Перепрыгиваю разрыв.

Ноги приземляются на следующий горизонтальный брус.

Треск дерева, брус кренится подо мной, и я лечу на землю с высоты человеческого роста.

Хочу сгруппироваться, но тут резкая боль и хруст в подвернувшейся ноге.

Твою мать!

Пытаюсь встать. Забывшись, опираюсь на поврежденную ногу, и проваливаюсь во тьму. Боль в ноге такая, что организм просто выключается.

Тьму прошибает резкий, выворачивающий наружу запах.

Открываю глаза.

Меня поддерживают братья Лукашины, так что я полусижу — полулежу на земле. Сапог с пострадавшей ноги стащен, портянка размотана. Лодыжка опухает прямо на глазах.

Взволнованная, но очень собранная Соня держит у моего носа ватку с нашатырным спиртом.

— Пальцами можешь пошевелить?

Шевелю пальцами на руке. Это ирония и сарказм, если что. Надо же немного потроллить берегиню.

— Дурак. На ноге!

Пытаюсь… и, кажется, могу.

Соня бережно ощупывает мою пострадавшую лодыжку. Одной рукой берется за пятку, второй — за голень.

Знаю, что сейчас будет, мысленно готовлюсь.

Слегка поворачивает и резко дергает.

В глазах снова темнеет от боли. Но на этот раз обходится, сознания не теряю.

— Мою сумку! Живо! — командует она.

Младший Лукашин исчезает и тут же возвращается через несколько мгновений с санитарной сумкой берегини.

Пока Соня крепко бинтует мою травмированную конечность, выворачиваю голову на «разрушенный мост», с которого я так неудачно сверзился.

Опора подломилась у самой земли. Даже отсюда видно, что внутри бревно прогнило, а снаружи казалось вполне нормальным…

Твари интендантские. Прав был Суворов — вешать их, зарвавшихся уродов.

— Господин ротмистр?

Поднимаю голову — к нам приближается щеголеватый адъютант Куропаткина.

— Слушаю вас.

— Николай Михалыч, командующий хочет вас немедленно видеть. По вашему проекту блиндированного поезда…

[1] Шейнин/Гордеев просто не знал историю Ивана Васильевича Турчанинова, больше известного в США, как Джона Бэзила Турчина. Блестящий офицер, участник подавления Венгерской революции, где видимо и подсмотрел идею бронепоездов, добровольцем пошел на Крымскую войну, хотя уж делал к тому моменту карьеру в Генштабе, лично был знаком с Николаем Первым и Александром Вторым, начальник штаба корпуса, расквартированного в Царстве Польском. И в то ж время убеждённый противник крепостного права и частый корреспондент Герцена. В 1856 году полковник Турчанинов едет в Мариенбад с молодой женой для лечения на водах. И неожиданно становится невозвращенцем, эмигрируя в США. Там стал инженером-топографом в Чикаго, свёл знакомство с Авраамом Линкольном. С началом Гражданской войны в США вступил в армию Северян, стал командиром 21-го пехотного полка, сделав свой полк одной из лучших боевых частей, затем возглавил 8 бригаду дивизии Митчела. Стал бригадным генералом. Считался одним из самых талантливых командиров армии Северян. Впрочем, Турчанинов лишь использовал железнодорожные платформы для быстрой доставки пушек на линию фронта, платформы с пушками не бронировались.

[2] Прапорщики в Русской императорской армии — первый офицерский чин

[3] Напомним, что «охотниками» в те времена звались добровольцы-разведчики.

Глава 19

— Явился по вашему приказу, ваше высокопревосходительство!

Судя по насупившемуся виду, командующий встал сегодня не с той ноги.

Почему в голову приходит именно эта фраза? Ларчик открывается просто: у кого чего болит, тот о том и говорит.

— Извольте объясниться, господин ротмистр! — внезапно заявляет Куропаткин.

Ошеломлённо соображаю по какому поводу на меня катят бочку. Официально вызывали насчёт моей придумки с бронепоездом.

Суворов не переваривал «немогузнаек», но генерал Куропаткин до уровня легендарного полководца не дотягивает, потому смело заявляю:

— Не могу знать о чём речь, ваше высокопревосходительство!

— Неужели⁈ Как тогда прикажете понимать телеграмму от великого князя Николая Николаевича, в которой тот настоятельно просил меня принять живое участие в проекте ротмистра Гордеева.

Вопросы сыпятся градом:

— Кто вам разрешил прыгать через голову непосредственного начальника⁈ Забыли про субординацию⁈

Кхм… Сюрприз… Причём, ну очень приятный. Никник — фигура крайне влиятельная, его просьба равносильна приказу.

Есть, конечно, один деликатный момент: у Николая Николаевича давние тёрки с Алексеевым. И это может сыграть против меня. Узнав, что я теперь вроде как протеже великого князя, наместник может закусить удила и начнёт ставить палки в колёса.

Остаётся надеяться на его здравомыслие. В такое время не до личных дрязг.

— Ваше высокопревосходительство, я крайне польщён вниманием к моему проекту со стороны великого князя, но вы же прекрасно знаете: я — обычный офицер из незнатной семьи. Ни у меня, ни у всей нашей фамилии нет таких связей. И мне бы в голову не пришло нарушать субординацию в подобных делах, — признаюсь я.

Куропаткин окидывает меня пытливым взглядом.

— Что ж… Я склонен верить вам и, кажется, догадываюсь откуда ветер дует.

У меня тоже есть подозрения. Зуб даю — не обошлось без финского (впрочем, какого финского — нашего, русского!) тролля и Ванновского. В отличие от меня они вращались в высшем свете и знают, к кому можно подкатить. Интересно, оба накапали на мозги великого князя или кто-то один?

При случае обязательно поинтересуюсь.

Куропаткин успокаивается, видя, что я под него не копаю и рычагов влияния у меня нет.

— Давайте обсудим ваш проект в спокойной обстановке.

— Как прикажете!

Мне предлагают сесть. С радостью опускаюсь на стул. Больная нога даёт о себе знать.

Генерал продолжает:

— Я нахожу ваше начинание полезным.

— Рад это слышать, ваше высокопревосходительство.

Он пропускает мои слова мимо ушей.

— Но пока всё, что вы мне представили — это набросок, эскиз, а для дальнейшей работы необходимы документы, чертежи, расчёты… Вы ведь не инженер-путеец, ротмистр?

— Так точно, не инженер, — признаю очевидное я.

— Тогда вы примите мою правоту: необходим специалист, хорошо разбирающийся в подобных вопросах.

Он прав на все сто. Одно дело — накидать карандашные наброски, совсем другое — разработать техническую документацию, подготовить чертежи, произвести детальные расчёты.

Я сам много размышлял над этим. Моего образования тут точно не хватит. Максимум — могу подкинуть пару идей и некоторыми послезнаниями.

— И, кажется, я вам такого нашёл, — улыбается Куропаткин. — Я связался с управляющим КВЖД генерал-майором Хорватом. Дмитрий Леонидович сосватал мне подполковника Колобова. Скоро я вас с ним познакомлю. Он сегодня прибыл из Харбина и должен появиться в моём кабинете с минуты на минуту.

Подполковник Михаил Викторович Колобов оказывается стройным усачом лет сорока. У него идеальная выправка, брови на взлёт и куча обязанностей: он одновременно командует 2-м Заамурским железнодорожным батальоном и военным отделом пограничное стражей КВЖД.

А самое главное — за плечами подполковника Николаевская инженерная академия. То, что доктор прописал.

Мои наброски он ещё не видел, потому с интересом выслушивает мой рассказ. И с каждым моим наброском глаза его разгораются всё сильнее и сильнее.

— Что скажете, Михаил Викторович? Каков будет ваш инженерный вердикт? — спрашивает Куропаткин, после того, как я отстрелялся и ответил на кучу вопросов подполковника.

— Признаюсь, честно, у меня самого возникали мысли на сей счёт, но они были чересчур общими и расплывчатыми, — задумчиво произносит Колобов. — Сама по себе задумка бронированного состава не нова, но господин ротмистр зашёл дальше всех и смог выбрать самые удачные идеи. Пока что проект крайне сырой и недоработанный, но если мне предложат принять в нём посильное участие — сочту за честь!

— Отлично! — как ребёнок радуется Куропаткин. — Сколько времени понадобится на проработку документации и составление сметы?

— Мы будем строить только один состав? — мыслит в правильном направлении Колобов.

— Пока, в порядке эксперимента, один. Но если проект проявит себя и будет признан удачным, поставим это на поток, — сообщает генерал.

— В таком случае мы с господином ротмистром предоставим всё необходимое через неделю, — излишне оптимистично заявляет подполковник.

— Три дня! — категорично произносит Куропаткин. — Время не терпит, господа. И да, прошу при составлении сметы учесть, что казна у нас не бездонная. Постарайтесь не нанести ей серьёзный урон.

Он смотрит на меня:

— Господин ротмистр! На эти три дня освобождаю вас от командования вашим эскадроном. Вы временно прикомандировываетесь в моё личное распоряжения. Надеюсь, у вас есть хороший заместитель?

— Так точно! — киваю я.

При штабе командующего для нас с огромным трудом находят крохотное помещение. Поскольку работы впереди много, жить и спать приходится там же.

С Михаилом Дмитриевичем у нас сразу складываются отличные отношения. Он настоящий фанатик железной дороги, вдобавок у него светлый ум. Работать с ним одно удовольствием.

Единственные разногласия между нами возникают на предмет облика будущего блиндированного состава. Колобов испытывает неистребимую тягу к округлым футуристическим формам, рисует даже не бронепоезд — не то космический корабль, не то подводная лодка на рельсах в форме вытянутой сигары, с летающими тарелками вместо башен.

Мне же по душе рубленный, прямоугольный дизайн, победивший в ходе технологической гонки. Да, проект Колобова смотрится круто, радует глаз, но мы стеснены в средствах, вдобавок произвести бронепоезд надо в самые сжатые сроки, а в идеале потом и масштабировать в большом количестве на всю страну.

Так что пусть лучше сердито, колхозно, зато дёшево.

Строить состав предполагается в Харбине, в отличие от Ляояна там есть всё, что нам нужно: механический цех, кузнечно-литейный, вагонно-пассажирский, вагонно-товарный…

Вагоны, само собой, будем строить с нуля. Идея обшить листами железа обычные «теплушки» или пассажирские, отвергается сходу. Понятно, что нужно кроить, но точно не здесь.

В дополнение Колобов предлагает ещё изготовить и бронедрезину: она пригодится для разведки путей перед бронепоездом. Японцы не дураки, могут подстроить впереди какую-нибудь пакость. В принципе, бронедрезина может действовать и отдельно от бронепоезда. Например, для охраны железнодорожных путей.

— Вы видели мой проект? — прерываю я наконец его горячую речь. — Я предлагал командующему не только бронепоезд, но и бронедрезину.

Колобов отрицательно мотает головой:

— Нет, мне передали только ваш проект бронепоезда. Идея бронедрезины мне пришла в голову независимо от вас.

— Вот видите, у умных людей мысли сходятся.

— Как назовем бронедрезину?

Колобов ненадолго задумывается, уголки его усов опускаются.

— Анчутка! — выпаливает он.

— Анчутка[1]⁈ Хм… Пусть будет так, назло нашим врагам.

В качестве локомотива выбираем самый массовый паровоз — «овечку», причём Колобов обещал подогнать улучшенный вариант[2], который начали производить совсем недавно. Один из таких паровозов только-только появился на Харбине, по сути на нём ещё даже муха… не садилась.

— Начальство пойдёт нам навстречу! — убеждённо говорит Михаил Дмитриевич.

— Дай бог! — вздыхаю я.

В моменты отдыха он рассказывает о себе, про то, как учился сначала в кадетском корпусе, откуда выпустился в Николаевское инженерное училище, а уже там за отличную учёбу получил направление в Николаевскую инженерную академию, которую закончил с отличием, получив штабс-капитана.

Вместе с семьёй живёт в Харбине, дочке Тамаре уже пять. Она любит ездить с папой на осмотр станций, и уже успела выучить, что в буфете станции Дуйциньшань самые вкусные блинчатые пирожки, на станции Аньда — свежайшие молочные продукты, на Цицикар — сахарные арбузы, на Чжаланьтунь — наваристые борщи.

Ну, а пиво (это уже для папы) нужно покупать на Восточной линии.

Мы много работаем и почти не спим. Пьём кофе литрами.

Наши глаза покраснели, в голове шум, отчаянно зеваем, но не сдаёмся.

Для нас очень важен результат.

У меня давнее предубеждение: если что-то хорошо начинается — жди проблем.

И они не заставляют себя ждать на этапе согласования сметы.

Прежде чем показать её Куропаткину, приходится идти в управление полевого главного контролёра при штабе главнокомандующего.

Колобов приводит в порядок чертежи, не хочу отвлекать его от этого важного дела и прихожу туда в гордом одиночестве.

Пока жду назначенного часа, становлюсь свидетелем не самых приятных бесед. Парочка полковых каптенармусов жалуется, что не может получить зимнее обмундирование: оказывается, его попросту нет, в лучшем случае на складах могут предложить убитые в хлам полушубки и валенки, которые разваливаются на ногах.

Мысленно матерюсь про себя. Одна тыловая гнида подсунула нам гнилые брёвна, в итоге до сих пор прихрамываю, а целая свора планирует обморозить всю армию.

Меня вызывают к полковнику Султанову — заместителю главного полевого контролёра.

Он больше похож на бухгалтера, чем на офицера: бесцветные глаза за толстыми линзами очков, расплывшаяся фигура, двойной подбородок.

— Что тут у вас? Показывайте…

Кладу перед ним ведомости.

Султанов погружается в изучение, задумчиво погрызывая кончик карандаша.

Я сижу напротив. Заняться пока всё равно нечем, вопросов Султанов не задаёт, поэтому развлекаюсь, наблюдая за его действиями.

Время от времени толстые пальцы полковника щёлкают костяшками счётов, затем он хмурится и начинает ещё интенсивнее грызть несчастный карандаш.

Пару раз издаёт странные звуки, громко вздыхает и говорит в пустоту:

— Так-так… значит…

У меня миллион дел и все они одинаково важные, но приходится терпеть и ждать. Без финансирования проект обречён.

Султанов откидывается на спинку кресла, убирает измочаленный карандаш, смотрит на меня.

— Что ж, работа действительно проделана на славу.

— Благодарю вас, господин полковник.

— Рано благодарите, ротмистр. Нужно уладить кое-какие формальности.

Он пишет что-то на бумажном листке и пододвигает мне.

Читаю, что там написано, и удивлённо вскидываю голову.

— Пять процентов? Что это значит, господин полковник?

Султанов щерится. У него гнилые зубы и пахнет изо рта отнюдь не фиалками.

— Ровным счётом то, что вы прочитали. Моя доля — пять процентов от суммы. Не меньше!

— В смысле? — напрягаюсь я. — Мы не закладывали в смету непредвиденных расходов. У нас каждая копейка на счёту…

Полковник фыркает.

— Ваше горе поправимое. Сколько вы планируете закупить стального листа? Давайте слегка увеличим вес, пудов эдак на…

— Полковник… — прерываю я.

— В чём дело, ротмистр⁈ — продолжает улыбаться Султанов. — Уверяю вас, если прислушаетесь к моим советам, тоже не останетесь в накладе.

— Да, но ведь сейчас война! — закипаю я.

— И что с того? Разве война может помешать сколотить на этом небольшой капиталец? Не стройте из себя беременную институтку. Все берут…

— Не все!

Достаю из кобуры револьвер, прокручиваю барабан.

Полковник бледнеет.

— Ротмистр… Вы с ума сошли? Немедленно уберите! Вдруг револьвер выстрелит?

— Выстрелит, — киваю я. — Но не вдруг, а нарочно. Только не думай, что я буду вызывать тебя на дуэль! Много чести! Шлёпну как японского шпиона и всех делов!

Блефую, конечно, но блефую правдоподобно. На полковника страшно смотреть.

— Вас посадят! — взвизгивает Султанов.

— И что? Зато одной сукой в штабе станет меньше, — нагнетаю я.

Мне действительно хочется загнать этой тыловой крысе пулю в лоб, но тогда пострадает дело.

— Я! Я закричу! В штабе много охраны…

— Кричите, — ухмыляюсь я и упираю ствол револьвера в его потный жирный лоб. — Жаль, не узнаете, кто будет быстрее: охрана или пуля… К тому же, кто вам сказал, что меня посадят?

— А что с вами сделают? — блеет он.

— Орден, к сожалению, не дадут, хотя и надо б… Думаю, великий князь Николай Николаевич не бросит меня в беде.

— Великий князь⁈ — ужаса в его взгляде становится в два раза больше.

Не спрашивайте, как я это посчитал.

— Конечно. Великий князь лично курирует этот проект.

— Хорошо-хорошо, — сникает Султанов. — Уберите, пожалуйста, револьвер. Я всё согласую…

— А как же ваши пять процентов? — издевательски интересуюсь я.

— Никаких процентов!

Он быстренько подмахивает бумаги.

Я встаю.

— Не скажу, что было приятно с вами познакомиться, полковник. Наш разговор не останется без последствий. Думаю, недолго вам осталось ходить в этом чине. Надеюсь, увидеть вас в самом скором будущем во время штыковой атаки. Солдатская шинель будет вам к лицу. Заодно похудеете.

Покидаю полковника с твёрдым намерением стукануть о нём Николову. Самого полковника при этом бьёт такая дрожь — аж пол вибрирует.

Колобову про этот инцидент не рассказываю. Зачем ему лишние заморочки? Пусть занимается инженерной работой — это сейчас самое важное.

Через три дня, как и приказано, представляем полностью проработанный проект Куропаткину. Теперь это не сырые наброски, а пухлая папка с чертежами и расчётами.

Генерал выслушивает нас благосклонно, тем более Колобов умело оперирует в докладе цифрами, что оказывает на Куропаткина большое впечатление.

— Что ж, господа офицеры! Поработали на славу! Осталось лишь воплотить ваш проект в жизнь. Нарекаю первый экспериментальный бронепоезд по вашему проекту именем «Цесаревич» в честь нарождённого в прошлом месяце цесаревича Алексея! — торжественно объявляет Куропаткин.

Ну, «Цесаревич», так «Цесаревич»! Хотя я бы на всякий пожарный с громкими именами пока повременил. Вот выпустим бронепоезд, обкатаем, тогда можно назваться хоть груздём, хоть «Цесаревичем».

А пока рано. Вдруг мы где-то накосячили? Первый блин редко выходит не комом.

Само собой, эти соображения вслух не высказываю. Зачем портить начальству настроение, а себе жизнь?

— В случае, если «Цесаревич» проявит себя должным образом, обязательно поставим производство составов подобного типа на поток. А вас, господа, представлю к наградам!

Похвала из уст командующего приятна.

На следующий день Колобов едет в Харбин, запускать постройку на тамошних мощностях. Мне смысла составлять ему компанию нет. В производственных и технологических вопросах полковник как рыба в воде и разбирается куда лучше, так что там я стал бы для него только обузой.

Я провожаю его на поезд, перед отправкой сидим в знаменитом на весь Ляоян заведении графа Игнатьева и пьём дорогущий коньяк.

— Если мне понадобится ваша помощь, я вам обязательно телеграфирую! — говорит Колобов.

— Не понадобится, — уверяю я. — Справитесь. Ну, а я пока начну готовить своих бойцов к новой роли экипажа бронепоезда.

— Получается, вы вроде как для себя бронепоезд строите? — смеётся полковник.

— В каком-то роде. Инициатива имеет инициатора. Думаю, вам это изречение знакомо.

— В таком виде нет, хотя смысл понятен. Надо запомнить…

Он смотрит на часы.

— Кажется, мне пора.

— Удачи!

— Спасибо! Она нам точно пригодится.

Сажаю его в вагон, пожимаю на прощание руку и возвращаюсь в расположение эскадрона.

Нас ждут великие дела.

[1] Анчутка — в восточнославянском поверии маленький, но очень злой дух, ростом всего в несколько сантиметров.

[2] Речь идёт про паровоз серии «О» («Основной») «нормального типа 1904 г.» — более экономичный и мощный по сравнению с предшественником — паровозом «нормального типа 1897 г.».

Глава 20

Сильные Сонины пальчики колдуют над моей хромой конечностью. Сперва мышцы изнутри, будто поглаживают, затем их начинает крутить, так, что я от неожиданности ойкаю.

— Николя?.. — Соня смотрит на меня с удивлением, — Что, больно?

— Н-нет… неожиданно, но странные ощущения… словно через мышцу пропустили электрический ток, — признаюсь я.

— Погоди… — Она задумывается. — Я читала в «Вестнике кафедры физиологии Императорского Санкт-Петербургского университета», что профессор Менделеев работает над аппаратом, который использует токи различной частоты для лечения…

Я удивляюсь:

— А чего над ним работать? Возьми полевой телефон, приложи проводки, куда надо и крутани ручку…

Собственно, метод используется не только для лечения, но и для «задушевных бесед» с некоторыми несговорчивыми «языками».

— Ты серьезно?

Киваю. Правда, о втором применении аппарата не упоминаю. Пока…

— Зачем делать приборы, которые подменяют то, что умеет делать каждая берегиня? — морщит красивый лобик Соня.

Боже, как же она наивна в некоторых вопросах.

— А сколько в России берегинь?

Соня задумывается, неопределенно пожимает плечами:

— Статистики знают точное число, но, насколько я помню, тысяч десять-пятнадцать.

— На всю страну?

— Да.

— А сколько берегинь на фронте? Тысяча? Две… И у каждой не одна сотня раненых и больных. Прибор может освободить их для более насущных задач.

Соня хмыкает, продолжая делать пассы над моей ногой. Холодные и раскаленные иголочки попеременно вонзаются в мои мышцы. Это не больно, скорее — непривычно. Но мне становится всё лучше и лучше, а пострадавшие связки голеностопа уже почти не дают о себе знать.

Берегиня убирает пальцы от моей ноги.

— Попробуй пройтись…

Встаю, хватаюсь за трость… Мой обожаемый санинструктор тут же отбирает у меня палку.

— Сам, сам… без подпорок.

Делаю несколько шагов по эскадронному медпункту, почти не хромаю. Небольшая боль осталась, но…

— Еще пара сеансов, шер ами ротмистр, и нога будет, как новенькая, — улыбается она.

Тянусь поцеловать Соню, но в дверь стучат.

— Господин ротмистр, вы здесь?

Кого там еще несет в самый неподходящий момент? У меня тут, можно сказать ле гранд романтик…(исправно, по мере возможности, посещаю занятия французским вместе с Буденным. И девушку любимую лишний раз увидеть, и язык освоить. Два в одном, как говорили когда-то в моем родном мире).

— Здесь. Кто там?

— Поручик Шведерский.

— Входите, Мишель.

Поручик, статный двадцатипятилетний молодец из нового пополнения нашего эскадрона, командир второго взвода, выглядит обеспокоенным и взволнованным.

— Что за трабл?

Непонимающий взгляд. Опять меня занесло в американизмы из двадцать первого века…

— Простите, Мишель, это американское словечко. Прилипло к языку. Что случилось?

— Вот, — Мишель протягивает изрядно измусоленный и помятый листок.

Вглядываюсь в отпечатанные строки с дореволюционной орфографией и мудреными словами.

«Ко всем другим бедствиям, которые испытывает Россия, прибавилось еще новое великое бедствие: война с Японией. Россия переживает исключительный момент: её государственный строй накануне коренного изменения своих основных форм… В последнее время самодержавию нанесены тяжкие поражения, они-то поставили его на край гибели. Поражения эти двух родов: внешние — на Дальнем Востоке, внутренние — в борьбе с социально-революционным движением. Царская клика втянула Россию и в злосчастную войну с японцами, надеясь этой войной отвлечь внимание тех, кто думает о благе Родины, от того, что он делал внутри страны, как калечил, как душил в ней все живое. Несчастливая война, начатая из династических и спекулятивных целей, истощила и без того надорванные силы народа. Несмотря на это, правительство, по-видимому, решило, во что бы то ни стало, добиться победы и, укрепив этим свой престиж, задушить проснувшееся сознание народа.[1]»

Офигеть… а вот и революционные агитаторы добрались до фронта.

— Большевики? — выходных данных на листовке, разумеется, нет.

— Кто? — недоумевает поручик.

Если склероз мне не изменяет, РСДРП раскололась на фракции в 1903-м, но вряд ли офицеру-фронтовику есть до этого какое-то дело.

— Социал-демократы, — поправляюсь я.

— Скорее, эсеры.

— Откуда у вас это, поручик?

— Отобрал у бойцов нового призыва. Хотели употребить на самокрутки. Я, было, решил, что какую-то книгу раздербанили, а оно вот что оказалось…

— А сами бойцы что говорят?

— Говорят, нашли в отхожем месте.

— Странное место для антивоенной агитации. Большую часть употребят по назначению. Для подтирки.

— Но сперва прочтут… кто грамотный. А что-то схоронят про запас и на те же «козьи ножки». А уж ежели зайдет разговор на тему войны, то и агитаторы свое слово скажут.

— Как думаете, Мишель, кто мог пронести в эскадрон эту заразу?

Поручик пожимает плечами.

— Вряд ли кто чужой, господин ротмистр. У нас в эскадроне не проходной двор.

Это Шведерский верно подметил. Из гражданских к нам доступ есть только у Гиляровского. Да и то, какой дядя Гиляй гражданский? Считай, свой, боевой товарищ.

Полковые и прочие офицеры гарнизона? Так глубоко революционные идеи еще не должны были проникнуть, хотя… где-то на Черноморском флоте уже командует крейсером «Очаков» лейтенант Шмидт…

Нет, агитатор со стороны был бы заметен. Значит он здесь, в эскадроне.

У нижних чинов выход в город строго ограничен, без увольнительной выход за территорию расположения настрого запрещен.

Офицеры пополнения, скорее всего, тоже отпадают.

Кто остаётся? Вольноперы! Господа вольноопределяющиеся. Формально, те же нижние чины, но по положению и степеням свободы ближе к младшим офицерам. Им с выходом в город проще, чем прочим нижним чинам.

Кручу прокламацию в руках.

Какой интересный способ печати. Не типографский, точно… Но и не от руки, хотя и похоже

Соня, словно, угадывает мои мысли.

— Это гектограф, Николя.

— Что? — никогда в прежней жизни про такое не слыхал.

— Гектограф. Технологически элементарно: плоская емкость, да хоть противень с бортиками, заполненная смесью желатина, глицерина и воды, столярного клея. Образуется такой… студень. Далее на листке пишется текст печатными буквами, прикладывается к застывавшей смеси… от одного оттиска можно получить до сотни копий, — спокойным тоном поясняет берегиня.

— Мадмуазель, Серебрякова, — откуда такие обширные познания? — брови поручика удивленно ползут вверх.

Каюсь, я тоже слегка ошарашен.

— Мсье Шведерский, мой батюшка не всегда был профессором истории и автором популярных брошюр по этому предмету. Был и он молод, и в студентах увлекался некоторыми прогрессивными идеями. Но потом встретил мою маменьку, потом появилась я…

Понятно, и бывшему вольнодумцу господину Серебрякову вдруг резко стало не до революции.

— Стало быть, напечатали где-то в Ляояне, а оттуда как-то прокламация попала к нам в расположение, — играет в «Холмса» поручик.

— Мишель, не переценивайте наш Ляоян. Это для наших войск он — центр хорошо укреплённой позиции. Китайцам наши политические… — с трудом удерживаю готовое слететь с языка словечко «разборки», — разногласия… безразличны. А политически активных русских здесь почти нет. Скорее всего, листовки прибыли откуда-то из Красноярска или Харбина.

— Николай Михалыч, что нам с этим делать? — вздыхает Шведерский.

Хороший вопрос.

Сообщить Сухорукову или Николову, и пусть занимаются компетентные ведомства: жандармерия и контрразведка? Выявят они таинственного агитатора? А если выявят, где гарантия, что они выхватят всю цепочку?

— Мишель, подробный рапорт на мое имя. С указанием, у кого из рядовых вы изъяли эту агитку… Я тоже составлю подробный рапорт по команде. Но оба документа пока придержу. Постараемся выявить агитатора в наших рядах своими скромными силами.

Доверительно наклоняюсь к Шведерскому:

— Пригласите ко мне господина ротмистра Скоропадского.

Мишель козыряет и исчезает за дверью.

— Душа моя, — целую Соню в висок, прикрытый прядкой чудесных волос, — спасибо за лекарское искусство, но, как видишь, служба зовет.

— Будьте осторожны, господин ротмистр, вижу, вас опять влечет в рискованные приключения, — иронизирует Соня, и добавляет серьезно, — я не переживу, если с тобой что- то случится.

Она обнимает меня и быстро, словно клюет, целует в губы.

Надоевший дождь лупит по крыше.

Сидим со Скоропадским в закутке, гордо именуемом моим кабинетом, и, вмещающем кроме нас двоих, письменный стол, пару стульев и самодельные полки для бумаг и прочего канцелярского имущества.

В который раз просматриваем список вольноопределяющихся нашего эскадрона в попытках вычислить эсеровского агитатора.

— Воронович Николай Владимирович, вольноопределяющийся первого разряда, сбежал из Пажеского корпуса в добровольцы…

— Сбежал? — уточняю я.

— Самовольная отлучка, — сверяется с бумагами Скоропадский.

— Рисковый парень. Но не думаю, что это он…

В ответ на невысказанный вопрос, поясняю:

— Когда бы он успел в Пажеском корпусе наработать такие связи с эсерами[2]?

Скоропадский хмыкает, но оставляет свое мнение при себе.

— Всяких Капитон Илларионович, вольноопределяющийся второго разряда, студент четвертого курса Технологического института Императора Николая Первого.

— Горячее! Студенческая среда благоприятствует радикальным идеям.

Берём на карандаш.

— Осадчий Павел Аверьянович, вольноопределяющийся третьего разряда, выпускник Киевской учительской семинарии

— А, помню его… из крестьянского сословия парень. Кажется, второй сын зажиточного сельчанина из-под Херсона.

— Тоже потенциально наш кандидат. Остальные вроде, кажутся вполне благонадежными…

Судя по списку, остальные наши вольноперы из вполне «благополучных», как и Коля Воронович дворянских семей.

— И что будем делать, Николай Михалыч? Как определим, кто из этих двоих?

— Заключим пари: Осадчий или Всяких? — улыбаюсь я.

— А вдруг оба? — пугается Скоропадский.

Успокаиваю его:

— Помилуй… Сразу два эсера на наш эскадрон… Теория вероятности говорит нам, что это крайне сомнительно.

— Теория вероятности? — на лице Скоропадского изумление. — Что еще за история такая? Или вы имеете в виду математическую теорию вероятностей Остроградского, Лапласа и Гаусса?

— Не заморачивайтесь, Павел Петрович, я в фигуральном смысле.

Гоняю мысли по кругу.

Наши предположения со Скоропадским, по сути, построены на песке. Но, даже в высшем свете, могут быть молодые люди, разделяющие радикально социалистические идеи. Вспомнить хотя бы Софью Перовскую, дочь петербургского губернатора, потомка рода Разумовских, и организатора убийства Александра Второго.

Белая кость, голубая кровь…

— Может, ну её, эту самодеятельность? — Скоропадский машинально поглаживает единственной ладонью пустой рукав кителя, заправленный за ремень. — Ты, Николя, знаком хорошо и с контрразведкой, и с жандармами. Они профессионалы и разбираются в таких вещах лучше нашего.

Со скепсисом говорю:

— И возьмут под подозрение всех подряд из нового пополнения. Вся боевая учеба накроется медным тазом, а мы с тобой, как и остальные господа офицеры эскадрона, замучаемся писать рапорта и объяснительные. Ты этого хочешь?

Скоропадский тяжело вздыхает, понимает, что я кругом прав. А у меня прямо руки чешутся самому разобраться в истории с агитатором.

— Паш, давай договоримся так — мы его установим, а потом передадим аккуратно наши наблюдения и соображения в руки Николова и Сухорукова.

— Bien[3]. Но каким макаром?

Кручу в голове все, что помню из своего мира про полицейские приемчики — из книг, из сериалов…

— Вот скажи, Пал Петрович, где лучше всего вести агитацию? У нас, в эскадроне.

Скоропадский смотрит удивленно, явно не въезжает, к чему я веду.

— На занятиях по самоподготовке, — развиваю мысль я. — Счет, письмо, чтение… Под этим соусом можно неграмотному товарищу любую пропаганду и агитацию впарить.

— У нас десять вольноперов. Как поймем, кто из них кто?

— Послушаем. Под дверью, незамеченными.

Скоропадский открывает рот… чувствую — хочет возразить.

— История в белых перчатках не делается[4].

— Понимаю… Но подслушивать…

— Мы — эскадрон особого назначения, и методы у нас — особые.

Возразить Скоропадскому нечего.

Следующие два дня нам приходится с самыми разнообразными ухищрениями незаметно мониторить педагогические экзерсисы господ вольноопределяющихся.

Дождь не перестаёт, и это нам на руку. Кутаемся в плащ-палатки, лица прикрыты капюшонами, кто там в задних рядах слушает, и не разглядеть. Тем более в полутьме землянки, в которых постигают премудрости грамматики и арифметики новобранцы.

— Употребляемые нами цифры заимствованы европейцами у арабов, и потому называются «арабскими», — мел в руках вольноопределяющегося третьего разряда Павла Осадчего постукивает по самодельной грифельной (тут её называют аспидной) доске, рисуя цифры от одного до десяти.

— Ишь ты, арапские цифры, — балагурит кто-то из первого взвода.

— Арапы и арабы — сиречь не одно и то же, хотя издавна и живут рядом друг с другом в Северной Африке, — Осадчий поворачивается к слушателям. — Есть еще римская система записи чисел, но она гораздо менее удобна арабской.

— А как раньше на Руси числа записывали, ну, до арапских цифер? — интересуется кто-то из любопытных.

— Да, как и римляне, буквы использовали.

Оставаясь в тени у входа в землянку, прикрытые плащ-палатками, слушаем Осадчего еще минут пять. Разговоры все о цифрах, числах, да о счете.

Трогаю Скоропадского за плечо и киваю на дверь. Нас ждут дальнейшие тайные разыскания.

Воронович тоже весь обсыпан мелом — испачканы не только пальцы, но и обшлага его гимнастерки и даже нос с кончиком уха.

— Букв в русском языке, братцы, общим счетом тридцать пять. Из них одиннадцать гласных, три полугласных… — бывший паж обводит меловой чертой три буквы: «Ъ», «Ь» и «Ы», — и двадцать одна согласная.

Слушатели как могут чиркают карандашами в тетрадках, выводя буквы. Не у всех получается с первого раза.

Коля ходит между «учениками», некоторые из которых годятся ему в отцы, поправляя и показывая.

Парень легок в общении и не спесив, хотя еще несколько месяцев назад вращался совершенно в другом обществе, в кругах высшей аристократии.

Воронович много шутит, но опасных разговоров с сослуживцами не заводит.

Скоропадский вопросительно смотрит на меня. Киваю ему в сторону выхода из землянки.

Под косыми струями дождя плотнее кутаемся в плащ-палатки.

— Если методом исключения, то искомый агитатор революционер — Всяких? — чувствуется, перспектива тратить время на последнего потенциального подозреваемого не слишком улыбается Скоропадскому.

— Павел Петрович, понимаю, промокли и устали слушать, но давайте не расслабляться. Хочу убедиться наверняка, с уликами.

— Вы правы, Николай Михалыч. Идёмте.

Уже вечер.

Территория расположения эскадрона нашими общими стараниями неплохо освещена — столбы с масляными и керосиновыми светильниками расставлены вдоль дорожек, вернее деревянных мостков сколоченных и брошенных поверх грязных ручьев, в которые превратились тропинки и дорожки.

Пробираемся по мосткам к расположению первого взвода, где как раз учительствует Капитон Илларионович, студент-недоучка из петербургской Техноложки.

Прежде чем войти в землянку, останавливаемся у двери, прислушиваемся.

Голос Всяких бубнит с выражением из-за двери, но слова разобрать можно.

— Вот шли по дороге два мужика: молодой, да старый. Видят: на дороге — мешок денег. Молодой поднял и говорит: «вот бог мне находку послал». А старик ему в ответ: «чур, вместе».

С интересом прислушиваюсь.

— Молодой в ответ: «нет, мы не вместе нашли, я один поднял». Ничего ему старик на это не ответил. Прошли они еще немного. Вдруг слышат, скачет сзади погоня, кричат: кто мешок денег украл! Молодой струсил и сказал: «как бы нам, дядюшка, за нашу находку беды не было». Старик сказал: «находка твоя, а не наша, и беда твоя, а не наша». Малого схватили и повели в город на суд, а старик пошел домой.

— Так и поделом ему. А старик ни при чём! Всё правильно, у тебя, Капитон, в твоей книжке написано.

— Ну, Лев Толстой, даром, что граф, а в жизни понимает. Сам с крестьянами косит-пашет, да детишек их уму-разуму учит.

— Баре, они — ить тоже разные бывают. Этот твой Толстой — голова, я слыхал.

— А ведь история-то эта, ребята, — вдруг выдает Всяких, — про нынешнюю войну.

— Да ну?

Еле успеваю поймать Скоропадского, будущий гетман уже дернулся, чтобы распахнуть дверь.

Прикладываю палец к губам.

— Давай дослушаем, Пал Петрович. Похоже, самый сок сейчас пойдет.

— А вот так. С чего японец на нас напал? — Голос Всяких идет вверх.

Ему, похоже, не впервой перед людьми выступать. Опытный.

— Как с чего? Басурман он. Гадостей России хочет сделать, — звонко вступает чей-то молодой голос.

— Не барагозь. Ероха! Земля японцу тутошняя глянется. А мы ее уже заняли, — это кто-то постарше, и, судя по всему, поопытнее, чем Ероха.

— Братцы, да какая же это наша земля? Это ж Китай. У них тут и свой народ, и свой закон, и свой император.

— Была китайская, станет наша! — залихватски замечает кто-то из невидимых бойцов басом. — Землица тут добрая, её на всех хватит, а то у нас в Ярославской — супесь на суглинке, а лучшие земли по сию пору у бар.

— Так, может, братцы, лучше на своей земле порядок навести? — прорезался Капитон, — Чтобы и закон для всех один, и земля, чтобы для всех поровну! В первую очередь, для тех, кто на ней работает, а не прибыли стрижет… Дороги нормальные построить, грамоту всем дать, голод и болезни под корень извести…

Собрание загалдело.

— Не говори глупостей, Капитон Илларионович! — осаживает кто-то басовитый пропагандиста. — Кончится война, тогда и будем думать, а пока надо делать, что командование приказывает. Мы, чай, не бестолочь. Люди почтенные, служивые.

— Будем брать, гада? — шепчет Скоропадский, уцелевшей рукой нашаривая кобуру револьвера под плащ-палаткой.

— Будем, Паша, — киваю я. — Но не сейчас.

[1] Текст листовки составлен из нескольких реальных прокламаций и брошюр партии эсеров: Красноярской группы ПСР, ЦК ПСР, Сибирского Союза ПСР.

[2]. Гордеев/Шейнин и сам не предполагал, насколько он ошибался в своих предположениях о Николае Вороновиче. В реальной истории, тот активно участвовал в Первой Мировой дослужился до ротмистра и… члена партии социалистов-революционеров. Будучи председателем Лужского Совета солдатских депутатов и со своими бойцами остановил шедшие на Петроград в начале марта эшелоны 68-го пехотного Бородинского полка 17-й пехотной дивизии, участвовал в подавлении Корниловского мятежа. Будучи командиром «зеленых» освобождал от деникинцев Сочи, Туапсе и его окрестности. Но большевиков не принял. Эмигрировал через Грузию в Европу. Но на данный момент времени — начало осени 1904 года Гордеев/Шейнин оказался прав — в этот момент Воронович до эсеровских идей еще не дозрел.

[3] Хорошо (фр.)

[4] Гордеев/Шейнин в запале разговора сам не заметил, как почти дословно повторил фразу Владимира Ильича Ульянова/Ленина «Революция в белых перчатках не делается». Впрочем, в этом мире Ильич эту фразу еще не сказал.

Глава 21

Мы отходим подальше от случайных ушей. Вот же ж… моя часть, я в ней командую, а приходится вот так — чуть ли не шарахаться от своих и играть в шпионские игры.

— Николя, прости, я опять не понимаю твою логику! — горячится Скоропадский.

— Паша, тише говори, — поправляю его я.

Он понижает голос.

— Почему мы медлим? Вот же он — агитатор. Мы его речи своими ушами слышали. Свидетелей полно… Надо брать, пока он нам весь эскадрон не разложил. Ты ж понимаешь, иногда хватает всего одной паршивой овцы!

— Не кипятись! Никто ему разлагать эскадрон не позволит, но брать его прямо сейчас — не лучший выход!

Глаза Скоропадского округляются.

— А какой выход — лучший? Может, ты гнева начальства опасаешься? Могу взять грех на душу: пристрелить в спину и свалить всё на японцев. Если мы никому не скажем, правда до начальства не дойдёт. Пусть родные считают его героем.

Он снова тянется к кобуре.

— Ну не так же радикально, — усмехаюсь я, хотя зерно истины в его предложении есть.

— Тогда как? — недоумевает Павел.

— Аккуратно, как хирург скальпелем вскрыть этот гнойник. Что-то мне подсказывает, Всяких не в одиночку действует. Он — звено в цепочке, и эту цепочку необходимо размотать до конца.

— И как далеко тянется эта цепочка?

— Как минимум, до Ляояна. Он же где-то брал прокламации, не тащил же с собой из России.

— Конечно, — кивает Скоропадский.

— Значит, тут кто-то есть от эсеров, — рассуждаю я. — Если мы его сейчас арестуем, спугнём сообщников. Вот соберём информации побольше, и уже тогда пойдём к специально обученным людям.

— То есть к жандармам? — уточняет Скоропадский.

— Да. Тем более их начальник — Сухоруков, выглядит толковым спецом и хватом. Своего точно не упустит.

— Допустим, сразу брать не станем, как ты говоришь. И что дальше? У тебя уже есть план? — бьёт копытом Павел.

— Планом это не назовёшь, скорее — намётки.

— Хоть что-то, — успокаивается будущий «гетьман» и тут же вспыхивает снова:

— Когда начнём действовать? Не хочу, чтобы эта политическая бацилла заразила здоровый организм нашего эскадрона.

Восхищённо присвистываю. Когда надо, Пал Петрович умеет красиво выражать свои мысли. Хоть уроки красноречия бери!

Не зря, видать, потом ударится в политику.

— Давно Всяких в городе не был?

Скоропадский смотрит на небо, словно там кто-то пишет невидимыми чернилами ответ.

— Да с того дня, как в эскадрон прибыл. Ты же так всех загрузил: ни одной свободной минуты.

— Отлично. Тогда придумай ему какое-нибудь дело в Ляояне. Найди любой повод, чтобы он поехал в город. Справку пусть отвезёт в штаб бригады.

— Зачем?

— Чтобы за ним проследить. Уверен, он обязательно попробует встретиться с кем-то из связных, а там останется лишь потянуть за ниточку и размотать весь клубочек.

— Николя, не знаю, как ты, а я этому ремеслу не учился. Моё дело бить врага на войне, а тут какие-то полицейские штучки… Слежка, бр! — брезгливо произносит Скоропадский, забыв, что пару минут назад был готов лично устроить покушение на нашего революционного агитатора.

— Это тоже война, Паша, — говорю я. — Только враг на сей раз другой, внутренний. Который только маскируется под своего, а сам делает всё, чтобы мы проиграли. И я вот не уверен, кто из них опасней: японцы или такие вот Всякие…

— Умом я тебя понимаю, а вот душой принять сложно, — кручинится Скоропадский.

— Не переживай. Следить за Всяких будем мы с Гиляровским. Надеюсь, Владимир Алексеевич не откажет мне в милости.

— А я? — напрягается он.

— А ты останешься в лавке… в смысле, в эскадроне, — поправляюсь я. — За старшего. Ну, а я пока займусь поиском штатской одежды. Не хочу лишний раз привлекать внимание своими погонами.

Конечно, можно было бы следить и в форме: русских офицеров в Ляояне, как грязи, но в гражданке как-то спокойней.

Разговор с Владимиром Алексеевичем состоялся вечером этого же дня.

Мы пьём чай вприкуску у меня в кабинете. Я наблюдаю за тем, как ловко журналист колет твёрдый как камень сахар.

— Сдаётся мне, щипцы вам ни к чему. Могли бы и голыми руками, — улыбаюсь я.

— Не было б инструмента, можно было бы и руками, — степенно отвечает он.

Гиляровский уже в курсе, зачем я его позвал. И не скажу, что преисполнен энтузиазма.

— Николай Михалыч, а может, взять и поговорить с этим вольнопером. Предупредить, чтоб, значит, завязывал со своей агитацией…

— Полагаете, он нас послушается? — хмыкаю я.

Собеседник вздыхает.

— Не уверен. Эсеры — народ упёртый. Хоть кол на голове теши.

— Вот и я так думаю. Разговоры тут всё одно, что мёртвому припарка. Не поможет. Агитировать солдат он не перестанет, разве что будет поосторожней.

— И всё-таки… Не так уж они неправы в своих прокламациях. Много бардака творится на матушке Руси…

— А когда ж его меньше было?

— Не знаю, — пожимает плечами Гиляровский. — На моей памяти всегда хватало… Ну, так может в этом и смысл — передать власть в другие руки? Не всякие перемены ведут к плохому…

Он в какой-то мере симпатизирует революционерам, это чувствуется. Кому, как не настоящему журналисту, видны все пороки и язвы страны и общества.

— Согласен, — киваю я.

— Вот видите!

— Рано радуетесь, Владимир Алексеевич! Действительно, я за реформы. Если их не проводить, рано или поздно окажемся среди гнили и разложения. Только момент, как мне кажется, выбран не самый удачный.

— Война?

— Война, — подтверждаю я. — Любой, кто сейчас ведёт подпольную агитацию — враг и России и народа. Даже если у него самые благие намерения. Вот победим, и тогда будет видно.

— А победим? — пристально смотрит на меня Гиляровский.

В реальной истории мы проиграли. Но тут у нас появился шанс исправить ситуацию. И я буду держаться за него до конца.

— Без всяких сомнений. Россия обречена на победу!

— Мне б вашу веру, — задумчиво произносит он. — Знаете, я с самых первых дней не испытывал шапкозакидательных настроений, а дни, проведённые на фронте, только укрепили во мнении: война будет тяжёлой. Противник у нас непростой.

И, как всегда, нет надёжных союзников, мысленно добавляю про себя. Вслух это я, конечно, не озвучиваю.

Почти вся Европа сейчас злорадно наблюдает за схваткой «колосса на глиняных ногах» с молодым, натасканным на кровь, наглым хищником. Причём, нашему врагу не только симпатизируют, ему помогают.

Сто двадцать лет пройдёт, и ничего не изменится…

На месте Европы точно должен быть большой котлован. Ну, может пусть Сербия остаётся. Само собой с Косово внутри.

— Владимир Алексеевич, наша задача, на текущий момент, разоблачить тех, кто ставит армии палки в колёса. Генералы и адмиралы — не наш уровень, но вот некоторые «революционеры» нам по зубам.

— Вы правы, — соглашается Гиляровский.

Он же помогает мне раздобыть комплект гражданской одежды, включая нательное бельё. Правда, брюки сильно на вырост, а тёмный пиджачок почему-то узок в плечах, но после ряда хитрых манипуляций я начинаю походить на обычного мастерового.

В качестве обуви сапоги (само собой, не офицерские), а надвинутый по самые уши картуз меняет мою внешность до неузнаваемости.

— Хорош! — смеётся Гиляровский, когда я предстаю перед ним во всей красе.

Соня, которую тоже пришлось посвятить в наш секрет, одобрительно улыбается.

— Тебе, Николя, это даже в какой-то степени идёт.

— Молодцу всё к лицу, — хмыкаю я.

Снаружи слышится подозрительный шум. На «часах» у входа стоит верный Кузьма. Никого постороннего, включая хоть самого генерала Куропаткина, без моего приказа он сюда не впустит.

На всякий пожарный прячусь, но тревога оказывается напрасной — пришёл с докладом Павел Петрович Скоропадский.

— Как было приказано: отправил вольноопределяющегося Всяких в Ляоян с поручением.

— Отлично. Как он среагировал?

— Обрадовался.

Ну, то, что обрадовался — это ещё ничего не говорит. Для нормального военного поездка в тыловой город сродни увольнению.

— Он попросил разрешения вернуться на следующие сутки, — добавляет Скоропадский.

А вот это уже действительно интересно.

— И? — многозначительно спрашиваю я.

— Я разрешил.

— Надеюсь, не стал выпытывать подробности, зачем ему это нужно?

— Обижаете, — подкручивает кончик щеголеватого уса Скоропадский. — Если бы не стал уточнять, он бы точно заподозрил. А так ему пришлось постараться. Еле-еле меня уговорил.

— Что он тебе пообещал? — интересуюсь я, понимая, что одними словами вольнопер не отделался.

Скоропадский не разочаровывает:

— Бутылку хорошего коньяка по возвращению. Как думаешь, не обманет?

Ага. Кажется, мы на верном пути. Вольноопределяющемуся очень нужно в город. Даже очень-очень.

— Пусть только попробует обмануть! Коньяк — это не шутки!

От части в Ляоян ведёт одна дорога, поэтому я выезжаю за час до отправления Всяких. Если быть точнее, выезжаем трое: я, Гиляровский и Павел.

В укромном месте снимаю с себя мундир, отдаю Скоропадскому, чтобы отвёз в часть, и переодеваюсь в штатское.

Пожимаю Павлу руку.

— Удачи, Николя! — говорит он.

— Удачи всем нам! — поправляю я.

— Конечно!

Вряд ли связной эсеров живёт по пути в Ляоян, так что вольноопределяющегося мы с Гиляровским ждём у городских ворот. Так надёжней.

То и дело мимо проезжают тяжелогружённые подводы, шастают вездесущие китайцы. Пару раз устало протопали небольшие отряды пехоты.

— Что-то задерживается господин вольноопределяющийся, — недовольно качает головой Гиляровский. — Непорядок.

— Появится, — успокаиваю я. — Мы не могли его упустить. А он не может не выполнить поручение. Пал Петрович тогда с него голову снимет.

— Он такой. Он может, — усмехается журналист.

Чтобы время летело быстрее, он рассказывает, как двадцать лет назад проник в закрытый от посторонних район железнодорожной катастрофы между Тулой и Орлом. Тогда мощный ливень размыл насыпь под путями, полотно буквально повисло в воздухе и разорвалось прямо под составом.

В итоге погибло больше сорока человек, включая и племянника самого Ивана Тургенева.

Власти пытались всячески замолчать трагедию, но Гиляровский сумел скрытно проскочить через оцепление и две недели сообщал читателям газеты «Московский листок» как ведутся спасательные работы.

— Громкая была история, — вздыхает он. — Больше всего погибших жалко. Сразу семь вагонов ухнуло в пустоту, а потом их ещё и засосало в жидкую грязь. Кто не сразу погиб, задохнулся в тине… До сих пор вспоминаю… и каждый раз становится не по себе.

Он затягивается папиросой, выпускает изо рта колечко сизого дыма и бросает окурок под ноги, чтобы затоптать башмаком.

— Осторожно, Владимир Алексеевич, — тихо произношу я.

— Что? Всяких появился?

— Явился — не запылился. Я ж говорил: никуда он от нас не денется. Теперь главное не упустить его из виду и следовать за ним. С богом, Владимир Алексеевич!

— С богом.

Дождавшись, когда всадник, в котором было легко узнать вольноопределяющегося, въедет через ворота, мы снова сели на лошадей и отправились за ним.

Ляоян — не Питер и не Москва, мелкий китайский городишко, но народа на центральной и, по сути, единственной улице — хоть пруд пруди.

Это одновременно и помогает, и мешает. Помогает тем, что так легче затеряться среди толпы, а мешает… этим же самым. В любую секунду можно зевнуть и упустить «объект». Всё-таки ни я, ни Гиляровский, профессиональными топтунами не являемся, а ведь слежка — это целое искусство.

На наше счастье, Всяких не подозревает, что ему сели на хвост, даже не проверяется — видать, плохо учил азы конспирации на своих эсеровских курсах. А, может, просто расслабился.

Такое бывает с бойцами в глубоком тылу, когда тебя убаюкивает ложное чувство безопасности.

Внезапно сразу перед нами умудряются сцепиться сразу две арбы. Погонщики — тощие, настолько, что от них даже не падает тень, в истлевших рубахах и драных штанах, яростно кричат друг на дружку, ещё сильнее ухудшая ситуацию.

Несколько мгновений, и на улице уже затор, а мы с тоской наблюдаем за удаляющейся спиной вольноопределяющегося.

Когда ценой огромных усилий удаётся объехать эту кучу-малу, Всяких исчезает из виду.

— Вот незадача! — злится дядя Гиляй.

— Всё в порядке. Сейчас мы его найдём.

— Это как?

— Элементарно. Я догадываюсь, куда он направился первым делом.

Логично предположить, что сначала «объект» порешает служебные вопросы, чтобы уже потом перейти от обязательной программы к вольной.

Так и есть. Обнаруживаю его кобылку на коновязи неподалёку от штаба бригады, куда собственно Скоропадский и собирался заслать вольнопера.

Мне и дяде Гиляю светиться там не с руки, нас в штабе знает каждая собака, поэтому, облегчённо вздохнув, ищем новую точку для наблюдения.

Примерно через час гражданин эсер снова оказывается на улице. Почему-то не желает забирать свою лошадку, а подзывает рикшу.

Долго пытается втолковать тому, что надо ехать на вокзал, наконец, рикша уясняет, что нужно господину русскому, и начинает часто кивать.

Возок рикши снабжён чем-то вроде козырька, так что даже если Всяких станет оглядываться через каждую секунду, ничего не увидит.

Пристраиваемся практически сразу за ним и, не роняя ни слова, скачем к вокзалу.

Интересно, зачем Всяких туда направляется? Хочет славно перекусить у графа Игнатьева?

— Через два с половиной часа приходит поезд из Мукдена, — внезапно произносит Гиляровский. — Я запомнил расписание.

Он говорит тихо, так что вряд ли пассажир рикши услышит хоть слово.

На самом деле, расписание поездов — чистой воды фикция и профанация. Составы приходят, как бог на душу послал. Чаще всего, конечно, опаздывают.

Рикша высаживает Всяких возле вокзала, вольноопределяющийся скрывается за дверями.

— Внутрь, за ним? — волнуется дядя Гиляй.

— Да. Только пойду я один, а вы пока отведёте лошадей к коновязи. Потом встретимся.

— Давайте, лучше я пойду.

— Почему?

— У вас много знакомых в среде офицеров. Опасно. Тем более, вы в штатском. Лишнее внимание. Представьте, что о вас могут подумать…

— Убедили. Только прошу быть осторожным. Нельзя спугнуть его раньше времени.

— Не спугнём. Даже если попадусь ему на глаза, что-нибудь придумаю. Можете поверить старому писаке.

В отсутствие Гиляровского, время словно застывает на месте. Спасает привычка даже не часами, а сутками сидеть в засаде.

Дядя Гиляй выныривает откуда-то сбоку.

— Купил газет, сел на скамейку и ждёт. Очевидно, я прав, ему нужен поезд из Мукдена.

— Надеюсь, состав не застрянет в пути на сутки, — криво ухмыляюсь я.

— Всё в руках господних, — соглашается Гиляровский.

Ждём.

Чуда не происходит, состав запаздывает, и прибывает в Ляоян только во второй половине дня, когда мы порядком устали и проголодались.

Смешавшись с толпой встречающих, протискиваемся на платформу.

Где Всяких?

— Вижу его, — толкает меня локтем напарник.

— Где?

— Вон там, ближе к паровозу.

— Точно. Теперь вижу.

Вольноопределяющийся почему-то стоит в сторонке, его явно не интересуют прибывшие из Мукдена пассажиры. Тогда кто?

Ну, ведь не просто так он сюда явился. Можно было найти занятие куда интересней.

Интрига тянется недолго.

Из кабины паровоза выпрыгивает коренастый мужчина в форме железнодорожника. Он воровато оглядывается, находит взглядом скучающего Всяких и подходит к нему.

В руках у машиниста или его помощника вещмешок — классический «сидор», судя по тому, как он оттягивает руку, плотно набитый чем-то тяжёлым.

Интуиция подсказывает, что вряд ли это прокламации. Может, какая-то подпольная литература? «Капитал» Маркса или что-то в этом духе…

Завидев железнодорожника, Всяких оживляется, жмёт ему руку как хорошему знакомому.

Плохо, что в вокзальной суете слов не слышно, но после пары фраз лицо вольноопределяющегося внезапно становится озабоченным и даже грустным. А когда машинист передаёт ему сидор, окончательно мрачнеет.

Железнодорожник хлопает ему по плечу и снова забирается в кабину паровоза.

Всяких с потерянным видом плетётся к выходу.

Когда он оказывается на улице, принимаю решение действовать.

Нагоняю в тот момент, когда Всяких готовится подозвать рикшу.

— Господин вольноопределяющийся…

Он испуганно оборачивается. Его лицо теперь белее мела и муки.

— Господин ротмистр…

— Он самый. Потрудитесь показать, что у вас в вещмешке!

Глава 22

Всяких отшатывается, выхватывает из-за пазухи ствол типа «велодог»[1]– явно левый, вольноопределяющимся револьвер не положен. Дядя Гиляй перехватывает его руку, сжимает стальными тисками.

— Не советую. Лучше покажите содержимое вещмешка! — с ласковой усмешкой просит журналист.

Лицо Всяких из белого становится красным.

— Отпустите! Немедленно отпустите! Это произвол! Вы… Вы ещё пожалеете! — рассерженным гусем шипит он.

Выглядит при этом так жалко, что я начинаю испытывать к нему глубокое отвращение.

— Заберите у него ствол, — говорю Гиляровскому.

Журналист ловко выворачивает из пальцев вольноопределяющегося револьверчик, кладёт к себе в карман.

— Не имеете права! — пищит Всяких.

— Я — ваш непосредственный командир, не забывайте! Итак, что в мешке?

Эсер разжимает пальцы, роняет сидор на землю.

Развязываю узелок на горловине, открываю вещмешок. Батюшки… В нём плотным слоем лежат бруски, напоминающие куски хозяйственного мыла, но это не мыло.

— Тол? — заглядывает в сидор дядя Гиляй.

— Тол, — подтверждаю я.

Говоря по правде, меньше всего ожидал увидеть взрывчатку.

Перевожу взгляд на Всяких.

— Господин вольноопределяющийся, извольте объясниться! Зачем вам понадобилось столько взрывчатки?

У Всяких форменная истерика. Сейчас он откроет рот и заорёт. Это привлечёт внимание кучи народа, что не входит в наши планы.

Бью эсера сначала под дых, а потом обрушиваю кулак на голову. Метод надёжный. Какое-то время гадёныш побудет в отключке.

Гиляровский подхватывает вольнопера, не давая упасть.

— Ловко вы его!

— У вас научился.

— Что будем делать? Не можем же мы его оставить вот так…

— Естественно, не можем. Тем более тут такой поворот. Тащим субчика и его груз к жандармам. Похоже, тут не только агитация, а дела, куда посерьёзней.

— Да уж… — вздыхает журналист. — Честно скажу, не ожидал такого…

— Не вы один такой. Жизнь полна сюрпризов.

Ловлю рикшу, запихиваю обеспамятевшего Всяких в возок. «Водитель» смотрит на меня испуганными глазами.

Объяснять, что к чему совсем не обязательно, но меньше всего хочется, чтобы об инциденте прослышала, как минимум, китайская часть города.

Вряд ли ячейка эсеров взаимодействует с аборигенами, скорее всего, это абсолютно непересекающиеся миры, но осторожность — моё второе имя, как любят говорить американцы в кино.

— Господин вольноопределяющийся почувствовал себя плохо…

Рикша понимающе кивает.

— Владимир Алексеевич, давайте за нами к жандармскому участку.

— Да-да…

Часовой у входа в отделение местной «гэбни» удивлённо наблюдает, как мы с дядей Гиляем выгружаем бесчувственного Всяких из повозки.

— Господин штабс-ротмистр на месте? — спрашиваю я.

— Так точно! У себя в кабинете, — рявкает часовой, продолжая удивлённо хлопать глазами.

— Мы к нему… По делу.

Должно быть, голос мой звучит вполне убедительно, поскольку нам не препятствуют.

Часовой отходит в сторону.

— Благодарю за службу, — хвалю его.

Втаскиваем всё ещё не очухавшегося Всяких в участок. Дядя Гиляй не только помогает, но ещё и тащит на плечах сидор с динамитом.

Стучу в дверь кабинета Сухорукова.

— Входите.

Сгружаем вольноопределяющегося на один из стульев.

— Николай Михайлович… Господин ротмистр… Что тут происходит⁈ — недоумевает жандарм.

— Владимир Алексеевич, покажите…

Гиляровский кладёт на стол штабс-ротмистра сидор.

Сухоруков заглядывает внутрь и резко отшатывается.

— Тол?

— Он самый. А вот это — эсер, который вёл подпольную агитацию в моём эскадроне, — киваю на Всяких. — Мы узнали о нём буквально вчера и решили проследить. А сегодня машинист состава из Мукдена передал ему вот этот вещмешок, и что-то мне подсказывает — не для рыбалки.

— Есть все основания полагать, что господин вольноопределяющийся не только эсер и агитатор, но ещё и террорист, — добавляет масла в огонь Гиляровский.

— С ума сойти! — багровеет Сухоруков. — Его необходимо срочно же допросить…

— Допросите, как только очухается. С этой секунды он ваш целиком и полностью. Только… Модест Викторович, могу я попросить вас об одном одолжении?

— Просите всё, что угодно, Николай Михалыч. Я ваш должник!

— Поскольку затронута честь моего эскадрона, позвольте мне и Владимиру Алексеевичу принять участие в расследовании и дальнейших действиях.

— Разумеется. Но, исключительно, неофициальным образом, — легко соглашается жандарм.

— Нам этого вполне достаточно, — так же легко соглашаюсь я.

Пусть все лавры и все плюшки достаются жандармам. Ничего не имею против.

— Я рад, что вы — один из тех немногих офицеров, которые понимают всю серьёзность такого рода вещей, — пожимает мне руку штабс-ротмистр. — Большинство, к моему глубокому сожалению, считают ниже своего достоинства сотрудничать с нами.

Что есть, что есть. Господ в голубых мундирах в армии недолюбливают.

Чтобы пробудить сознание незадачливого революционера, пускаем в ход нюхательную соль — та ещё гадость!

Всяких вздрагивает, словно по нему пробежал электрический ток, замечает напротив себя жандармского офицера и тут же обмякает.

Становится ясно, что вольноопределяющийся отнюдь не герой и быстро раскроет все карты.

— Рассказывайте, голубчик, — голос Сухорукова приторен как патока, но, очевидно, это самый надежный ключик к данному психотипу преступника.

Если сразу расположить к себе, эсер запоёт, что тот соловей.

— Что вы от меня хотите? — трепыхается Всяких, но, скорее, для порядка.

— Начнём с этого, — показывает на динамит жандарм. — Что вы собирались сделать со взрывчаткой?

— Я…

— Да говорите вы уже! — раздражённо бросает Сухоруков. — Не маленький! Должны понимать — вам уже не отвертеться!

— Что мне будет? — испуганно блеет Всяких.

— По головке точно не погладят. Но, если станете сотрудничать, жандармский корпус в моём лице сделает всё, чтобы значительно смягчить ваше наказание.

— Меня… Меня — не повесят?

— Надо бы, конечно, но всё в ваших руках… Говорите, я слушаю.

— Мне неизвестно для чего именно предназначена эта взрывчатка. Я всего лишь посредник и должен передать динамит кому-то другому.

— Кому?

— Не знаю! Честное слово, не знаю! Могу перекреститься! — Эсера трясёт, как больного лихорадкой.

— Поздно вам креститься, голубчик! Предали вы и веру, и царя, и Отечество! — морщится жандарм.

— Я говорю правду! — чуть не плачет Всяких.

— Допустим. Если вы не знаете, кому должны передать взрывчатку, каким образом вы были должны это осуществить?

— Мне было приказано прийти в гостиницу «Париж», после того как получу взрывчатку, оставить короткую записку для господина Адамова и ждать.

— Где ждать?

— В ресторации при отеле.

— Что дальше?

— Дальше ко мне должны подойти и назвать пароль.

— Какой?

— Простите, а мы не могли с вами прежде видеться в Петербурге на пятой выставке журнала «Мир искусства»?

— Отзыв?

— Вряд ли. Не люблю современную живопись.

— Хорошо, — кивает жандарм. — Как этот человек вас узнает?

— Я буду читать газету.

— Неплохо придумано. Неоригинально, но неплохо. А кто вам передал динамит?

— Он, как и я, эсер, член Иркутского комитета ПСР. Имени и фамилии его, простите, не знаю. Мне он известен по партийному прозвищу Мирон.

— Мирон? — Жандарм напрягает память. — Знаю такого: Терентий Смирнов, сын купца третьей гильдии. Личность известная, но разве что по слухам: фотокарточки и словесного портрета у нас нет.

— Он работает машинистом на поезде, прибывшем из Мукдена. Можно его взять и допросить, — замечаю я.

— Так и поступим, но прежде необходимо выяснить, кому и зачем понадобилась взрывчатка. Что-то мне подсказывает — в городе есть рыбёшка и покрупней, — задумчиво говорит Сухоруков.

Он вновь обращается к арестованному.

— Господин Всяких, как я уже говорил, у вас есть шанс загладить свою вину.

— Что я должен сделать?

— Всё то же, в соответствии с вашими инструкциями. Понесёте взрывчатку в гостиницу, оставите записку господину Абрамову и будете его ждать. Конечно, динамит мы подменим на что-то похожее, но не столь взрывоопасное, — усмехается жандарм.

— Модест Викторович, разрешите задать арестованному один вопрос? — аккуратно прошу я.

— Как я могу вам отказать? — удивляется он.

— Благодарю вас… Господин Всяких, а что если бы сегодня вас не отправили в город… Что было бы со взрывчаткой?

— Мне буквально повезло, — отвечает эсер. — Я сам хотел напроситься в увольнительную, а тут как манна с небес… Ну, а если б сегодня не удалось вырваться в Ляоян, тол привезли бы на следующем рейсе.

Поскольку в «Париже» наши «фейсы» уже засветились, а дядя Гиляй — чересчур колоритный персонаж, его к этой стадии операции не привлекают, а меня ведут в специальную комнату при жандармском участке, где лично сам штабс-ротмистр накладывает на моё лицо грим и нахлобучивает на голову парик.

Когда вижу своё новое «я» в зеркале, не могу не поаплодировать искусству гримёра господина Сухорукова. На меня смотрит одутловатое лицо чиновника средней руки и почтенного возраста.

— Да вам бы в театре работать! Цены бы вам не было!

— Ещё успеется. Вот выпрут в отставку, тогда и подумаю насчёт театра, — улыбается он.

Себя же он превращает в эдакого разбитного молодца-приказчика. Особенно ему удаётся прилизанная причёска и щедрая россыпь веснушек на лице.

— Хорош! Определённо хорош! — вертясь как дамочка перед зеркалом в примерочной, провозглашает Сухоруков.

В «Париж» мы приходим заранее, по одному. Наводим справки насчёт свободных мест, получаем отрицательный ответ и в скорбном расположении духа перемещаемся в кабак при гостинице.

И пусть у входа висит табличка, что перед нами «ресторан», назвать это небогоугодное заведение таким термином язык не поворачивается. Кабак — он и есть кабак, даже если на вывеске написано другое.

Посетителей немного, свободных мест полно — занимай любое. По договорённости садимся за разные столики, но так, чтобы могли при необходимости перекинуться словом.

Делаем заказы.

Сегодня я успел только позавтракать, так что обед будет в самый раз, хотя цены тут, конечно, кусаются.

Ничего, штабс-ротмистр обещал всё оплатить за счёт своего управления.

Появляется Всяких.

Мы хорошо с ним поработали. Он не выглядит запуганным, ведёт себя вполне естественно, словно и не было ареста и последующих разговоров.

Половой с перекинутым через руку полотенцем столбиком встаёт возле него, внимательно выслушивает и убегает на кухню.

Сам же вольноопределяющийся достаёт портсигар, выбивает из него папиросу и начинает курить. Рядом лежит свежая газета.

Кухня в ресторации на китайский манер неторопливая, блюда готовятся целую вечность.

Сухоруков плещет себе в стопочку водки из графинчика, залпом опрокидывает без всякой закуси.

Я же прихлёбываю морс, разведённый до состояния колодезной водицы.

И мне с моего места, и жандарму хорошо видна спина Всяких.

Вольноопределяющийся закуривает уже третью папиросу.

Голову начинают посещать разные тревожные мысли. А что, если тот, кого мы ждём, сегодня не придёт. Ну мало ли — заболел, по делам уехал… Всякое в жизни бывает. Ну не сидит же он, как привязанный и не ждёт каждую секунду заветной весточки.

В ресторацию входит новый посетитель: немолодой мужчина в чёрной форменной тужурке инженера путей сообщения.

Сначала замирает, осматриваясь, потом решительно подходит ко Всяких.

Жандарм заметно напрягается.

— Прикурить не найдётся? — доносится голос инженера.

Прикурив от зажигалки вольноопределяющегося, железнодорожник уходит вглубь ресторации и остаётся там.

Ложная тревога, понимаю я и едва не «зеваю» следующего гостя заведения. На сей раз это офицер — капитан-артиллерист.

Тоже, отнюдь не молод, около сорока, острая бородка клинышком, монокль, крючковатый нос.

Наш клиент или опять мимо?

Капитан обводит зал внимательным взглядом, а затем оказывается возле вольноопределяющегося. Что-то говорит, причём, словно себе под нос, я не могу различить слова, только отдельные звуки.

Всяких отвечает, капитан удовлетворительно склоняет подбородок и присаживается к нему.

Завязывается беседа, и снова — ничего не разобрать.

Бросаю взгляд на жандарма, тот успокаивающе отрывает пятерню от стола.

— Не переживайте, Николай Михалыч. Я умею читать по губам.

— Слава богу.

— И специальным курсам, — улыбается Сухоруков.

— Это он?

— Да. Спросил про выставку в Петербурге.

— Будем брать?

— Рано. Надо понять, что он собирается взорвать. К тому же, могут быть и другие сообщники.

Постепенно начинают приносить заказанные блюда. Ем быстро, почти не прожёвывая пищу. Во-первых, невкусно, во-вторых, в любой момент придётся сорваться — а я голодный. И неизвестно, когда ещё удастся перекусить и чем.

— Капитан велел Всяких идти вместе с ним, — сообщает жандарм.

— Прямо сейчас?

— Можете кушать спокойно. Только после того, как пообедают.

— Хоть что-то хорошее…

У входа в «Париж» прячутся ещё двое переодетых жандармов и дядя Гиляй, так что вряд ли упустим эту парочку. Но, на всякий случай, Сухоруков выходит чуть пораньше, а я расплачиваюсь и покидаю ресторацию через минуту, после того, как эсер и артиллерист исчезают в дверном проёме.

Почти сразу сбоку подруливает один из жандармов Сухорукова.

— Велено идти туда, — показывает взглядом направление он.

— Спасибо, братец.

Аккуратно ведём парочку террористов, и постепенно становится ясным их маршрут.

— Склады боеприпасов, — сквозь зубы выдыхает дядя Гиляй.

Теперь он снова составляет мне компанию в слежке.

— Сволочи! — рычу сквозь зубы я.

Если склады взлетят на воздух, ущерб для армии будет колоссальным. И сейчас-то наша артиллерия экономит снаряды, а в случае уничтожения запасов, вообще наступит снарядный голод, а это почти конец.

Японцы легко сомнут нас.

— А ведь вы буквально вчера сочувствовали господам революционерам, — замечаю я.

Дядя Гиляй мрачнеет.

— Эти люди не ведают, что творят.

— Наоборот! Очень даже хорошо ведают.

— Но не все же из них желают нам поражения?

Пожимаю плечами. Все… Не все… Любой из тех, кто сейчас ставит палки в колёса русской армии, достоин только верёвки.

Казалось бы — легко к складам не попасть, там всегда стоит охрана, часовые… Вот только двое солдат возле караульной будки вместо того, чтобы остановить капитана и вольноопределяющегося, козыряют и спокойно пропускают, после того, как артиллерист показывает им какие-то бумаги.

Вряд ли это предательство… Скорее всего, враг заранее подготовился, раздобыл или состряпал нужные документы.

Сейчас узнаем.

Жандармы налетают на часовых, быстро обезоруживают, когда капитан-артиллерист и Всяких пропадают из виду.

Сухоруков проводит экспресс-допрос, в результате которого выясняется: капитан — отвечает за хранение артиллерийских снарядов. Солдаты прекрасно его знают.

А на спутника тоже есть пропуск. Его-то и показывал капитан.

Подбираемся к складам поближе, прячась в одной из канав. После дождей воды в ней по колено, как и грязи. Теперь мы смахиваем на золотарей, да и пахнем примерно так же.

Разумеется, взлетать на воздух вместе с боеприпасами, капитан не собирается, поэтому видим, как заминировав одно из помещений, он вместе с вольноопределяющимся тянет длинный бикфордов шнур.

Затем достаёт спичечный коробок.

— Сейчас начнётся потеха, — хмыкает Сухоруков.

Шнур горит, капитан и Всяких бегут в соседнюю канаву и… с разбегу плюхаются туда.

Секунд через пятнадцать, сначала поднимается недоумённая голова артиллериста, а чуть погодя выныривает вольноопределяющийся.

— Какого хрена⁈ — ругается офицер. — Склад уже должен был взорваться!

— Николай Михалыч, — обращается в мою сторону Сухоруков.

— Да, штабс-ротмистр.

— Давайте прогуляемся до тех господ и сообщим, что взрыва не будет.

— С большим удовольствием, — киваю я и беру в руки револьвер.

Поскольку никогда не знаешь, как обернётся дело, в барабане его всегда сидит парочка серебряных пуль.

[1] Пистолет или револьвер, выпущенный для велосипедистов отстреливаться от собак

Глава 23

Артиллерист крепко держит Всяких за грудки и трясёт его, куда там твоей груше в осеннем саду. Голова эсера болтается, словно у китайского болванчика.

— Почему нет взрыва, щенок! — Капитан-артиллерист визжит так, что кажется сейчас перейдет на ультразвук.

— Гос-спода! — командный голос Сухорукова заставляет капитана-артиллериста отвлечься от вольноопределяющегося эсера и обратить внимание на нас. — Пат-трудитесь поднять руки! Вы арестованы.

Мы с Сухоруковым держим заговорщиков на мушках наших револьверов. Не будь ситуация столь трагична, её можно было бы назвать потешной — четыре человека, измазанные грязью с ног до головы, стоят друг напротив друга, сверкая глазами от ярости и ненависти.

У нас за спинами целятся в террористов жандармы Сухорукова и дядя Гиляй.

— Провокатор! Предатель! — шипит капитан Всяких, брызгая слюной.

— Руки, господа, руки вверх немедля! — Навожу револьвер на лоб капитана артиллериста.

— Извольте! — кричит он мне в ярости.

Артиллерист отталкивает от себя вольноопределяющегося, медленно поднимает руки… короткое движение пальцами, он вкидывает в рот горошину таблетки, коротко дергается кадык, проталкивая таблетку вглубь горла.

Вот зараза! Он, что отравиться вздумал?

— Модест Викторыч, а капитан-то, похоже, решил живым нам в руки не даваться!

Поздно. Тело артиллериста скручивает в немыслимой судороге. Изо рта вырывается немыслимый не то крик, не то рык, не то вой. Тело и внешность претерпевает быстрые и удивительные метаморфозы: руки и ноги превращаются в лапы с мощными когтями, морда вытягивается, превращаясь в хищную звериную — полосатую рыже-черную с торчащими из пасти острыми клыками, одежда трещит по швам, нитки лопаются, а клочья ткани разлетаются во все стороны.

Перед нами бьет себя хвостом по бокам и яростно рычит красавец-тигр. Капитан-оборотень? Странно, но мой амулет н подал на этот раз никакого знака… Сломался что ли или на оборотней не настроен⁈

Всяких в ужасе смотрит на метаморфозу своего товарища по заговору, он только испуганно икает и пытается отползти подальше от чудовища.

Тигр коротко разворачивается в его сторону — короткий, но мощный удар лапой. И эсер валится на землю с разорванным в клочья когтями лицом, а тигр прыгает на нас с Сухоруковым, словно распрямляющаяся стальная пружина.

Время словно замедлятся, становится тягучим и вязким.

Мы с Сухоруковым стреляем в летящее на нас чудовище. Из-за наших спин трещат выстрелы остальных жандармов и Гиляровского. Пули впиваются в тело оборотня, но единственное, что могут эти кусочки свинца и серебра, только несколько притормозить его полет.

Последнее, что мы успеваем с жандармским ротмистром — порскнуть в разные стороны.

Тигр-оборотень пружинисто приземляется на все четыре лапы, готовый к новому прыжку, уши прижаты, шерсть вздыблена, клыки оскалены, желтые глаза сверкают адской яростью, полосатый хвост колотит зверя по бокам, словно греми в барабан. Он водит мордой из стороны в сторону — на кого из нас прыгнуть или атаковать ударом лапы.

И, похоже, выбирает меня…

Ну, хренушки! Бездействовать не собираюсь. Выпускаю ему в морду последние две пули из нагана и швыряю в морду ставший бесполезным револьвер.

Тигр оборотень с утробным рыком мотает своей башкой. Приседает на задние лапы и… прыгает.

Все, что у меня есть — трофейный вакидзаси — так привык к нему, что таскаю повсюду с собой. Не раз уже выручал меня этот трофей из Страны Восходящего солнца.

С шелестом клинок покидает ножны, обшитые кожей ската. Блеск клинка. Две смерти устремлены навстречу друг другу. Тигр-оборотень сбивает меня с ног, но заговорённая сталь входит в его плоть, рассекая шкуру, мышцы, жилы и артерии.

Лежу на спину, придавленный тяжеленой тушей, чьи острые желтоватые клыки замерли в паре сантиметров от моего горла. Смерть меняет тело оборотня. Оно стремительно теряет звериную форму и обличие.

Подбегают Гиляровский, Сухоруков и жандармы, стаскивают с меня обнаженного человека. Покойника… С развороченной моим коротким клинком утробой. Его кровь и сизые кишки на мне.

Еще одна смерть, смотревшая мне в лицо.

Кого-то из особо впечатлительных жандармов неудержимо рвет. Он отбегает в сторону, зажимая руками рот и сгибается в выворачивающем его кашле-спазме.

— Ну, вы, ротмистр, даете… — Сухоруков протягивает мне руку, помогая подняться с земли.

Кряхтя встаю.

— Глядите, господа!.. — Гиляровский указывает на тело оборотня.

А оно продолжает меняться. Черты капитана-артиллериста оплывают, усыхают, скулы выдаются, широко раскрытые европейские глаза сужаются, прикрываясь типично азиатским разрезом глаз… Короткие с сильной проседью волосы, редкие усики, жилистое, без капли лишнего жира тренированное тело. Что же получается — дважды оборотень, не только в зверя может перекидываться, но и человеческие обличия менять?

— Вам когда-нибудь случалось такое видеть, Модест Викторович?

— Видеть не доводилось, а слышать пару раз доводилось. Вы что-то почувствовали, Николай Михалыч? Демона или что-то по части магически-спиритуалистического?

Отрицательно мотаю головой.

Жандарм смотрит на меня недоверчиво.

— Вы же охотник на демонов, если не ошибаюсь?

Развожу руками.

— Амулет не подал мне никакого знака. Значит, магии здесь не было. Но, что же это было, черт возьми?

— Господа, — вновь обращает на себя наше внимание Владимир Алексеевич, — может быть, вы обратили внимание, но перед тем, как обернуться тигром, этот… к-хм… господин что-то проглотил.

Сухоруков подбирается, как кот перед прыжком на добычу. Поворачивается к своим подчиненным.

— Все здесь обыскать и обшарить. До последнего сантиметра!

— Так, а что искать, вашбродь?

— А черт его знает, ребята. Все необычное.

Мы с Гиляровским присоединяемся к поискам. Рассматриваем землю, траву сантиметр за сантиметром. Приближаемся к трупу Всяких.

И тут в траве блестит что-то серебристое.

Опускаюсь на колени — спина после всех сегодняшних приключений гнется с трудом — вот оно! Круглый продолговатый жестяной цилиндр с металлической завинчивающейся крышечкой.

— Мы не это ищем, ротмистр?

Сухоруков тут же быстро подходит ко мне, поднимает цилиндр двумя пальцами, внимательно рассматривает. У него из-за плеча с любопытством сопит Гиляровский.

— Похоже на то… — Жандарм развинчивает цилиндр, заглядывает внутрь. Внутри две одинаковые таблетки. Чуть розоватые.

Где-то я уже видел такой цилиндрик. Но, где?..

Есть! В штабе Куропаткина перед тем как японцы начали наступление под Лаояном, когда предатель Верржбицкий обернулся таким же тигром-убийцей. И ведь тогда тоже амулет промолчал, не подал сигнала о магии.

— Думаю, стоит поставить в известность полковника Николова, — предлагаю я, закончив краткий рассказ об обстоятельствах двух своих предыдущих встречах с тигром-оборотнем, правда, в тех двух случаях тигром оказывался предатель Вержбицкий, а тут — совершенно другой человек.

— Вы правы, Николай Михалыч, — Сухоруков прячет цилиндр в карман, предварительно завернув в носовой платок, сохранивший относительную чистоту.

— Но сперва надо как-то привести себя вы божеский вид.

— И тут не могу с вами не согласиться.

Жандарм отдает подчинённым короткие распоряжения. А затем мы втроем (куда уж без Владимира Алексеевича, короля репортажа?) выдвигаемся в местное банное заведение (лучшее, по словам Сухорукова) Дэн Бай-пина.

По дороге успеваю послать через одного из относительно чистых жандармов весточку Скоропадскому об окончании операции и печальной участи вольноопределяющегося Всяких.

Таких грязных лаоваев[1] в этой китайском помывочном заведении еще не видели. Мы заплатили какую-то мелочёвку, благо Сухоруков спонсировал наше восстановление чистоты из каких-то своих особых, возможно, секретных, жандармских фондов.

Улыбающаяся китаянка (была бы вполне миловидной, если бы с нее смыли ту тонну румян и белил, которыми она была размалевана по местной моде того времени) с церемонными поклонами выдала нам ключики от шкафчиков для ценных вещей и одежды и провела в следующее помещение мужского отделения.

Здесь мы сдали пожилому китайцу нашу пропитавшуюся грязью обувь и одежду.

— Постирать, высушить и выгладить! — строго напутствовал на ломаном китайском Сухоруков.

— Виссе бутет сиделано, господина… В луцсем виде, не изволите сомнватеся.

Китаец дважды хлопает в ладоши, в раздевалку тут же просачиваются двое расторопных мальцов, которые в шесть рук вместе с гардеробщиком помогают нам раздеться и выдают взамен небольшие квадратные полотенчики. И так же с поклонами провожают нас, собственно, в помывочное отделение.От местных харчевен отличатся только тем, что вместо столов с яствами — большие бочки-ванны с водой разной степени горячести: от почти крутого кипятка, до теплой, холодной и даже ледяной воды.

Посетители кто нежится и отмокает в этих бочках, ктояростно трет себя мочалками или пригоршнями соли (этакий скраб).

Выбираем себе бочки с водой по вкусу и принимаемся отмокать от въевшейся в кожу и волосы грязи.

Сухоруков, блаженно фыркая, погружается почти в кипяток. Усы жандарма довольно шевелятся, кожа приобретает пунцовый цвет — ну, вылитый вареный рак.

Мы с Гиляровским нежимся в воде попрохладнее — градусов под сорок.

Я блаженствую… скребу кожу пальцами и ногтями. Как, оказывается, порой немного надо для счастья — вдоволь горячей воды и мыла… хотя мыла в традиционном понимании здесь нет — его заменяет смесь какой-то местной жирной глины, золы и щелока.

Сперва кажется, что от такого средства только еще больше пачкаешься, но, смываешь его водой — и кожа приобретает вой естественный цвет и даже поскрипывает под мочалкой, как и положено чисто вымытой коже.

Жандарм выбирается из исходящей паром бочки, прикрывая чресла квадратным полотенчиком, опускается рядом с нами.

— Господа, как впечатления от местной экзотики?

— Приемлемо, хотя с нашей русской баней не идет ни в какое сравнение. Тут, поди, и парной нет? — замечаю я.

— Есть, Николай Михалыч, какая ж баня без парной, хоть и у китайцев, — поясняет Гиляровский.

Ну да, он по журналисткой привычке, поди, не только всю передовую излазил, но и в тылах все изучил досконально.

Я задумываюсь. Интересно же попробовать, раз уж здесь оказались.

Жандарм толкует мои размышления по-своему.

— Ротмистр, времени у нас достаточно. Пока китаезы приведут в порядок нашу одежду, и попариться успеем и перекусить. Тут все это входит стоимость.

Офигеть — all inclusive в полный рост. Оказывается, тему никакие не турки придумали, а китайцы.

Вслух говорю:

— Что ж, милостивые государи, показывайте эту китайскую парилку.

Прикрываемся полотенчиками и движемся следом за жандармом на третий этаж.

Парилка местная — отдельное помещение, довольно большое, по краям располагаются приподнятыми невысоко над уровнем пола помостами, покрытыми циновками-татами, а посредине… деревянные рельсы, ведущие куда-то вглубь за плотный занавес. Именно оттуда и пышет жаром, а в самой «парилке» не так уж и жарко — градусов под пятьдесят.

Шагаю к занавеси, но Сухоруков останавливает.

— Устраивайтесь, ротмистр, — он делает приглашающий жест в сторону помоста с татами, и сам устраивается на циновке, наподобие римского патриция.

Гиляровский тоже забирается на циновку и вытягивается всем своим дородным телом профессионального борца.

Остальные усаживаются и укладываются на свободные места на циновках.

За занавесом раздаются гортанные китайские крики, и несколько полуголых — на них только короткие штанишки и нарукавники, чтобы уберечь руки от ожогов, блестящих потом, словно маслом, китайских банных служителей, выкатывают раскаленный монолит — вот для чего нужны деревянные рельсы.

Они плещут на камень — а это темный, почти черный нефрит, водой из ковшиков, и пар окутывает собой все помещение, словно туманом поглощая наши фигуры.

Вымоченное в ледяной воде полотенчико, уложенное на темя — прекрасно пани от жара, позволяющее сносно дышать в этом филиале жаркой преисподней.

Пар проникает в поры отмытой кожи, очищая их до самых глубин организма — чистим чакры, не иначе.

Тело расслабляется, горячий пар укутывает, словно ласковая вата, веки тяжелеют, наливаясь свинцом… То ли усталость дает о себе знать, то ли…

Амулет жалит меня в грудь, словно пчела, моментально выведя из состояния расслабленного анабиоза.

В горячем тумане, скрывшем парную, слышится тихое шуршание. Будто трутся друг о друга сотни чешуек…

— Владимир Алексеевич, слышите⁉

— Что? — Похоже, Гиляровский тоже прикемарил в жарком пару.

— Шорох!

Гиляровский приподнимается на локте, вслушивается вгорячую звенящую тишину.

Вот оно — «ш-ш-ш-ш-ш…»

— Модест Викторович!

Из тумана на наш татами перекатывается жандарм, он взволнован и насторожен.

Видели когда-нибудь подобравшегося для прыжка рако-кота или кото-рака? Вот и я вижу такое в первый раз.

Шорох тем временем окружает нас. Он со всех сторон.

— Итить… баба… — раздается из тумана голос одного из подручных Сухорукова.

Вглядываюсь в горячую паровую пелену.

Точно — проступает женский… и весьма соблазнительный силуэт с большой налитой грудью, столь непривычной для азиаток, но, безусловно, знакомый всем, кто хотя бы раз сталкивался с азиатским порно.

Женщина или девушка не обнажена, она в сорочке, но та мокра и прозрачна настолько, что лишь подчёркивает манящие изгибы сексуального тела. Длинные прямые черные волосы густой волной спадают по плечам незнакомки до пояса и даже ниже.

Верхняя часть туловища видна хорошо, из-под прямой челки призывно сверкают раскосые глаза. Глаза, конечно, тоже притягивают,но то, что ниже… ниже плеч… ниже ключиц… эти фарфоровые настолько совершенные полушария, насколько они вообще могут быть идеальными, с розовыми ягодками сосков, впадина пупка… ниже то ли пар был гуще, толи в глазах туманилось… но не ноги, вовсе не девичьи ноги, а змеиный хвост в причудливых переливчатых чешуйчатых узорах.

— Баба! — радостно и утвердительно кричит сухоруковский жандарм.

Соблазнительный демон оборачивается на крик. И пронзительный, леденящий кровь вопль вырывается изо рта демона.

Волна волос змеевидной красотки приходит в движение, словно тысячи крохотных черных змей, они устремляются к оцепеневшей жертве. Мгновение, и они спеленали бедолагу-служивого, словно коконом.

Змеиным движением красотка скользит к жертве, рот ее раскрывается, полный острых зубов. Они вонзаются иглами в шею нечастного. Демоница жадно всасывает в себя бьющую из артерии жандарма кровь.

Мы в ужасе смотрим на разворачивающуюся перед нами кошмарную трагедию. Тело жандарма бьется в последних конвульсиях. Теряет последние капли крови — волосы демоницы шевелятся — полное ощущение, что они тоже сосут кровь из бедолаги.

А она уже разворачивается к нам — с клыков капает кровь, глаза сверкают охотничьим азартом. Раздвоенный змеиный язык облизывает кровь с пухлых губ, манящих поцелуем.

— Вниз! — орет Сухоруков. — Быстрее! Иначе нам тут всем конец!

Бежим вниз в сторону раздевалки, где осталось в шкафчиках наше оружие.

Баня — идеальное место для нападения — здесь человек гол, как при рождении. Да и кому придет в голову тащить в помывочную револьвер или шашку?

Монстриха стремительно скользит за нами, издавая свои отвратительные вопли, от которых стынет в жилах кровь.

Остальные посетители бани орут от ужаса, разбегаются, словно тараканы у нас на дороге. Но они не интересуют чудовище. Она преследует нашу компанию. Интересно, что за чудище такое?

— Это еще что за медуза-горгона? — спрашиваю на бегу Сухорукова.

— Редкая тварь. Исо-онна. Кровососка.

— Это я уже понял по судьбе нашего несчастного товарища. А как с ней бороться?

— Да бесы ее разберут. Вам виднее, ротмистр. Вы у нас — охотник на демонов.

Ага. Я-то, конечно, охотник, да только эта часть умений настоящего Гордеева мне при переносе в этот мир из своего не передалась. Как и французский, как и большинство воспоминаний реального Николая Михалыча Гордеева.

Ладно будем разбираться по ходу дела.

— В армейском наставлении о таких — ни слова.

Это чистая правда. Там вообще о японских боевых демонах и способах борьбы ними маловато информации.

Врываемся в раздевалку, пытаемся забаррикадироваться внутри от нашей змеевидной преследовательницы. Только успеваем расхватать револьверы, как дверь трещит под ударами могучего тела и разлетается в щепки.

На пороге — Исо-онна. Волосы, словно тонкие змеи шевелятся вокруг ее прекрасного лица — чудовище выискивает новую жертву.

— Огонь — командует жандарм.

Раздевалка наполняется грохотом выстрелов, едким пороховым дымом. В демоницу попадают и обычны, и серебряные пули, но, похоже, они не причиняют ей особого вреда.

Волосы-змеи впиваются в новую жертву — ещё одного жандарма — подручного Сухорукова. Подтаскивают вопящего от ужаса и боли человека к совершенному лицу японской горгоны. Зубы чудовищной вампирессы впиваются в несчастного.

Боек револьвера щёлкает вхолостую.

Исо-онно отбрасывает высосанного досуха жандарма в сторону и поворачивается к нашей троице.

Кидаю бесполезный наган ей прямо в лицо и, пока она инстинктивно уклонятся, пытаюсь ударить ее своим трофейным вакидзаси.

Да что за чертовщина-то? Не раз выручавший меня до этого клинок на сей раз не может пробиться, сквозь змеиную кожу чудовища.

Нанести новый удар в грудь не успеваю — несколько прядей волос демоницы оплетают мою руку с вакидзаси, буквально вырывая его у меня из руки.

Еще одна хищная прядь целит мне в лицо.

Неужели конец⁈

Спасибо Гиляровскому! Журналист ловко орудует саблей одного из покойных жандармов и отвлекает внимание Исо-онно на себя.

Мне удаётся вырваться из цепких прядей шевелюры демоницы.

— Таблетку, Сухоруков, дайте таблетку сегодняшнего оборотня! Скорее!

Демоница наседает. Пока мы с Гиляровским, как можем, сдерживаем ее дьявольский напор, Сухоруков судорожно роется в шкафчике со своими вещами.

— Гордеев, держите!

Отскакиваю от очередного выпада Исо-онны. В моей ладони розоватый кругляшок таблетки.

Кидаю его в рот и трудом протискиваю сквозь пересохшую глотку вглубь организма. Минута, две… кажущиеся бесконечными… атаки демоницы следуют одна за другой.

Нас пока спасает только то, что наша троица держится плечом к плечу, прикрывая друг друга. Но надолго ли нас хватит.

Ио-онна наращивает натиск, кажется, что силы ее бесконечны.

И тут мое тело выгибает дугой и скручивает. Ощущение такое, что мышцы и кости просто плавятся, трансформируясь во что-то другое. Кто-то бесконечно сильный и могучий, словно отодвигает меня в сторону, позволяя как бы со стороны наблюдать за схваткой.

Интересно, настоящий Гордеев что-то такое же чувствовал, когда я вселялся в его тело? Впрочем, тело уже не Гордеева — тигр, мощный рыже-черный великан колотит хвостом по бокам, рычит, прижав уши и яростно скаля клыки на «медузу горгону».

Тигр-оборотень и демоница вступают в жуткую хватку. Во все стороны летят клочки рыжей и черной шерсти, оторванные волосы-змейки.

Женщина-змея пытается действовать со мной прежней тактикой — спеленать волосами-змеями, а затем впиться и выпить досуха всю мою кровь.

Но тот, который во мне сидит… или в котором сижу я, походу, имел дело с подобными тварями. Он ловко отбивается когтями, щелкает клыками, катается по полу, когда те или иные хищные пряди демоницы пытаются присосаться к тигриным бокам.

К счастью для «нас» шерсть у тигра густая, и волосам-змейкам не так просто к ним пробиться.

Не стоило переоценивать врага. Мощный удар змеиного хвоста сбивает меня-тигра с ног. И тут же мощные петли охватывают лапы и тело, сжимая в своих смертоносных кольцах так, что кажется еще чуть-чуть — и дух вон.

Сухоруков умудряется воспользоваться моментом и ткнуть кончиком своей сабли в глаз Исо-онно.

Демоница пронзительно визжит на ультразвуке, ослабляет на несколько мгновений хватку. Мне этого достаточно.

Тигр рывком высвобождает свои плечи из объятий противницы и рвется вперед к ее горлу. Мощные клыки смыкаются на неприкрытой чешуей-броней шее.

Иси-онно хрипит, булькая черно-зеленой кровью. Мерзкая жидкость заливает нас, раздевалку, полы и стены.

На полу бьется в последних конвульсиях тело змее-вампирессы, и тот, кто сейчас сидит во мне и превратил мое тело в тело тигра, очень доволен. Я чувствую, что он, буквально, купается в эманациях гибели демоницы. Он ими насыщается.

Исо-оно замирает — ни одной больше судороги, кровь престаёт течь из ее ран. Всё что ли? Неужели — всё⁈

Поворачиваюсь к Сухорукову и Гиляровскому — они смотрят на меня-тигра с болезненной смесью опаски и интереса.

Тигр садится на задницу, подворачивает хвост, довольно рявкает и принимается по-кошачьи умываться, как какой-нибудь мурзик или барсик, завалив опасную и сильную крысу.

А в дверь снаружи молотят. Кричат по-русски. Отрывистые слова военных команд.

Дверь слетает с петель — в помещение врываются до зубов вооруженные мои бойцы под предводительством Скоропадского. Винтовочные и револьверные дула тут же нацеливаются на меня.

— Не стрелять! — рявкает вдруг совершенно по-военному Гиляровский. — Опустить оружие! Это командир!

И тут меня накрывает обратной трансформацией.

Открываю глаза — белёный потолок и стены, всепроникающих запах карболки…

Да сколько ж можно? Я опять в госпитале у дражайшего Обнорского.

А вот и его бородатое лицо вместе с обеспокоенным Сониным наклоняются надо мной.

— Ну-с, батенька, живы? Пришли в себя? А тот тутвас уже жаждут видеть.

— Кто? — язык слушается с некоторым трудом.

— Командующий с наместником, контрразведка, жандармы, а, главное, вот эта вот строгая барышня, — Обнорский кивает на Соню.

И всем-то я нужен. И у всех-то ко мне вопросы. А у меня главный вопрос — тот кто пришел в меня и сделал на время тигром, он куда делся? И делся ли?

— Коленька, из Мукдена телеграфом сообщили — готов твой бронепоезд на Порт-Артур. Надо ехать принимать, — Соня крепко обнимает меня и покрывает лицо частыми и горячими поцелуями.

[1] Лаовай — иностранец, чужеземец, европеец (кит.)

Продолжение приключений ротмистра Гордее в новой книге по ссылке https://author.today/reader/381338/3517901

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Ротмистр Гордеев-3

Content

Ротмистр Гордеев-3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene