Господин следователь. Книга 2

Пролог

— Интересно, когда вы успели обручиться? — донесся до меня насмешливый женский голос. Совсем юный. — Лена, ты батюшке с матушкой написала, что стала невестой? И о том, что разрешила жениху называть себя по имени, да еще и Ленкой?

Елки-палки, это же голос Татьяны Виноградовой. И не только голос, но и сама, в моей комнате в наличии. Стоит, Тишку на руках держит и наглаживает. И передо мной сидит не моя Ленка, с которой мы не успели расписаться, а здешняя, Елена Георгиевна и мы очень нравимся друг другу (я же вижу!), но до сих пор даже за руку не подержались.

— Таня, не обращай внимания, — слегка поморщилась кареглазая гимназистка, хотя мне показалось, что недовольство было напускным. — Не видишь разве, что Иван Александрович болен и бредит?

— Точно? — с недоверием переспросила Татьяна, с подозрением поглядывая на подругу.

— Если бы мне сделали предложение, я бы тебе первой сказала, — улыбнулась Елена.

Я внимательно рассматривал девушку, пытаясь понять — насколько она соответствует облику моей жены, оставшейся в том времени. Глаза у обоих карие, но у этой они темно-шоколадного цвета, а у той — ближе к янтарному. Коса, вместо короткой стрижки, но здесь все понятно. И эта совсем еще молодая, юная, хотя и моей-то было двадцать пять лет. Впрочем, почему было?

Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, сказал:

— Девчонки, мне сон странный приснился, — сообщил я, а по удивленным взглядам гимназисток осознал, что опять ляпнул что-то не то. Ну да, они сами могут говорить о подругах — девочки, но мне следует обращаться либо девушки, либо барышни. Но слово не воробей. — Привиделось, что мы с Еленой Георгиевной попали в далекое будущее, где стали женихом и невестой, но она не желает свадьбы.

— А почему Лена не желает свадьбы? — заинтересовалась Татьяна, а Елена спросила: — Иван Александрович, а что интересного в этом будущем?

Я собрался рассказать барышням о домах из стекла и бетона, о стремительных автомобилях, еще о чем-нибудь, но Татьяна, позабыв о своем вопросе, пересадила котенка ко мне на кровать и потянула подругу к выходу:

— Лена, мы на минуточку у Натальи Никифоровны просились зайти, а сидим дольше. И урок начинается через десять минут, придется бежать. Иван Александрович, выздоравливайте.

— Да-да, господин Чернавский, выздоравливайте. А еще вам обязательно нужно кушать, ваша хозяйка жаловалась, что не желаете есть, — присоединились Елена, положив что-то на край письменного стола. — Хотя бы конфетку съешьте.

Гимназистки упорхнули, я остался в постели. Все-таки, если больной, то лежать положено.

Значит, никуда я из девятнадцатого столетия не делся? Обидно.

Кстати, как соотносится с правилами приличий, если две девушки на выданье навещают мужчину? Или больных навещать разрешено?

Наталья Никифоровна хороша. Впустила девчонок, когда постоялец пребывал не в лучшей своей форме, да еще и наябедничала. А если гимназистки от меня вирус поймают?

Глава первая

Умирающий лебедь

— Ванюша, ты кушать будешь? — жалостливо спросила хозяйка, подхватывая с одеяла задремавшего Тишку. С гордостью сообщила: — Сегодня едва мышь не поймал — с себя ростом. Из-под веника выскочила, меня напугала, а он, хоть и маленький, но храбрый. Сразу налетел, лапкой прижал, но силенок еще маловато, вырвалась мерзавка и убежала. Мышелов вырастет! — Поставив рыжего на пол, напутствовала: — Ступай, маленький, побегай. Авось, словишь ее.

Я искоса глянул на Наталью Никифоровну. Зол на нее. Мало того, что запустила девчонок в комнату, так еще и Ванюшей называет. Нарушила договоренность. Ладно, ответка быстренько прилетит.

— Наташка, ты какого… лешего, девок впускаешь?

— Каких девок? — недоуменно переспросила хозяйка. — Девок никаких не было. Лена и Таня — девушки приличные, образованные.

Тьфу ты, опять забыл, что некоторые слова несут социальную окраску. Девками можно называть лишь незамужних крестьянок, даже мещанки — это уже девицы.

— Проехали, — вздохнул я, уставившись в потолок. Голосом умирающего лебедя сформулировал вопрос более правильно: — На фига гимназисток ко мне запустила? Лежу тут, как не знаю кто. Девушки молодые, красивые, неудобно.

— Неудобно с колокольни по-маленькому ходить, — ответствовала Наталья Никитична, усаживаясь на стул, где недавно сидела кареглазка. — Девушки еще вчера вечером прибегали, узнать хотели — как ваше здоровье? Я их не впустила — мол, плохо Ивану Александровичу. Леночка банку смородинового варенья принесла — мол, тетя сказала, лучшее средство от простуды. Мы с ней даже поспорили слегка. Я сама больше малину уважаю — с нее сильнее потеют. Сегодня опять прибежали, перед уроками. Так что, не ворчал бы, радовался.

— Так радуюсь, как не в себя, — уныло сказал я. — Лежу тут, понимаете ли, весь сопливый.

— Ой, не наговаривай, — усмехнулась хозяйка.— Девушки постучали, запросились на тебя посмотреть, я заглянула — ты спишь, красивый, загадочный и больной. Если будущая невеста на жениха посмотрит, пока он больной лежит — хуже не будет. Леночку впустила на минутку, Таня вместе с ней, не прогонять же? Посидела девушка, вроде как поухаживала. Зачем тебе было просыпаться?

— Ох, Наташка, романтик ты, — усмехнулся я. — Начиталась, небось, рыцарских романов. Прекрасная дева ухаживает за раненым воином и влюбляется в него.

Наталья Никифоровна подняла глаза вверх, задумчиво улыбнулась. Ага, читала. Сам нечто-то подобное читал в подростковом возрасте, но тогда не задумывался, что раненые рыцари делали под себя, а прекрасным девам приходилось менять постель.

А хозяйка вдруг, без предупреждения, ухватила меня за ухо и довольно чувствительно дернула.

— Иван Александрович, мы с тобой, о чем с тобой договаривались? Почему это Наташка? Наталья Никифоровна, не иначе.

— Садистка ты малолетняя, а не Наталья Никифоровна, — огрызнулся я, потирая ухо.— Щиплешься, словно индюк взбесившийся.

Квартирная хозяйка засмеялась:

— Ух, так бы тебе в лоб и дала! — подняла женщина кулачок. Но вместо удара поцеловала прямо в губы. — Смешной ты… Ишь, малолетняя. Знаю, что врешь, но все равно приятно. А щиплются не индюки, а гуси. Иван Александрович, мне тебя за глаза называть Ваней, а то и Ванюшей дозволительно, можно и в глаза, если болеешь. Все-таки, ты меня изрядно младше.

Наталья Никифоровна опять поцеловала больного.

— Заразишься, глупая, — пробормотал я.

Показалось, что от нее слегка пахнет чесноком, хотя Наталья Никифоровна, в отличие от меня, ни лук, ни чеснок не жаловала, из-за чего и мне пришлось себя ограничивать.

Квартирная хозяйка лишь отмахнулась:

— Если заразиться, так уже заразилась. Но не должна. Чеснока поела, как маменька в детстве учила. Мол — если у кого-то простуда, всем чеснок есть. А нас четыре сестры, маленькими были, постоянно кто-то болел. С тех пор чеснок не люблю, но иногда ем. А тебе куриный бульон сварила, сейчас принесу. Не вздумай отказываться!

Значит, не померещился запах. Матушка у хозяйки умная, разбирается в профилактике простудных заболеваний. И организм подсказывает, что от еды отказываться не следует.

Наталья Никифоровна принесла бульон в специальной чашке. Пил, почти не чувствовал ни вкуса, ни запаха, а хозяйка рассказывала:

— Нас четверо у батюшки с матушкой. Четырех дочек вырастить потруднее, чем сыновей. Одежды больше уходит, и обуви.

— Зато девчонки драться не станут.

— Девчонки не станут? Да мы с Людмилой — она меня на год старше, все время дрались.

— Дрались⁈

А я-то думал, что дворянские дочки росли чинными и благородными, словно цветы в оранжерее.

— Еще как! — засмеялась хозяйка. — Заспорим о какой-нибудь ерунде, никто уступать не хочет. Чуть что — сразу в драку. За косички друг друга таскали, царапались. Я как-то Люду за нос укусила, она меня за ухо. Долго ревели, но мириться не пожелали. И до тех пор дрались, пока батюшка нам по мухобойке не сделал. Сказал — девочки, если не можете жить мирно — бейте мух. Кто больше набьет, тот победил. Ух, как мы их били, да в кучки складывали, потом считали. А я у Люды мух воровала, в свою кучку утаскивала.

Будь это в мое время, сказал бы — жесть! Еще бы добавил, что сестрам очень повезло с родителями. И матушка умная, и батюшка мудрый.

— Забыла совсем, — спохватилась Наталья Никифоровна. — К нам вчера вечером Пашка Знаменский приходил. Он в реалистах у меня на квартире жил, нынче судебный пристав, без чина. Еще даже не коллежский регистратор, а нос дерет, словно статский советник. Сказал — тетя Наталья, Его Превосходительство велели передать вашему постояльцу — пусть господин Чернавский целую неделю болеет, из жалованья прогулы вычитать не станут. Даже объяснительную записку писать не потребуется. Дескать, у него и так переработка большая, поболеет, заодно отдохнет.

— А что, если болеешь, из жалованья высчитывают? — удивился я.

— Конечно, а как иначе? По первому году службы только два дня в году разрешается болеть, если дольше, то вычет идет.

Надо же, не знал. Куда профсоюз смотрит? Нет профсоюза, значит, нужно организовать. Даешь полную оплату больничных листов судейским чиновникам! А, так больничных листов тоже нет? Ну вот, а говорят чиновники царской России хорошо жили. На самом деле — сплошная дискриминация.

Сочетания Пашка, то есть, Павел Знаменский, показалось знакомым. Странно. Из приставов общался только с их старшим, титулярным советником Никаноровым. Остальные — молодежь, не успевшая выслужить первый чин. По службе не пересекались, нет надобности. Приставы все больше по гражданским делам: накладывают аресты на имения, по которым просрочены закладные, изымают за долги товары у купцов. Но чаще всего взыскивают штрафы с крестьян. Работа собачья. Ехать в уезд, чтобы выбить из мужика двадцать рублей, назначенных судом за порубку леса у барина? Должника вначале отыскать надо, а мужики народ ушлый. Узнают о появлении пристава, уходят в соседнюю деревню, а то и в лес, сидят там допоздна. Ладно, если пристав позовет на помощь урядника или стражника, эти должника отыщут, но что потом? Денег у мужика нет, что возьмет пристав в счет долга? Топор или самовар? Топор даже четверть штрафа не закроет, самовар не в каждой избе есть. Забрать из сундука праздничный сарафан хозяйки? Вытья будет много, а куда потом сарафан девать? Кому он нужен? Лучше всего за долги корову забрать, но вытья будет еще больше и вся деревня сбежится, народ еще и за колья схватится. Но даже представить наилучший вариант — забрал пристав корову, куда он с ней? Вести в город за двадцать, а то и за пятьдесят верст?

Спасибо батюшке, что не упек меня в судебные приставы.

Откуда же вертится — Павел Знаменский[1]? Нет, не вспомню.

— Еще бульончика принести? — заботливо спросила хозяйка, заметив, что чашка опустела.

— Можно, а еще хлеба кусочек, но лучше — кусок.

Аппетит вернулся, значит — жить буду.

— Девчонки откуда узнали, что я заболел? — подумал вслух.

Наталья Никифоровна, успевшая отнести пустую чашку и вернуться со стаканом в подстаканнике, усмехнулась:

— Иван Александрович, кто из нас следователь? Держи-ка стакан, но пей осторожно — горячо.

Прихлебывая мелкими глотками обжигающий чай, пришел к выводу, что тайны никакой нет. Окружной суд — контора небольшая, все на виду и то, что следователь Чернавский заболел, узнали все и сразу. Титулярный советник Виноградов, вернувшись со службы (или на обед зашел), поделился новостью с домочадцами, а Татьяна сразу же поскакала к подружке. Потом девчонки решили организовать спасательную экспедицию, смородину у тетки отжали.

Так просто, что даже неинтересно.

Выпитый чай потребовал выхода. Покряхтев, принялся вставать с постели.

— Куда это ты собрался? — поинтересовалась хозяйка, словно, и на самом деле не понимала — куда мне надо.

Нащупывая тапочки, сделал неопределенный жест в сторону двери.

— И куда вспотевший пойдешь? Я тебе бадейку принесу, на нее и сходишь. Раньше у меня горшок был, так квартиранты расколотили.

— Щаз, — хмыкнул я.

— Вынесу потом, что такого?

В ответ я что-то прорычал. Еще не хватало, чтобы женщины за мной горшки выносили.

Слегка «штормило», но сумел дойти, вернулся, осознавая, что снова начало колотить. Залез под одеяло, укрылся с головой. Знобит, елки-палки.

— Я тебе говорила, иди на бадейку, — укоризненно сказала Наталья Никифоровна.

— Еще чего, — пробурчал я и огрызнулся. — В последний раз на горшок ходил лет двадцать назад. Нет, двадцать пять.

— Сколько? — переспросила хозяйка. — Иван Александрович, ты, точно бредишь.

Озноб потихонечку отошел, я высунул из-под одеяла вначале нос, потом всю голову. Не стал спорить с хозяйкой:

— Ага, брежу, или бредю, фиг с ним.

— Слушайте, Иван Александрович, давно вас спросить хотела, — перешла Наталья Никитична на официальный тон. — Что у вас за словечки такие? То фиг, то пофиг, а то и нафиг?

— Это у меня от недостатка воспитания и внутренней культуры, — нахально ответил я.

— Оно и видно, — покачала головой хозяйка. — Я все смотрю и думаю — какой-то вы странный, не такой. Французского языка в гимназии не учили, ошибки иной раз нелепые делаете, да и словечки… Словно бы наши, но непривычные.

— А что за словечки? — заинтересовался я. Кажется, стараюсь фильтровать базар.

— Про соседа на днях сказал, который с похмелья маялся. Мол — трубы у мужика горят, с бодуна. Выражаешься странно — все по барабану, мне фиолетово. Еще — кукушка отлетела, крышу снесло. Я тоже от тебя подцепила — недавно соседку спросила — Мария Ивановна, ты что, с дуба рухнула?

Ишь, Штирлиц хренов, чтобы тебя расколоть, и Мюллер не понадобился. Вдовая коллежская асессорша справилась. Пора чистосердечное признание делать. Сейчас как возьму, да и сделаю своей квартирной хозяйке официальное заявление. Дескать — не судите строго, я гость из будущего. Нет, не оценит. Вместо этого полюбопытствовал:

— А у соседки крышу снесло или она с дуба рухнула?

— Рухнула, а то и вовсе крыша поехала, — кивнула хозяйка, потом возмущенно вскинулась: — Иван Александрович, да что б тебя…

— Так что с соседкой-то?

— Заявила, что на моем огороде ей аршин земли принадлежит.

— Аршин земли?

Кажется, это семьдесят сантиметров с чем-то? С чего разводить склоку?

— Аршин, — подтвердила Наталья Никифоровна и пояснила: — Землю и дом этот мы у ее брата купили, когда в Череповец переехали. А соседка говорит — мол, надо новое межевание провести. Дескать, когда после смерти отца они с братом землю делили, то неправильно намерили. Я и говорю — Мария Ивановна, ты с дуба рухнула? Пятнадцать лет прошло, о чем думала? Да и отец у тебя, когда умер? Лет двадцать пять назад? Она, поначалу офонарела — тьфу ты, опять ведь твое! — потом говорит — в суд пойду. Я говорю –иди. Если докажешь, что твоя правда, то забирай. Я из-за куска земли ссориться не хочу, но и добром не отдам. У меня на этом аршине крыжовник растет, целый куст.

— Пусть в суд идет, — кивнул я, потом добавил. — Там скажут — иди, уважаемая Мария Ивановна лесом. Все сроки давности вышли, надо было с братом двадцать пять лет назад разбираться.

— Мне Пашка Знаменский то же самое сказал, — обрадовалась Наталья Никифоровна. — Когда приходил, так справлялась. Говорит — не волнуйся, тетя Наталья, закон на твоей стороне. Мол, он нынче законы знает.

Я не великий знаток гражданского права Российской империи, но здесь могу выступить в роли юрисконсульта. Коллеги недавно рассказывали — два брата-помещика спорили о наследстве, только не об одном аршине, о трех десятинах[2]. Наследство они получили пять лет назад, теперь младший братец засомневался — не обманул ли его старший? Истцу, на основании «Свода законов гражданских и межевых», отказали. Такие споры — о наследстве, о межевании, следует решать в течение двух лет. Исключения имеются, но только в том случае, если истец воевал или находился в плену. Болезнь или пребывание за границей уважительной причиной не являются. Мог бы адвоката нанять, чтобы тот хлопотал.

— А со словечками непонятными просто, — вернулся я к теме разговора, чтобы расставить все точки над и, которая с точкой. — Нахватываешься слов-паразитов и сам не помнишь — где подцепил. Вон, хозяюшка, ты и сама меня удивила.

— Чем?

Я хмыкнул:

— А кто сказал, что неудобно с колокольни по-маленькому ходить?

— Ой, — зарделась хозяйка. — Это у квартирантов научилась. Мальчишки чего только не скажут. Уж и ругала их, чтобы не говорили — колокольня же, святое место, сама не заметила, как подцепила.

— Вот видишь, теперь и ты плохому меня научила, — засмеялся я. Но смеяться трудно — голова тяжелая. Откинувшись на подушку, сказал: — У нас по-другому говорят: мол, неудобно штаны через голову надевать или шубу в трусы заправлять.

— Ишь, штаны через голову, ни разу не слышала, — с одобрением кивнула Наталья Никифоровна. — Надо запомнить. Все лучше, чем с колокольни… А шубу-то куда заправлять?

Опять лажанулся.

— Трусы — это французские подштанники, только короткие, по колено, — выкрутился я.

— Правильно мой батюшка говорит — никакого проку от университетов нет. Сплошные нигилисты и сквернословы оттуда выходят,

Наталья Никифоровна поднялась, поправила подушку, потрогала мой лоб и сказала:

— По хозяйству дела остались.

Но выходить не торопилась. Кажется, хотела о чем-то спросить, но стеснялась.

— Наталья, свет Никифоровна, что вас тревожит?

Квартирная хозяйка опять уселась на стул.

— Иван Александрович, ты на исповеди, когда в последний раз был?

— На исповеди? — переспросил я. Призадумавшись, ответил. — В последний раз — не то с неделю назад, не то две.

Сам-то, может и не пошел, но сослуживцы рядом стояли и даже Его Превосходительство. Они пошли, а следом и я отправился.

— И что ты батюшке говорил? — спросила Наталья Никифоровна.

— Наталья, а как же тайна исповеди? — заюлил я.

— Ваня, я не у батюшки тайну выпытываю, а у тебя. Ты мне просто скажи — говорил на исповеди о нас с тобой или нет?

— Э-э… — проблеял я, потом решился сказать правду. — Не говорил.

Как сказать женщине, которая искренне верит во все таинства, что я вижу в священнике не олицетворение религии, а человека? Допускаю, что мои тайны останутся при батюшке, но что-то мешает мне ими поделиться. На исповеди бормотал что-то о гордыне, о том, что завидую своему ближнему, еще о чем-то.

— Нужно было сказать? — упавшим голосом спросил я.

— Так дело твое, — усмехнулась Наталья Никифоровна. — Грех этот на тебе останется, если, конечно, потом не покаешься.

— Хм… А сама-то уже покаялась? — заинтересовался я.

Квартирная хозяйка сделала неопределенный жест рукой — помахала в воздухе пальчиками.

— Значит, и вы сударыня не каялись?

— Покаялась как-то, потом долго жалела, — туманно ответила Наталья.

Встав с места и, перед тем, как выйти из комнаты, снова поцеловала меня. Наверное, температуру проверяла.

[1] Если бы наш герой был постарше лет на десять, знал бы, что троица Знаменский-Томин-Кибрит, герои сериала «Следствие ведут знатоки», были любимцами всей страны в течение многих лет.

[2] Десятина — 1,1 га

Глава вторая

Смерть конокрада

В девятнадцатом веке болеть и скучно, и некомфортно. Наталья Никифоровна зорко следит, чтобы квартирант соблюдал постельный режим, ворчит, если видит, как я читаю. Дескать — если болеешь, то и читать вредно. Откуда она такое взяла? И сама, кстати, считала, что больного лишний раз беспокоить нельзя.

Не читать, а просто лежать, то можно свихнуться от скуки. Но и чтение надоедает. В окно смотреть? Ничего интересного. Спасибо девушкам, что скрашивали мою обыденность, навещая два раза в день — перед уроками забегали на пять минут, после занятий — на двадцать.

Хотелось остаться с Леной наедине, поговорить, стихотворение какое-нибудь ей прочитать, так нет. Татьяна пасется рядом, хотя могла бы и догадаться, что квартирная хозяйка тоже скучает. Сходила бы, развлекла Наталью Никифоровну.

Впрочем, нет худа без добра. Леночка Бравлина мне ужасно нравилась, но если бы мы остались наедине, то я просто не знал, о чем с ней поговорить? Уж слишком мы разные — и по воспитанию, и по образованию, и по жизненным интересам.

Нам и в своем-то мире сложно найти точки соприкосновения со сверстницами, потому что любая женщина — инопланетянка, так что говорить о девушке, родившейся за сто лет до рождения моего отца?

Мои умения из той реальности здесь никому не нужны. Где пригодятся навыки управления автомобилем или разборки-сборки автомата Калашникова? Или того, что делаешь не задумываясь, вроде пользования Интернетом? А что касается знаний, у меня, по сравнению с теми же гимназистками, они довольно куцые.

Елена — девушка скромная, о своих успехах говорить стеснялась, зато Татьяна, как бы невзначай, сообщила, что подруге уже предложили занять должность преподавательницы иностранных языков. Разумеется, не прямо сейчас, а по завершении курса. Еще Таня поинтересовалась — мол, Иван Александрович, как вы отнесетесь к тому, чтобы ваша будущая супруга пошла работать?

Едва не ляпнул, что жена меня спрашивать не станет, сделает так, как ей заблагорассудится, но ответил по-другому, более мудро — мол, оставлю это на усмотрение женщины. Если она посчитает, что сидеть дома, ждать мужа со службы и ухаживать за детьми скучно, то, разумеется, отнесусь к ее выбору с уважением.

Благодаря Татьяне узнал, что Лена любит древнегреческую мифологию. Так ведь и я люблю, пусть и читал мифы не в первоисточнике, а в пересказе Зелинского и Куна. Так что некоторые темы для бесед у нас будущей невестой есть, а дальше стану подтягивать собственные знания.

Я их и подтягивал. Скажем — усиленно занимался французским языком. Наталья Никифоровна, хотя и сетовала, что учитель из нее неважный, но под ее руководством я делал некоторые успехи. Осилил, почти не пользуясь словарем, отыскавшуюся у хозяйки новеллу Проспера Мериме «Венера Илльская» о молодом человеке, которого убила влюбленная в него статуя Венеры.

Отыскался еще один общий с Еленой интерес — живопись. Девушка сказала, что мечтает побывать в Московской городской галерее, посмотреть на полотна современных художников. Я поначалу не понял, о чем речь, потом дошло, что она говорит о Третьяковской галерее. Почему бы не съездить?

Я бы с огромным удовольствием поговорил о картинах, но опять-таки, нельзя допустить оплошность. Напрочь не помню, написал ли Суриков «Утро стрелецкой казни» и «Боярыню Морозову» или нет? А Репин уже изобразил Ивана Грозного вместе с сыном, умирающим на его руках? А Крамской свою «Неизвестную»[1]?

Решив, что нужно говорить о чем-то, в чем совершенно уверен, что оно создано —о картинах Карла Брюллова «Итальянский полдень», «Последний день Помпеи», уже открыл рот, чтобы поделиться впечатлениями, но тут же его закрыл. Где студент Петербургского университета мог видеть эти произведения? В каком-то из дворцов, где висят картины из личного собрания императора? Кто его туда пустит[2]?

Нет, сложно попаданцу ухаживать за девушками из прошлого. Но если хочется, чтобы девушка стала твоей женой, то все равно придется.

Выздоровев, отправился на службу почти с удовольствием. Доложился о своем выздоровлении Его Превосходительству, пообщался с коллегами. Заглянул к служителям, оставил им двугривенный, попросив, чтобы чай заварили покрепче, а лимон мне не нужен. Чтобы не отстать от жизни, взял в канцелярии скопившиеся за семь дней номера «Новгородских губернских ведомостей», сводку происшествий за последнюю неделю — ее надо вернуть, получил свой экземпляр очередного Циркуляра Министерства юстиции и отправился к себе.

Если судить по «сводке происшествий», за время моего отсутствия в уезде ничего не случилось. Вот, только в селе Никольском Усть-Угольской волости «У каретного сарая найден труп младенца без головы и левой ручки, завернут в тряпку. Установлена мать — крестьянка Самсонова Ольга, 25 лет. Сумасшедшая».

Село Никольское Усть-Угольской волости? Могу ошибиться, но в моей реальности там поселок Шексна, районный центр. Село Никольское — не моя вотчина, там свой следователь. Сумасшедшая уголовному наказанию не подлежит, но кто отец младенца? У какой… сволочи хватило совести вступить в связь с подобной девицей? Сельчане наверняка знают, но станут молчать.

День прошел в штатном режиме. Перечитал все газеты, познакомился с Циркуляром, касающимся правил делопроизводства судебных канцелярий. Меня эти тонкости не касались, зачем мне вообще эту бумагу отписали? Или в Министерстве юстиции их отпечатали по количеству чиновничьих душ, да и разослали по Окружным судам?

Зато на следующий день меня «порадовали». Не просто обнаружение трупа, а убийство.

В деревне Борок, в четырех верстах от Череповца, крестьяне насмерть забили конокрада. И ладно бы, если убийцы потом тихонечко закопали тело, так нет же — оставили его посередине деревни. Зачем, спрашивается? Кто-то из горожан, случайно забредший в деревню (подозреваю, что за самогонкой), немедленно сообщил о том в полицейскую часть.

Изначально, разумеется, не знали — кого и за что убили. Городовые Егорушкин со Смирновым, отправленные приставом проверять информацию, убедились, что труп имеется, не сбежал, а лежит там, где указал источник, опросили крестьян, а те сразу же сообщили, что это валяется конокрад, которого они ночью все вместе били-били, да насмерть и убили.

Фуэнте Овехуна какая-то[3].

Малость охреневшие полицейские, пришедшие сюда пешком (кто из-за двух верст нижним чинам коляску даст?), приказали запрягать телегу и везти тело в город.

Мертвеца определили в покойницкую, мне принесли полицейский рапорт и вещи, найденные в карманах убитого: перочинный нож, кисет с табаком, коробок спичек, две медных монеты. И паспорт. Фотографии нет, да их еще в паспортах не бывает, но описание человека имеется. Не факт, что в кармане покойного именно его удостоверение личности, но, если обратное не установлено, станем исходить из этого. Сразу могу сказать, что конокрад залетный. Свои с паспортами не ходят, они им без надобности.

Так и есть. Документ выдан на имя крестьянина Игнатия Федорова Фомина, 27 лет, деревни Починок Грязовецкого уезда Вологодской губернии, православного, которому разрешено отправиться на работу в город Рыбинск Ярославской губернии. Приметы — два аршина с четвертью, волосы русые, нос курносый, на правой щеке родинка, размером с двухкопеечную монету.

Выписан документ волостным правлением в августе этого года. Недавно, значит, Фомин вступил на криминальный путь. Мог бы в Рыбинске работать, так понесло его в противоположную сторону чужих коней красть. Хреновый, стало быть, конокрад получился — точнее, вообще не получился, если сразу поймали и убили.

Паспорт Фомина положил в конверт, присовокупив к открытому по убийству делу, посетовав еще раз, что жители Борки (или Борока?), не спрятали труп где-нибудь в лесу. Никто ничего бы не знал, и не ведал. И на кой леший тело вытащили на середину деревни? Глядишь, господин судебный следователь спал бы себе спокойно, французский язык учил. Теперь трудись.

Еще раз перечитал рапорт, подписанный городовыми, поматерился и пошел ругаться с полицией.

Мой приятель — пристав Ухтомский, согласен, что судебного следователя нужно было сразу вызывать на место происшествия, по части задержания зачинщиков пожимал плечами.

— Иван Александрович, кого задерживать? — хмыкнул старый служака. — В Бороке двенадцать мужиков, все виновными себя признают. И что, всю деревню в каталажку сажать?

Я только покрутил головой, ткнув пальцем в рапорт:

— Вот что пишут Егорушкин и Смирнов — неизвестный конокрад ночью проник в конюшню, залаяла одна собака, у конюшни, отозвалась другая, потом все собаки залаяли. Прибежал хозяин, следом за ним остальные мужики. Били все вместе, чем попало. Антон Евлампиевич, — посмотрел я на пристава, — сколько в Бороке лошадей?

— Да кто его знает? — хмыкнул Ухтомский. Повернувшись к городовому, спросил. — Егорушкин, сколько коней?

Фрол Егорушкин, сдвинув фуражку, раздумчиво почесал затылок, потом сказал:

— Не то два, не то три. — Еще немного повспоминав, радостно выдал: — Нет, всего две лошади. Когда мы мертвеца вывозили, мужики спорили, кому везти — Федору Сизневу или Гавриле Парамонову? Остальные все безлошадные.

— Антон Евлампиевич, у нас имеются двое подозреваемых, — сказал я. — Владельцы лошадей — один Сизнев, второй Паромонов. Вот их и нужно было в участок доставлять.

— Так кто ж его знал-то? — смущенно ответил Егорушкин.

Я только вздохнул, и опять ткнул перстом в исписанную бумагу.

— Так сами пишете — злоумышленник проник в конюшню, хозяин выскочил… Чей хозяин-то выскочил?

— Хозяин лошади, — кивнул Егорушкин.

— Ежели в деревне всего две лошади, значит, и хозяев конюшен всего два. Тут и думать не надо — один из лошадных крестьян зачинщик. И вся наша задача выяснить — кто именно.

— Егорушкин, ты ступай, — выпроводил подчиненного пристав. Дождавшись, пока закроется дверь, проникновенно сказал: — Иван Александрович, ну не всем же быть таким умным, как вы. Если по существу разбирать, то к парням у вас претензий не должно быть. Свое дело сделали. Известие о трупе проверили, тело доставили, крестьян опросили. А дальше ваша работа. Мы, сам знаешь, всегда поможем.

— Претензий у меня, конечно же нет, — фыркнул я. Поинтересовался: — Пальчики загибать, сколько претензий? — продемонстрировал я ладонь, принявшись загибать пальцы. — Первый пальчик пошел — меня не вызвали, место преступления не осмотрено, да и неизвестно оно теперь. Конюшни бы посмотрели, кровь отыскали. Второй пальчик — зачинщиков преступления, хотя они известны городовым, сразу ко мне не доставили, теперь мужики станут думать — чего им врать? Если их вовремя допросить — они бы и раскололись, теперь сговорятся. Придумают линию поведения. Третий пальчик загнуть?

— Не надо, — нахмурился пристав. — Понимаю, что правы вы…

— И ладно, что понимаете, господин пристав, потому что не придумал, к чему бы еще придраться.

Ухтомский захохотал, покачал головой:

— Жук ты, ваше благородие. Ох, ну и жук! Довел старика до сердечных колик.

— Городовым своим взбучку дайте, но особо не увлекайтесь, — попросил я. — Нам еще с ними работать, а Егорушкин со Смирновым мне живые нужны. Василию Яковлевичу сами докладывайте.

Ухтомский обрадовался. Одно дело, если следователь выскажет претензии исправнику — мол, плохо полицейские поработали, другое, если сам пристав. Тут они разберутся по-семейному. Из-за Егорушкина малость обидно. Его же прочат в сменщики, а тот лопухнулся. Но не все сразу. Впредь умнее станет.

— Господину исправнику обо всем доложу, — пообещал пристав и деловито спросил: — Этих, Сизнева с Парамоновым в город везти?

— Пока не надо, — отмахнулся я. Какой смысл? Придется самому ехать в деревню. Там и допрошу. Вздохнул:

— Чувствую, поганое дело. Как говаривал мой коллега Литтенбрант — если виноваты все, значит, не виноват никто.

— Это точно, — согласился пристав. — А с Петром, то есть, с господином Литтенбрантом Петром Генриховичем, мы когда-то в конной страже вместе служили. И был у нас случай в селе Коротово, когда тамошние мужики конокрада не просто убили, а подкоренили.

— Подкоренили — это как? — не понял я.

— Да очень просто, — охотно пояснил пристав. — Если конокрада ловят, его не бьют, только связывают. Выбирают старое дерево, подкапывают его с одной стороны, ваги вставляют. Видели когда-нибудь, как старые пеньки выкорчевывают?

— Представляю, — кивнул я.

Мы с отцом как-то выкорчевывали на даче старый пенек, замучились. Зато на собственном опыте получили представление о подсечно-огневом земледелии.

— А здесь не пенек, а целое дерево, — продолжил пристав. — Но его до конца не корчуют, а так, чтобы только корни с одной стороны поднять. Корни подняты — под ними яма. Конокрада туда посадят, а дерево на место поставят.

— Сурово, — оценил я жестокий нрав жителей села Коротово.

— Это точно, — согласился пристав. — В наших краях так панов польских казнили, которые в Смутное время народ грабить приходили. Потом, кое-где, конокрадов подобным образом стали наказывать. Бывало, что злодей под корнями, несколько дней помирал. Стонал — на крик уже сил не было.

— И что с мужиками, из-за которых вы в Коротово ездили?

— А ничего, — хмыкнул пристав. — Собрали тамошних крестьян, заставили дерево снова подкоренить, а труп — он под корнями словно жеваный стал, велели по-человечески похоронить, на кладбище. Мужиков бы по старому времени перепороть, чтобы дня два сесть не могли, а мы им по зубам дали и отпустили. Судебный следователь — тогда Окружной суд в Устюжне был, даже дело открывать не стал. В суд тащить некого, зачем бумагу переводить?

— В России лесов хватает, бумаги много, — жизнерадостно сказал я. — Но коли дело открыто, станем работать.

— Так вы следователь, вам виднее, — дипломатично отозвался Ухтомский, давая понять, что и мне не стоит связываться с глухим делом.

— Антон Евлампиевич, как старый и мудрый, скажи-ка мне, молодому и глупому — зачем мужики покойника на видном месте оставили?

— Думается, они так нарочно сделали, — высказал свое мнение пристав. — Был бы конокрад свой — из соседней деревни, а хоть из уезда — они бы его так закопали, что и собаки не сыскали. А здесь человек чужой, может, он не один был? Убили, да посередине деревни оставили, чтобы другим неповадно было — вот, мол, что будет.

Логично. Правильно мужики сделали, но самосуды у нас отменила еще «Русская правда».

В покойницкую съездил, посмотрел на убитого. Лучше бы ограничился заключением господина Федышинского о том, что смерть наступила в результате многочисленных травм и переломов. Заключение длинное, но, если коротко — перебит позвоночник, сломаны ребра, руки и ноги.

Впечатление, что по парню проехал трактор. Лицо превращено в кровавое месиво — где родинка? Нос курносый? Может, и был. Но волосы русые, рост… Два аршина с четвертью, это сколько? Похоже, что в мертвеце метр шестьдесят- метр шестьдесят пять? Будем считать, что совпадает.

Надеюсь, бессонницей мучиться не стану.

К мертвому конокраду я теплых чувств не питал, мои собственные корни из будущего (кроме отца-офицера и деда строителя, все предки крестьяне) призывали отнестись к поступку мужиков с пониманием. И как историк помнил, что в деревне могли отнестись с сочувствием к грабителю, даже убийце, но конокрада живым не отпускали. Как рассуждало крестьянское общество? Грабитель грабит не от хорошей жизни, убийца — это плохо, но все бывает, а конокрад заведомо обретает на нищету, а то и на смерть семью, а то и не одну. Хуже конокрада лишь поджигатель.

Свои крестьянские корни и прежнюю профессию лучше не вспоминать. Здесь я судебный следователь, поэтому стану докапываться до истины. Не дело, если народ примется подменять собой государство. За это нужно наказывать, не за убийство.

[1] «Утро стрелецкой казни» Василием Суриковым уже написано, а «Боярыня Морозова» нет. Илья Ефимович Репин уже создал картину «Иван Грозный и сын его Иван», но это произошло как раз в год «попадания» ГГ в Череповец и здесь о ней пока неизвестно. «Незнакомки» И. Крамского тоже еще нет.

[2] Правильно, никто не пустит. А Русского музея, куда будут переданы картины, еще нет.

[3] «Фуэнте Овехуна» — пьеса испанского драматурга Лопе де Вега, написанная по мотивам исторической хроники. Жители селения «Фуэнте Овехуна» ( «Овечий источник»), возмущенные произволом своего сеньора, взбунтовались и убили его. Власти провели расследование, подвергли крестьян пыткам, пытаясь установить зачинщиков преступления, но жители отвечали, что убийца — Фуэнте Овехуна. Никого не казнили.

Глава третья

Деревня Борок и ее обитатели

— Иван Александрович, а почему ты без ничего? Без плаща или хоть рогожи какой? — удивленно воззрился на меня Ухтомский.

Я хмуро отмахнулся. Выходил из дома — дождя не было, потом полилось, словно из ведра. Добежал до полицейского участка, где меня ожидали пристав и городовые Смирнов с Егорушкиным, с которыми поедем в Борок. Все трое, поверх шинелей, облачены в плащ-накидки с капюшонами.

— Не, ваше благородие, промокнете, — покачал головой Смирнов, словно я сам об этом не знаю. — Надо было хоть рогожу какую взять.

Что делать, если у меня ничего нет? Ни плаща нет, ни зонтика даже. Судебным чиновникам, в отличие полицейских, накидки не положены. Можно бы самому купить охотничий плащ, вроде того, в чем ходит мой сельский коллега Литтенбрант, но до сих пор не собрался. Опять-таки — надобности не было. Мне для начала хотя бы башлыком обзавестись. Октябрь уже не жарко, а скоро зима. Не силен я был в тонкостях форменной одежды чиновников, не задумывался, каково ходить в фуражке по холодам? Сейчас осознал, что хреново. Пальто с меховым воротником у меня есть, но зимние шапки для нашего брата не предусмотрены, чтобы спасти уши и голову, чиновникам положено в зимнее время носить башлыки — что-то вроде теплого съемного капюшона. Беда, что в Череповце его не купить. Здесь можно сшить (как говорят — построить) мундир, шинель и пальто, тебе стачают любую обувь (хоть на манер французской!), а вот фуражки и башлыки приходится заказывать в Новгороде или Санкт-Петербурге. Надеюсь, со временем местные предприниматели развернутся, откроет мастерски по изготовлению нужных чиновникам предметов гардероба.

— Надо было хоть что-нибудь с собой взять, — продолжал причитать Смирнов.

Чего терпеть не могу, так подобных причитаний. Все мы задним умом крепки, а говорить — надо было так сделать, а не этак, раздражает.

— Что я возьму? Зонтик или капор женский? — огрызнулся я. — Ты мне помочь чем-нибудь можешь? Если нет, то помалкивай и радуйся, что своя голова сухой останется. И задница заодно.

Пока воспитывал городового, что старше меня в два раза, пристав Ухтомский успел открыть шкаф и вытащить из него серый сверток. Развернув его, продемонстрировал плащ-накидку.

— Новехонькая, — сообщил пристав. — Берите, Иван Александрович, пригодится.

— Вот, спасибочки Антон Евлампиевич, — обрадовался я, накидывая плащ. Показалось, что теплее стало. — Верну в целости и сохранности.

— Не вздумайте! — замахал руками Ухтомский. — И денег не предлагайте, обижусь. Подарок это. У меня таких штуки три, не знаю, куда девать. Выдают раз в пять лет, я еще прежние не сносил.

Выехали двумя колясками. На первой мы с приставом, на второй городовые. Пока двигались городом — еще ничего, но на выезде, как перебрались через реку Ягорбу, дорога стала похуже, но ехать можно. Но как свернули, вместо дороги пошла грязь и сплошные лужи.

— Дождь тут вчера и позавчера лил, — сообщил Ухтомский. — Странное дело, что до нас только сегодня добрался.

Я покивал. Как такой дождь называют синоптики? Вроде, пятнистый.

Под копытами лошадей мокрая земля хлюпала, колеса проседали, словно не по земле едем, а по болоту. И сверху лило. Спасибо Антону Евлампиевичу, иначе уже промок насквозь.

— Это еще ничего, — утешил меня пристав. — Если на Белозерск ехать, там глина сплошная. Когда намокнет — телега вязнет по самые оси, спицы залепит, колеса, словно караваи ржаные, не крутятся. Приходится вылезать и толкать.

— Сыро — это даже и хорошо, — продолжал Ухтомский. — Все по домам сидят.

На мой взгляд, крестьянину и без дождя положено сидеть дома. Все, что можно убрать — убрали, озимые еще в августе посеяли.

С грехом пополам одолели версту минут за двадцать. Пешком быстрее.

В деревне Борок нас никто не ждал. А мне нужна изба, чтобы развернуть в ней «полевой штаб». Пристав это знал и, не спрашивая, уверенно направил коляску к одному из домов, стоящему на отшибе.

— Знакомец здесь мой живет, — сообщил Ухтомский. — Игнат Сизнев. Вдовец, дочка у него одна, сам девке и за мамку, и за папку. Дочь у него толковая, школу грамоты окончила, по хозяйству отцу помогает. У Сизнева попросторнее, у него мы допросную и устроим. В другую избу пойти — там от народа не протолкнешься, а выгонять, вроде неловко.

— Сизнев — он не родственник того Сизнева, у которого лошадь? — поинтересовался я.

— Так тут и живут одни Сизневы, Терехины да Паромоновы. Все друг дружке кем-то приходятся. Сизнев Игнат — он только по сословию крестьянин. Живет в деревне, работает в городе, на складе железоскобяных изделий купца Высотского. Что для здорового мужика две версты пройти? Тьфу. Он и хлеб давно не растит, огород только, из живности одна коза.

Невольно улыбнулся, услышав фамилию купца. Когда услышал впервые, посчитал, что Высоцкий. Но нет, этот Высотский.

Ухтомский слез с коляски и постучал в двери.

— Тятеньки дома нет, — отозвался из-за дверей девичий голос.

— Нюшка, открывай, — потребовал пристав. — Тут полиция, а еще начальник из города.

Дверь открылась и на пороге возникла невысокая девочка. Нет, уже не девочка, но еще и не девушка. Угловатый подросток лет тринадцати или четырнадцати. Простоволосая, одетая в юбку и темную блузку.

— И что надобно? — с недовольством поинтересовалась девчонка, нисколько не тушуясь появлению полиции. И никакого страха в голосе.

— А надобно нам, уважаемая барышня, такое место отыскать, чтобы ваших односельчан допрашивать, — слегка насмешливо сообщил я. — У вас, говорят, просторнее будет, нежели у других.

Ждал, что барышня скажет — мол, в другую избу ступайте. Но нет, все-таки не решилась. Зато эта пигалица, смерив нас строгим взглядом, заявила:

— Подождите маленько, дорожки скатаю. Натопчете, стирай их потом.

Мы с приставом только переглянулись. Но ждать за порогом не стали — дождь идет, вошли внутрь, скромно помялись у входа, дожидаясь, пока аккуратная хозяйка не уберет половики.

Девчонка, складывая свернутые в рулоны дорожки друг на друга и утаскивая в угол, ворчала:

— Вчера убирала, сегодня опять убирай…

Дом Игната Сизнева внутри такой же, как все прочие. Образа в углу — мы с полицейскими дружно на них перекрестились, русская печь, стол, пара сундуков и лавки вдоль стен. Еще кросна — деревянный ткацкий станок.

Но кое-что отличало эту избу от других. Лавки застелены не привычными взору половиками с поперечными полосками, а с изображениями цветов, диковинных птиц и рыбин.

— Красиво, — похвалил я работу. — На такие половики и садиться жалко. Их только на стенку вешать, любоваться.

— Ох, не смешите барин, — усмехнулась девчонка. — Кому такое добро нужно?

— Не сама ли ткешь? — полюбопытствовал я, кивая на кросна.

— Сама только простые половики тку, что у всех, — отозвалась Нюшка, потом вздохнула: — Мамка-покойница мастерицей была. Смеялись над ней — мол, зачем тебе диковины всякие, она отвечала — красивше так.

— Может, уступишь? — поинтересовался я, не слишком хорошо представляя — куда дену эти половички?

— А сколько дадите? — быстро спросила девчонка, прищурив глазенки.

— Сколько обычный половик стоит? — спросил я у пристава.

Но тот лишь пожал плечами, неуверенно ответил:

— Может двадцать копеек, может и пять.

— Это от длины зависит, — вмешалась Нюшка. — Если длинный, во всю избу — так двадцать, а вполовину — гривенник.

Решив, что покупку следует отложить, махнул рукой:

— Потом поторгуемся, когда дело сделаю.

В доме тепло, поэтому снял с себя и плащ и шинель. Пристроив фуражку на деревянный гвоздик, уселся за стол и положил рядышком папку.

— Антон Евлампиевич, приступим, — кивнул я приставу. — Вначале коневладельцев доставьте — Федора Сизнева и Гаврилу Паромонова. Тащите по очереди, с кого начинать — без разницы.

— А с этой козой что? — спросил пристав. — Выгнать пока?

— Чего это, меня из собственной избы гнать? С места не двинусь! — возмутилась девчонка, изрядно меня насмешив. Нет, определенно не вписывается барышня в стереотип о забитых крестьянках.

— Тебе бы, коза-дереза, юбчонку задрать да ремешком поучить, — беззлобно сказал пристав, посмеиваясь в усы.

Думаю, лупить девчонку ремнем Антон Евлампиевич не стал бы, но из дома выгнал.

— Нюша, это ведь Анна? — уточнил я на всякий случай. Посмотрев на девчонку, спросил: — Аня, ты понимаешь, что на допросах посторонним нельзя присутствовать?

— А что я услышу? — фыркнула девчонка. — Про то, как наши мужики конокрада убили? Так это все знают, потому что либо сами били, либо смотрели, как другие бьют. Все, кроме тятеньки. Он в ту ночь на складе товары принимал — привезли поздно, а там и утро настало. Вчера вечером поздно пришел, поужинал, поспал и опять в город.

Ишь, мартышка, отцу алиби обеспечивает. Умная девочка. Сказал бы, что далеко пойдет, но не стану. Куда пойдет? В лучшем случае, замуж она пойдет не за нищего крестьянина, а за ремесленника или мелкого торговца. Уверен — с такой женой, торговец в гильдейские купцы выйдет.

— Понимаю, что ваш это дом, но придется тебе Анна Игнатьевна сходить погулять, — твердо сказал я. — Или боишься, что половички красивые украду? Обещаю — как все закончим, половички куплю и цену хорошую дам.

— Все не отдам, — сразу же заявила девчонка. — Продам штук пять, остальные на память о мамке оставлю.

Сунув ноги в сапоги (вот-вот, не лапти обула!), накинув какую-то кацавейку, Нюшка уже на выходе спросила:

— Вы, барин, учителем не желаете стать?

— Учителем?

Признаться, малость опешил от такого вопроса. Учителем был в той жизни и, как говорят, неплохим.

— Вы, барин, очень толково все излагаете, убедительно. Мне с вами даже спорить не хочется. А наш Никита Сергеевич, что в школе грамоты вместе с батюшкой Никодимом уроки вел — тот завсегда орал.

— Особенно на тебя, — предположил я.

— Ага, — с удовлетворение согласилась Нюшка. — Говорил, что девкам грамота не нужна, считать им тоже не нужно, им мужа ублажать да рожать надо. Но он орал, когда трезвым приходил, а пьяненький добрый. А вы, наверное, в школу бы пьяным не приходили, но не орали.

— Нет, не хочу в школу. Учителя маленькое жалованье получают, — нашелся я, почти не погрешив против истины.

Допустим, преподаватели гимназии — если имеют чин, получают достойное вознаграждение, сопоставимое с моим, а то и больше. Но в земских школах, не говоря уже о церковно-приходских или школах грамоты — кошкины слезы. Пятнадцать рублей в месяц — разве деньги? С таким жалованьем и я бы пьяным на уроки стал приходить.

Городовые привели ко мне первого подозреваемого — Федора Сизнева, тридцати пяти лет от роду. Сизнев поведал, что в ночь убийства проснулся от лая собаки, к которой присоединились все остальные шавки, выскочил на улицу. Услышал шум на другом конце деревни, у дома Гаврилы Паромонова, побежал туда. А там, возле своей конюшни, Гавриила бил незнакомого мужика. И не один лупил, помогали родичи — два родных брата Паромоновых и два двоюродных — Семен и Егор Терехины. Сам Федор никого не бил, только смотрел.

Доставленный вслед за Федором, Гаврила Паромонов, сорока семи лет, дал свои показания — ночью спал, проснулся от лая собаки, выскочил и побежал. Видел, как Федор Сизнев бил конокрада, что пытался украсть его мерина. Федору помогали родные братья в количестве трех человек и двоюродные — Иван и Игнат Терехины. Из Сизневых не бил вора только Игнатий, которого не было.

Нет, это не Фуэнте Овехуна, это похлеще.

Допрос двух главных подозреваемых затянулся надолго. Решив, что на сегодня хватит, и сам не обедал, и полиция голодная сидит, велел передать прочим, чтобы завтра с утра подходили к дому Игнатия Сизнева.

— Что дальше станем делать? — поинтересовался пристав по дороге домой.

Антон Евлампиевич присутствовал на обоих допросах. Не вмешивался, тихонько сидел в сторонке и помалкивал. Но ему не было команды вмешаться и угрожать. Был бы один только подозреваемый, сыграли бы мы с Ухтомским в «злого и доброго». Когда двое, смысла нет.

— Допрошу остальных, для очистки совести конюшни осмотрю.

— А конюшни зачем? — не понял пристав.

Да, зачем осматривать конюшни? Следы крови дожди смыли.

— Когда городовые первый опрос провели, мужики говорили, что конокрад уже лошадь из конюшни выводил, — пояснил я. — Возможно, запоры сломал или замки.

— Какие замки? Зачем? — удивился Ухтомский. Увидев мой изумленный взгляд, пояснил. — Иван Александрович, никто на конюшню замки не навешивает. Не дай бог пожар, так замок не враз и откроешь, а засов откинул — и все.

На следующий день наладился настоящий конвейер. Крестьяне деревни к Борок подходили по очереди в дом Игната Сизнева давать показания.

Я отчего-то не удивился, когда два родных брата Гаврилы Паромонова и оба двоюродных дали показания на Федора Сизнева и его родственников, а братья и двоюродники Федора, соответственно, на Гаврилу. Нужно сказать, что на восемь мужиков потратил времени меньше, нежели вчера на допрос двоих. Говорили четко, без запинок.

То, что мужики сговорились, понятно не только мне, но и козе Игната Сизнева, которая своим блеянием иной раз мешала допросам. Но тут не только сговор. Здесь даже посложнее, чем круговая порука. Одна половина деревни обвиняет другую половину.

Сложилось впечатление, что идея принадлежала очень неглупому человеку, который давал инструкции остальным. Но кто он?

Придется сдавать дело прокурору, чтобы тот составил заключение о «невозможности довести открытое дело по убийству Фомина до суда, ввиду невозможности установить лицо или лица, совершившее оное».

Обидно. Все-таки, целых два преступления раскрыл. Одно, допустим, раскрывать не нужно было — там все и так было ясно. Но ведь второе-то, убийство Двойнишникова — моя гордость.

— Пойду на конюшни посмотрю, — сказал я приставу. Предупреждая вопрос, пояснил. — Мне все равно нужно рапорт составить, если акта осмотра нет.

Акта нет, потому что непонятно — где произошло преступление?

Антон Евлампиевич решил составить компанию. По дороге он все-таки принялся утешать:

— Иван Александрович, такое преступление раскрыть нельзя. А коли раскроешь, то всю деревню все равно не посадишь.

Я с ним не спорил. Прошел до дома Гаврилы Паромонова, осмотрел двор, сарай, где стоит кобыла. На кобылу смотреть не стал — ничего не скажет. Глянул на кобелька, зашедшегося в истошном лае, на который немедленно отозвались соседние собачонки.

Потом мы с приставом отправились на другой конец деревни, к дому, где жил Федор Сизнев. И тоже осмотрели двор, но к сараю с мерином подходить не стали, потому что на нас залаяли аж две собаки, а кобели или сучки я не понял.

Ну, посмотрели, теперь домой. Еще можно поторговаться с девчонкой о цене на половички. Пожалуй, пять штук покупать не стану, но три возьму. Но что-то меня встревожило. Что? Понял!

— Возвращаемся? — почти в один голос спросили Смирнов и Егорушкин, которым осточертело таскать на допросы мужиков.

— Ага, — кивнул я. — Возьмите с собой Гаврилу Паромонова, доставите его в участок. Пусть посидит, завтра допрос начнем. А мне нужно еще кое-кого допросить. Антон Евлампиевич, поможете?

Удивились все трое. Но задавать вопросы — почему арестовывать Паромонова, не стали.

Городовые пошли за подозреваемым, а мы с приставом в дом. Там сидела мрачная Нюшка Сизнева.

— Полы-то уже можно мыть? — поинтересовалась она в первую очередь, а во вторую спросила: — Дорожки мамкины будете брать или раздумали?

— Дорожки покупать буду, целых три штуки, — сообщил я. — А полы станешь мыть после допроса. Тебя Анечка стану допрашивать.

— Меня?

— Тебя-тебя, — улыбнулся я почти ласково. — Хочу узнать — как ты мужиков надоумила так ловко соврать? И еще — почему вся деревня, двенадцать взрослых людей, послушались одну пигалицу?

Нюшка недоуменно заулыбалась, но не особенно правдоподобно.

— Анна Игнатьевна, — официально обратился к девчонке. — Тебе рассказать, в чем твой прокол?

— Прокол? Ничего я не прокалывала.

— Анна, ты же прекрасно все поняла, — поморщился я. — Прокол — это твоя ошибка. Ты допустила только одну, но ее хватило, чтобы арестовать Гаврилу Паромонова. Сейчас его повезут в город, посадят в тюрьму, а там он все расскажет. И о тебе тоже. Так интересно, в чем ошибка?

Нюшка Сизнева понурила голову, пробурчала:

— Интересно.

— Тогда расскажу, — пообещал я, искоса посматривая на пристава.

Бедный Антон Евлампиевич. Поначалу, видимо, решил, что молодой следователь спятил, а теперь смотрит на девчонку открыв рот.

— Так в чем ошибка-то? — напомнила о себе Нюшка.

— Все дело в собаке, — сказал я.

— В собаке?

Пришлось пускаться в пояснения и рассуждения.

— Все мужики твердили — залаяла собака, ей вторили остальные. Верно? Не слишком ли часто повторяли про одну собаку? И все спросонок определили — вначале одна, потом остальные? Это правдоподобно, как ты считаешь? Как же тут не задуматься. У Федора Сизнева во дворе две собаки, у Гаврилы одна. Будь ты на месте конокрада, на чей двор полезла?

— Туда, где одна собака, — кивнула Нюшка.

— Умница. Если бы говорили — собаки залаяли, я выбежал на шум — то никаких зацепок. Залаяли и залаяли, собакам положено лаять. Но если все говорят об одной собаке, какой напрашивается вывод? Что человек, давший наставления мужикам, соединил правду и вымысел. А крестьяне, словно попугаи все запомнили и талдычили.

— А как вы догадались, что это я придумала? — спросила девчонка со страхом, смешанном с гордостью

— Ты мне сама и сказала, — пожал я плечами.

— Когда? — вскинулась девчонка.

— В самом начале, когда ты дорожки в избе скатывала,— пояснил я. — Вчера, как мы приехали, то вся изворчалась — мол, сегодня убирай и вчера убирала. Резонный вопрос — зачем ты вчера половики скатывала? Значит, в ваш дом приходили мужики, а ты, девчонка аккуратная, грязь не любишь.

— Не люблю, — подтвердила Нюшка.

— Я поначалу на твоего отца думал. Игнатий, человек умный, не зря приказчиком на складе служит…

— Управляющим, — поправила меня девчонка.

— Тем более, управляющим. Придумал кто-то умный, но твой отец в эти дни дома почти и не был. Значит, мужики приходили к тебе. Вот теперь самое непонятное. Взрослые люди пришли за советом к девчонке. Как так?

Нюшка подняла голову и улыбнулась.

— А я умная, — сообщила она. — Читать и считать умею, писать тоже. В город часто хожу. Цены примечаю — где меньше, где больше. Слушаю, о чем приказчики купеческие разговаривают. На меня внимания не обращают — девчонка, да еще маленькая. Что она понимает? Записываю, потом думаю — кому выгоднее шерсть продать, кому сено. А вот с зерном у нас плохо, земля худая, самим покупать приходится, так я тоже смотрю — у кого подешевле. И покупать лучше пораньше, не весной, пока цены не подняли. С пуда две копейки — и то выгода. Надо мной поначалу смеялись, затрещины отвешивали, потом прислушиваться стали. С год уж за советами ходят.

— Отцу, наверное, ты помогла управляющим стать? — полюбопытствовал я.

— Немножко, — хихикнула Нюшка. — Господин Высотский, которому склад принадлежит, хотел барочные гвозди у мужиков брать — двадцать пудов. Если поменьше, пуд или два, можно проверить, перебрать, а двадцать — долго. Высыпать, перебрать — дел на полдня. Поэтому, только верхние смотрят. А я услышала, что половина гвоздей не из привозного железа — оно хорошее, а из болотного. Болотную руду добывать трудно, да и плохая она, зато деньги на уральскую не надо тратить. Половину гвоздей мужики из привозного железа отковали, половину из нашего. И плохие гвозди в самый низ сунули. Потом-то бы все раскрылось, но денежки-то у господина Высотского уже тю-тю. Я тятеньке рассказала, он решил всю партию перебрать. Ох, и ругались мужики! Зато господин Высотский прознал, тятю управляющим назначил.

— Ну, девка, ума у тебя палата, — покачал головой Ухтомский.

— Умная девушка, — согласился я. — Ладно, а мужики-то что?

— А что мужики? — хмыкнула Нюшка. — Дядька Гаврила вначале пришел, за ним остальные — а что делать-то? Ежели ворюгу все убивали, то все в Сибирь и пойдем? Спрашивают — подскажи, ты девка умная. Жалко дядьку — он моего тяти четвероюродный брат. Родня, как никак. Тут я и думаю — если одна половина деревни на другую покажет, а другая — на эту, и каждая на своем настаивать будут, до правды никто не докопается.

— Анна Игнатьевна, как хорошо, что ты моей женой никогда не станешь, — искренне сказал я. — От умной жены надо подальше бежать, а от такой как ты — еще дальше.

— Не женятся господа на крестьянках, — наставительно произнесла Нюшка, словно она не деревенская девчонка, а героиня какого-нибудь романа. — А если бы и женились, я бы за вас замуж не пошла.

Пристав захохотал, я немного обиделся.

— Почему это?

— А потому, барин, что вы тоже умный. А двое умных в одной семье быть не может, одна голова должна быть. Станет две — разлад пойдет. Вы бы лучше сказали — что мне за это будет?

Пристав посмотрел на меня, я на пристава.

— Тебе сколько лет? — поинтересовался я. — Четырнадцать? Если четырнадцать, тогда ничего. Если бы убила кого или украла что-то, тогда да. А введение следствия в заблуждение наказуемо только с совершеннолетия.

— А что с дядькой Гаврилой будет? В Сибирь сошлют или смертью казнят? А с остальными?

Вот ведь, неугомонная девка. Не стану же ей говорить, что вначале нужно получить признание Паромонова, потом придется допрашивать по новой всех мужиков, а еще и баб. Но даже если все расскажут чистую правду, скорее всего, ни Сибирь, ни даже заключение никому не грозит. Что взять с Гаврилы Паромонова? Мужик пытался защитить собственное имущество, а если попадется толковый присяжный поверенный и подскажет, то вообще заявит — мол, конокрада застал на месте преступления, тот пытался меня убить, народ кинулся спасать земляка. Конокрада убили, но не хотели, так получилось. А врали следователю, так бес попутал, со страха.

— Барин, а дорожки?

Точно, собирался купить. Не знаю, зачем они мне? Но коли обещал, придется.

— Беру три штуки, даю рубль.

— Маловато барин. Сами сказали, никто за язык не тянул — красота тут, которую на стенку надо повесить и любоваться. За красоту полтинник накиньте.

Вот ведь, малолетняя вымогательница. Выскреб из кармана все серебро, рубля на два и высыпал в загребущую ручку. Красота денег стоит. И девчонка мне понравилась. Про таких говорят — из ума сложена. Только, не дай бог, если у меня когда-нибудь родится дочь и станет такой же умной, как Нюшка.

Глава четвертая

О проблемах женского образования

Помощник окружного прокурора Виноградов слегка ошалело посмотрел на меня, когда я явился к нему с двумя толстенными пачками. Складывая их на стол, радостно сказал:

— Александр Иванович, работу вам принес!

Еще бы мне не радоваться — почти две недели ездил в Борок, допрашивал и передопрашивал мужиков и баб. Можно сказать — жил на работе. Городовые уже ошалели, пристав меня за глаза материт. Наталья Никифоровна ворчит — дескать, с лица спал, не ест ничего! Даже ночью (простите за интимную подробность), беспокоилась — не слишком ли устал, не вредно ли для здоровья⁈ Не понимала, что это возможность снять стресс, накопившийся за день. Каково это слушать от баб: «Барин, ницё не цюю, ницё не знаю!» и от мужиков «Ну, усе били, дык и я бил, а цё?».

Теперь все бумаги подшиты, готовы к передаче в суд. Как там в загадке? Вопрос: — Что означает «Кончил дело — гуляй смело»? Ответ — выходной день у следователя..

— Это по вашему конокраду? — грустно спросил Виноградов.

Конокрад-то вовсе не мой, он сам по себе, но спорить не стал.

— По нему, родимому, что б ему пусто было.

Титулярный советник загрустил еще больше. Понимаю. Мое дело снять показания, отыскивая истину, а ему все это читать, вникать, писать заключение, передавать дело в суд, потом выступать обвинителем на процессе.

— Говорят, вы половину деревни в тюрьму определили? — спросил Виноградов.

— Враки. Не половину, а только четверть, — уточнил я. — Зачинщика отправил и двух его братьев, которые мертвому Фомину руки-ноги поленьями ломали. Тех, кто конокрада убивал, понять еще можно, но, когда над трупом измываются, это плохо. В деревне тринадцать мужиков живет, один не в счет, в городе безвылазно пропадает, три от дюжины, как раз и получится четверть.

— М-да, основательно вы потрудились, — похвалил меня помощник прокурора. — По подобным преступлениям следователи по-иному все делают. Запишут показания человек двух или трех, остальных полицейские допрашивают, в рапорт внесут, а суд уже сам решает — вызывать свидетеля на процесс или нет. И следователю работы меньше и судьям легче.

— Что тут поделать? — развел я руками. — Если бы мужики сразу правду сказали, и заморачиваться бы не стал. А они сами себя перемудрили.

Удивительно, но никто из крестьян не заложил Нюшку. Может, им стыдно, что послушались сопливую девчонку?

— Я свое дело сделал, теперь вы трудитесь, — сказал я. Хотел добавить — бога не забывайте, но не стал. — Вот в этом деле, — постучал пальцем по первому тому, — первоначальные показания, во втором — повторные. Еще здесь допрос старшего брата конокрада — Иллариона Фомина. Человек из Грязовецкого уезда приехал, чтобы тело любимого брата на родине похоронить.

— Ничего себе! — закрутил головой Виноградов.

Я сам позавчера башкой затряс, узнав, что меня дожидается крестьянин из Вологодской губернии. Хочет, чтобы господин следователь разрешил ему тело брата забрать. Мол — черкните записочку служителям морга, иначе не отдадут.

Мне этот покойник не нужен, а невостребованный труп по истечении месяца похоронят за счет города. Записку я написал, но коли брат конокрада-неудачника пришел, его тоже допросить следует. Пусть члены суда узнают, что покойный Игнатий Фомин был хорошим человеком и искусным сапожником. Жил себе в Починке, землю пахал, а еще валенки лучше всех в волости подшивал и сапоги чинил. Купец приезжий, что кожи по деревням скупал, Игната с панталыки сбил. Зашел к нему заплатку на сапог поставить, увидел работу брата, сманил того в Рыбинск. Доехал ли младшенький до Рыбинска, кто его в конокрады зазвал — Илларион не знает.

Меня удивило — а как крестьянин, проживающий в соседней губернии, вообще узнал о гибели брата? Оказывается — все просто. Приехал к нему урядник и все сказал. Еще и дознание учинил — мол, знал ли Илларион, что его брат конокрад?

Сам я всех тонкостей здешней полицейской работы не знаю, могу лишь предположить, что после опознания тела Игната Фомина, наш исправник отправил телеграмму в губернский центр, оттуда, как положено, проинформировали Вологду и Грязовец. Конокрадство — не самое распространенное преступление, но случается. Грязовецкая полиция, вполне возможно, станет «отрабатывать связи» Игната Фомина. Или, если урядник приходил, уже отработала.

Молодец Илларион, не поленившийся проехать сто пятьдесят верст, чтобы забрать тело младшего. А ему еще с трупом на родину возвращаться.

Невольно вспомнился случай, тоже связанный со старшим братом покойника. Другого, разумеется. Недавно, когда заходил по своим делам к исправнику, Василий Яковлевич показал мне запрос из канцелярии Новгородского губернатора, в котором Его Высокопревосходительство (не сам, разумеется, через своих подчиненных) интересовался — почему череповецкая полиция до сих пор не вернула вещи покойного фельдшера Щепоткина его брату? Где овчинная шуба и полушубок, костюм праздничный новый, восемь рубашек, три пары кальсон, сапоги, а самое главное — набор немецких хирургических инструментов, купленных за семьдесят рублей?

Брат покойного фельдшера Виссариона, Михаил Щепоткин из Мороцкой волости, просит господина губернатора, чтобы тот посодействовал в возвращении вещей усопшего. Чуть не спросил исправника — фамилия брата самоубийцы точно Щепоткин? Или он все-таки Шпак[1]? Список вещей самоубийцы изрядно меньше[2], а уж набора хирургических инструментов там точно не было. Зачем они Щепоткину? Понятно, что в исключительных, я бы даже сказал — в экстремальных случаях, фельдшер, обладающий навыками и опытом, способен провести хирургическую операцию, но в обычное время он это не станет делать. Да и права не имеет.

Если бы Мороцкая волость была в моем ведении, потряс бы Михаила Щепоткина — отчего же ты, сукин сын, на родную полицию напраслину возводишь? Мог бы даже и дело открыть, за клевету. Впрочем, Василий Яковлевич, которому пришлось отписываться и объясняться с канцелярией губернатора и сам знает, что клеветника следует примерно наказать.

Я уже собрался сорваться с места и убежать, пока титулярный советник не примется выискивать орфографические ошибки, но не успел.

— У меня для вас тоже кое-что имеется, — сообщил Виноградов. — Писание, правда, не в двух томах, всего об одном листе. Дочь попросила, как ей откажешь?

Принимая от титулярного советника сложенный вдвое листочек «женской» почтовой бумаги — голубого цвета, с рюшечками по краям, склонил голову, обозначив поклон.

— Вот, пришлось почтовым голубем стать, — усмехнулся титулярный советник, потом вдруг спросил: — Надеюсь, с Леночкой Бравлиной у вас все серьезно?

Видимо, я настолько неласково глянул на своего коллегу — дескать, какое ваше песье дело? — что Виноградов принялся спешно оправдываться:

— Не обижайтесь, но мы с супругой Леночку очень любим и уважаем. Она для нас, почти как родная. Когда ее родители из Белозерска в Череповец перевезли, в Мариинскую гимназию определили, Леночка с Танюшкой моей сразу сдружилась. Я думал — ладно, подруг у девочки пока нет, но позже, как обустроится, подыщет подружек своего круга.

— Какого круга? — не понял я.

— Ну, своего, какого еще? — хмыкнул титулярный советник. — Того, где девушки не дочки поповича или коллежского секретаря — я титулярного позже получил, а из дворянства, либо из купечества первой гильдии.

Неужели у Виноградова настолько развит комплекс неполноценности? Ну и ну. Не выдержав, сказал:

— Александр Иванович, вы ерунду не городите и себя не накручивайте. Никому дела нет, кем был ваш отец. А хоть бы и было, этим гордиться нужно.

— Не понимаете вы меня Иван Александрович, — вздохнул Виноградов.

— Тут и понимать ничего не надо, — хмыкнул я. — Накручиваете, делаете проблему на ровном месте. Самые известные историки —профессора Сергей Михайлович Соловьев и Василий Осипович Ключевский, из духовного сословия. Не совру, если скажу, что половина ученых из детей священников или диаконов, а то и дьячков вышла. А на государственной службе сколько? Да что там — Михаил Михайлович Сперанский, светило нашей бюрократии, из духовного сословия.

Соловьева с Ключевским мой коллега мог и не знать, но имя Сперанского ему должно быть известно по долгу службы. Как-никак, под руководством Михаила Михайловича были собраны законы Российской империи, начиная с «Соборного Уложения» Алексея Михайловича[3]. И он же контролировал создание «Действующего свода законов Российской империи». Конечно, свод из 15-ти томов — многовато, зато все законы под рукой.

— Сперанский — из духовного сословия? — недоверчиво протянул Александр Иванович.

— Совершенно верно, — кивнул я. — Его отцом был священник, матушка — дочь диакона. А вы не знали?

Виноградов лишь покачал головой. Странно. Подобные вещи следует знать.

Услышав, что сам Сперанский происходит из одного с ним сословия, титулярный советник словно воспрянул духом.

— Александр Иванович, вы сказали, что Леночка с вашей дочкой подружилась — это хорошо или плохо? — спросил я.

— Да как сказать… — пожал плечами Виноградов, хитренько посмотрев на меня. — Ежели, записки любовные через папку подруги передавать — это плохо, но то, что Леночка мою дочь по французскому языку подтягивала, вроде и хорошо. Татьяне моей французский не сразу дался. Леночка с ней месяца два кряду билась, все получилось.

Мысленно похвалив Елену за помощь подруге, заступился за дочку титулярного советника.

— Дочка у вас умница, — похвалил я девушку. — Историю государства Российского прекрасно знает, литературу. А иностранные языки не сразу даются. Мне самому английский язык дался быстро, с немецким труднее было, а французский — прямо беда.Таня, Татьяна Александровна, по-французски лучше меня говорит.

Я абсолютно не врал, пусть мы с девушками по-французски еще ни разу не разговаривали и, смею надеяться, разговаривать не станем. Но это само-собой разумеется — Татьяна изучает язык не первый год, я только третий месяц. К тому же — отцу приятно, когда дочь хвалят. А Виноградов, дядька-то ничего. Вон, записочку мне передал. Что там, любопытно? Надо бы почитать, но опять задержал старший коллега.

— Дочка-то у меня умница, — согласился титулярный советник, но, как-то грустно. — Куда только она со своим умом пойдет?

— Таня мне говорила, что мечтает попасть на Бестужевские курсы, на словесно-историческое отделение, — сказал я.

— Мечтать-то можно о чем угодно, а что толку?

— В каком смысле? — не понял я. — Экзамены на курсы сдавать не нужно, аттестат у нее будет отменным, поступит.

— Поступить-то она поступит, — проворчал Александр Иванович. — А учить-то я ее на какие шиши стану?

— А разве курсы не бесплатные? — удивился я.

— Бесплатные — держи карман шире, — нервно сказал Виноградов. — Сто рублей в год, не хотите? Это не двадцать пять за гимназию отдать.

— Хм… Я даже не знал.

Конечно не знал. Я даже не знал, сколько платил за обучение своего сына вице-губернатор Чернавский.

— Ну, сто рублей вы осилите,

— Сто-то рублей осилю, а все остальное?

Ох ты, боже мой! Не додумал. Мало заплатить за учебу, девчонку еще понадобится одевать-обувать, квартиру снимать, учебники и тетради оплачивать. Да, еще и кормить бы неплохо, хотя бы раз в день[4].

— Вы не прикидывали, во сколько обучение Татьяны встанет? — поинтересовался я.

— Как не прикидывал? — невесело улыбнулся Виноградов. — Квартиру снимать в Петербурге — это вам не Череповец, худым концом, придется тридцать рублей в месяц выкладывать, да за дрова платить — еще не меньше пяти. Поесть — кладем хотя бы рублей пятнадцать-двадцать. Одежду с обувью — ладно, это мы тут купим. Тетрадки, ручки — тоже все здесь. Учебники на курсах, вроде бы, за счет платы за обучение выдают. По мелочи — не знаю, что именно, но всегда что-то выскакивает непредусмотренное, это еще не меньше трех, а то и пять рублей.

Согласен с титулярным советником. По мелочи тоже потребуется — мыло закончится или порошок зубной, гребешок потеряла. Или, предположим,каблучок отлетел, набойку поменять. Еще хорошо, что моему коллеге не нужно давать дочери деньги на колготки, нижнее белье и губную помаду, а чулки да сорочки, если понадобится, Татьяна сама заштопает.

Кстати, с колготками-трусиками понятно — их еще нет, а что там с губной помадой? В лавках не видел, да и женщины с накрашенными губами не попадались ни здесь, ни в Новгороде.

— Учеба десять месяцев в году, сколько в итоге получается? — задал вопрос Александр Иванович и сам же на него ответил. — Все про все — семьсот рублей. А у меня жалованье восемьсот рублей в год. За выслугу доплачивают, наградные идут. Итого — тысяча набегает. Смогу я с женой на триста рублей в год прожить? Хорошо, дом у нас свой, одежду можно не покупать — старую сносим, но и самим что-то и есть, и пить нужно.

— Наверное, квартиру девочке можно на двоих с подругой снять, — предположил я. — Если вдвоем, то уже не тридцать пять в месяц, а семнадцать с полтиной — существенная экономия.

— Где бы еще подругу-то отыскать? — всплеснул руками Виноградов. — Если бы Леночка Бравлина вместе с ней была, тогда бы славно. И Танечке не столь одиноко в чужом городе и, опять же, квартира дешевле.

— Вроде, Елене Георгиевне в Мариинской гимназии место предложили? — спросил я, слегка возмутившись планом господина Виноградова.

— Леночкин отец — статский советник, управляющий казенной палатой. Вот-вот действительного получит[5]. Жалованье у Георгия Николаевича не моему чета, да и поместье у Бравлиных имеется. Зачем при таком отце в преподавательницы гимназии идти? Я думал, удастся нам Леночку уговорить, чтобы она тоже на курсы ехала… — Александр Иванович снова вздохнул и, как-то странно посмотрев на меня, закончил фразу, — но, не судьба, видно.

Правильно, не судьба ехать. Иначе что — невеста у меня в Питер уедет, я здесь останусь?

— Александр Иванович, квартиру за тридцать рублей можно только на первое время снять. Месяца на два, не больше, — предложил я. — Таня потихоньку привыкнет, с однокурсницами перезнакомится. Уверен — там и другие девушки будут, которые хотят на жилье сэкономить. Вскладчину, вдвоем-втроем и снимут.

— Еще чего не хватало! — возмутился Виноградов. — Моей дочери, да невесть с кем квартиру снимать?

— Почему невесть с кем? — удивился я. — Со своими же однокурсницами. Девушками, желающими получить высшее образование. Тем более, что Татьяне Александровне вместе с девчонками и жить веселее будет, да и к занятиям готовиться проще.

— Нет уж, ни за что в жизни! — горделиво сказал титулярный советник, заложив правую руку за вырез жилета и откидываясь назад, насколько позволяла спинка стула. — Чтобы моя дочь жила вместе с какими-то голодранками, у которых нет средств на квартиру? Лучше сам стану недопивать и недоедать, но моя дочь ни в чем нуждаться не станет и квартиру я ей сниму за тридцать рублей, не меньше.

Как говорится — вольному воля. Но до чего хорош сейчас Александр Иванович! Не иначе, представил себя в роли Сперанского. Кого-то он мне напоминает? Ах да, героя картины Павла Федотова «Свежий кавалер». Крестика в петлице Виноградова нет, да и сам он в мундире, но поза и выражение лица — точь-в-точь, как у того чиновника, что хвастается перед кухаркой каким-то орденом[6].

[1] Надеюсь, не нужно напоминать, из какого фильма персонаж и почему ГГ его вспомнил?

[2] Согласно описи там был тулуп овчинный, тужурка летняя, фуражка, две нательных рубахи, одни кальсоны, две книги «Наставления по лекарскому делу» и «Справочник аптекаря», да три тетради лекций.

[3] Полное собрание законов Российской империи в 45 томах.

[4] ГГ около тридцати лет, поэтому он о многих вещах не задумывается. Но те из читателей, кому довелось учить ребенка в столице — даже на бюджетном отделении, поймут титулярного советника Виноградова. Автору довелось.

[5] Имеется в виду — действительного статского советника, а это уже чин гражданского генерала и жалованье не меньше 8 тысячи в год

[6] Орденом Станислава 3 степени. В те годы, когда писалась картина, этот орден давал право на потомственное дворянство.

Глава пятая

Дела сердечные

Первая любовная записочка в моей жизни. И в этой, и в той. В прошлой моей реальности никто записочек не писал. Если только в школе, но это уже выветрилось из памяти. Девушки либо эсэмэски отправляли, либо сообщения в социальных сетях. Короткие, со смайликами. Что пишут девушки в девятнадцатом веке?

Увы, о любви ни слова. Красивым и четким почерком (надеюсь, что Лены) написано: «Ув. И. А. В ближайшее воскресенье мы с тетушкой собираемся гулять на Соборной горке. Буду рада, если Вы сумеете к нам присоединиться в 10.00. Е.»

Ну да, а ты чего ожидал? Письма Татьяны? Его за девушку мужчина писал.

Сегодня пятница, до воскресенья еще целый день ждать. Но это хорошо. Надо обдумать линию своего поведения, посоветоваться с умными людьми. Или, хотя бы с одной умной женщиной.

За ужином, увлеченно разделывая запеченного с картошкой шекснинского судака, спросил:

— Наталья Никифоровна, нужно что-то дарить девушке, если она приглашает на свидание?

— Лена приглашает на свидание? — удивленно переспросила квартирная хозяйка. — Наедине?

После визита Литтенбранта, когда Наталья Никифоровна села вместе с нами, мы начали столоваться вместе. И ей удобнее, и мне веселее.

— Нет, разумеется, барышня будет не одна, а со своей тетушкой, — уточнил я.

Все-таки, это не дорога от гимназии до ее дома, да еще вместе с подругой. А тетка, если умная, в сторонку отойдет, позволит племяннице поболтать с кавалером. Не станет, как Татьяна, постоянно околачиваться рядом.

Наталья Никифоровна, хоть и шапочно, но была знакома с теткой Елены — Анастасией Николаевной Десятовой, в девичестве Бравлиной. Судьбы у обоих женщин была чем-то схожи. Мужья умерли, детей бог не дал.Правда, у Десятовой супруг имел чин статского советника и полную выслугу, поэтому и пенсия у Анастасии Николаевны была соответственная и ей не нужно было держать квартирантов.

— Лена — умная девушка, — кивнула Наталья Никифоровна. — Познакомитесь с тетушкой, а если понравишься Анастасии Николаевне, она тебя в гости пригласит, получишь статус официального кавалера, там и до жениха рукой подать, если родители не будут против. А что подарить…

Мой консультант по сердечным вопросам призадумалась, потом посоветовала:

— С подарком можно вообще не мудрить. Сладости, конфеты какие. Только шоколадные плитки в лавке Истомина не бери — они у него с полгода лежат. Там вообще все старое — пряниками гвозди заколачивать можно, а конфеты-подушечки на дорожках рассыпать, вместо камушков. Лучше к Терентьеву зайди, там все свежее. Купи шоколадных конфет, с полфунта. Вручать станешь тетушке, но смотри при этом на девушку.

— Не мало, с полфунта? — забеспокоился я, переводя в уме фунты в граммы. Двести грамм конфет — как-то несолидно.

— Если ты к ним в гости домой придешь, лучше фунт,— пояснила Наталья. — А на прогулке, куда Анастасия Николаевна конфеты денет? На ходу вы их есть не станете, а в ридикюль полфунта войдет.

— Анастасия Николаевна — что за женщина? С нею можно как-то договориться?

— О чем? Чтобы вам где-нибудь в уголочке поцеловаться? И думать забудь. Бравлины всегда своих девушек в строгости держали. В прежние времена только за то, что Лена тебя больного навещала — пусть и с подружкой, ее бы уже в монастырь определили, месяца на три, на хлеб и воду.

Суровые нравы. Неужели все правда? Даже не верится. Девятнадцатый век на дворе!

Ужин закончился. Моя квартирная хозяйка, убирая со стола посуду и, складывая несъеденные кусочки для Тишки, подняла на меня взор и строго сказала:

— Пятница сегодня.

Ну да, помню. Если завтра суббота, сегодня пятница. И рыба на ужин — значит, день постный. И что такого, что пятница? Зачем напоминать, да еще с назиданием?

А, понял, что имела в виду хозяйка. У нас ведь не только постные дни, но и ночи. Я в прошлую среду проштрафился — добавил и себе, и хозяюшке лишний грех. Наталья Никифоровна переживает, что тянет с исповедью. Этак, можно про какой-нибудь грех и забыть. Ладно, не стану лишний раз расстраивать хозяйку.

Можно после ужина часок-другой почитать. Как раз из Устюжны приехал очередной «Жиль Блас», Наталья Никифоровна его уже прочитала, передала мне — дескать, читайте, потом перескажете. На французском!

Читаю, учу язык, самому интересно стало. Есть какая-то прелесть в чтении романов на языке автора.

За пару часов с трудом, но осилил повесть «Le Capitaine Burle»[1]. На французском ее пока пересказать не смогу, но хотя бы понял, в чем суть.

Уже разделся, приготовился лечь, как на кухне что-то загрохотала и зазвенело. Не иначе, наш рыжий обормот хулиганит. Придется идти, выяснять — в чем там дело? Хозяйка-то, наверное, уже спит.

Нет, не спит. Наталья Никифоровна, в одной только ночной сорочке заметает осколки разбитой чашки. Сорочка, разумеется, не секси, что носят женщины в моем времени, более строгая, целомудренная. Но все равно, ночнушка, она ночнушка и есть. Короче, чем дневная рубаха, рукавов нет. А свет лампадки помогает домысливать остальное.

— Сама виновата, — вздохнула Наталья. — Забываю, что чашки теперь нельзя на край стола ставить. У, зверюга страшная! Так бы и убила!

Хозяйка склонилась и принялась наглаживать «зверюгу», который, как ни в чем не бывало уже терся о ноги хозяйки. Подумаешь, какая-то чашка.

— Новую купим, — отмахнулся я.

Ничего фривольного в мыслях не было, просто решил помочь хозяйке собрать осколки, попытался взять из ее рук веник, а та, разумеется, не хотела, чтобы мужчина занимался женской работой. И сорочка сама по себе взлетела вверх.Потом мы оба забыли, что нынче пятница, а когда вспомнили, осознали, что опять нагрешили.

— Почему в жизни все странно? — рассеянно подумал я вслух.

— О чем это ты?

— Разве можно любить сразу двоих?

Наталья лежала, уткнувшись носом в мое плечо. Услышав вопрос, немного приподнялась и отстранилась.

— Ваня, когда ты со мной — это разве любовь? — усмехнулась хозяйка. — Растешь ты, взрослеешь, а юношей часто к взрослым женщинам тянет. С Леночкой у тебя любовь, со мной естество мужское играет.

Про естество мужское Наталья могла и не говорить, сам знаю. Играет, да еще как. Но если у тебя в голове двадцать девять, или тридцать (не знаю, исполнилось ли?) лет, а телу двадцать. бывает трудно себя контролировать.

— Тебе не обидно? — поинтересовался я. — Мы здесь в одной постели, а разговоры ведем о другой женщине.

— Обидно, нет ли, какая разница? — вздохнула хозяйка, опять прижимаясь ко мне. Погладив по груди, сказала: — Ласковый ты Ваня и хорошо мне с тобой. Стыдно сказать, но спасу нет — как хорошо. Меня раньше так никто не ласкал. Что с супругом покойным, что с любовником моим единственным, все просто было — ложись, подол задирай. Ну, любовник-то хоть помогал.

Мне отчего-то резануло по сердцу воспоминание женщины о ее бывшем муже, о любовнике, хотя и знал об обоих раньше. Инстинкт собственника, не иначе.

— С тобой, Иван Александрович, словно счастья немного получила. Мне через три года сорок лет стукнет, понимаю, недолго радоваться осталось. Но я и тому рада, что сейчас есть. Могло бы и этого не быть.

Повернувшись к женщине, принялся поглаживать ее по спине, по плечам. Вздохнул:

— И почему нельзя сразу двух жен иметь?

— Ой, Иван Александрович, ты меня уморил, — засмеялась хозяйка. — Хочешь, как у турок или арабов, гарем завести? Не забывай, что у нас не восточные женщины, а русские бабы, пусть и дворянки. Леночка –девушка хорошая, но что будет, если ей мужа с кем-то делить придется? И тебя убьет, и меня. Тебя убьет, ладно, заслужил, а меня-то за что? И я сама Елену убью, если она на моей кухне хозяйничать примется.

— Можно прислугу нанять, — предложил я. — Тогда и ссориться не о чем.

— Трудно, Иван Александрович, хорошую прислугу найти. Сама обжигалась. Наняли как-то девку из деревни — это еще когда муж был жив. Дров наколоть, воды наносить. Работы немного, поутру только, жалованье положили два рубля в месяц. Вроде — девка трудолюбивая, покладистая, а она деньги у нас украла, двадцать рублей. А у подруги моей — не здесь, в Устюжне, горничная хахаля приводила, хозяйскую наливку вместе с ним пила, потом водой разбавляла. Крупу воровала, муку с маслом. Вроде, понемногу, но все равно — неприятно. Беда с прислугой! Даже если хорошая попадется, то глаз да глаз нужен. Не присмотришь, делать ничего не станет. Кто прислугой командовать станет? Я одно скажу, Лена другое, кого слушаться? Горничная — пусть она золотая, но все равно, хозяйский дом для нее чужой. И кухарка, пусть и того толковей, лучше хозяйки ни щи, ни кашу не сварит. Одно дело для себя варить, другое для других.

Хозяйка немного помолчала.

— Понимаю, про двух жен ты в шутку сказал, не может этого быть, но представила, как у вас с Леной ребенок родится. У вас счастье, радость, а мне каково?

Мне снова стало жалко Наталью Никифоровну, которую я теперь именую только по имени-отчеству, а она, потянувшись, прижалась ко мне еще плотнее и хмыкнула:

— А мне, Иван Александрович, предложение сделали.

— Предложение? Кто сделал? — удивился я.

Вообще-то, хотел возмущенно взреветь: «Кто посмел?». Моей квартирной хозяйке, да еще и любовнице, делают предложение, а я про это не знаю? Между прочем, меня нужно в первую очередь спросить, соглашусь ли, чтобы Наталья отдала кому-то руку и сердце.

— Сватается ко мне Петр Генрихович Литтенбрант, — пояснила хозяйка. — Хотела тебе попозже сказать, но какая разница?

Ничего себе! Литтенбрант сватается⁈ Получается, я сам зазвал в дом гремучую гадину, которая воспользовалась моим доверием. Влезла, понимаете ли, гадюка в сапогах, прямо в душу! Нет, не зря он мне показался похожим на аглицкого джентльмена. Английскую культуру люблю, писателей тамошних, архитектуру, сериалы про Шерлока и инспектора Барноби уважаю, но саму Англию терпеть не могу. От нее России сплошные пакости — то наше Поморье захотят присоединить к английской короне, то Петра Великого отравят (версия, хоть не доказана, но мне нравится), да и других бед от англов хватает. И пусть Петр Генрихович не англичанин, а остзейский немец по крови, это ничего не меняет. Влез, мерзавец, в мой дом (ладно, в квартиру, которую снимаю) и украл сердце моей женщины. Или еще нет?

— Когда ты с ним увидеться успела? — спросил я тоном супруга, узнавшего, что обзавелся рогами.

— С тех пор, как ты его в гости приводил, ни разу не виделись, — засмеялась хозяйка. Легонько щелкнула меня по носу, потом поцеловала и поинтересовалась: — А вы, Иван Александрович, ревнуете, что ли?

Я попытался ответить, но получилось нечто нечленораздельное, вроде рычания. Кое-как справившись с собой, ответил правду:

— Есть немного. — Подумав, добавил: — Понимаю, что права ревновать тебя у меня нет, но все равно, (чуть не сказал — словно серпом по важному месту) будто резануло меня…

— Вот, Иван Александрович, все мужчины одинаковые, — хмыкнула хозяйка. — Самим на сторону ходить, вроде, не зазорно, а коли женщина сходит — беда. Но я тебе не изменяла, да как бы смогла? Не вру — мы с Петром Генриховичем единственный раз виделись.

— Один раз виделись, а он уже в жены зовет? — удивился я.

— Говорит, понравилась очень. Мол — мечта я, всей его жизни. Он, как в Нелазское вернулся, письма мне пишет. Сначала писал о природе, об охоте, потом стихи принялся посылать.

— Литтенбрант стихи пишет? — удивился я.

Наталья Никифоровна откинулась на подушке и с чувством прочла:

— Я вас люблю, — хоть я бешусь,

Хоть это труд и стыд напрасный,

И в этой глупости несчастной

У ваших ног я признаюсь!

— Подожди, но это же не его стихи, — опешил я. — Это Пушкин.

— Я знаю, кто эти стихи написал, — парировала хозяйка. — А что здесь плохого? Зачем самому писать, мучиться, если на свете столько прекрасных стихов? Все равно Петр Генрихович лучше Пушкина или Лермонтова не напишет.

Крыть нечем. Не то, что следователь-охотник Литтенбрант, но, пожалуй, никто другой лучше Пушкина не напишет. Можно сто раз сказать, что поэты моего времени сильнее, нежели Александр Сергеевич или Михаил Юрьевич, но это только слова.

— Как стихи перестал писать, предложение сделал — дескать, он сам вдовец, и я вдова, но оба еще не старые, почему бы не пожениться?

— И что ты решила? — поинтересовался я, стараясь оставаться спокойным.

— Что решила… — в раздумчивости протянула Наталья Никифоровна, потом сказала: — Наверное, приму его предложение. Знаешь Ваня, надоело мне одной жить. Понимаю, счастье с тобой привалило, но надолго ли? И оно незаконное, некрасиво. Ты парень молодой, с Леночкой Бравлиной поженитесь — дай бог вам любви и деток. А я что? Опять квартирантов-недорослей брать? Петр Генрихович, мужчина еще не старый, симпатичный. Правда, большого капитала не нажил, все жалованье у него шестьсот рублей, но при своем доме, да в Нелазском, жить можно припеваючи.

— Тебе пенсию за мужа перестанут платить, если замуж выйдешь? — спросил я, слегка обеспокоившись будущим своей квартирной хозяйки. Она теперь мне не чужой человек. Странно, что жалованье у Литтенбранта меньше моего. Неужели это от чина зависит? А выслуга не учитывается? Или у него выслуга маленькая?

— Пенсию за покойного мужа перестанут платить, — кивнула Наталья Никифоровна. — Не платят вдовам, если они во второй раз замуж выйдут. Но у меня кое-какие сбережения есть, — похвалилась хозяйка. — Не очень много, но рублей двести скопила. Если замуж надумаю выходить — не бесприданницей к Петру Генриховичу пойду, с капиталом. И дом этот можно хорошо продать — триста рублей, а если с мебелью, то и пятьсот дадут, не меньше.

— Подожди, как это, дом продать? — опешил я. — А я куда?

— Здесь и останешься, на улицу никто не погонит, — успокоила меня хозяйка. — У нас с вами, Иван Александрович, уговор на год был, его не нарушат. Станешь новому хозяину деньги за квартиру платить, вот и все.

— Нормально, — фыркнул я. — Представляю, объявление висит: «Продаю дом вместе с квартирантом».

— Объявление, положим, писать не стану, нет надобности. На мой дом желающие и так найдутся. А ты, если захочешь, всегда новое жилье отыскать сумеешь, — невозмутимо ответствовала Наталья Никифоровна.

— Где я его найду?

Эгоизм чистейшей воды. Но дом этот мне нравится, и хозяйка. В том смысле, что и в постели хороша, а уж готовит-то как божественно! Но мешать Наталье Никифоровне обзавестись мужем не стану. Впрочем, даже если бы и пытался, все равно бы не смог. Да и зачем это мне? Значит, придется смириться.

Наталья Никифоровна потерлась щекой о мое плечо и сказала:

— Иван Александрович, ты не переживай так. Не завтра я дом примусь продавать, да из города уезжать. Пока то-сё, сколько времени пройдет? Месяца три, не меньше. Я ведь не барышня семнадцатилетняя, чтобы очертя голову замуж выскакивать. Мне и на дом Петра Генриховича нужно посмотреть, и на село. Вдруг не понравится? Кто знает, как он живет? Он же охотник, а для них главное, чтобы было куда подстилку кинуть, да собак обустроить.

Вряд ли у Литтенбранта в селе Нелазское охотничий домик — лесная избушка на курьих ножках или заимка. У него жена крестьянкой была, стало быть, хоть какой-то дом должен быть.

— А что ты самому Петру Генриховичу отписала? — поинтересовался я. — Согласие дала?

— То самое и отписала. Мол — нет я вам не говорю, но и да пока не могу сказать. Мне все обдумать нужно. А я, хотя и вдова, решение — выходить замуж или нет, принимаю сама, но нужно с родней посоветоваться. И отец с матерью у меня живы, и сестры старшие есть. Но для начала хотела бы с вами пообщаться. Приезжайте в Череповец, пообедаете у меня, поговорим.

— Ты меня заранее предупреди, когда Литтенбрант приедет, — пробурчал я. — Чтобы мне за стеночкой не страдать, я на этот день номер в гостинице закажу.

— Ох, и дурак же ты, Иван Александрович, — вздохнула хозяйка. — Неужели ты думаешь, что сразу его в постель пущу?

Примерно так я и думал. Ребята они взрослые, чего тянуть-то?

— Но, Иван Александрович, имей в виду — если Петру Генриховичу согласие на замужество дам, тебя к себе больше не подпущу. Один раз изменила, всю жизнь каюсь.

Ух, а до чего хороша Наталья Никифоровна! Повезет господину сельскому следователю, если она согласие на брак даст.

— Понимаю, чего уж там… — сказал я, подгребая ее к себе и, принимаясь целовать ее лицо, шею, плечи, потом спустился чуть ниже.

— Ваня, да сколько можно⁈ Ах ты…

[1] Эмиль Золя. Капитан Брюль. Не знаю, как ГГ, автору рассказ не понравился.

Глава шестая

Утопленник из Святого прудика

Почему авторы книг про попаданцев не предупреждали, что в прошлом времени существовала шестидневная рабочая неделя[1]? Про крестьян не говорю — у них работа ни в какие графики не укладывается, все зависит от сезона и от того — подоена ли корова, нет ли, но наш брат-чиновник? Ему-то за то?

Хорошо, что у меня имеется некая «прививка» — как-никак в школе работал, приходилось вести уроки и по субботам. Как говаривал мой коллега, бывали «субочие работы».

Еще, как на грех, Наталья Никифоровна накормила меня завтраком раньше, чем обычно и, когда я вышел из дома, взглянул на часы, обнаружил, что до начала трудового дня еще целых полчаса. Чтобы не выглядеть в глазах сослуживцев чересчур правильным и трудолюбивым (да и дел у меня нет), решил сделать небольшой крюк, обойдя пару кварталов и прудик, именуемый Чистым.

Читал, что в Москве прежние Поганые пруды стали именоваться Чистыми после основательной чистки, устроенной Александром Меншиковым[2], а отчего здешний прудик так назван, не знаю. Спрашивал у людей, те только пожимали плечами — мол, всегда так звали.

К некоторому удивлению обнаружил, что несмотря на позднюю осень и раннее утро, возле водоема, обрамленного старыми березами, столпился народ, а двое городовых шарят по дну пруда баграми. Третий — Фрол Егорушкин, пытается отогнать праздных зевак. Время от времени ветеран русско-турецкой войны кричал:

— Не толпитесь тут! Расходитесь!

Куда там! Несмотря на то, что мужчинам положено сейчас находиться на работе, женщинам на кухне, а «школярам» — на занятиях, никто даже не почесался. По-хорошему — надо бы выставлять оцепление, но кого в него ставить? Вот и устроили бесплатное представление. Развлечений в Череповце мало, а тут что-то интересненькое происходит. И я даже догадался, что именно. Определенно, здесь кого-то утопили, либо кто-то утопился. Если утопленник — так и хрен с ним, а если убийство, то очень плохо. Завтра у меня встреча с Леной и знакомство с ее теткой.

Толпа, при виде судебного следователя, расступилась и я прошел к городовому.

— Здравия желаю, ваше благородие! — козырнул мне Егорушкин.

— Здравствуйте, господин фельдфебель, — поздоровался я в ответ, прикладывая два пальца к козырьку собственной фуражки. Кивнув на парней, без особого энтузиазма орудовавших баграми, спросил: — Утопленник? Или утопленница? Надеюсь, не криминал?

— Утопленник. Самоубийца, — бодро доложил Фрол. Подавив кривую ухмылку, добавил: — Вроде, опять любовь. — Вздохнув, пожал плечами: — Какая-такая любовь в пятнадцать лет? Гришка Петров, из Александровского училища. Час уже его ищем, заразу такую. Гляньте, если не лень — вещички лежат и предсмертная записка сверху. Записку-то я велел пока вместе с барахлом оставить, потом в участок сдам.

Я кивнул и пошел посмотреть вещи самоубийцы.

На берегу пруда, на пожелтевшей траве, валялись черные штаны, рубашка и летние туфли с матерчатым верхом. А сверху и на самом деле лежала записка, придавленная камушком. Взяв бумажку, прочитал: «Изменщица ты проклятая Туся! Из-за любви к тебе я топлюся!»

Прочитав, вернул писульку на место. Криминала тут нет, не мой случай. Можно бы и на службу идти. Потоптался немного, потом задумался.

Чем-то меня эта записка смутила. Чем именно? Возможно, тоном, не свойственным для самоубийцы. Сразу же вспомнилось предсмертное письмо Виссариона Щетинкина: «Я травлюся сам», написанное собственным пальцем, да еще и какой-то багровой жидкостью, вроде крови. Написано просто, но я до сих пор содрогаюсь, представляя воочию этот текст.

Топлюся… Туся…

Мальчишка решил покончить жизнь самоубийством? В принципе, вполне возможно, особенно, если речь идет о подростках. Но мне кажется, парень нашел бы иной способ, чтобы покончить счеты с жизнь. Повесился бы, вены вскрыл. Мой однокурсник, служивший в армии, узнав об измене любимой девушки, пошел в караул и застрелился. Гришка, при желании, мог изготовить какой-нибудь самопал. Отыскать медную трубку труднее, нежели в моем времени, но реально. Есть завод Милютиных, есть кузницы. Правда, спички тут дорогие, но раздобыть порох — пустяк. Свинец в дефиците, но в ствол можно и железку забить.

Застрелиться бы не застрелился, но попробовал бы.

Нет, все равно, текст записки мне не нравился. Влюбленный подросток написал бы что-то пафосное, а здесь какая-то пошлятина, в духе песни из очень старого фильма[3].

Скольки раз из-за вас

Мучалси, томилси,

Один раз из-за вас

чуть не утопилси.

Или что-то такое:

Милый Вася, я снялася, без рубашки голая

Милый Вася не ругайся, нынче мода новая.

Текст больше похож на стеб, на розыгрыш, а не на записку самоубийцы. Кому-то это может показаться смешным, но такой способ самоубийства, как утопление, мне казался более подходящим для девушки, а не для юноши. Не исключено, что в этом виновата русская литература. Бедная Лиза — героиня одноименной повести Николая Михайловича Карамзина, бросившаяся в воду из-за несчастной любви, вызвала в свое время массу подражаний. Девушкам непременно хотелось топиться, а была ли любовь несчастной или была ли она вообще любовь — какая разница[4]?

Нет, не верю в «самоутопление».

Еще разок осмотрел одежду утопленника и его обувь. Кажется, пасьянс сложился. Поэтому, подошел к Егорушкину, полюбопытствовал:

— Фрол, а что за Туся такая? Какая-нибудь красавица местная? Ты же всех здешних Дульциней знаешь.

— Какая красавица? — фыркнул наш Дон-Жуан, польщенный словами следователя. — Девка как девка. Маленькая она еще, рано красавицей становиться. Да вы гляньте — вон ревет, — кивнул городовой на полненькую белобрысую девчушку, уткнувшуюся в ствол старой березы. Не красавица, но девчушка симпатичная. — Танька Демидова. У нее отец кочегаром на пароходе работает, в рейсе сейчас. Девке пятнадцать. Замуж, вроде, пока и рано, но дурить уже можно.

Как правильно сказал городовой — словно о моем времени, а не об этом.

— Она об утопленнике сообщила? — спросил я.

— Не она, — покачал головой Фрол. — Спиридон Савушкин, младший унтер, мимо пруда случайно проходил. Барахло увидал, записку и в участок бегом прибежал. Антон Евлампиевич велел нам пойти, разобраться, меня старшим поставил. Багры взяли, уже с полчаса ищем, только грязь подняли. Верно, в какую-нибудь яму попал, враз не отыщешь. А Танька позже явилась и сразу в рев. Мол — Любка всем наврала, что она с Митькой из Александровского училища целовалась, а она ни с кем, кроме Гришки не целовалась. Ей его дружки сказали — мол, Гриша топиться пошел на Чистый прудик. Вот ведь, дурак какой. Хватит на его век девок. Если бы я каждый раз топился, прудов бы не хватило. Тьфу ты, прости господи! — Фрол сплюнул в сердцах. Посмотрев на городовых, переставших шерудить дно и виновато разводивших руками, вздохнул:

— Эх, придется мне парней в воду гнать. — Посмотрев на сумрачное осеннее небо, сдвинул фуражку и вдумчиво почесал затылок. Переведя взгляд на меня, спросил: — А может, ваше благородие, парней пожалеть? Вода-то уже холодная. Всплывет Гришка, куда денется.

— В участке никого нет? — поинтересовался я. Решил уточнить, чтобы Фрол не подумал, что речь идет о начальнике. — Пьяница какой-нибудь, бродяга? Сидит, лавку казенную протирает, а он бы нам здесь пригодился.

Подумал про себя — какой же вы циник, товарищ кандидат наук! Вам бы о простом народе следовало заботиться, а вы его в холодную воду готовы сунуть. Но я же не весь народ готов сунуть, правильно? Только тех, кто это заслужил. В воспитательных, так сказать, целях.

— Как на грех, на рассвете Петьку Ягодина выпустили. Он парень неплохой, печник, едва ли не самый лучший, а вот вчера в трактире начудил — мало того, что не рассчитался, так еще и зеркало дорогущее раскурочил. Знал бы, что так случиться, его бы в пруд и погнал. Теперь придется самим лезть.

Фрол искоса посмотрел на окружающую толпу и скривился. Я бы тоже скривился. Представив, как городовые, полезут в пруд, в холодную воду, покачал головой. Мне с этими парнями еще работать, а полицейский, сверкающий голой задницей перед обывателями — это не есть гуд. Коллеги мы или нет? Придется выручать. Вот здесь именно тот случай, когда можно твердо сказать — мальчика не было.

— Фрол, не нужно никуда парней гнать.

— Думаете, так всплывет? — с надеждой спросил Егорушкин. — А что я Антону Евлампиевичу скажу?

Ишь, шельма. Намекает, что доложит приставу — мол, господин следователь посоветовал. Я городовым не начальник, но какой-никакой авторитет.

— Там и всплывать некому, — усмехнулся я. — Вот, сам посуди — штаны лежат и рубаха, а где остальное?

— Что, остальное? — не понял Егорушкин.

— Осень на дворе, а где у парня шинель, фуражка? — принялся перечислять я. — Опять-таки — обувь у него летняя. И подошвы чистенькие, словно он не по земле шел, а по воздуху летел. Тебе не кажется, что Гришка не утонул, просто решил девчонку свою разыграть? Услышал, что зазнобушка с кем-то целовалась, решил проучить. Сейчас, небось, сидит где-нибудь и ржет.

Фрол Егорушкин стукнул себя по лбу и витиевато выругался. Если бы повторил его фразу, получилось бы нечто этакое: «Твою мать, с присвистом, да канделябром через скотный двор!»

— У нас, в прошлом году, такой же случай был, — сказал фельдфебель. Потом поправился: — Не тютелька в тютельку, но схожий. Сын мельника батькину бритву сломал — палочку решил построгать. А бритва английская, пять рублей стоит! Как сломал, испугался, что порка будет, в лес убежал и сидел там два дня. Мы тогда все пески изрыли, найти не могли. Мать чуть с ума не сошла. Думали — не покончил ли с собой от страха? Пришел, конечно, когда оголодал. Батьке и бритву жалко — пять рублей деньги большие, и сына — голодный весь, драный.

— И что мельник? — полюбопытствовал я.

— Как что? — усмехнулся Фрол. — Два дня сыночка кормил, в бане парил, клещей вытаскивал, а потом всыпал ему за все сразу — и за бритву, и за то, что в лес убежал. Еще за то, что отца опозорил.

Егорушкин уже бил каблуком сапога, словно конь копытом.

— Ребята, кончай работу! — крикнул он своим подчиненным. Обернувшись ко мне, снова отдал честь. — Спасибочки вам, ваше благородие, за подсказку. Сейчас мы в реальное училище сходим, потом к Гришке домой.

Фрол вместе с городовыми отправился разыскивать Гришку, а я подумал, что мельник поступил непедагогично, выпоров сына, но правильно. И Гришку, если его обнаружат живым (все-таки, мог и ошибаться в предположениях), тоже следует выдрать, как Сидорова козла.

Еще подумал, что перехвалил я Егорушкина. Рано ему в приставы. Или напротив, подойдет? Зачем мне нужен умный пристав?

[1] Здесь просто. Авторы, в подавляющем большинстве, знакомы лишь с пятидневкой.

[2] Разумеется, Александр Данилович не сам чистил пруды, а руководил процессом.

[3] Фильм «Возвращение Максима».

[4] Один из поэтов написал эпиграмму: «Здесь бросилася в пруд Эрастова невеста, Топитесь, девушки, в пруду довольно места». Говорят, после этих строк количество самоубийств среди девушек сократилась.

Глава седьмая

Бурлаки на Шексне

В каждом городе имеется «изначальное» место. В Вологде это Ленивая площадка Малого торгу, куда пришел преподобный Герасим; в Москве — Боровицкий холм, где Юрий Долгорукий устроил пир.

Череповец начинался с холма, куда в конце четырнадцатого века пришли монахи Троице-Сергиевой обители Афанасий и Феодосий, основавшие Воскресенский монастырь[1], вокруг которого стали возникать деревни и села. От монастыря, упраздненного в 1764 году, остались Воскресенский и Троицкий соборы[2], вокруг которых растут огромные деревья. Сейчас, за неимением иных парков, Соборный сад и набережная Шексны являются излюбленным местом прогулок для горожан[3].

Я стоял в начале тропы, вьющейся между деревьями, ожидая, пока ко мне не подойдет кареглазая гимназистка и ее тетка, Анна Николаевна.

Госпожа Десятова, в девичестве Бравлина, мне не понравилась сразу.

Во-первых, неприятна чисто внешне — взгляд недовольный, глаза навыкате. Во-вторых, демонстративно посматривала на часики, вытаскивая их из-под пальто. Пыталась уличить меня в непунктуальности или демонстрировала собственный достаток? Женские часики стоят в два раза дороже мужских часов, но и наши, карманные, не дешевые. Тот же Буре не меньше двадцати рублей стоит. А мои, фирмы Бреге́ — подарок батюшки на двадцатилетие, обошлись родителю в тридцать рублей. Сам-то бы и не знал, сослуживцы подсказали.

После того, как племянница представила нас друг другу, госпожа Десятова измерила меня взглядом, остановилась на стрелке брюк, осмотрела обувь. Вот тут комар носа не подточит. Обувь начищена, стрелочка идеальна. Ищет, к чему придраться? И ведь нашла же.

— Господин Чернавский, а почему на вас нет мундира? — строго спросила тетка, оттопырив нижнюю губу.

— Сударыня, иной раз хочется в воскресенье погулять в обычном наряде, — нашелся я. — И сам от мундира отдохну, а главное — он от меня.

На прогулку я и на самом деле явился в «гражданке» — в пальто и шляпе, и в серых штанах, а не в темно-зеленых. Разумеется, под верхней одеждой есть и все остальное. Спасибо родителям, озаботились.

Хорошо, что чиновникам Российской империи, в отличие от офицеров, в свободное время дозволено носить партикулярный костюм. Просто сложился некий штамп — если чиновник, он обязательно в мундире. В какой-то мере это соответствует истине. Шесть дней в неделю на службе, какой смысл держать в гардеробе статское платье? Да и лишних денег у младших чиновников, вроде меня, нет. Чиновники высокого градуса — от статского советника и выше, имеют и штатские костюмы, но носят их крайне редко, разве что, дома, как мой батюшка. Дома-то можно и без наград. Если в люди выйдешь, придется их прицеплять, потому что некоторые ордена, вроде св. Владимира 4 степени обязательны для постоянного ношения[4].

Пошел бы на свидание с Еленой и ее тетушкой в мундире, потому как сам себе в нем нравлюсь, но случился казус. Вчера, уходя со службы, умудрился где-то зацепиться за гвоздь и изорвал форменные брюки на заднице.

Наталья Никифоровна их сразу заштопала, под сюртуком не заметно, а идти на свидание с любимой девушкой в драных штанах не комильфо. На службу, разумеется, придется их надевать, деваться некуда. Пока еще новые сошьют! Так что, заранее оплакиваю потерю пяти рублей, в которые влетят новые брюки. Дорого, блин. Мужские штаны (для простонародья) обходятся всего в два рубля, штанишки гимназистка — в три, а для чиновника почему-то пять. Сюртук, кстати, влетел бы в пятнадцать! Как бы выкручивался, если бы не родители, обеспечившие меня гардеробом? Пожалуй, быть сыном вице-губернатора совсем неплохо. Нынче я государственный чиновник, получаю жалованье, значит, следует рассчитывать только на самого себя, а не просить деньги у батюшки.

До сих пор меня подводит чувство реальности. Забываю, иной раз, что в магазин (ладно, в лавку), за готовым мундиром не зайдешь, шить (то есть, строить!) приходится. А шить — либо портного вызывать на дом, либо самому в ателье (тьфу ты, в мастерскую) идти.

И носки, например, здесь штопают. Да мне бы в голову не пришло штопать носки. Покупаешь пар семь, по количеству дней в неделе, бросаешь в стиральную машину и стираешь. Потом, по мере образования дырок, выкидываешь. Проще купить новые, чем ставить заплатку. А здесь, у Натальи Никифоровны, имеется какой-то деревянный грибок, на который она насаживает мой носок.

И как бы я жил без своей хозяйки? Она мне и мундир гладит, наводит на штанах стрелку, и носки штопает. И даже изначально пыталась отказаться от денег. Мол — ей это не трудно. Ага, не трудно. Посмотришь на огнедышащего монстра, именуемого утюг, страшно становиться. Сам бы взялся гладить, так всю бы одежду спалил. Поэтому, посчитал, что дополнительно два рубля к квартирной плате — справедливо, равно как и пятьдесят копеек за урок французского языка. И брюки мои, хоть форменные, хоть обычные, держат стрелку.

Нет, не отдам Наталью за какого-то Литтенбранта. Помешаю женскому счастью, но что делать? Пропаду без квартирной хозяйки.

Мадам Десятова, тем временем, задала очередной вопрос:

— Скажите, господин Чернавский, почему вы ушли из университета?

Вот скрыдла. Я даже конфеты передумал дарить. Может, в конце прогулки Леночке потихонечку суну?

— Tante, может, к реке спустимся? — перебила Анну Николаевну Лена, пытаясь помочь своему кавалеру уйти от ответа. — Там пароходы, они такие красивые.

Лена с Таней уже интересовались у меня — почему студент Чернавский покинул стены императорского университета, я отшутился — дескать, поступить-то на физмат поступил, но пока учился, таблицу умножения позабыл, поэтому выгнали.

Тетка, хотя и одарила девушку недовольным взглядом, но прислушалась к ее предложению.

Самое странное, что за три с половиной месяца проживания в Череповце, я до сих пор ни разу не спускался к Шексне. Через Ягорбу ездил несколько раз, а Шексна отчего-то мимо. Мне и идти до нее от службы минут пять, а от квартиры десять, но не сподобился. На неделе некогда, а в выходные лень. Была бы компания, сходил бы.

Я заметил, что Леночка без перчаток, поэтому, из солидарности с девушкой снял свои и сунул в карман. Оказывается — очень удачно. Спуск с горки крутой и, девушка споткнулась. Наверное, упала бы, если бы не успел подхватить под руку.

Раньше думал, что выражение, «пронзил электрический ток»— это только фигура речи, оборот. Но меня сейчас не просто пронзило, не ударило, а тряхнуло.

— Мерси, — улыбнулась девушка, не выпуская свою руку из моей.

— Данке шен, — отозвался я.

Не враз и понял, отчего засмеялась тетушка, став похожей на нормальную женщину.

Не разнимая рук, мы с Еленой сошли вниз, пока не вышли на набережную и не услышали тетушкино покашливание. Неужели простудилась старушка? Шла бы домой, мы и без нее догуляем.

— Кхе-кхе, — повторила тетка еще раз и Леночка, одарив меня лучезарной улыбкой, осторожно освободила свою ладонь и пошла рядом со старшей родственницей.

Набережная деревянная, на воде стоит дебаркадер. Я такой в Костроме видел. Кажется, его использовали на съемках «Бесприданницы»? Справа, к деревянным чушкам (кнехтам?) привязаны разнокалиберные речные посудины — от маленьких лодок до пароходов. Но это еще не сам порт, тот дальше, ближе к судостроительному заводу братьев Милютиных.

А по Шексне шла баржа, груженая лесом, а сзади ее толкал буксир, маленький, непривычного обличья, от которого шел густой черный дым. Он что, загорелся? Почему не видно спасателей? Ох ты, это же паровой буксир. И не горит он, а просто пускает дым! Ну ё-моё! Видел в фильмах, но, чтобы в жизни?

Ближе к тому, к противоположному берегу, идет еще одна баржа. Прется она куда-то туда… А куда Шексна впадает? Впадает в Волгу, а вытекает из Белого озера. Значит, баржа туда и идет. По берегу маленькие фигурки. Они-то там что делают? С мели, что ли стаскивают? Не разобрав, посмотрел на девушку и спросил:

— Елена Георгиевна, а что там с баржей? На мель села?

— На мель? — удивленно переспросила Лена. Посмотрев на баржу, пожала плечами. — Нет, на мель не села, просто против течения идет.

— Какую мель? —вмешалась в разговор тетка. — Разве не видите, что ее бурлаки тащат. Бурлаки баржи на мель садят, если напьются сильно. А эти — отсюда толком не вижу, но вроде, все трезвые.

— Бурлаки?

Когда сказали, стало понятно и все сразу же рассмотрел. Баржа идет против течения не сама по себе, бурлаки ее тащат на веревках или на лямках. Или, как правильно? На бечеве?

Выдь на Волгу: чей стон раздается

Над великою русской рекой?

Этот стон у нас песней зовется —

То бурлаки идут бечевой!..

Оказывается, бурлаки существовали на самом деле, а не только на картине Репина или в стихах Некрасова.

Безусловно, теоретические знания для историка очень важны, но если увидел явление собственными глазами — совсем другое восприятие. Жаль, что нет возможно создать какой-нибудь НИИ времени, чтобы отправлять молодых историков на стажировку в прошлое..

— Иван Александрович, вы ни разу не видели бурлаков? — удивленно поинтересовалась тетушка, впервые назвав меня по имени-отчеству. — Разве на Волхове или на Неве их нет?

На Волхове и Неве? На Волхове бурлаков не видел — ни в той своей жизни, ни в этой. Сколько я в доме батюшки жил? Около недели. Если бы бурлаки были, увидел бы. А как с Невой? «Аврору» помню, еще какие-то корабли и кораблики, бурлаков не помню. Вслух отвечать не стал, просто покачал головой.

— Говорят, скоро бурлаков совсем не останется, только буксиры паровые, — сообщила Леночка и вздохнула. — Хорошо бы.

— А чего хорошего? — хмыкнула тетушка. — У мужиков, у которых земли нет или работы, в бурлаках за сезон по триста рублей выходит. Это если казенные баржи тянуть. А если купеческие, то все четыреста. Где они такие деньги заработают? Еще бы пили поменьше, домой бы денежки в целости донесли.

— Есть разница — казенные баржи тянуть или купеческие? — заинтересовался я.

— Конечно, — отозвалась Анна Николаевна. — Казна платит за восемь ног на тонну груза десять копеек за версту, а купец — двадцать. И за пуд ржи крестьянам по-разному дают — казна не больше сорока копеек за пуд, а купец — и пятьдесят заплатит, и шестьдесят.

— Деверь Анны Николаевны — младший брат покойного супруга, служит в Санкт-Петербурге и, как раз и занимается закупкой хлеба, — пояснила Лена. — Он по делам и в Нижний Новгород ездит, и в Самару, на хлебные биржи. А если в Рыбинск, к нам заезжает. Жалуется, что купцы у крестьян зерно скупают, пока еще урожай не собран. И баржи для перевозки трудно купить — все разобраны. А ему надо зерно в столицу везти по Мариинской системе. Петербург город огромный, его кормить надо.

Нелепо во время прогулки с женщинами вести разговор на тему экономики, но во мне проснулся историк.

— Тогда какой смысл крестьянам зерно государству продавать? — удивился я.

— У казны и закупки больше, и деньги она точно заплатит, — ответила тетушка. — Солидные люди с казной предпочитают дело иметь. Пока у крестьян закупают, то счет на пуды идет, но при продаже уже на ласты, а если по европейскому, то на тонны[5]. Купцам трудно состязаться с казной. Не купят они столько, сколько, казна закупает. На армию сколько зерна уходит? Мой деверь говорил, что лучшие артели — это женские, — сообщила тетушка.

— Пьют меньше? — улыбнулся я.

— И пьют поменьше, — кивнула тетка, — и надежные они, а самое главное — обходятся дешевле.

Ну да, ну да. Труд бурлака тяжелый, явно, не женский, а оплата меньше. Но даже в двадцатые годы прошлого, то есть — будущего столетия, когда Советская власть провозгласила равенство, женщинам платили меньше, чем мужчинам.

— Иван Александрович, что мы все о скучном? — сказала вдруг Анна Николаевна. — Девушки мне говорили, что вы читаете прекрасные стихи. Не прочтете ли что-нибудь? Если хотите — то о любви. Читайте Леночке, а я просто постою, послушаю.

Неожиданно. Что бы этакое прочитать? Стихи о любви я Лене уже читал. Все остальное лезет из школьной программы. Если Блока? «Под насыпью, во рву некошеном, лежит и смотрит, как живая, в цветном платке, на косы брошенном, красивая и молодая».

Мрачновато, да и поезда здесь не ходят. Если Есенина? «Ты меня не любишь, не жалеешь, Разве я немного не красив?». Вроде, и ничего. Нет, там пойдет про чувственный оскал, а через строчку еще хуже «Расскажи мне, скольких ты ласкала? Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?» А про клен опавший? Нет, про это тоже не стоит. Не для ушей гимназистки про пьяного сторожа, приморозившего ногу. Ладно, была не была. Прочитаю Анну Ахматову.

— Слава тебе, безысходная боль!

Умер вчера сероглазый король.

Вечер осенний был душен и ал,

Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:

'Знаешь, с охоты его принесли,

Тело у старого дуба нашли.

Жаль королеву. Такой молодой!..

За ночь одну она стала седой'.

Трубку свою на камине нашел

И на работу ночную ушел.

Дочку мою я сейчас разбужу,

В серые глазки ее погляжу.

А за окном шелестят тополя:

«Нет на земле твоего короля…»

Аплодисментов я не дождался, но и тетя и племянница почти одновременно полезли в карман, за носовыми платочками. Отерев слезы, Анна Николаевна кивнула племяннице, показывая на набережную:

— Леночка, ступай-ка вперед. Мне нужно поговорить с Иваном Александровичем наедине.

— Ну тетя! — попыталась возмутиться Лена, но тетка была неумолима.

— Ступай-ступай… Не съем я твоего ухажера.

Моя будущая невеста немного надулась, но спорить с теткой не стала, а пошла вдоль набережной, демонстрируя спиной свое недовольство.

Я решил, что тетка сейчас начнет выговаривать мне за стихи, в которых имелся явный намек на женское прелюбодеяние, но Анна Николаевна заговорила о другом.

— Иван Александрович, как я понимаю — у вас вполне серьезные намерения в отношении Леночки?

Во как! Я еще даже и поухаживать не успел, а меня уже о намерениях спрашивают. Ответил честно.

— Серьезные. Правда, меня смущает, что Елене всего шестнадцать лет.

— Шестнадцать с половиной, — уточнила тетушка. Покачав головой, хмыкнула: — Вы знакомы меньше месяца, а у вас уже серьезные намерения. Не рановато?

— Рановато, — не стал я спорить. Пожав плечами, сказал: — Только, какая разница? Понимаю, иной раз бывает и так, что люди годами примериваются друг к другу, а бывает наоборот. Мне достаточно. А сколько, по вашему мнению, нужно для того, чтобы полюбить девушку и сделать ей предложение?

Тетушка тоже неопределенно пожала плечами, потом сказала:

— Наверное, вы правы. У всех все по-разному. Но мне другое непонятно.

— Что именно?

— Почему Леночке самой приходится делать первые шаги?

От изумления я даже остановился.

— В каком смысле — Леночке самой приходится делать первые шаги?

— В прямом. Понимаю — когда вы болели, девочка забеспокоилась и явилась в ваш дом. Но потом-то почему вы не пришли в гости? Явились бы, девочке не пришлось бы искать предлог для знакомства с родственниками. Где это видано, чтобы барышни сами кавалеров в дом приводили?

Вот те на! Ну, Наталья Никифоровна, консультант хренов!

— Я думал, что для прихождения… для прихода в гости нужен какой-то повод, персональное приглашение, — проблеял я.

— Да уж какой повод? — усмехнулась тетушка, став вполне симпатичной. — Мы, чай, не при Алексее Михайловиче живем, барышень по теремам не прячем. Коли придете –кто вас прогонит? И мне спокойнее, если вы на глазах будете. А если приглашение станете ждать — Лена за это время замуж успеет выйти.

— Нет уж, никому другому не отдам! — всполошился я. — Прямо сейчас к вам в гости и набьюсь. У меня вон, даже конфеты есть к чаю.

Я полез в карман, чтобы продемонстрировать свой подарок. Но снова конфуз. Не подумал, что у пальто карман более тесный, нежели у шинели и конфеты, сложенные в пакет, слиплись. Решив, что шоколадом смогут перекусить вороны и голуби, населявшие Соборную горку, собрался выбросить содержимое пакета, но был остановлен тетушкой.

— Куда это вы их? — перехватила она мою руку.

— Сейчас в лавку забегу, еще куплю, и побольше, — пообещал я.

— Ничего, эти тоже еще сгодятся, — заявила тетушка, отбирая пакет. — А в лавку вы сбегайте. Я даже подскажу, что Леночка марципан любит.

Анна Николаевна, я вас люблю!

[1] По данным археологических раскопок, Череповец возник еще раньше — в X-XI вв.

[2] Остался только один — Воскресенский собор. Троицкий собор был разобран на кирпичи в 1947 году.

[3] Позднее, по инициативе И. А. Милютина, в городе Череповце разобьют парк, получивший название «Соляной городок». Название связано с тем, что на том месте находились склады соли. Чтобы посадить деревья, почву пришлось поменять.

[4] Не все соблюдали установленные правила. Например — художник Василий Суриков не носил ни Анну, ни Владимира. Да и городской голова Иван Андреевич Милютин не всегда надевал орден святого Владимира, хотя и обязан был это делать.

[5] Да, уже не на ласты, а тонны, чтобы — 1 тонна с четвертью, а тоннами

Глава восьмая

Это не Сонечка Мармеладова

Плохо, если приходится трудиться в поте лица и бегать с высунутым языком, но еще хуже, если работы нет. А ее нет уже две недели, не меньше. Никто никого не убил, не ограбил. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Но даже плевого дела, для мирового судьи — кражонки рублей на сто, незначительных увечий, тоже нет.

Вся моя деятельность за последнее время свелась к «раскрытие самоубийства» реалиста Гришки Петрова, оказавшееся инсценировкой. Фрол Егорушкин со смехом рассказывал, как они отыскали «утопленника» в бане у одного из его дружков, вытащили и отвезли домой. Отец и мать, уже получившие известие о гибели сына, появлению отпрыска вначале обрадовались, потом, узнав детали, пришли в ярость и порешили его выпороть. Но так-как Петьке уже стукнуло шестнадцать, а лоб он здоровенный, то попросили городовых о содействии. Егорушкин со Смирновым с удовольствием подержали ревущего парня, а отец с матерью, с не меньшим удовольствием, его выпороли. Думаю, родители давно мечтали отодрать сына-балбеса, но сил не хватало справиться с орясиной. Зато теперь отвели душу.

Увы, дело «о самоубийстве» не заняло много времени, да и случилось давненько. А в остальном, как я уже говорил выше, скукота. Ничего удивительного. Конец октября, сырость, дороги раскисли, пароходы почти не ходят, а железной дороги, из-за которой преступность вырастет, пока тоже нет. Своих мазуриков мы наперечет знаем, они в Окружной тюрьме сидят, а те, кто на воле, пытаются обустроить новую жизнь. Ждем ноябрьской ярмарки, на которую съедутся не только честные продавцы и покупатели, но и криминальный люд.

В общем, сиди на попе ровно и радуйся. Изучай французский, уголовное право и потихонечку начинай подступать латыни, потому что высшее юридическое образование понадобится, а без языка древних римлян диплома не получить даже экстерном. А в той жизни латынь нам преподавали, но так, в цитатах.

Ну и еще одно занятие для себя отыскал. Нужно записывать все, что известно мне о старых (и не очень) методах раскрытия преступлений и учета преступников — бертильонаже там, дактилоскопии. Если бы в той жизни учился на юриста, наверняка бы знал все досконально. Теперь же приходится выуживать из памяти когда-то прочитанное, увиденное в кино и кое-как систематизировать. Пока не знаю, как сумею это использовать, но попробую.

На личном фронте никаких изменений. Анна Николаевна твердо сказала, чтобы в гости господин Чернавский приходил только по воскресеньям, а в иное время Леночке учиться нужно и не отвлекаться на кавалеров. И уж тем более — не лобызаться за занавеской, считая, что никто не увидит.

Слово-то какое — лобызались. И не было ничего такого. Подумаешь, успел разочек чмокнуть девушку в щечку и пару раз в губки. Какое там целование, если девушка целоваться не умеет? А тетушка, между прочем, могла бы и не подглядывать. И не расстраивать меня лишний раз, заявляя, что раньше следующего лета даже заикаться не стоит о предложении. Мол — пусть сначала Лена закончит гимназию. Понятное дело, что в рассуждениях тетушки есть рациональное зерно, но если помолвка летом, то, когда же свадьба? Сумеет ли отец Лены приехать в Череповец? Вряд ли. А уж я тем более вырваться в Белозерск не смогу. Туда ехать три дня, обратно три. Кто мне недельный отпуск даст?

Еще мне пришлось рассказать и Леночке, и Анне Николаевне причину, отчего я оставил университет. Хотя Лентовский и предлагал придерживаться правдоподобной версии — дескать, осознал, что математика не моя стихия, решил рассказать женщинам правду. Ту часть, о которой сам имел смутное представление. Дескать, все так сложилось, что едва-едва не ушел в революционную деятельность, но мудрые люди вовремя остановили. Подробностей, вы уж меня простите, рассказывать не могу, но сам, если в чем и виноват, так только в дружбе не с теми людьми, с которыми полагается водиться сыну вице-губернатора. Но друзей, пусть они и плохие, предавать все равно нельзя.

Кажется, прониклись обе и больше вопросов не задавали.

И с Натальей Никифоровной не все гладко. Нет, пока позволяет пожелать ей спокойной ночи, но заявила, что в ноябре или в декабре — от погоды будет зависеть, как подмерзнет земля — намерена съездить к родственникам в Устюжну и объявить, что собирается выходить замуж. Потом, мол, напишет Литтенбранту письмо и даст согласие на замужество.

Наверное, так оно и лучше. Спать с одной женщиной и любить другую можно, но до добра это не доведет. А с квартирой как-нибудь разберусь. Пока хозяйка отыщет покупателя, то да се, что-нибудь подвернется. Или тут останусь. Посмотрю, кто станет моим новым хозяином.

Зато порадовал казначей, отваливший мне, помимо жалованья в пятьдесят рублей, плюс десять квартирных и пять разъездных, целых триста рублей. Оказывается, за хорошую работу следователю положены наградные! Сто рублей за дело кузнеца Шадрунова и двести — за раскрытие убийства Двойнишникова.

Еще одна хорошая новость. Председатель Окружного суда Его Превосходительство сообщил мне в приватной беседе, что он отправил в Петербургскую судебную палату представление о моем повышении. Должность «следователя по особо важным делам» в штате нашего суда вакантна. Правда, здесь имеется проблема: для «важняка» (это мой термин, не Лентовского) требуется стаж работы не менее трех лет, а у меня и полгода нет. Правда, Николай Викентьевич считал, что моих заслуг достаточно, чтобы чиновники из Судебной палаты принесли его ходатайство на подпись министру.

Новость хорошая, но преждевременно губу раскатывать не стоит, а радоваться тому, что имеется в наличии. Например, что сумею прокормить семью даже без помощи родителей.

Триста рублей, и от прежних двух жалований кое-что осталось, да маменькины лобанчики лежат нетронутыми. Расходов-то у меня мало. Я-то хотел себе новый мундир пошить, башлык заказать, а тут приходит посылка из Новгорода. Матушка, как чувствовала, что требуется сыночку. Прибыл не только башлык, но еще один мундир и даже теплый шарф с тремя парами шерстяных носок. Впрочем, здесь и чувствовать не нужно, знает и так. Не всю жизнь она была вице-губернаторшей и действительной статской советницей. Когда-то и коллежской регистраторшей была. Нет, вру. Родители поженились, когда батюшка титулярного советника получил.

Зато теперь у меня имеется «подменка». На те мероприятия, что требуют выезда, осмотров трупов и прочего, стану задействовать старый мундир, а для свиданий с девушкой имеется новый. Спасибо матушке!

Забавно. Теперь даже мысленно называю родителей Ивана Чернавского матушка и батюшка. Видимо, врастаю в новую реальность. И о той жизни стараюсь не думать. Начнешь думать — только хуже будет.

Недавно все-таки решился — написал письмо родителям, обрисовал ситуацию. Мол, встретил девушку, гимназистка седьмого класса, родители, как заказывали — не богатые, но и не бедные, из потомственных дворян, отец занимает важный пост, в перспективе — статский советник. Хорошо бы в конверт фотографическую карточку вложить, но ее нет. Я-то свою уже Леночке подарил, а она тянет. Не исключено, что у нее попросту нет двух рублей, что берет господин Новиков в своем ателье. Денег девчонке предложить, что ли? А еще лучше — уговорить Леночку сфотографироваться вместе. Но это можно лишь тогда, когда она официально станет моей невестой.

Сходить что ли в полицейский участок, проверить — нет ли чего интересного? Сказано — сделано.

В полицейском участке, помимо пристава и двух городовых наличествует девушка, скромно сидевшая в уголке и мужчина купеческого обличья, вальяжно развалившийся на стуле для посетителей.

Девушка одета бедновато, но чистенько, а из всех украшений — здоровенный фингал под глазом. И что здесь такое? На родственников граждане не похожи. Хозяин и прислуга?

Чтобы не мешать, кивнул и тихонечко прошел за невысокий барьер, за которым восседал пристав.

Антон Евлампиевич наблюдал, как Фрол Егорушкин записывает показания купчины.

— Я с этой лахудрой о двух рублях договорился — дороговато, но ничего, а она у меня десятку стащила, — сообщил купец. — Деньги сполна заплатил, проснулся, а эта стерва в моем бумажнике шарит.

— Врет он все, — огрызнулась девица. — Пять рублей обещал, а дал только два. Я взяла свое. А сдачу потом бы отдала, через Анастасию Тихоновну.

Ну ни хрена себе! Я-то, человек наивный и доверчивый, полагал, что в Череповце нет проституток. Не потому, что горожане казались суровыми пуританами, а в силу малочисленности населения. Три тысячи — откуда бы проституткам-то взяться? А вот, поди ж ты. Еще любопытно — собиралась отдать деньги через Анастасию Тихоновну, хозяйку «Англетера». А мне-то гостиница показалась респектабельной. Впрочем, одно другому не мешает. Уж насколько была респектабельная гостиница «Россия» в советское время, но и там хватало своих путан и шлюх, калибром пониже.

Но пять рублей — не дороговато ли?

Проституция, насколько я помню, в Российской империи не запрещена, но должна находиться под контролем городского самоуправления. Городская управа должна озаботится и о медицинском контроле, и о порядке «работы» девушек с «низкой социальной ответственностью».

— Да я тебе, сучка, глаза выдавлю! — вскочил купец со своего стула и кинулся к девушке.

— На место! — рявкнул я, оказавшись между потерпевшим и его обидчицей.

Кажется, немного не рассчитал. От моего рыка не только купец присел, но и полицейские опешили. Надеюсь, девица лужу не напустила?

Чем хороша должность судебного следователя в царской России, так это тем, что он сам решает — брать ему дело или нет. Убийство, разбой или кража — тут не отбрешешься, а с мелочевкой, вроде этого случая, хозяин-барин. В данном случае, я вполне мог бы пожать плечами и сказать — сами, мол, разбирайтесь, полиция записали бы показания купца и проститутки, девушку отвели бы под конвоем городового в мировой суд, а тот бы влепил ей… Да, сколько бы девушке влепили? Сколько бы ей дали за кражу десяти рублей? Наверное, не больше недели. А если бы здесь действовали законы моей России, то пристав сейчас написал бы отказной материал, за незначительностью ущерба[1].

— Сядьте на свое место, — уже более мягко сказал купцу, помогая ему присесть на стул. Посмотрев на девушку, открывшую от изумления рот (лужи нет, молодец!) и спросил:

— А вы, заблудшее создание, как вас по имени…? Не собираетесь жалобу подавать?

— Ваше благородие, Стешке-то на что жалобиться? — подал голос Фрол. — Получила по мордасам, так за дело.

На листе бумаги, лежавшем перед помощником пристава, заполненном наполовину, красовалась здоровенная клякса. Не из-за моего ли окрика?

— За то, господин фельдфебель, что клиент причинил ей легкие телесные повреждения, — сообщил я, потом добавил: — К счастью, не повлекшие расстройства здоровья.

— А разве я могу жалобу подавать? — с удивлением поинтересовалась Стешка.

— Законы Российской империи защищают всех подданных. В данному случае вы понесете наказание за кражу, а ваш, скажем так, клиент, должен быть наказан за самосуд. Бить по лицу женщину — очень нехорошо.

— Э, господин хороший, не знаю, как вас звать-величать, — опять встал со своего места купец. — Какой-такой самосуд учинил? Где это вы женщину видите? Я ж говорю — десять рублей она у меня украла. С деньгами бы убежала, если бы не проснулся.

— Милейший, а почему вы мне сразу хамите? — вежливо спросил я. — Что это за тон такой? Вы в чинах разбираетесь? Не видите эмблемы ведомства? Напомнить, как следует обращаться к государственному служащему, состоящему в чине коллежского секретаря? — Купец порывался открыть рот, но я его осадил. — Еще хочу вам сказать — я сейчас обращаюсь не к вам, а к девушке. Настанет ваша очередь, дам и вам слово. А пока сядьте и помолчите.

Купец, упав на свое место, вытаращил глаза и часто-часто задышал. А я опять повернулся к девице.

— Так что надумали? Станете подавать жалобу или нет?

— А что толку-то, жалобу подавать? — хмыкнула девица. — Все вы тут одним миром мазаны.

— Почему это — что толку? — удивился я. — Я сейчас показания с вас сниму, а потом господин купец к мировому судье пойдет. А вот за то, что по вашему мнению, мы здесь одним миром мазаны — вы с клиентом к судье на пару и пойдете. Не нужно здесь Сонечку Мармеладову изображать.

— Сонечка Мармеладова под купцов не ложилась, — усмехнулась девушка.

Ишь ты, какая образованная! Достоевского читала. Вспомнилась одна девушка, которую безвинно осудили за убийство купца, но проявлять собственную начитанность не решился, не то место[2].

Купец, видимо, обиделся на меня за неуважение к своей персоне. Встав без разрешения, снова заговорил:

— Вот что, ваше благородие, — насмешливо заявил он. — Молоко у вас еще на губах не обсохло, чтобы меня — купца первой гильдии Кузьмина, да кавалера, к мировому судье вести. Я по Шексне и Волге зерно гоняю, и вас всех два раза куплю и три раза продам.

Дать что ли купчине в морду? Или Фрола попросить? Нет, нельзя.

— Антон Евлампиевич, — обратился я к приставу. — Будьте добры — определите господина Кузьмина в камеру. Пусть купец первой гильдии и кавалер до утра посидит, подумает о своем поведении. И языком лишнее не мелет. А там подумаем — по одной статье дело открывать стану, или по двум. Если купца обвинить в неуважении к государственным служащим, можно годика на два упечь.

Врал, разумеется, но купцу-то откуда знать?

Кузьминов попытался что-то возразить, но пристав уже давал отмашку подчиненным. Фрол Егорушкин, а вместе с ним еще один из городовых, чью фамилию я пока не узнал, дружненько подхватили кавалера под белы ручки и отвели в камеру. Кажется, полицейские тоже обиделись. Ишь, купит он нас и продаст.

— Ну что, Степанида, или как правильно — Стефания? Станете жалобу писать?

— Не дура я, чтобы жалобы писать, — сообщила девица. — Сергей Пантелеймонович из кутузки все равно выйдет, а что потом? Анастасия Тихоновна меня ни в жизнь больше в гостиницу не пустит.

Ах, да, еще и хозяйка гостиницы замешана.

— Антон Евлампиевич, — повернулся я к приставу. — А что в «Англатере» происходит? Притон?

— Да какой там притон, — замахал руками пристав. — Анастасия Тихоновна законы знает. Но кто запретит постояльцу девицу с собой в нумер привести?

И на самом-то деле — как запретить взрослому человеку проводить проститутку? Дело житейское. Но актик, согласно которого купец первой гильдии Кузьмин Осип Николаевич остается в полицейском участке до особого распоряжения судебного следователя, составил.

— Значит, Кузьминов пусть сидит, — решил я. — А с барышней что?

— Так что с ней? — усмехнулся пристав. — Из-за десяти рублей, битую девку к мировому судье вести?

— Из-за семи, — поправила его девица. — Три рубля честно отработала. Всю ночь трудилась.

— Тем более, из-за семи, — хмыкнул Ухтомский. — Вот за слова только…

— За слова глупые вы уж меня простите, — затараторила девка. — Что с меня взять, с дуры? А вам, господин следователь, скидочку сделаю, ежели пожелаете. За рубль соглашусь. Я бы вообще забесплатно с вами пошла, но нельзя. Ладно, за полтинник соглашусь.

Я крякнул от возмущения, а Ухтомский только захохотал.

— Вот, Иван Александрович, вы скидочку заработали! А Стешка скидочки никому не делает.

Махнув рукой — мол, шутники хреновы, покачал головой. Время обеденное, Наталья Никифоровна обещала мои любимые серые щи.

На службу возвращался в благодушном настроение, но его малость испортил служитель, встретивший на входе.

— Иван Александрович, к нам городской голова пожаловал. А Его Превосходительство велели — мол, как только господин Чернавский с обеда придет, пусть сразу же в его кабинет подымается.

— Петр Прокофьевич, благодарю, — кивнул я, сопровождая благодарность двугривенником. Вроде, и не за что ветерану денежку давать, но мне не жалко, а человеку приятно.

Поднявшись на второй этаж, оставил шинель и фуражку в «предбаннике», сам вошел к генералу.

— Здравия желаю, Ваше Превосходительство, — поприветствовал Председателя, а потом и Милютина, сидевшего рядом со своим зятем. — Иван Андреевич, добрый день.

— Садитесь, — указал мне Лентовский на стул, потом сразу же приступил к делу: — Иван Александрович, зачем вы арестовали купца Кузьмина? Или, — поправился начальник, — правильнее спросить — за что?

— А его покамест никто и не арестовывал, — пояснил я. — Господин Кузьмин задержан по подозрению в нанесении легких телесных повреждений, а заодно и высказанное им неуважение к власти. Но потерпевшая жалобу писать отказалась, поэтому решение по открытию уголовного дела пока не принято.

— Иван Александрович, — обратился ко мне хозяин нашего города. — Не поймите превратно, но у меня личная корысть. Кузьмин — мой деловой партнер. Мы с ним договорились подписать договор о покупке через его предприятие ста тысячи пудов пшеницы. В обед должны были встретиться, а мне сообщают — дескать, полиция арестовала по приказу судебного следователя. Еду к Абрютину, а тот мне — ничего не могу поделать. Да, мне уже доложили, что купец арестован, но коли он арестован следователем Чернавским, то лучше разговаривать с самим Чернавским. И арестован-то из-за какой-то ерунды. Не убил, не ограбил. Вот, приехал, чтобы лично узнать — что к чему.

— А вам рассказали, за что я задержал вашего делового партнера?

— В общих чертах, — осторожно сказал Милютин. — Дескать, какая-то ссора с проституткой, которая вытащила из его бумажника деньги.

Придется ввести городского голову в курс дела. Сделав значительный вид, начал рассказ:

— Да, произошла ссора. Я сейчас не беру во внимание — кто из них прав, а кто виноват. Со слов девицы — купец пообещал пять рублей, заплатил два. Со слов купца — он рассчитался сполна. Но если бы открыл уголовное дело, то доверял бы словам проститутки. Заметьте, Иван Андреевич — девушка не стала воровать все деньги господина Кузьмина, ограничившись десяткой. А с ее слов — даже сдачу хотела отдать. Наверняка в бумажнике лежало гораздо больше, нежели «красненькая», верно? А что делает наш купец?

— Да, а что он делает? — заинтересованно спросил Лентовский.

— А он, мало того, что избил девушку, так еще и потащил в полицию. Я бы не осудил Кузьмина, если бы он только ударил девку и выгнал ее. Или — застигнув ее на месте преступления, вызвал городового. Но дважды наказывать девицу легкого поведения из-за десяти рублей? Не перебор? И не мелковато ли для купца первой гильдии и кавалера? Кстати, какого ордена кавалер?

— Святого Станислава третьей степени, — отозвался Милютин.

Орден самой низшей степени, но для большинства чиновников и это предел мечтаний. Не разбрасывает государь-император награды.

— Понимаю, что в силу возраста не имею права кого-то жизни учить, — сообщил я, обведя взглядом Милютина и его зятя. — Все мы под богом ходим, все мы люди, все человеки. Любой мог оказаться на месте Кузьмина. Но честно скажу — если бы у меня проститутка десять рублей украла, я бы о том молчал, не позорился, в полицию бы ее не тащил. И не кричал бы в присутствии чинов полиции на судебного следователя — дескать, молоко на губах не обсохло, что он всех купит и перепродаст. Куда такое годится? Простите, Иван Андреевич, но серьезные люди, тем более, ваши деловые партнеры, должны вести себя более сдержанно. Впрочем, решать вам, не мне.

Иван Андреевич, опустив голову, оперся подбородком на рукоять трости и призадумался, а Лентовский спросил:

— И что вы решили делать с купцом?

— Да ничего не буду с ним делать, — пожал я плечами. — Самолюбие собственное тешить да открывать дело о неуважении к представителям власти нелепо, а долго держать человека в камере — глупо и жестоко. По моему разумению, пусть господин купец посидит до утра, подумает о своем поведении, а утречком его выпустят. Потом отдадим на поруки нашему городскому голове.

— Нет, Иван Александрович, — покачал головой Милютин. Поднимаясь с места, сказал: — Выпустить дурака нужно, но на поруки я его не возьму. И дел, пожалуй, иметь с ним не стану.

— А не слишком сурово? — заволновался я. — Все-таки, сто тысяч пудов зерна…

— Найдется у кого зерно покупать, — отмахнулся Иван Андреевич. Уже поворачиваясь к дверям, улыбнулся: — Знаете, господин следователь, что о вас наша полиция говорит?

— Сильно ругают? — забеспокоился я, вспоминая, как недобро смотрели на меня городовые, когда разбирались с убийством конокрада.

— Да как вам сказать… Исправник сказал как-то — дескать, хоть он и сынок вице-губернатора, но грязи и крови не боится, и что законник, и слишком настырный. Городовые его иной раз ругмя ругают, но любой за Чернавским в огонь и в воду пойдет.

[1] Не факт. Если бы купец заявил, что 10 рублей представляет для него значимую сумму, то дело бы возбудили.

[2] И это правильно, потому что Лев Толстой еще не написал роман «Воскресение» и про Катюшу Маслову никто, кроме главного героя, не знает.

Глава девятая

Находка на обочине

Из своей прежней жизни помню про «подснежники», к цветам отношения не имеющими. Так сотрудники полиции называют трупы, обнаруженные после таяния снега. Убили кого-то зимой, закопали в сугроб и забыли до весны. Бац, и «глухарь». А если находка случилась в начале ноября, когда снега нет? Осенник? Ладно, пусть будет «обнаружение мертвого тела».

Увы, от тела мало что осталось. Прошу прощения за тавтологию — только останки.

— С полгода пролежало, если не больше, — сообщил доктор, осмотрев труп. — Потом попытаюсь сказать точнее, но не уверен.

— Навскидку, без подробного осмотра, можете что-то сказать? — спросил я, стараясь сохранять самообладание.

Как тут его сохранить? Даже полицейские, прошедшие службу в армии, а то и войну, вроде пристава и Егорушкина, слегка взбледнули лицом. А то, что тело пролежало не меньше полугода, я и сам понял. Сквозь пальцы пробилась травка, пусть пожухлая по осеннему времени, от кожи и мяса почти ничего не осталось — что-то звери погрызли, птицы склевали, что-то само собой разложилось.

Пока Федышинский пытался хоть что-нибудь разобрать, дал команду городовым:

— Пройдитесь вокруг, вдруг чего и найдете. — Посмотрев на стоявших поодаль мужиков, кивнул в их сторону. — И народ припашите. Нечего им без дела таращиться.

Полицейские уже начали привыкать к моим словечкам, поэтому отправились «припахивать» местное население, чтобы оно тоже прошлось, попинало лаптями и сапогами кусты и прихваченную морозцем траву.

Надежда, что за полгода сохранилась какая-то улика, весьма глупая. А вдруг? Отыщут, скажем, в соседнем кусту паспорт жертвы (ага, как же!) или под лопухом притаилась приметная вещь — часы или портсигар с гравировкой, позволившие идентифицировать труп. В моем любимом сериале об инспекторе Барноби, после обнаружения трупа, территорию, прилегающую к месту убийства, прочесывали граблями тамошние полисмены, в ярких желтых куртках и красивых головных уборах. Правда, не упомню, чтобы что-нибудь да отыскалось. Нет, однажды нашли обрывок старой фотографии, с помощью которой и раскрутили дело.

У нас же ситуация хуже. Климат не тот, чтобы что-то бумажное могло долго пролежать поверх земли. А вещи… Судя по истлевшим лохмотьям, по которым едва можно угадать кальсоны и нательную рубаху, тело раздето до нижнего белья. Убит и ограблен? Или раздели-разули уже после смерти, случайные мародеры? Да те же крестьяне из Ботова. Нашли мертвеца, чего добру пропадать? Вещи, если добротные, можно от крови отстирать со щелоком, потом продать. Про сапоги и содержимое карманов вообще молчу. Сельские мародеры, скорее всего, прикопали бы тело, убийцы-грабители спешили. Вон, даже веточками не прикрыли.

Вообще-то странно, что труп не обнаружили раньше. Не люди не наткнулись, ни собаки. Но и так бывает. Все ходят, не обращают внимания. Мальчишка углядел что-то странное недалеко от дороги и пошел посмотреть. Посмотрел, испугался и сразу же побежал к отцу, а тот к старосте. Староста, соответственно, отправил гонца властям. И вот, власти, то есть ваш покорный слуга, а с ним еще и пристав Ухтомский, да двое городовых здесь, в десяти верстах от Череповца, недалеко от деревни Ботово. Ах да, про отставного статского советника Федышинского чуть не забыл. А он сейчас главное лицо. Вот, легок на помине.

— Могу пока сказать только одно — смерть насильственная. Убили его сзади, на черепе наличествует вмятина, — сообщил доктор.

Значит, все-таки убийство. Ну, Михаил Терентьевич, да что бы тебя! Нет бы сказать — смерть наступила в результате острого пищевого отравления. Дескать, зашел будущий покойник в кустики, насобирал грибов, слопал их сырыми, тут же и умер. Еще вариант — залез на березу, спрыгнул и убился насмерть. А тут, видите ли, вмятина на затылке. Где она, вмятина-то? Если бы доктор не подсказал, не заметил бы.

И мы ехали десять верст по холодному ветерку. Блин, какое расследование? Дома надо сидеть и пить чай с вареньем. В общем — на хрен и эту дорогу, и этот труп, все равно больше ничего не найдем, возвращаться нужно. Мальчишку, наткнувшегося на покойника, мы уже опросили, а больше с него и взять нечего. Не прокатит, что первый подозреваемый именно тот, кто обнаружил тело.

— Антон Евлампиевич, дайте крестьянам задание — пусть осторожно берут останки и везут к нам, в покойницкую,

— Уже исполнено, — радостно заявил пристав, которому тоже не хотелось мерзнуть. — Фельдфебель Егорушкин озаботился.

Вот это и хорошо. Нехай Фрол постажируется на пристава.

Телега, в которую запряжена унылая лошадь, очень унылый мужик, которого староста отрядил отвезти покойника в город. Должно бы возникнуть чувство неловкости, но даже близко нет. Подданные империи обязаны оказывать содействие правоохранительным органам.

Я пока составлю судебно-медицинский Акт. Вот, елки-палки, пальцы-то уже зябнут, а в перчатках орудовать перьевой ручкой неудобно. Ладно, что чернила не замерзли.

— Ну, пейзане, дружненько взяли, подняли, и понесли! — командовал Фрол. — Ручонки потом помоете, чего боитесь? Давай-давай, шевелите окорочками. Иначе вам покойника оставлю, придется могилу копать, да чтобы поглубже. Укладывайте осторожненько, не дрова сваливаете! Пейзане, что б вас так и разэтак. Развалится, собирать заставлю.

— Пейзане, мать твою, — фыркнул Антон Евлампиевич и искоса посмотрел на меня. Можно подумать, что это я сказал. Ну, запустил словечко «пейзанин» в обиход, а городовым оно отчего-то понравилось. Словечко не анахронизм, а вполне себе современное, пусть и импортное и всего-то означает сельского жителя. Шевелите окорочками — это тоже мое? Пожалуй, что да, но не помню, когда я так говорил.

— Фрол — молодец, — шепотом, чтобы никто не услышал, сказал я приставу, а тот кивнул.

Егорушкин и на самом деле отдает правильные команды и от своего имени, а не талдычит — дескать, начальство приказало.

Крестьяне, тихонечко матерясь, принялись отдирать тело от мерзлой земли и перетаскивать на телегу. Когда останки были уже уложены на солому, наш доктор вдруг встрепенулся и хмыкнул:

— Сразу-то не приметил. — Без всякого почтения к мертвому телу Михаил Терентьевич взял левую руку трупа в свою правую и сказал: — Отсутствует указательный палец.

— Он изначально отсутствовал или отрезали? — поинтересовался я.

— Хрен его знает, — ответствовал доктор. По правде-то говоря, бывший военный лекарь употребил другое слово, но я сделал вид, что не заметил. — На месте посмотрю, может и выясню. О, подождите-ка, подождите.

Доктор обогнул телегу, зашел с другой стороны, ухватил покойника за правую руку.

— На правой безымянного нет, — сообщил доктор. — Вот теперь точно скажу — оба пальчика отрезали. Скорее всего, вначале ножом пилили, а потом косточки обломали. Видите — скол неровный?

Ага, щаз пойду смотреть. Верю на слово.

— Пальцы станем искать? — поинтересовался пристав.

Шутник, Антон Евлампиевич. Если бы пальчики — вернее, косточки, валялись поблизости, то отыскали. Собака какая-нибудь ухватила и утащила.

Обратно возвращаться веселее, да и ветер стих. И башлык, присланный матушкой, грел и голову, и спину.

— Глухарь, Иван Александрович? — спросил пристав.

Уже не знаю — не то я занес этот термин, не то он существовал изначально. Кивнул.

— А что там за песню-то вы напеваете?

— Песню? — удивился я. Надо же, сам не заметил. Или заметил, но решил, что никто не слышит.

— Что-то там про глухарей на токовище, — сказал Антон Евлампиевич.

Ишь, какие у меня ассоциации. Ладно, щас спою. Только тихонько, чтобы другие не слышали. Все хоть не так скучно ехать. И приставу, который правит лошадью, развлекуха.

— Глухари на токовище бьются грудью до крови,

Не на шутку расходились быть бы живу…

Вот так и мы когда-то жили от зари и до зари

И влюблялись и любили, мчались годы с той поры…

— Хорошая песня, — с уважением сказал пристав, когда я допел до конца. — И поете вы хорошо. Если бы под гитару — совсем здорово.

Надо же, приставу понравилась песня Розенбаума. Надеюсь, не нарушаю авторское право? На гитаре чуть-чуть умею играть. Ленка меня учила, потом бросила.

Глухарь, значит. Не на току бьется с соперником, а в телеге лежит. Не просто глухарь, а нажористый. Труп пролежал с полгода, может и дольше. Знаем только, благодаря остаткам от нижнего белья, что это мужчина. Кто таков, возраст? Неизвестно. Откуда взялся — тоже неизвестно. Из Череповца ли, может, откуда-то из другого места? Он мог быть и мещанином, и крестьянином. Через Ботово идет дорога из Санкт-Петербурга на Вологду, деревень много. Не исключен вариант, что покойник, пока был живым, ехал из Питера. Теоретически, он мог и не заезжать в Череповец. Зацепки у нас есть? Зацепок нет. Пальчики отрезанные? Тут и козе понятно, что преступник (или преступники?) не могли снять колечки, пришлось отрезать пальцы. Безымянный палец на правой руке у нас для чего? Ну да, чтобы обручальное колечко носить. А указательный на левой руке? Есть какой-то принцип, правила, согласно которым мужчины таскают на руках кольца? Сам отродясь не носил никаких колец, разве что обручальное собирался напялить, так это другое.

Подведем некоторые итоги. Имеется труп, возрастом (м-да, смешно, возраст трупа) пролежавший не менее полугода, биологический возраст на момент смерти нам неизвестен. Смерть насильственная, однозначно.

Мужчина, у которого отсутствуют два пальца. Если убийца снял кольца, значит, они представляли ценность. Люминий со стекляшками никто бы не стал снимать. Да и нет пока в Российской империи алюминия. У податного сословия обручальное кольцо могло быть выковано из медного пятака. Разумеется, мог быть богатый крестьянин, торговец, скопивший на золотое обручальное кольцо. Но колечек-то два. Значит, не крестьянин, не мещанин. Возможно купец, возможно чиновник или дворянин. Немного. Если господин Федышинский сумет определить возраст — еще один штрих к портрету убиенного. И станем искать.

В Череповец вернулись в потемках, замерзшие и усталые. Отправив Фрола определять труп в покойницкую — пусть стажируется, не все время по бабам бегать, поплелся на квартиру.

— Баню, Иван Александрович? — встретила меня в прихожей Наталья Никифоровна. — Недавно топила, весь пар остался.

— Ага, — кивнул я, стаскивая шинель и снимая сапоги.

Ох ты, а как дома-то хорошо. Тепло. В баню — еще лучше. Отогреюсь. И еще что-нибудь в пасть закинуть. Но вначале сниму «подменку» и вынесу в сени вместе с шинелью. Пусть проветриваются.

— Быстренько руки мой, садись за стол, я тебе пару пирожков скормлю, — командовала квартирная хозяйка. — В баньке помоешься, потом и поедим как следует.

— Угу, давай пирожки, — обрадовался я, отправляясь к рукомойнику.— Только не пару, а штучки три. Иначе от истощения помру. Или тебя сожру.

— Сожрет он, — усмехнулась хозяйка, выставляя на стол пирожки и стакан чая. Быстренько чмокнув меня в макушку, хмыкнула. — Если сожрешь, костями подавишься.

Скромничает моя хозяйка, которая, заодно и любовница. Никак она не костлявая, а вполне аппетитная. Денька на два ее точно хватит, а если в супчике варить — так и того дольше.

Сотворив над собой усилие — не заглотить пирожки сразу, не жуя, откусывал по кусочку, запивал чаем и одновременно размышлял — отчего не дает покоя указательный палец? Если он указательный, так значит, им положено во что-то тыкать, указывать или демонстрировать публике. Это на правой, а на левой? Что можно продемонстрировать кольцом на указательном пальце левой руки?

И что-то такое, этакое, вроде перстня, я видел. У кого же? Не так и много дворян я встречал за последнее время. Лентовский? Нет, перстня не помню. Милютин, насколько знаю, имеет Владимира 4 степени, а личным дворянам герб не положен. Кто в Окружном суде носит печатки? Никого нет. Полиция? Абрютин из потомственных дворян, но его род, скорее всего, дворянство получил недавно. Может, на заседании Благотворительного комитета? Предводитель уездного дворянства? Нет, тоже без печатки.

Доедая третий пирожок, едва не подавился. Баран я, по-другому не скажешь! Я же видел перстень не у кого-то, а на указательном пальце своего собственного отца — действительно статского советника Чернавского. Перстень золотой, покрытый эмалью, с изображением нашего родового герба.

И что там у нас, на гербе? Серебряный геральдический щит, в котором изображен лазоревый меч, острием вверх, между клинком золотые крылья. Описание помню, но что оно означает — не знаю. Серебро должно быть невинностью, золото — либо власть либо богатство, а лазурь? Не знаю, но можно в справочнике посмотреть. Как-нибудь потом.

Стало быть, на безымянном пальце покойного была золотая печатка, возможно, что и с гербом. Круг поиска, хоть и ненамного, но сузился.

— Иван Александрович, Ваня, — пихнула меня хозяйка. — Думать потом станешь, баня остынет.

Ухватив теплый халат, оставшийся от покойного мужа Натальи — не возвращаться же после парной в одной жилетке? Помчался в баню.

В предбаннике холодновато, но это пока, зато в самой бане красота. Жарко! Решив, что стоит немного погреться, пока не париться, полез на полку. Уже улегся, но услышал скрип открываемой двери. Что за черт? Я никого не жду.

Вооружившись увесистым деревянным ковшиком, открыл дверь в предбанник. А там…

— Давно мечтала вместе с тобой в баню сходить, — сообщила хозяйка, стаскивая через голову нижнюю рубаху.

О-о!

Какая там «Русская Венера» Кустодиева? Гораздо красивее.

Пытаясь сохранить остатки самообладания и не наброситься, хрипловато спросил:

— А соседи не увидят?

— Не увидят, здесь забор. А хоть и увидят, что тут такого? Постоялец белье забыл, относила. Ты ведь и вправду его забыл.

Вишь, как она все просчитала. И чего раньше не приходила?

— В бане, Ванюша, мыться положено, — усмехнулась Наталья, поворачивая меня спиной к себе и отвешивая звонкий шлепок по моей заднице. — Давай-давай, в баню иди, на полок забирайся, я тебя парить стану. Веничком, как положено. Одному-то париться несподручно. А потом ты меня попаришь. Я, хотя и столбовая дворянка, в деревне выросла, а там без бани нельзя.

Я послушно пошел внутрь, но не выдержав, принялся целовать хозяйку. Наталья отстранилась.

— Иван Александрович, я же тебе сказала — париться станем. Вижу, что у тебя все взыграло, мне приятно, врать не стану, сама уже вся… Ничего, перетерпишь. Видишь, я же терплю?

Я что-то промычал в ответ, снова распустил руки.

— Иван! Я же предупреждала.

— Ииии! Уууу!

Думаете, это Наталья завизжала? Как бы не так. Это я сам заверещал. И кто бы из мужиков не заверещал, если ему, да на самое сокровенное место, уже готовое к действию, не вылили ковш холодной воды?

Отверещавшись и кое-как придя в сознание, сказал:

— Зараза ты Наташка, хотя Натальей Никифоровной прикидываешься. Спасибо, что не кипятком окатила.

Наталья Никифоровна, смахивая волосы со лба, засмеялась.

— Кипятком, Ванечка, никак нельзя, — рассудительно сказала хозяйка. — Твое мужское достоинство еще Леночке пригодится, когда она твоей женой станет. Ну, и мне немножечко. До тех пор, пока слово Петру Генриховичу не дам. Лезь на полок, иначе веником отлуплю, и месту твоему важному достанется… Попаримся, поужинаем, а там уж и… Ну, ты понял.

Забираясь на полок, решил, что отомщу Наталье Никифоровне за издевательство. И месть откладывать надолго не стану. Завтра у нас воскресение? На службу не нужно, а заутреню я просплю. Имею право. Устал за сегодняшний день, намерзся, никто не осудит. Но торжественно заявляю, что Наталья Никифоровна тоже проспит!

Глава десятая

Семья Бравлиных

Не сдержал я своего обещания отомстить Наталье, хотя честно старался всю ночь (ладно, полночи), а женщина, мало того, что сама не проспала, так и меня подняла с постели.

— Вставай, лежебока, — безапелляционно заявила хозяйка, скидывая с меня одеяло. — Умывайся и ступай на заутреню.

— Сейчас, только пару минуток посплю, — попытался использовать старый метод, к которому прибегал в далеком детстве. Но Наталья Никифоровна, как и моя мама в те времена, на уловку не повелась.

Квартирная хозяйка окончательно стащила одеяло, оставив меня… в общем, без ничего. Холодно же!

Сегодня ночью Наталья нарушила правило не оставлять любовника в собственной постели, потому что ночные забавы — это одно, просыпаться же следует только с законным мужем. Поэтому, обычно меня депортировала в мою комнату. Впрочем, я особо не возражал. Здешние кровати очень узкие и спать вдвоем неудобно.

Сегодня мы отключились одновременно, да так, что Наталья забыла о своих принципах, а я о том, что и кровать слишком тесная и, что надо бы нижнее белье натянуть. Зачем, если рядом с хозяйкой и так жарко?

— Вчера от Анны Николаевны несколько раз приходили, — сообщила Наталья Никифоровна. — Георгий Николаевич с супругой приехал, поэтому она приглашает тебя на обед.

Спросонок не понял — кто такая Анна Николаевна и почему должен идти на обед из-за какого-то Георгия Николаевича? Ну, если приглашает, схожу.

— Обед-то не в шесть утра, — пробормотал я, попытавшись свернуться в клубочек. — Как высплюсь, так и схожу.

— Иван Александрович, — потрясла меня за плечо хозяйка. — На обед вы приглашены к трем часам пополудни, зато на службе будут оба родителя Елены. Не понимаете? Что они скажут о будущем зяте?

Е-мое. Теперь до меня дошло, что приехали мои будущие родственники из Белозерска. Пришлось вставать, споласкивать морду, бриться. Конечно порезался, к счастью, не глубоко и не на самом заметном месте. Но все равно пришлось приложить кусочек газетки. Ладно, пока до Воскресенского собора дойду, кровь подсохнет и бумажку можно содрать.

Наверное, стоило сегодня все-таки проспать службу, потому что прихожанином в это утро я был никаким. Вместо того, чтобы чинно стоять, внимая молитвам, проникнуться торжественностью момента, два часа пялился на Леночку, дурацкими улыбочками отвлекая девушку от службы.

Она тоже, время от времени стреляла в меня карими глазками, улыбалась, за что, в конечном итоге получила нагоняй от своих спутников — моложавой женщины и бородатого мужчины сурового вида в шинели с петлицами статского советника.

Стало быть, это и есть мои будущие тесть с тещей? Отрадно, что ни тот, ни другой не напоминали маму и папу той Ленки, которая осталась в прошлом. Чисто внешне, да, сходство огромное, но здешний Георгий Николаевич никак не походил на затюканного подкаблучника, которым был мой тесть, а Ксения Глебовна не выглядела мымрой со слащавой улыбкой и глазами немецкого снайпера.

Служба закончилась, мы потихоньку начали покидать храм.

Уже за оградой, надев фуражку, подошел к Леночке, стоявшей в окружении родственников.

— Здравия желаю, — поприветствовал я всю группу, поймал взгляд Леночки, улыбнулся и перевел взор на Анну Николаевну, ожидая от нее каких-то действий. А тетушка — умница, сразу же включилась в процесс.

— Георгий, Ксения, хочу вам представить поклонника вашей дочери, — сообщила Анна Николаевна. — Иван Александрович Чернавский, судебный следователь и коллежский секретарь.

В принципе, чин можно не называть — обозначен на петлицах.

Я поклонился вначале маме Елены, потом ее папе.

— Иван Александрович, — продолжала тетушка, — это, как вы догадываетесь, родители Елены — Георгий Николаевич и Ксения Глебовна.

— Очень рад нашему знакомству, — произнес я, опять склонив голову.

— Мы тоже рады, — сказала матушка Лены, протягивая мне руку для поцелуя.

Ох ты, а как правильно даме руку-то целовать? Надо было вначале на Наталье потренироваться. Как смог, так и поцеловал, тем более, что прикасаться губами пришлось не к самой руке, а к лайковой коже.

Теперь предстоит дождаться, пока батюшка не подаст мне руку. Ему руку целовать не стоит, обойдется.

Фух. Все. Китайские церемонии закончены. Теперь могу немного проводить семейство, и с чистой совестью отправлюсь на завтрак.

Мы пошли так: впереди Леночка, следом за ней мы с Георгием Николаевичем, потом Анна Николаевна и Ксения Глебовна.

— Я слышал, что вы вчера поздно вернулись домой, — сказал Георгий Николаевич не очень громко, но так, чтобы слышали все женщины. — Моя сестра три раза посылала своего человека, а хозяйка трижды говорила, что квартиранта еще нет. Пришлось приглашать вас заочно, через хозяйку.

— Увы, задержали дела, — ответил я.

— А что за дела? — слегка насмешливо поинтересовался статский советник. — Играли в картишки с сослуживцами? Вижу, с утра побрились не очень-то аккуратно. Неужели провели за картами целую ночь?

Такой наезд со стороны будущего тестя мне не нравится. Я что, должен оправдываться? Ну нет.

— Что вы, Георгий Николаевич, какие карты? — деланно изумился я. — Мы с сослуживцами всю ночь резались в пристенок.

— В пристенок?

От удивления начальник Белозерской казенной палаты даже остановился.

— А вы не слышали? — хмыкнул я. — Весьма простая игра. Если хотите — и вас могу научить. Берешь монетку, бросаешь ее о стенку, ждешь, пока она не отлетит и не упадет на землю. Затем второй игрок бросает свою монетку. Когда его денежка коснется земли — или пола, он раздвигает пальцы, — я наглядно изобразил, как положено раздвигать пальцы, — ставит большой палец на свою монету, а любым другим пальцем этой же руки ему следует дотянуться до моей монеты. Дотянулся — забирает мою монету, если нет, то я беру его денежку. К сожалению, вчера был не мой день, вернее — не моя ночь. Просадил целых двадцать копеек! Обещаю, что в самое ближайшее время отыграюсь, научусь раздвигать пальцы пошире и тогда мне обеспечена дополнительная прибавка к жалованью.

Я увидел, как спина Леночки слегка затряслась от смеха, а Анна Николаевна, чутко прислушивающаяся к разговору, сделала шаг вперед и взяла меня под руку.

— Иван Александрович, — усмехнулась тетушка. — У моего брата, в отличие от меня, скверное чувство юмора. Он сейчас примет за чистую монету ваш рассказ об этой игре. А ты, Георгий, должен помнить, что вчера неподалеку от нашего города был обнаружен труп.

Уже не удивлен, что новости криминального характера становятся известны в Череповце за считанные часы, если не минуты. Сарафанное радио действует быстрее Интернета.

— Да, ты рассказывала, — кивнул Бравлин-старший. — Но при чем здесь господин Чернавский?

— Георгий, я же тебе говорила, что Иван Александрович служит судебным следователем, — вздохнула Анна Николаевна, удивляясь непонятливости братца.

— Я помню, — нетерпеливо сказал Георгий Николаевич. — Опять-таки, причем здесь следователь? Покойники — забота полиции. Я хорошо знаком с коллегой Ивана Александровича — титулярным советником Полозовым, судебным следователем по Белозерскому уезду, тот никогда не покидает своего кабинета. Задача судебного следователя — произвести допросы и собрать материалы для представления в суд, а не кататься туда-сюда, чтобы поглазеть на трупы.

Ишь, папаша у Ленки еще и тестем моим не стал, а уже учит жизни и работе. И хорош в Белозерске судебный следователь, который не выезжает на место происшествия!

С Полозовым я не знаком, но, как-никак, мы с ним коллеги. Высказал свое мнение уклончиво:

— Как я полагаю, у титулярного советника Полозова имеется большой опыт в расследовании преступлений, поэтому он может себе позволить сидеть в кабинете. У меня же такого опыта пока нет, поэтому приходится выезжать на место происшествия.

— Я думаю, вам необходимо приехать в Белозерск, чтобы поучиться у знающего человека, — произнес Георгий Николаевич менторским тоном. — Я поговорю с Полозовым, он обязательно даст вам нужные рекомендации и наставления.

Мне стало и смешно и немного грустно. Я вообще не помню, чтобы в Белозерском уезде в последнее время произошли какие-то громкие преступления. Пьяные драки, одно бытовое убийство, да одна кража.

— Когда появится свободное время, обязательно приеду в Белозерск и познакомлюсь с господином Полозовым.

Я уже не раз думал о сходствах-различиях между родителями той Елены и этой. Боялся, что здешняя теща окажется похожей на ту. Ан, нет. Более напоминает тещу, из-за которой я попал в ДТП, будущий тесть.

Моя тёща из того прошлого, что еще не настало, в первые два года нашей совместной жизни с Ленкой, любила инспектировать нашу квартиру и проверять холодильник, постельное белье. Причем, излюбленное время «инспекций» — семь утра в воскресенье.

Мы, поначалу, удивлялись — как это Оксана Борисовна беспрепятственно входит в квартиру? Но все тайное становится явным. Выяснилось, что однажды, когда мы с Леной приезжали в гости (век бы не ездил), теща вытащила ключи из сумочки дочери и заказала дубликаты.

Ладно, я человек железный, а вот Ленка не выдержала и высказала мамочке все, что думала, а заодно и ключи отобрала, хотя теща и верещала, что матери нужно знать, чем живет дочь.

Оксана Борисовна жутко обиделась, перестала звонить. Ленка плакала, но не просила прощения, а я тайком крестился, надеясь, что «мама» о нас забудет. Ага, как же. Обиды у тёщи хватило на неделю. Явилась, словно ничего и не было.

К счастью, помимо дочери, у Оксаны Борисовны имеется вечно больной сынок по имени Вадик. То у него насморк, то одышка, а то сердце прихватит. В поликлиниках и платных медцентрах его знали в лицо. Парень старше меня года на два, закончил вуз, получил диплом инженера-электрика, а трудового стажа у него месяца два. Нигде не задерживался больше недели. То на объекте проводка старая торчит — нарушение техники безопасности, а никто не озаботится заменить; то коллеги слишком сильно выражаются, а у него нервы; то сквозняки, а у него слабое здоровье; а то — ужас какой, его не хотят сразу ставить в начальники, а требуют, чтобы в простых электромонтерах походил.

Оксана Борисовна холила и лелеяла сыночка от всей глубины материнской души. Брала его в супружескую постель до десяти лет, класса до девятого водила в школу, потом встречала. Работать, естественно, она не могла — кто станет присматривать за ребенком?

Моя жена, хотя и младше брата, росла сама по себе. Половину своей жизни провела у бабушки, даже училась в деревне. Зато и выросла самостоятельной и с юности начала зарабатывать копеечку в семью, обеспечивая потребности Вадика. А то, что в двадцать лет дочка вдруг ушла жить к незнакомому парню, ее мама восприняла как предательство. Как же семья? А брат? Зато у Оксаны Борисовны проснулись родительские чувства к дочери, и она решила, что теперь-то должна заняться воспитательной работой, а заодно отжать что-то полезное для сыночка. Мальчику трудно в этом мире, ему помогать надо. И не советом, типа — пусть зарабатывает, а денежкой.

Всего и отвлекся на пару минут воспоминаний, а в наш разговор снова вмешалась тетушка.

— Георгий, Иван Александрович сам знает, что ему делать. Кстати, недавно его наградили денежной премией за два успешных дела.

Нет, определенно в этом городе не я работаю следователем. И Наталья все обо мне знает, и тетушка Лены.

— М-да? — с сомнением переспросил Бравлин, искоса поглядывая на меня.

Что-то мне расхотелось обедать с будущими родственниками. Просить руку и сердце кареглазой? Ну его нафиг. Проще мне Леночку украсть и обвенчаться без разрешения родителей.

— Георгий Николаевич, если я вам настолько не нравлюсь —прямо так и скажите, не ходите вокруг да около, — предложил я, заранее приготовившись психануть и уйти.

Тут из-за моей спины вышла и будущая теща. Ухватив мужа под руку, увлекла вперед:

— Георгий, давай не будем вести подобные разговоры на публике. Поговорите с Иваном Александровичем позже.

С другой стороны статского советника подхватила сестра.

И на самом деле — мы двигались по Воскресенскому проспекту, по которому шел и прочий люд, возвращающийся из храма. Кое-кто из горожан замедлял ход, старательно настраивая уши, чтобы услышать что-то любопытное.

Старшее поколение вырвалось вперед, а я, не без удовольствия оказался рядом с Леночкой. Подумал — а прилично ли предложить барышне руку? Но предложил, а Елена не стала отказываться.

Посмотрев — как далеко ушли родственники, кареглазка сказала:

— Ваня, не обращай внимания на папеньку. Он, как приехал, сразу же стал орать — какой жених? Какое замужество? Тебе еще в куклы играть! Смешно.

Немножечко отлегло от сердца. Скорее всего, дело не лично во мне, а в том, что Бравлину попросту не нравится потенциальный муж его дочери, что уведет девочку из-под крыла отца. В общем-то, нормальная отцовская ревность.

— Папенька как-то рассердился, что Митька Сазонов — сын нашего соседа, подарил мне цветочек.

— Что⁈

Где этот Митька Сазонов? Сейчас сбегаю, голову оторву, а труп спишу на… Ну, на что-нибудь да спишу. Несчастный случай на производстве. Шел-шел, сунул голову под колесо поезда. Что, паровозы не ходят? Фигня, пригоним.

— Ваня, — засмеялась Леночка. — Мне тогда одиннадцать лет было, а Митька сейчас учится в юнкерском училище.

Ладно, пусть заканчивает, становится подпоручиком, или, кем его выпустят? Неважно. Дождусь производства соперника в офицеры, тогда и оторву голову.

Дойдя до Казначейской улицы, мы разошлись. Семейству Бравлиных — на Дворянскую, а на мне на Покровскую. Перед расставанием матушка Елены напомнила:

— Иван Александрович, ждем вас в три часа.

Как всегда, Наталья Никифоровна уже была дома, успела поставить самовар, а теперь пекла блины. Для меня вообще загадка — как можно печь блины в русской печке? Это же невозможно! А Наталья умудряется.

Я отправился в свою комнату, чтобы навести в ней порядок. Пока возился, завтрак уже стоял на столе.

— Как вам встреча с родителями? — поинтересовалась хозяйка, поставив передо мной тарелку со стопкой блинов и пододвинула мисочку со сметаной.

— Так себе, — буркнул я, ухватывая первый блин. — Не понравился я ему. Признаюсь — он мне тоже.

— Не переживай, Иван Александрович, — утешила меня Наталья. — У меня три сестры, ни разу не было, чтобы жених с первого раза нашему батюшке понравился. Потом, после свадьбы, через полгода, через годик… Увидит, что ты Леночку любишь, заботишься, тогда и оттает.

Умяв внушительную стопку блинов, выпив чашки три чая с малиновым вареньем, почувствовал, что жизнь прекрасна и удивительна, а мой будущий тесть, скорее всего, не зануда и резонер, просто нормальный дядька, беспокоящийся за свою дочь.

Растишь тут, растишь девчонку, а неизвестно, для кого вырастил. Вот, будет у нас с Леночкой доченька, плохому человеку ни за что не отдам! Эх, только станет ли спрашивать?

Обед у Анны Николаевны был неплох, но заметно, что стряпала кухарка. Права была Наталья Никифоровна, когда говорила, что никакая прислуга не заменит хозяйскую руку. Тем более на кухне.

Отец Елены, в мундире с петлицами статского советника и приличествующими этому чину орденами — Анной на шее и серебряной звездой на груди[1], выглядел очень импозантно. А борода делала его похожим на какого-то крупного политического деятеля Российской империи. Впрочем, из-за бород все деятели похожи друг на друга.

За обедом Георгий Николаевич молчал, буравил меня взглядом, зато матушка Лены, наперегонки с тетушкой, задавали вопросы.

— Иван Александрович, вы собираетесь завершать образование? — поинтересовалась матушка.

К этому вопросу я был готов, потому что обсуждал его в переписке с родителями.

— Если делать карьеру в уезде, даже в губернии, высшее образование не обязательно. В генералы не выйду, но надворного советника, а то и коллежского, получу. Если учитывать перспективы — диплом о высшем образовании не помешает. К тому же, что для меня очень важно, завершить университетский курс необходимо, потому что терпеть не могу оставлять что-то незавершенным.

В моем времени бы сказали — «закрыть гештальт».

— Как вы собираетесь совместить учебу в университете со службой, с семейной жизнь?

— Я наводил справки, совместить возможно. (Вру, справки наводил отец). Планирую завершить образование экстерном. Если бы учился на физмате, то проблем бы не было никаких. Но я собираюсь подать прошение о перепоступлении с физико-математического отделения, на юридическое. Надеюсь, мне зачтут результаты прошлого поступления по русскому языку и французскому, останутся только история, география и латынь. Вот здесь и возникнут проблемы.

— И что за проблемы? — подал-таки голос отец Лены. Верно, заинтересовался, что у будущего зятя возникнут проблемы.

— Моя проблема — это латынь. Предполагается, что Римское право придется изучать в подлиннике.

— Вы же изучали в гимназии? — воззрилась на меня Ксения Глебовна.

— Кто из выпускников гимназии всерьез изучал латынь? — улыбнулся я. — Что до меня, то как говорил один литературный герой — я почти забыл ту малость латыни, которой, впрочем, никогда и не знал[2]. Очень рассчитываю, что будущая невеста поможет.

— Конечно поможет! — радостно выкрикнула Леночка, заработав недовольный взгляд матушки и выговор тети:

— Елена, тебе самой еще нужно учиться.

— Ничего страшного, — заявила кареглазая гимназистка. — Многие наши девочки старших классов дают уроки и младшим девочкам, и даже реалистам, которые собираются поступать в университет. А с Ваней я готова заниматься хоть каждый день.

Услышав, что барышня называет молодого человека по имени, все семейство дружно захлопало глазами.

— Вот и замечательно, — улыбнулся я. — Я даже готов платить Леночке за уроки, чтобы никто не подумал, что пользуюсь своим положением.

— Нет, Ваня, какая оплата? — округлила глаза девушка. — Разве я смогу брать деньги за уроки со своего будущего жениха?

— Почему нет? — пожал я плечами. — Пока мы с тобой не жених с невестой, вполне можешь.

— Нет, Ваня, это будет неправильно, — не соглашалась девушка, а я стоял на своем:

— Любой труд должен быть оплачен. По моему разумению, преподавание иностранных языков — тяжелый труд. Так что, я готов платить по двойному тарифу.

Мы так увлеклись обсуждением, что позабыли о «взрослых», сидевших за столом.

— Кха-кха, — со значением прокашляла матушка Лены, посмотрела на мужа, перевела взгляд на дочь. — Елена, твой батюшка может обеспечить тебе безбедное существование, поэтому нет необходимости давать частные уроки. Не сомневаюсь, что Иван Александрович без труда подыщет себе репетитора.

— Репетиторшу, — хмыкнула Леночка, надувшись, словно обиженный ежик.

— Почему репетиторшу? — удивилась Ксения Глебовна.

— А кого же еще? В Череповце латынь преподают только у нас, — пояснила Лена. — Ни в реальном училище, ни в техническом, древние языки не нужны.

— Тогда ты и порекомендуешь своему будущему избраннику кого-то из своих одноклассниц, — посоветовала матушка.

— Кого я смогу рекомендовать? Плохих рекомендовать не стоит, ничему не научат. А из тех, кто хорошо знает латынь — все, как одна вертихвостки, мечтающие о богатом муже.

Тетушка и матушка понимающе переглянулись и улыбнулись, одобряя тактику дочери и племянницы. Правильно — познакомишь будущего жениха с репетиторшей, станет он женихом. Только чужим.

— А Танечка Виноградова? — спросил отец.

Леночка неопределенно пожала плечами.

— Надо подумать. Правда, ей самой иностранные языки даются неважно.

Хм… Помнится, отец Татьяны тоже заявлял, что его дочь не должна давать частные уроки.

После обеда мужчины уходят в курительные комнаты, чтобы обсудить важные вопросы наедине, но у госпожи Десятовой курительной не было. В столовой с гостиной Анна Николаевна курить брату не разрешила, спальные комнаты и комната Леночки тоже для дыма не предназначены, поэтому статскому советнику пришлось уходить в прихожую. Соответственно, я вынужден был составить ему компанию.

Дом вдовы надворного советника гораздо больше, нежели дом моей хозяйки, поэтому и прихожая вместительнее. Но все равно, она оставалась прихожей и место для сидения одно — невысокий табурет, на который присаживались, чтобы обуться. Туда, на правах старшего, уселся Леночкин папа.

— Вы курите? — поинтересовался статский советник, вытаскивая из кармана внушительный золотой портсигар, украшенный синими и красными камушками.

— Курил, потом бросил, — ответил я.

— Напрасно бросили, — заметил Георгий Николаевич, зажигая спичку. — Курение, знаете ли, способствует работе мысли, настраивает на философский лад.

Я только пожал плечами. Не станешь же пересказывать, что думают о курени в будущем?

— У меня к вам только один вопрос — каковы ваши планы на будущее? — спросил Бравлин, выпуская клуб дыма.

Нюхать табачный дым неприятно, хотя и приобрел некоторую закалку из-за своих коллег, забегавших ко мне, из-за полицейских, смолящих не только папиросы, но и ядреную махорку, выращенную на собственном огороде. Стараясь не закашляться и сохранить невозмутимое лицо, ответил четко и коротко:

— Заниматься своим делом, готовиться к получению диплома экстерном.

— Я имел в виду — далекие планы.

— Планы простые — жить, работать. После окончания Леночкой гимназии явлюсь к вам официально просить руку и сердце вашей дочери.

— Вы уже получили согласие родителей посвататься? — посмотрел на меня Бравлин.

А говорил, что будет только один вопрос.

— О своих намерениях посвататься я им написал, ответа пока не получил, но родители мне давно сказали, что моему выбору препятствовать не станут. К тому же, время у нас еще есть.

Подумав, добавил чистейшую правду:

— Единственное, о чем меня просила матушка, чтобы моя будущая невеста была из приличной семьи, пусть даже не очень богатой и неродовитой.

Хотел еще сказать, что готов жениться на Леночке, будь она дочерью крестьянина или мясника, но не стал.

— Род Бравлиных известен со времен Михаила Федоровича! — горделиво вскинулся Георгий Николаевич. — Богатства, разумеется, у нас поменьше, нежели у вашего папеньки, но моя дочь не будет бесприданницей!

Георгий Николаевич вытащил из кармана маленькую походную пепельницу, открыл крышечку и аккуратно затушил окурок. Потом достал еще одну папиросу, опять закурил.

— Если будет приданное, неплохо, — улыбнулся я. — Даст бог, у нас с Леночкой появятся свои дети, то деньги лишними не станут.

— Но все-таки, Иван Александрович, каковы ваши планы? Я уверен, что в Череповце вы долго не пробудет. Неужели вице-губернатор не подыщет место для своего единственного сына? И не в Новгороде даже, а в Петербурге. Мне, как отцу, важно знать — где окажется моя дочь?

— А вот здесь, Георгий Николаевич, ничего не могу сказать, — покачал я головой. — Сам просить у батюшки тепленького местечка не стану. У меня имеется служба, меня устраивает здешняя жизнь. Разумеется, мечтаю, чтобы появилась жена. Если переведут в Новгород или Санкт-Петербург — так тому и быть. Разумеется, если Лена не будет против.

— Я сегодня встречался с Лентовским, — сообщил статский советник. — Мы с ним хорошо знакомы — он раньше служил в Белозерске прокурором. Николай Викентьевич дал вам самую лестную характеристику. Еще, как оказалось, я подложил изрядную свинью нашему судебному следователю, когда рассказал Его Превосходительству, что тот постоянно сидит в своем кабинете.

— Главное, чтобы дело делалось, — хмыкнул я. — А уж сидит ли следователь в кабинете, бегает ли, это неважно.

— Знаете, господин Чернавский, первоначально хотел сказать, что откажу вам, — улыбнулся Бравлин. — Теперь говорю — приходите, я дам согласие. Если, разумеется, ничего не изменится.

— Если Леночка не передумает, — уточнил я.

— Леночка? А вы?

— А что я? Нужно быть полным дураком, чтобы пройти мимо своего счастья.

[1] Орден св. Анны 2 степени и орден св. Станислава 1 степени.

[2] Безусловно, читатели догадались, что это сказал д′Артаньян во время беседы с Арамисом.

Глава одиннадцатая

Служебное совещание

Вчера сидел за столом, сервированным фарфором и хрусталем, общался с родителями будущей невесты, улыбался самой прекрасной девушке в мире, даже умудрился, когда родители отвернулись, чмокнуть ее куда-то пониже ушка и повыше шейки, а сегодня…

Сегодня стою около длинного стола в покойницкой, на котором лежит наша «находка» и наблюдаю за действиями господина Федышинского. Был бы здесь скелет или «свежий» покойник, право слово, было бы легче. Полусгнившие почерневшие останки куда неприятнее. Даже в субботу, когда рассматривали покойника возле дороги, было не так противно.

— Sic transit gloria mundi[1], — хохотнул доктор, заметивший мое состояние.

Не нужно учить латынь, чтобы перевести цитату. Слишком она известна. Даже, не побоюсь сказать — затаскана. Знаю, рано или поздно каждый из нас превратится в нечто подобное, но сами мы такое не увидим.

Мог бы, господин доктор и вчера осмотреть останки, выдать мне Акт заключения, но статский советник тоже человек и по воскресным дням не работает. Вон, ручонки-то дрожат, а если дыхнет в мою сторону, то «выхлоп» перебивает запахи морга. Не знаю, чьи запахи убойнее — перегара или застарелых трупов? Вечером придется проветривать шинель и «подменку» не в сенях, а во дворе. Покамест же внимал словам доктора и делал небольшие пометки. А господин Федышинский устало вещал:

— Покойный — мужчина, от сорока пяти до пятидесяти лет от роду, рост — под три аршина, волосы — черные, с проседью, убит твердым предметом, наподобие металлического шара. Уж очень вмятина на затылке округлая. Это не топор, не кувалда. Пальцы, как я и предполагал, отрезаны позже, после убийства. Зубы покойного в хорошем состоянии, а это удивительно для его возраста.

— Михаил Терентьевич, вмятина на затылке одна? Нет ли еще чего-то? Переломов? Каких-нибудь следов борьбы? — спросил я.

— Если они и были, то теперь не скажешь, — хмыкнул доктор. — Про синяки да ушибы только господь бог ответит. Косточки — за исключением отрезанных, не сломаны, повреждений позвонков и ребер не вижу.

— Ясно-понятно, — вздохнул я. — Дядька-то, судя по всему, здоровый был, с таким справиться непросто. Невозможно сказать — была ли драка, в ходе которой человека убили, или попросту удалили сзади?

— Именно так, — подтвердил Федышинский. — О том сказать невозможно. Все, что мог сделать, сделал, все остальное сударь, ваша епархия. Трудитесь, господин следователь, раскрывайте.

Немножечко потоптался на месте, раздумывая — не найдется ли среди лохмотьев, оставшихся от нижнего белья, каких-нибудь подсказок? Превозмогая запахи и страх перед останками, подошел поближе.

— И какого рожна вы там высматриваете? — с раздражением спросил доктор. — Думаете, найдете нечто такое, что я пропустил?

Вечное недовольство врачей в отношении дилетантов, пытающихся давать советы и лезть не в свое дело. Улыбнувшись Михаилу Терентьевичу, пояснил:

— Бывает, на нижнем белье имеется бирка, какая-нибудь метка, чтобы не перепутать. Портной пришил, прачка.

— Помилуйте, Иван Александрович, какие тут метки с бирками? — замахал руками доктор. — Если они и были куда-то пришиты, то ничего не осталось, истлело. Прачка свои метки к вороту пришивает, к подолу, а тут ничего и нет. — Федышинский на секунду задумался, потом сказал: — А ведь ваши мысли, господин следователь, в правильном направлении идут. Я там кусочек ткани узрел, он слегка голубизной отливает.

— Голубизной?

— Ага, — кивнул доктор. — Я за свою армейскую бытность много подштанников да рубах распорол. У нижних чинов белье сероватое, простое, у обер-офицеров — белое, а у полковников с генералами — да и то, не у всех, с голубизной. С голубизной — оно дорогое, толи из Франции ткань везут, толи из Англии. Стало быть, покойничек наш, человек небедный, если такое белье носил. А как по мне, наше белье гораздо практичнее и дешевле.

Хотел еще что-нибудь выпытать у доктора, но тот принялся меня выпроваживать:

— Иван Александрович, больше ничего не скажу, официальный документ позже пришлю. И не задерживайте меня больше. Вы человек занятой, но и я не баклуши бью. На сегодня дел много.

Ага, дел у него много. Можно подумать, не вижу, как Федышинский тоскливо посматривает в сторону своего письменного стола, на котором стоит некий предмет, прикрытый салфеткой? Контуры «косушки» вырисовываются четко.

Уже собрался уходить, но вспомнил, что едва не упустил важный фактор. Наиважнейший.

— Да, Михаил Терентьевич, удалось узнать, когда покойник был убит?

Тьфу ты, покойник убит. Но поправляться не стал.

— Если судить по разложению мышечных тканей, да по червякам… — призадумался Федышинский. — Не раньше января, но не позднее мая. Скорее всего — февраль–март.

И на том спасибо. Прикоснувшись двумя пальцами к фуражке, обозначив уважение к трудам медикуса, пошел к выходу, чтобы не мешать человеку заниматься самолечением. За спиной услышал вздох облегчение и характерное звяканье. Мог бы, между прочем, и мне предложить. Уж не является ли господин Федышинский алкоголиком?

Теперь мой путь лежал в Городскую управу, к господину исправнику, у которого было назначено наше производственное совещание. В кабинете, кроме нас с Василием Яковлевичем был пристав Ухтомский со своим помощником Фролом Егорушкиным. Фельдфебель, впервые в жизни приглашенный на такое важное мероприятие, сидел тихонечко, на самом краюшке стула.

Разумеется, мне пришлось взять руководство совещанием на себя. Изложив приметы покойного, свои соображения по поводу кольца-печатки, выводы доктора о дорогом белье, сказал:

— Итак, господа, первая и, пока главная наша задача — установить личность убитого. Проверить — не пропадал ли за минувший год человек, подпадающий под описание? Что там у нас по спискам пропавших без вести? Антон Евлампиевич, ваши соображения?

— В уезде — точно нет, — покачал головой старый служака. — Безо всяких списков скажу — за последние три года имеются три пропажи. Старик из Коротовской волости ушел зимой в лес за дровами, там и умер. Отыскали весной. Охотник пропал, но его тоже нашли, опознали по портсигару и ружью. Еще пропала старуха с внучкой. Ушли на болото за клюквой, и не вернулись. Вот этих до сих пор не нашли.

Фрола Егорушкина пока никто не спрашиваю, рано фельдфебелю соображения высказывать, поэтому наступила очередь исправника.

— В розыскных листах из губернии, тоже ничего подобного не упомню, — сказал Василий Яковлевич. — Там все больше дезертиры да цыгане, беглые арестанты, имена и приметы известны. Сегодня же отдам приказ — составить подробное описание примет, отослать рапорт в Новгород, а оттуда сделают запрос в Санкт-Петербург, в сыскную полицию о потерявшихся и пропавших лицах. Ждем подтверждений из столицы или сразу начнем работать?

Господа полицейские посмотрели на меня. В принципе, можно и подождать. Но лучше начать сразу.

— Пока в столице и в губернии раскачаются, время пройдет, — покачал я головой. — А оно у нас и так упущено. Сами знаете — если по горячим следам преступление не раскрыли, очень слабые шансы, что вообще его раскроем.

— Тоже верно, — согласился исправник. Посмотрев на меня исподлобья, поинтересовался: — Может, мне следует запросить помощи у столицы? Авось из Сыскной господин Путилин своих агентов пришлют. Приедут, на раз-два убийцу отыщут.

Интересно все-таки прикоснуться к легендам. Читал я воспоминания Ивана Дмитриевича Путилина[2]. А он, стало быть, уже петербургскую Сыскную полицию возглавляет? Чудесно.

— Василий Яковлевич, на все ваша воля, — развел я руками. — Моя работа — дело открыть, улики запротоколировать, свидетелей да подозреваемых допросить, а потом материалы до прокурора довести. Расследование преступлений и розыск убийц — прерогатива полиции. Скажете — сыскную позвать, стану работать с сыскной. Не скажете — будем раскрывать вместе.

Коллежский асессор Абрютин задумался. Посматривая на нашего главного полицейского, прямо-таки читал на его физиономии ход мыслей. Правда, кое о чем я знал, особо и догадываться не нужно. Вызвать специалистов из Сыскной полиции можно, но в этом случае все лавры по раскрытию преступления отойдут в Санкт-Петербург, а Василий Яковлевич очень хотел получить надворного советника — выслуга подходит, да и орден хочется. Даже Станислав третий неплохо бы смотрелся рядом с медалями за боевые заслуги. На орденок имеется неплохой шанс благодаря трем раскрытым делам. Неважно, что они раскрыты усилиями судебного следователя, ведомства у нас разные, и отчеты идут параллельно. А вот сыскная, как и новгородская подчиняется МВД. Если столичная полиция приедет, все раскроет, как тогда? Они ордена получат, а ему? Но, вероятней всего, ни хрена сыскари не раскроет, а дело так на нас и повиснет. Нет, вызывать подмогу означает признать собственную слабость.

— А давайте, ваше высокоблагородие, сами попробуем, — предложил пристав Ухтомский.

— Егорушкин, ты нам что скажешь? — посмотрел исправник на фельдфебеля.

Фрол вскочил, вытаращил глаза и громко, как и полагается отвечать начальству, сообщил:

— Думаю, ваше высокоблагородие, сами все сделаем. Вон, господин следователь расстарается, все и раскроет.

Вот, как всегда — устами младенца глаголет истина. Егорушкин далеко не младенец, но в некоторых вещах слишком наивен. Выдает «тайные» планы полиции. Пора мне в канцелярии исправника жалованье получать, как внештатному агенту уголовного сыска. Рублей двадцать-тридцать в месяц. Ну ладно, не корысти ради тружусь.

— Сами попробуем, Иван Александрович, — принял решение исправник, в котором, по правде-то говоря, никто не сомневался.

— Сколько у нас в городе гостиниц? — поинтересовался я. — Не думаю, что неизвестный проскочил мимо нашего города, не останавливаясь. Скорее всего, он где-то отдыхал, лошадей кормил, если на своих ехал, не на почтовых.

— Две гостиницы и три постоялых двора, — немедленно отозвался Ухтомский. — Один постоялым двором считается только по названию, там и чистые господа останавливаются, которые из столицы в Вологду, Кириллов или в Белозерск, а потом обратно едут. Трактир еще есть, возле почтовой станции, а в нем иной раз извозчики останавливаются, крестьяне. В нем нумеров нет, три комнаты с нарами, переночевать можно.

— Значит, Антон Евлампиевич, озаботьтесь проверкой гостиниц, постоялых дворов, — приказал исправник своему подчиненному. — Пусть городовые просмотрят журналы посетителей… скажем, с января по апрель. Если какие сомнения — пусть несут прямо ко мне… Или к вам, Иван Александрович?

— Лучше сразу ко мне, — сказал я. — У вас и других дел по горло, а мне так и так журналы изучать. А городовым прикажите — самим не смотреть, ни в чем не сомневаться, а попросту все изымать и тащить к судебному следователю.

— Изладим, — кивнул исправник. И снова обратился к приставу: — А сами проверьте — нет ли у вас в списках кого схожего, кто прописывался за это время. Возраст чтобы подходил, положение… Наверное, не генерал, но не ниже коллежского асессора.

— Слушаюсь, — отозвался пристав. — Наши учеты по временной прописке нынче же вечером проверю, городовым завтра прикажу. Не худо по скупкам пошерстить, по ломбардам. Наверняка печатка должна запомнится.

— Если ее не сломали, — хмыкнул исправник.

Я кивнул. Если с безымянного пальца сняли печатку, то ее, скорее всего, кинули на наковаленку или камень, постучали молотком, сплющивая драгоценный металл и разбивая эмаль. Не исключено, что переплавили. Печатка с гербом — штука запоминающаяся, да и кто ее купит? А вот небольшой слиток золота, запросто. Копейки дадут, но копейка рубль сбережет.

— А есть еще частный сектор, — сообщил я.

— Что еще есть? — не понял Абрютин.

Ну да, снова вылетело выражение, которого пока нет.

— Частный сектор — дома обывателей. Они же не всегда обращаются в полицию, чтобы своих гостей на учет поставить.

Полицейские грустно закивали. И на самом деле, далеко не все обыватели, принимая гостей, идут в полицию с их паспортами. А должны бы!

— Значит, городовым приказать — пусть проверяют, спрашивают своих осведомителей — не было ли в феврале или марте у кого-то из домовладельцев солидного мужчины? И куда он мог деться?

— Сделаем, — кивнул исправник, посмотрев на пристава. Тот тоже кивнул.

— Итак, господа, о чем мы с вами забыли? — поинтересовался я. Не дождавшись вразумительных ответов, сказал: — А теперь, давайте-ка набросаем версии преступления. Пусть даже самые фантастические.

— Какие версии? — не понял пристав.

— Самые сказочные, нелепые, — уточнил я. — Мы-то с вами исходим из того, что преступление либо совершено в нашем городе, либо жертву вывезли в сторону Ботова, где убили и ограбили. Если все не так было?

— А как?

Хотел выдать такую версию — мол, в Череповце, либо вблизи города, имеется постоялый двор, куда хозяева заманивают путников, а там их убивают и грабят. Но это перебор. Такое было возможно при царе Горохе, но не в девятнадцатом веке. Прятать трупы, сбывать краденое — очень сложно. И с лошадьми да колясками заморочки. Раз-другой прокатит, потом об этом узнает полиция. Подумаем о другом варианте.

— Предположим, — принялся я фантазировать. — В самой деревне Ботове обитают разбойники. Днем они в земле ковыряются, по ночам на промысел выходят. А мимо ехал в коляске или кибитке проезжий, они на него напали, убили и ограбили. Как вам такой вариант?

— Не пойдет, — покачал головой Абрютин. — По службе на Кавказе знаю — не станут разбойники около своего дома грабить, внимание к себе привлекут. Известно, не дерет волк скотину около логова. А наши ли грабители, тамошние ли абреки — без разницы. Но, если предположить, что убили и ограбили местные, тело бы понадежнее спрятали, не у дороги бросили. Но Ботово, на всякий случай, проверить нужно. Вдруг там коляска чужая во дворе стоит, кони? Распоряжусь, чтобы урядник проверил.

Разумно. Сомнительно, чтобы у крестьян что-то осталось, тем более — кони, но проверить надо.

— Ваше высокоблагородие, разрешите и мне? — подал голос фельдфебель. Дождавшись разрешения, сказал: — А если покойника не с нашей стороны привезли, а с другой? Покойника, или пока он живым был, могли где-то на постоялом дворе замочить, что по тракту, в сторону Вологды.

— Что сделали? — в один голос переспросили исправник и пристав.

— Э, замочили, убили, то есть, — растерянно сказал Фрол, посмотрев на меня. — Его благородие, господин следователь так говорит, нам понравилось. Он объяснял, что замочить — от слова мокруха. Так убийство на птичьем языке именуется, на котором бандиты и воры разговаривают. Его еще блатной музыкой именуют, или феней.

Я едва сдержал смех. Ишь, опять. А ведь не помню — когда брякнул про «мокруху» и как городовым объяснял — откуда эти словечки пошли. Здесь, кстати, тоже существует жаргон, только он отличается от знакомой мне фени. Ни в жизнь бы не догадался, что конокрады девятнадцатого столетия именуют коней скамейками, а воры, специализирующиеся на кражах церковной утвари, именуют храм клюквой.

— Ты, Егорушкин, господина следователя слушай, но слова странные следом за ним не повторяй, — назидательно сказал исправник. — Иван Александрович человек образованный, словечек непонятных уйму знает, но ему можно. А ты попросту говори — убили.

— Виноват, ваше высокоблагородие. Так я чего говорю? А если убили где-то в Доре, а то и в Никольском? Там почтовые станции, постоялые дворы. Убили, а потом у Ботова выкинули.

— Согласен, — кивнул исправник. — Значит, нужно отдать приказ конной страже, чтобы и эти станции проверили.

— Еще к стражникам нужно кого-то из городской полиции присоединить, кто в теме, — сказал я. — Хотя бы Егорушкина. Пусть он с урядником и стражниками все обыщут и шороха наведут.

Кажется, теперь точно, все. Задачи поставлены, осталось их выполнить.

[1] Так проходит земная слава. (лат.)

[2] Современные исследователи считают, что «Записки Путилина» принадлежат не Ивану Дмитриевичу, а другим людям.

Глава двенадцатая

Свежий кавалер

Его Превосходительство действительный статский советник Лентовский выглядел довольным.

— Поздравляю вас с первой наградой! Да еще с какой!

Председатель Окружного суда вручил мне красную коробочку и лист твердой бумаги, свернутый в трубку.

Мои сослуживцы, присутствующие на церемонии захлопали, но аплодисменты были жиденькими, а взгляды — достаточно кислыми. Понимаю. У господ судейских, мало у кого имеются ордена. У Лентовского, как и у моего будущего тестя — Анна на шее и звезда Станислава, у его помощника — надворного советника Вангергейма награды пониже — Станислав 2 степени и Анна 3-й, у окружного прокурора Книснеца — Станислав 3 степени. У остальных — ничего. Не балует император провинциальных чиновников, не балует. С другой стороны, Череповецкий окружной суд создан сравнительно недавно, чиновников сюда собрали из других городов, а порой — вырвав их из других ведомств, так что и с наградами сложности.

Первым делом, разумеется, открыл коробку. А там⁈ Елы-палы, не может быть!

Когда меня вызвали в кабинет Председателя, намекнув, что ждет какой-то приятный сюрприз, я ждал, максимум, благодарности министра, возможно — Высочайшей благодарности (рановато). Пока поднимался на второй этаж, мысленно нарисовал орден Станислава 3-й степени и примерил его на грудь. Над этим орденом любят посмеиваться — мол, несерьезно, но все носят с гордостью. Он бы у меня на мундире смотрелся красиво, перед Леночкой было бы чем хвастаться.

В коробке лежал красненький крест, с позолотой по краям, а в центре — нечто беленькое и с завитушкой. Не то вензель, не то стилизованное изображение лица. Лента на орденской планке черная с красным. Это у нас что? Батюшки, так это Владимир четвертой степени! Точно такой же носит наш городской голова Иван Андреевич Милютин. Но ему награду вручили за оказание помощи голодающим.

— Давайте, помогу, — любезно предложил Лентовский, забирая коробочку и вытаскивая из нее орден.

Председатель Окружного суда закрепил орден святого Владимира у меня на груди[1], посмотрел, покачал головой, перезакрепил. Убедившись, что крестик утвердился ровно, полюбовался на свою работу и строго напомнил:

— Господин титулярный советник — не забывайте, что Владимир четвертой степени обязан к постоянному ношению.

Как он меня назвал? Титулярный?

Видимо, взгляд мой был достаточно красноречивым, потому что Николай Викентьевич улыбнулся и кивнул на грамоту, что я держал в руках — мол, разверните.

Развернул. Сверху, типографским способом, написано:

Божію Милостію

Мы, Александръ третій

императоръ и самодержецъ

Всероссійскій, царь польскій, Великій князь финляндскій

и прочае, и прочае, и прочае

Дальше шел рукописный текст неизвестного канцеляриста, обладающего красивым почерком:

Нашему титулярному совѣтнику, судебному слѣдователю Череповецкаго окружнаго суда Санктъ-Петербургской судебной палаты Ивану Чернавскому

Въ воздаяніе отлично-усердной службы и особую храбрость и мужество при задержаніи преступника по засвидетельсву начальства

Всемилостливѣйше пожаловали Мы васъ Указомъ отъ 22 октября 1883 года Капитулу даннымъ Кавалеромъ Императорскаго и Царскаго ордена Нашего святаго Владиміра четвертой степени.

Грамоту во свидѣтельство подписать Орденскою печатью укрѣпить и знаки орденскіе препроводить къ вамъ Повелѣваемъ Мы Капитулу Россійскихъ и Царскихъ орденовъ.

Эх, почему в грамоте нет подписи самого императора? Классный бы был автограф. С другой стороны, если бы Его Величество подписывал все бумаги, что проходили через его руки, у него указательный палец бы покрылся мозолями, как у меня, в бытность студентом.

— Господа, благодарю вас, не смею больше задерживать, — сказал Лентовский подчиненным, а те, с некоторым облегчением, принялись покидать начальственный кабинет. Не сомневаюсь, что сейчас начнут перемывать мне косточки. Скажут, небось — мол, папочка подсуетился. А иначе, как понять, что орден, положенный надворному советнику, попал на грудь к коллежскому секретарю?

Повинуясь взгляду начальника, а не фразе из знаменитого фильма, которая стала штампом, отошел в сторонку, чтобы не мешать коллегам.

Оставшись наедине, Николай Викентьевич только развел руками:

— Иван Александрович, еще раз вас поздравляю, но хочу, чтобы вы знали — я здесь абсолютно не при чем. Разумеется, я писал в Судебную палату о том, что судебный следователь Чернавский заслуживает высокой награды, но никак не думал, что вас наградят орденом, да еще и присвоят титулярного советника, в обход выслуги. Не обижайтесь, но для вашего чина и выслуги, да что там — возраста, и высочайшая благодарность — немало. Но сами понимаете, мнение государя не оспаривают и не комментируют.

Я сам в ответ развел руками, не зная, что и сказать. Кто же мне так удружил? Батюшка? Нет, не думаю. Чернавский-старший на такое бы не пошел. Даже не из-за соображений принципиальности — вон, чин коллежского секретаря родитель устроил, а из других. Отец ведь и сам чиновник, пусть и высокого полета, он понимает, что лишний раз использовать собственное влияние, пусть и ради отпрыска — чревато. Да и зачем? Чины и награды должны приходить в свой срок, без торопливости. Батюшка должен понимать, что и новый чин, и высокий орден, скорее доставят сыну хлопоты, нежели радость.

— Все-таки, Иван Александрович, по моему разумению, рановато вас наградили Владимиром, — покачал головой Лентовский. — Понимаете, есть определенная радость, когда ты получаешь свою награду. Вот, отметили бы вас Станиславом третьей степени, ждали бы вы свою Аннушку, а что теперь? С одной стороны, младшие ордена у вас есть, а с другой? Нужно чиновнику расти, нужно, а не прыгать через барьеры. Ну да ладно, это я так, разворчался. На самом-то деле я очень рад за вас. Вон как — ни в одном Окружном суде нет судебного следователя, отмеченного Владимиром, а у меня есть!

Поклонившись начальнику, собрался уйти, но Председатель суда, с отеческой интонацией сказал:

— Когда соберетесь отпраздновать орден и новый чин, не нужно вести нас в дорогую ресторацию. Гораздо дешевле, если попросите свою хозяйку накрыть у себя на квартире скромный стол, а напитки вы закупите в лавке. В этом случае вы побережете свой кошелек, да и злопыханий будет поменьше. Сослуживцы, иной раз, бывают очень нетерпимы к чужому успеху.

— Спасибо, Николай Викентьевич, — искренне поблагодарил я начальника.

Спустившись вниз, первым делом подошел к ростовому зеркалу, стоящему в вестибюле. Ух, красота! А если в петлицах будут красоваться не три звездочки, а четыре… Нет, пардоньте. У титулярного в петлице только просвет и эмблема ведомства.

Он был титулярный советник,

она — генеральская дочь;

Он робко в любви объяснился,

Она прогнала его прочь.

Кстати, почему прогнала? Титулярный советник, не такой и маленький чин, соответствует званию капитана в армии. Не елистратишка, чай. Или у титулярного из песни не было шансов на продвижение по карьерной лестнице, а генеральская дочь хотела сразу же проскочить в статские советницы?

— Поздравляю, ваше благородие, — послышался голос служителя.

— Спасибо, Петр Прокофьевич, — ответил я, привычно засовывая руку в карман. Где там монетка-то?

— Нет-нет, ваше благородие, даже не вздумайте! — замотал головой отставной солдат. — Я искренне вас поздравляю, обидите. Заслужили вы орден, не сомневайтесь!

Я даже растрогался. Отставник посчитал, что я сомневаюсь — достоин или нет награды? Покажите мне того, кто сомневается?

Руку старику не пожал, но взял его за запястье и легонького потряс.

— Спасибо, Петр Прокофьевич, на добром слове.

— Да что там, доброе слово, — вздохнул довольный ветеран. — Ежели, государь-император орденом наградил, стало быть, заслужили. Так ведь и я все вижу. В кабинете не сидите, весь в делах.

«Аки пчел», — мысленно добавил я и решил, что раз пошла такая гулянка, могу отправляться домой, хотя до конца рабочего дня осталось еще три часа. Кстати, имею право. Чиновник должен являться на службу в мундире, соответствующем его чину-званию, а у меня в петлицах до сих пор коллежский секретарь. Непорядок!

И к Леночке сегодня вечером приду, пусть и не урочное время, но ради такого праздника Анна Николаевна простит.

Явившись, не снимая шинель, первым делом расцеловал Наталью Никифоровну в обе щеки, попытался еще поцеловать в губки, но был отвергнут.

— Иван Александрович, а ты не пьян ли? — забеспокоилась хозяйка. Приблизив лицо, понюхала мои губы. — Нет, вроде бы…

— Вот! — горделиво распахнул я шинель.

А в голове откуда-то вылезло: «— Видал? — Вовка распахнул пальто. На груди у него была красная звёздочка».

Убей бог не помню, откуда взялась эта фраза. Кажется, из какого-то старого учебника, разысканного мною у Ленкиной бабушки.

— Ох ты, красота-то какая! — всплеснула руками Наталья Никифоровна и теперь уже сама поцеловала меня в губы. Я, было, решил развить все это дело, но хозяйка быстренько отскочила в сторону: — Сходите-ка лучше к Десятовой, перед Леночкой похвалитесь, а мне ужин готовить. А еще письмо от вашего батюшки пришло, на столе лежит.

Письмо от батюшки, это хорошо. Но вначале нужно форму одежду в соответствие с чином привести.

— Наталья Никифоровна, вы не дадите мне иголку с ниткой?

— Иголку с ниткой? — удивилась хозяйка. — А что у вас порвалось? Скажите, я заштопаю.

— Петлицы бы переставить, — пояснил я с виноватой улыбкой. — Мне же, помимо ордена, еще и титулярного советника присвоили.

— Титулярного советника? Но вам же до него еще служить и служить. Сколько там от коллежского секретаря до титулярного? Три года. А у вас? Еще и двух с половиной нет.

Вдова коллежского асессора не хуже меня знала сроки производства в очередной чин.

— Н-ну, так уж все вышло, — пожал я плечами. — В указе так написано. Но даже если государь и ошибся, то обратно не повернешь. Написано — титулярному советнику, значит, я теперь титулярный советник. А на петлицах там шить трудно, руки исколешь. Неудобно женщину просить.

— Эх, Ваня-Ваня, — покачала головой хозяйка. — А мужу-то моему, покойному, кто переставлял? Я и переставляла. Давай свою шинель и мундир, неси петлицы, все сделаю. Иди, письмо от батюшки прочитай. Вдруг там что важное?

Письмо и на самом деле было важным, а главное — вице-губернатор Новгородской губернии прояснил мне подоплеку моего награждения.

'Мой дорогой сын. Надеюсь, мое письмо подгадает к получению тобой Указа Е. И. В. и ордена. Думаю, что не только ты, но и твои сослуживцы удивлены столь высокой наградой, которой удостоен младший чиновник. Признаюсь, я и сам удивлен.

Но обо всем по порядку. В двадцатых числах октября с.г. я был по служебной надобности в столице, поэтому сумел узнать об обстоятельствах, приведших к получению тобой ордена, можно сказать, из первых рук — от моего хорошего знакомого, служащего в Канцелярии Е. И. В. на очень важной должности.

Твоя фамилия была в наградных списках, в которых значились лица, удостоенные ценного подарка с императорским вензелем. Обычно, Е. И. В. не читает подобные списки, не видит в этом смысла, а просто ставит свою Высочайшую подпись. Но здесь он решил просмотреть очередной список и был очень удивлен, встретив там имя сына вице-губернатора Новгородской губернии.

Государь, как известно, отличается суровым, но справедливым нравом, поэтому он спросил — не слишком ли жирно давать чиновнику, только начавшему свою карьеру, перстень с вензелем? Дескать — не послужит ли награда, полученная сыном вице-губернатора плохим примером? Потом Е. И. В. затребовал документы, на основании которых тебя представили к Высочайшей награде, пообещав, что если деяния Чернавского-младшего не соответствует награде, то наказаны будут как Председатель судебной палаты, так и сам г-н Марков[2].

Через три дня Е. И. В. были представлены: докладная записка товарища министра внутренних дел, к которой прикреплен рапорт (копия, заверенная в МВД) череповецкого исправника, где коллежский асессор Абрютин повествовал о твоем «подвиге» т.е. спасение от рук пьяного преступника младшего полицейского чина, а также доклад д. с. с. г-на Лентовского о расследовании тобой отцеубийства.

Повторюсь, что повествую обо всем со слов своего приятеля, присутствовавшего на чтении документов. Но он ручается, что говорит чистую правду. Да и нет сомнения в его словах.

Так вот, сын мой: государь-император заявил, что вице-губернатор Чернавский воспитал не просто достойного сына, а такого, который может послужить примером для прочих детей сановников Российской империи. Мол — по совокупности заслуг Чернавский-младший заслуживает не перстня, а ордена и, не меньше Анны третьей степени. Когда министр двора г-н Воронцов-Дашков пытался возражать, что Анну давать коллежскому секретарю рановато, можно ограничиться и Станиславом, государь рассердился и заявил, что если судебный следователь рискует жизнью ради спасения нижнего полицейского чина, то он достоин и более высокой награды. Дескать — за расследование преступлений он уже заслуживает Станислава третьей, за задержание преступника — Анны третьей, а за спасение человеческой жизни — Станислава второй. И приказал составить Указ на св. Владимира четвертой степени. Еще (не уверен в правдивости, но так говорят) государь спросил — не желает ли сам Воронцов-Дашков получить орден Андрея Первозванного? Дескать — если желает, то пусть возьмет полено и схватится с каким-нибудь пьяным преступником. Пусть даже у оного не будет того полена, которым был вооружен противник Чернавского. Как только министр сумеет завалить с одного удара преступника, то быть ему кавалером св. Андрея.

А чтобы не казалось, что орден получил младший чиновник, пусть Чернавский отныне станет титулярным советником. Мол — заслужил.

Ванюша, мой дорогой сын. Твоим орденом я горжусь больше, нежели своими! Еще я был удостоен Высочайшей благодарности за воспитание своего сына, а это я приравняю к ордену св. Александра.

Ваня, хочу еще поговорить с тобой и о твоей сердечной привязанности. Ты нам сообщал о том, что познакомился с Еленой Георгиевной Бравлиной — дочерью статского советника Георгия Николаевича Бравлина. Не сомневаюсь в искренности твоих чувств к девушке и в ее ответных чувствах. Как тебе неоднократно говорили, мы с матушкой не станем мешать твоему счастью.

Род Бравлиных — из древних дворянских родов, он внесен в Бархатную книгу, а батюшка твоей невесты (будущей!), зарекомендовал себя как прекрасный чиновник, удостоенный орденов. И чин Г. Н. вполне подходящий, чтобы породниться с вице-губернатором.

Мы с матушкой дозволяем тебе просить руку и сердце Елены Бравлиной, более того — мы намерены списаться с Георгием Николаевичем, чтобы обсудить вопросы вашей свадьбы и будущей совместной жизни. Было бы совсем хорошо, если бы Г. Н. вместе с семьей смог выбраться в Новгород, чтобы мы могли лично все обсудить.

Но прежде чем мы начнем обсуждать эти вопросы, хотелось бы спросить — не лучше ли тебе повременить и с помолвкой, и со свадьбой?

Ты мне ответишь, что даже помолвка состоится не скоро, но на самом-то деле время пролетит быстро. Не пожалеешь ли ты о своем скоропалительном решении?

Может так получиться, что по истечении какого-то времени — год или два, тебя переведут на службу в столицу. Если ты приедешь туда с молодой женой, тебе будет гораздо труднее обустраиваться.

Кроме того — прошу на меня не обижаться за слова, которые могут показаться тебе странными и нелепыми, но не принял ли ты желаемое за действительное? Череповец — город очень маленький и достойных барышень на выданье там наперечет. Елена Бравлина могла показаться тебе прекрасной, потому что она выгодно выделялась на фоне иных девушек. Но что произойдет, если ты приедешь в Санкт-Петербург уже не как студент, а как чиновник, имеющий определенный статус? Если ты встретишь женщину, которая покажется тебе более подходящей кандидатурой в жены?

Решать, разумеется, тебе, но очень прошу тебя еще раз подумать.

Любящий тебя отец.

Матушка передает тебе свой поцелуй и сообщает, что скоро пришлет и свое письмо. Также передаю тебе поклон от Виктора Ерофеевича Пажитного'.

Письмо я прочитал, аккуратно сложил. Ответ напишу завтра. Нужно как следует все обдумать. На отца я нисколько не обижался, он прав. В Череповце мало красивых девушек, в Санкт-Петербурге их больше. Но я твердо знаю, что таких, как Леночка Бравлина, нет нигде.

[1] Имеется в виду — на мундире на груди. Писали в мою бытность следователем такое: «Схватил милиционера за грудь». Ладно, если бы это была женщина, но где грудь у мужчины и как за нее ухватить — загадка.

[2] Марков Павел Алексеевич, министр юстиции

Глава тринадцатая

Портсигар из металла желтого цвета

С утра пораньше (вру, часов в десять) явился в полицейский участок, чтобы покапать на мозги милейшему Антону Евлампиевичу. Тот меня еще не видел с петлицами титулярного советника, но уже знал и о новом чине, и об ордене.

— Поздравляю, Иван Александрович, — крепко пожал мне руку старый служака. — Искренне рад.

Приятно. Ухтомский и на самом деле радовался искренне, словно за старого боевого товарища, а это, поверьте, дорогого стоит.

Хотел сказать, что благодарить нужно Фрола Егорушкина, ринувшегося под полено и исправника, ратовавшего за справедливость, но не стал. Батюшка, хотя и не написал, что информация, полученная им конфиденциально, разглашению не подлежит, это подразумевалось само-собой. Детали награждения я поведал только Наталье Никифоровне, но от нее у меня секретов нет или, почти нет. Тем более, что хозяйка — женщина умная, сама сразу «вычислила», за что меня наградили Владимиром.

Наталья отправила меня в фотоателье, сделать несколько карточек. Дескать — и родителям нужно отправить, и Леночке подарить. Да и ей самой будет очень приятно, если оставлю о себе память. Дескать, неизвестно, как жизнь сложится, память, а нет, то фотография жильца с орденом святого Владимира — неплохое украшение для дома.

О банкете мы с Натальей тоже поговорили, решив, что толпу чиновников из Окружного суда домой зазывать не станем, а вот тех, с кем сдружился — этих можно. Я бы позвал Абрютина и Ухтомского, а еще Книсница с Лентовским. Еще парочку человек, и хватит. Не знаю, звать ли господина Виноградова? Мне самому Александр Иванович нафиг не нужен, но Танечка обидится, если жених лучшей подруги не пригласит ее батюшку. Эх, придется.

Еще, по просьбе хозяюшки и, скрипя сердцем[1], приглашу Литтенбранта. Создам молодежи повод для встречи. Напишу записочку, пусть Наталья вложит в конверт, но с условием, что аглицкий джентльмен остановится в гостинице. Готов даже оплатить проживание. Нечего до свадьбы мою женщину совращать! Пусть погулять сходят, на Шексну полюбуются, стихи почитают. Если Петр Генрихович заодно и официальное предложение сделает, не письменное, а Наталья Никифоровна согласится — повздыхаю, но переживу.

А пока я в кабинете пристава, сижу на табурете и докапываюсь до господина Ухтомского. Понимаю, что дело двигается и без меня, но не могу сидеть просто так и ждать.

— Есть что-то новенькое? — поинтересовался я.

— Отрабатываем частный сектор, — важно заявил пристав.

Е-мое, отрабатывают они, да еще частный сектор! И к бабке не ходи — мои термины, занесенные из двадцать первого века. А, ну да, про частный сектор упомянул позавчера, на совещании, а когда умудрился внести слово «отрабатываем»? Не помню. Сам-то я эти словечки откуда взял? Не иначе, смотрели мы с Ленкой сериал, вроде «Крепких орешков» или какую-нибудь серию из бесконечного «Следа».

— Пока никого, подходящего под описание, не нашли. Нет такого, чтобы квартиру снимал или гостил. Ищем. В Череповце почти тысяча домовладений, а городовых у меня восемь. Девятым Фрол был, но его, как велено, к конной страже отрядили, чтобы прилегающие территории прочесал.

— Гостиницы и постоялые дворы не проверяли?

— Учетные журналы пока не трогали, потом посмотрим. Да и куда гостиницы денутся? Там народ ученый, знают, что несовпадение их журналов и наших учетов чреваты, а мы раз в три месяца сверяемся. Списки временно прописанных приезжих сразу же прошерстил, подходящих под описание — от сорока до пятидесяти лет, обнаружил четверых. Два купца приезжих — эти живехоньки, летом еще несколько раз у нас бывали, на учет становились; еще двое, хотя возраст и соответствовал, оба мещане. Один из Вологды, второй из Кириллова. Вряд ли у них перстни с гербом имелись. Но, на всякий случай, фамилии выписал.

По запросам в губернию и Петербург можно пока не спрашивать. Там зашевелятся не скоро. Неделя пройдет, не меньше.

— Тут, Иван Александрович, еще одно дело есть, — сказал пристав. — Нехорошее дело, не знаю, что и сказать.

— Антон Евлампиевич, так прямо и скажите, — пожал я плечами. — Обнаружили нечто такое, о чем и сказать надо, но не желаете?

— Не то, что не желаю, но не знаю, как вы к этому отнесетесь.

— Ну, господин пристав, не тяните кота за причиндалы, — хмыкнул я. — Вы ведь меня знаете. Лишнее не спрошу, но по делу, все из вас вытяну.

— Ладно…

Пристав Ухтомский вытащил сверток, положил на стол и развернул, предъявив мне красивый портсигар.

Я бы записал в описи — «портсигар, размером два с половиной на три с половиной вершка, изготовлен из металла желтого цвета, с камнями синего и красного цветов». Да, именно так бы и записал. И не из желания скрыть нечто ценное, а из-за того, что я не специалист.

Вспомнились претензии, что предъявляли к сотрудникам НКВД родственники арестованных и перестроечные историки. Мол, чекисты записывали в актах изъятий или в протоколах обысков — «желтый металл», «белый металл», а изделия с камнями «синего цвета», «красного». Все правильно они делали. Во время обыска никто экспертизу не делает, а следователь — он не эксперт.

Металл может оказаться позолоченной медью, камни — стекляшками. В Российской империи, особенно в Царстве польском, подделки делают качественно, хрен догадаешься. Потом бы специалиста озадачил, чтобы тот экспертное заключение составил.

Взяв в руки портсигар, попытался определить вес. С полфунта, если не фунт. Точно не медь, и к эксперту можно не ходить. И брюлики, судя по всему, настоящие.

— Неужели скупщика краденого нашли? — поинтересовался я. — К нашему делу отношение имеет, как считаете?

— Вы откройте, — посоветовал Ухтомский.

На внутренней стороне крышки гравировка: «Моему дорогому и любимому супругу Николаю в ознаменовании пятилетия нашей свадьбы. Твоя Мария».

— М-да… — только и произнес я.

Вряд ли возможны совпадения. Николай и Мария. Портсигар очень дорогой, такой может подарить мужу лишь состоятельная женщина. Или та, у которой отец очень богат. И Мария — Мария Ивановна, у нас одна. Ей, кстати, раньше принадлежало здание Окружного суда, участок земли, где городской голова обустраивает сад, еще какая-то городская недвижимость.

— Интересно, сколько такой портсигар стоит? — поинтересовался я.

— Фишкин сказал, что закладчик его в пятьсот рублей оценил. Если бы не гравировка, то и вся тысяча. В Петербурге, там рублей семьсот за него дадут.

— Фишкин — это кто? — нахмурился я и предложил. — Давайте, Антон Евлампиевич, излагайте с самого начала

— Извольте, — кивнул пристав. — Есть у нас в городе ростовщик — Михаил Семенович Фишкин. В банк за деньгами не каждый пойдет, кому надо из-за трехи или десятки канитель разводить? А к Фишкину — запросто. Процент за услуги берет божеский — десять копеек с рубля, но обязательно требует заклад.Топор оставь, рубанок, да что угодно. Те, кому денег побольше нужно — сотню там, две, те что-то серьезное тащат, или памятное — крестик, кольцо обручальное. Что-то такое, что обязательно выкупить надо. Мы, как начали город отрабатывать, к Фишкину и нагрянули. Думаем — может, кто-то вещички ему принес, вроде, словно бы под залог? Пришли мы с Семеном Еропкиным, спрашиваем — не приносил ли кто золота или серебра? Колечки какие, табакерки, визитницы ценные? Про перстень не упоминали, думаем — если запираться начнет, так мы обыск сами и проведем. Ничего, если бы без вашего разрешения провели? Законно?

Пристав посматривает хитренько — дескать, как же они без меня-то раньше справлялись?

— Если обстоятельства требуют — вполне законно самим обыск, — кивнул я. — Могло и так статься, что злоумышленник потом все перепрятал. Вы бы потом все в рапорте отразили, акт составили. Верно?

— Так точно, — кивнул пристав.

— Значит, все правильно вы решили, — подвел я итог. — И что там дальше с ростовщиком?

— Фишкин нам говорит — вот, господа, заходите, сами смотрите, мне скрывать нечего. Провел он нас в свой чулан, а там у него, словно в лавке, на полках — и топоры, и пилы, и подсвечники, и посуда фарфоровая. Часов только штук пять. Думаю — откуда у нас столько народа, которым деньги нужны? Вытаскивает он из какой-то норки портсигар — вот, мол, знаю, что все равно отыщете, а искать станете, все перевернете, лучше я сам покажу. Закладчик, говорит, месяц назад принес, срок по выкупу истекает. Мол — просил пятьсот, но это стоимость портсигара. Какой ростовщик полную стоимость даст? Сошлись на трехстах.

— А кто закладчик? Фамилию знает?

— У него даже корешок квитанции имеется, — усмехнулся пристав, вытаскивая узенькую полоску бумаги. — Сама-то квитанция у закладчика, а Фишкин себе документ оставляет, если к нему претензии по суду предъявят — мол, продал заклад до истечения срока.

Полоска бумаги, судя по краю, была оторвана от какого-то листа, а поперек написано, что г-ном Финиковым А. И., получено триста рублей, а по истечении срока он обязан вернуть триста тридцать. И подпись — четкая, без росчерков, как и положено быть подписи выпускника духовного училища.

Фиников, блин. Мог бы и другую фамилию придумать, не семинарскую.

— Ёрш твою медь, — с чувством сказал я. — Не то дурак, не то идиот.

— Вот-вот… — усмехнулся пристав. — Город у нас маленький, все чиновники на виду, чего огород городить? Фишкин и приметы назвал. Портсигар и корешок квитанции мы изъяли, я ему расписку оставил. Мол — изъято для проведения следствия. Если какие-то претензии имеет — пусть в суд обращается, требует с господина Финикова свои деньги.

— Фишкин не сказал — если инициалы клиента А. И., то откуда же Николай взялся?

— Да кто о таком спрашивает? И всегда соврать можно — мол, от зятя покойного, или от друга досталось.

— Тоже верно, — кивнул я. Потом спросил: — Кто о портсигаре кроме вас с Еропкиным знает?

— Василий Яковлевич знает, больше никто. Господину исправнику, сами понимаете, доложить был обязан.

Абрютин — человек свой. Но все равно — аж трое чинов полиции. Стыдоба-то какая!

— Как я думаю, Антон Евлампиевич, портсигар этот следует хозяину вернуть, — решил я. — Сам и верну, скажу, что полиция расстаралась, нашла случайно. Давайте я вам тоже расписку напишу.

— Да что вы, Иван Александрович, какие расписки? — обалдел пристав.

— Нет уж, пусть будет. Вы ростовщику свою расписку оставили, портсигар этот за вами числится. Как говорят в народе — закон порядка требует.

Титулярный советник Виноградов листал какое-то дело. Не мое, но и помимо меня имеются следователи — в нашем уезде.

Помощник прокурора отрывал кусочки бумаги, делал на них пометки и делал закладки

— Господин Чернавский, хочу заметить, что необходимо стучаться, когда заходите к занятым людям.

— А я решил, что к вам можно без стука, — улыбнулся я.

В кабинете у помощника прокурора было жарко. Вначале я расстегнул шинель, потом ее снял и повесил на гвоздик.

— Вы не можете раздеться у себя? Решили своего Владимира продемонстрировать? — пробурчал Виноградов. — Не иначе, орденок, что выхлопотал вам папаша, вскружил вам голову?

— А вам завидно?

— Да какая там зависть? Что я могу, против прыща из вице-губернаторской семьи?

Бац.

От оплеухи, которую я закатил титулярному советнику, тот слетел со стула и врезался в угол. Как я давно мечтал это сделать!

Рывком подняв Виноградова с пола, усадил на стул.

Вытащив из кармана портсигар, положил перед ним. Взяв помощника прокурора за шкирку, грозно спросил:

— Рассказывай, как ты у Лентовского портсигар украл?

— Да я, да… не крал… — заблеял что-то нечленораздельное Виноградов, заливаясь слезами.

Ухватив титулярного советника покрепче, ткнул его носом прямо в портсигар.

— Колись, сука! Крысятничаешь, падла? У своих крадешь?

Наверно, я сейчас поступал безобразно. Да не наверно –точно. Вел себя, как последняя скотина. Будь передо мной конокрад, убийца или воришка — не стал бы я так себя вести. И руку бы на обычного о преступника не поднял. Но здесь другое. Честь мундира, мать ее так. И не надо было Александру Ивановичу моего папеньку вспоминать.

— Не крал я портсигар! — заверещал Виноградов. — Отпустите меня, больно… Все расскажу.

Помощник прокурора рыдал, размазывая по лицу слезы, сопли и кровь. Не выдержав, вытащил свой платок, кинул Виноградову.

— Утритесь, господин чиновник, смотреть на вас тошно.

Александр Иванович отрыдался, утер кровь, напился водички.

— Ничего я не крал. Нашел я портсигар. Что такого?

— Господин титулярный советник, вам добавить? — нахмурился я. — Право слово, рука зачесалась.

— Не вру я, христом-богом клянусь, — перекрестился помощник прокурора. — Летом еще дело было — иду, смотрю под лопушком что-то блестит. Нагнулся — а там портсигар!

— И что, вы не догадались, чей это портсигар и что находку нужно вернуть? — насмешливо поинтересовался я. — Не вы его под лопушок положили, не вам и владеть. Незаконное присвоение чужого имущества, вы же законы лучше меня знаете.

— И что такого? — всхлипнул титулярный. — У Лентовского только жалованья восемь тысяч рублей в год, да недвижимость, а еще жена — дочь самого Милютина. Может, Иван Андреевич не милионщик, но денег у него много. Что для них какой-то портсигар в пятьсот рублей?

— Ладно, предположим, портсигар вы нашли, — хлопнул я ладонью по столу. — Но каким местом вы думали, когда портсигар череповецкому ростовщику относили? Посчитали, что фамилия Фиников кого-то обманет? Вы даже следы замести не смогли, прокурор хренов.

— А куда я его относить должен? — огрызнулся Виноградов. — В Петербург везти, на дорогу расходы — рублей пятьдесят, не меньше, а там, кому я его продам? Кто-нибудь по башке даст, отберет. А в нем только бриллиантов на триста рублей, у ювелира справлялся.

— У ювелира?

Нет, точно дурак. С его-то опытом наделать столько ляпов. Если бы мне поручили искать украденный портсигар, начал бы как раз с ювелиров.

— И что дальше? — поинтересовался я. — Портсигар, допустим, Лентовскому я верну. Николай Викентьевич — наидобрейший человек, жалобу писать не станет, к суду вас привлекать не будет. Но вот оставит ли он вас в помощниках прокурора? Ростовщик в суд пойдет, с корешком от квитанции. Установить вашу личность не сложно, он опишет. Я дело открою по факту мошенничества. Кто потом Танюшку на Бестужевкие курсы возьмет? Ладно, если из гимназии не выгонят. И что потом? В гувернантки подастся или на панель, отцовские долги отрабатывать?

— Ах ты сволочь! Да я тебя задавлю!

Александр Иванович вскочил со стула и, нагнув голову, ринулся на меня, словно бык на тореадора. Я даже не стал сопротивляться, а только слегка сдвинулся в сторону и титулярный советник, от всей дури, врезался в стенку и осел, стекая вниз, словно клякса.

— Значит, что-то человеческое в вас осталось, уже неплохо, — констатировал я. — Дочку свою любите. Сядем, поговорим по-человечески, решим, что вам дальше делать.

Я собирался помочь встать господину титулярному советнику, но дверь раскрылась и в кабинет вошел сам Лентовский.

— Господа, что здесь происходит? — строго спросил Председатель суда, закрывая за собой дверь. — Александр Иванович? Иван Александрович? Мне сообщили, что в кабинете помощника прокурора идет драка.

Помощник окружного прокурора, с кряхтеньем встал на ноги и, указывая на меня пальцем, заявил:

— Ваше Превосходительство, будете свидетелем на суде. Следователь Чернавский только что пытался меня убить. И не довел преступление до конца по независящим от него обстоятельствам.

[1] Да-да, правильно нужно писать «скрепя сердце». Сердце — это мышца, скрипеть оно не может. Но и накладывать на сердце скрепы, в условиях медицины 19 века я бы не решился.

Глава четырнадцатая

Паршивая овца все стадо портит

— Пытался убить? — скептически переспросил Лентовский, потом хмыкнул: — Если бы Чернавский хотел вас убить, не сомневаюсь, он бы уже убил. Впрочем, если вы настаиваете, рекомендую подать соответствующую жалобу — на мое имя, или на имя Директора судебной палаты. Сразу предупреждаю, что свидетелем в вашу пользу не смогу выступить. Я видел, как вы поднимались с пола и ничего больше. Еще слышал, как Иван Александрович предлагал вам сесть и все обсудить. Убийцы не предлагают жертве переговоры.

Взгляд Председателя окружного суда упал на золотой портсигар, лежавший на столе.

— Что это? — спросил он слегка дрогнувшим голосом.

— Это, Николай Викентьевич, как полагаю — ваше имущество, — сообщил я, забирая портсигар и передавая его Лентовскому.

Его Превосходительство щелкнул крышкой, глянул на гравировку, с волнением произнес:

— Мой. Машенька подарила. Как он у вас оказался?

— Полиция отыскала, нам принесла — дескать, проверьте, не имеет ли находка отношения к вашему Председателю, — начал импровизировать я. — А мы с Александром Ивановичем поспорили — кто портсигар Николаю Викентьевичу отдаст? Каждому захотелось отличиться перед начальством. Верно, Александр Иванович?

— Верно, — кивнул Виноградов, успевший взять себя в руки.

— Что вы там про угрозу убийством-то говорили? — рассеянно поинтересовался Лентовский, продолжая любоваться находкой.

— Виноват, Ваше Превосходительство, сглупил, — быстро покаялся титулярный советник. — Начали мы с господином Чернавским подарок милейшей Марии Ивановны друг у друга вырывать, я в сторону отлетел. А как вы зашли, про убийство с досады вырвалось. — Виноградов вздохнул, как мне показалось, слегка театрально: — Hominis est errare[1].

— Вот и ладно, — кивнул Лентовский, убирая золотую вещицу в карман. Кивнул мне на выход. — Пойдемте, Иван Александрович, хочу с вами кое-что обсудить. — Посмотрев на Виноградова, сказал: — Александр Иванович, у меня с вами тоже разговор будет. Зайдите через час. И в порядок себя приведите, посетители могут зайти, неудобно. Вы говорите — человеку свойственно ошибаться? Помните вторую часть афоризма? Нет? Напомню: «Hominis est errare, insipientis perseverare, insipientis perseverare»[2].

Могли бы и перевод сделать, а самому спрашивать неудобно. И, вообще — юристам латынь нужна для того, чтобы выглядеть умными и высказывать крылатые выражения? Какой в мертвом языке практический смысл?

В коридоре, возле кабинета Виноградова стояло несколько встревоженных чиновников.

Я думал, что Председатель суда сейчас начнет что-то объяснять — дескать, стул в упал, вместе с хозяином, но наш генерал даже не подумал давать какие-то пояснения.

— Господа, вам заняться нечем? — сурово сдвинул брови Лентовский. — Отрадно, можно сверхурочные не платить. И про наградные подумаю — не урезать ли их процентов на десять?

Всех любопытствующих словно ветром сдуло.

Правильно, так и надо. Ишь, решили, что у коллеги драка, а никто не зашел, все на начальство свалили.

Прежде чем закрыть за собой дверь в кабинет, Его Превосходительство приказал начальнику канцелярии:

— Петр Ильич, меня ни для кого нет. Когда освобожусь — дам знать.

Кивком указав мне на стул, Лентовский уселся на свое место и с укоризной в голосе спросил:

— Иван Александрович, вы другого места для драки найти не могли?

И что теперь? Говорить — дескать, не виноватый я, Виноградов спровоцировал? И не увильнешь — дескать, ничего не было. Понурив голову, сказал:

— Виноват, Николай Викентьевич, не сдержался.

— Плохо, Иван Александрович, очень плохо, — покачал головой Председатель. — Судебный следователь должен уметь сдерживать свои порывы. Надеюсь, этого больше не повторится.

Я только развел руками. Дескать — обещать не могу, постараюсь, сделаю все возможное.

— В следующий раз, если соберетесь кого-то бить, вроде Александра Ивановича, делайте это не в помещении суда, — приказал Председатель. — За конюшню бы его отвели, что ли.

На этот раз руками разводить не стал, сделав изумленно-глуповатое лицо. Ишь, начальник дает рекомендации своему подчиненному — где лупить другого подчиненного. Видимо, что-то не так с господином помощником прокурора, если иных методов воздействия нет.

Лентовский вытащил из кармана портсигар, выложил его на стол, крутанул его вокруг своей оси. Наблюдая, как затухает движение, Председатель спросил:

— Так говорите, полиция портсигар отыскала случайно?

— Не так, чтобы совсем случайно, в процессе расследования убийства неизвестного, — принялся я рассуждать. — Но, если специально вашу пропажу не искали, выходит, случайно.

— Философ вы, Иван Александрович, — усмехнулся Лентовский. Спасибо, что демагогом не назвал. Посмотрев мне в глаза, сказал: — А если я вам скажу, что портсигара я не терял, а он был украден? И мои подозрения падали на господина Виноградова?

— Ничего не могу сказать, — покачал я головой. — Может, лучше нам с вами придерживаться такой версии — портсигар вы где-то уронили, кто-то нашел, передал в полицию?

— А Виноградов? — хмыкнул Николай Викентьевич, еще раз раскрутив портсигар. — Не понимаю, отчего вы его выгораживаете? Он, заметьте, сразу возвел на вас поклеп.

— Самого Александра Ивановича мне не жалко, дочку жаль. Я из-за Татьяны хотел все тихо-мирно провернуть.

— Почему из-за Татьяны? — нахмурился Николай Викентьевич. — Разве ваша избранница — не дочь Георгия Николаевича Бравлина? Ее, если не ошибаюсь, зовут Елена?

Ну да, Председатель знаком с моим будущим тестем по Белозерску. Пришлось пояснять:

— Татьяна Виноградова — лучшая подруга моей невесты. Как я перед Леной стану оправдываться, если отца подруги под суд отправлю? Если бы не это…

— Понимаю, перед невестой неудобно, — согласился со мной Председатель. — Думаю, в конечном итоге Елена все поймет. Вы думаете, портсигар — это первый случай? Бывало, что после визитов Александра Ивановича и ложечки серебряные пропадали, и колечки с бусами. И деньги, само-собой. Вы человек новый, можете и не знать, что с некоторых пор господина Виноградова не приглашают ни в гости, ни в ресторации. У вас, кстати, во время банкета, он бутылку водки со стола утащил.

Ишь, а я думал, что кроме меня это никто не заметил. Нашелся кто-то глазастый. И, мало того, что заметил, так и начальству настучал. Доложил, хотел сказать.

— Не он один, — улыбнулся я. — Пару порционных судачков (чуть было не ляпнул — скомуниздили, успел прикусить язык), увели, вместе с горшками. Бутылку, положим, можно в рукав засунуть, а как они горшки утаскивали? Так что, бог с ней, с этой бутылкой.

— Портсигар нынешним летом пропал, когда я приболел, а Виноградов мне на дом бумаги привез, посоветоваться хотел — стоит ли дело до суда доводить, или нет. Пока болеешь, так и курить-то особо не хочется, потом, спохватился — портсигара-то нет. Помню, что в кабинете лежал, на подоконнике. Не так денег жалко, а то, что подарок. Обидно. Не скажешь ведь — мол, Александр Иванович, вы у меня под подозрением находитесь? Не пойман с поличным, стало быть — не вор.

— При желании, прямо сейчас можно дело открыть, — твердо сказал я. — Вы, хотя и председатель окружного суда, у вас все права подданного Российской империи. (Болтал — а про себя думал — кому я все это говорю? Человеку, который в законах разбирается в сто раз лучше меня!) Если вы официальную жалобу напишете, я полицейских допрошу, ростовщика этого, вот и все. Виноградов, хоть и под чужой фамилией портсигар в залог отдавал, но я очную ставку проведу, опознание, ему и деваться некуда будет. Так что, вполне себе можем Александра Ивановича под суд отдать

— Можем, — поморщился Лентовский. — Только зачем нам огласка?

— Это точно, — согласился я. — Не дай бог, петербургские газеты узнают, что помощник прокурора из Череповца нечист на руку, да еще у собственного начальника дорогой портсигар украл. Про своих, про питерских, газетчики побоятся тявкать, а тут провинция. Оторвутся на нас, всех собак спустят. И читатели будут газеты из рук выхватывать.

— Еще, хочу вам заметить — суд над титулярным советником будет не у нас, а в Петербурге. Потерпевший — председатель Окружного суда, подозреваемый — помощник прокурора того же суда. Судебная палата сразу же дело отберет.

Высказавшись, Николай Викентьевич еще раз поморщился. Понимаю. Мало газетчиков, так еще и дело станут рассматривать в столице. Это удар не только по репутации Окружного суда, а по репутации самого Лентовского. Полагаю, в Судебной палате, да и в министерстве юстиции, у генерала недоброжелатели имеются. Да и государь обо всем узнает. Конечно, мы молодцы — сами подсуетились — дескать, сорную траву с поля вон, что это меняет?

Все-таки, сволочь Виноградов. Мне вещал, что под лопушком нашел. Вроде — бес попутал. Надо было ему не одну оплеуху дать, а две.

Николай Викентьевич продолжал играться с портсигаром, я продолжал рассуждать:

— Большой срок титулярному советнику не дадут — год, а то и меньше. Верно? (Лентовский кивнул, соглашаясь с моим предположением), но места лишится. Я ведь о чем с Виноградовым хотел поговорить? Собирался предложить такой вариант: возвращаем вам портсигар, а если у вас претензий к нему — не к портсигару, а к воришке не будет, то титулярный советник переходит на другую службу. Правда, не знаю куда. И как он ростовщику деньги возвращать станет, если полиция заклад конфисковала, тоже не знаю. Зато на свободе останется, честь мундира не запятнает.

— Вы Виноградова избили, оттого, что честь мундира задета? — спросил вдруг Лентовский.

— Отчасти, да, — не стал я кривить душой. — Главное, что он меня оскорбил. И про орденок сказал — мол, папаша похлопотал, да и еще высказал нехорошее слово. Я бы многое стерпел, но, если меня назвали прыщом из губернаторской семьи — не удержался. И не бил я его, всего лишь затрещину дал. Если бы бил, тут вы правы, забил бы до смерти. Да и чего его бить? Хватило бы пары ударов.

— Опасный вы человек, Иван Александрович, — покачал головой Николай Викентьевич. — Сможете человека с двух ударов убить?

— Нет, два удара — это я так, для красного словца (при желании, можно и с одного). У меня в университете приятель был — англоман, увлекался английским боксом, — соврал я. — Мне любопытно стало. Думаю — что такого? Комплекция позволяет, попробую. Я и попробовал. Вначале меня били, потом сам стал бить. Понял, что свои навыки имею право применять лишь тогда, когда имеется опасность для жизни.

— Вы знаете, что Виноградов вас ненавидит?

— Знаю, что он меня очень не любит, но, что ненавидит —догадался только сегодня. У Александра Ивановича какой-то нездоровый комплекс, касающийся происхождения. Я ему как-то Сперанского приводил в пример, как сына священника, добившегося больших высот, про ученых рассказывал из его прежнего сословия. Показалось — проникся. Оказывается, нет.

— Комплекс неполноценности, — досказал за меня Лентовский. — Есть такой у нашего брата.

— У вашего брата? — не понял я.

— Именно так, — усмехнулся Николай Викентьевич. — У тех, кто из церковного сословия в чиновники вышел.

— Разве вы тоже из церковного сословия?

— Дедушка настоятелем собора в Херсоне служил, и отец тоже. Старший брат место отца унаследовал[3]. А я, младший в семье, на службу подался.

— Я отчего-то думал, что вы из шляхты.

— Боже упаси, — фыркнул Николай Викентьевич. — У вас тоже фамилия на ий заканчивается, и что? Фамилия моя от слова лентус происходит, что по латыни медленный или медлительный означает. Деда в семинарии наградили.

Николай Викентьевич опять замолчал, о чем-то размышляя. А я решил высказать то, что на душе. В общем — полнейшую несуразицу.

— Если честно, то я не знаю, как быть. Виноградов, вор. Хуже всего, что он у своих крадет. Уголовники таких крысами именуют, а то, что они делают — крысятничаньем.

— Крысами? — оживился Лентовский. — Никогда не слышал, надо запомнить.

— Сам раньше не слышал, недавно узнал, — вновь соврал я. — Не помню, от кого именно. Повторюсь — Татьяну мне жалко. Не только из-за того, что она моей Леночки подружка, хотя и это имеет значение. Барышня очень умная, собирается на Бестужевские курсы поступать. Уже думал — как ей помочь? Хоть подписной лист составляй. Я бы на ее учебу рублей сорок пожертвовал, а то и больше. Отца бы попросил, но не могу, не имею права. Но нужно, чтобы не я один помогал и чтобы помощи на три года хватило. Девчонка не виновата, что отец ей такой достался. И Александра Ивановича не могу винить — из-за дочери жилы готов сорвать. Поэтому, Николай Викентьевич, воля ваша. Как вы решите, так все и будет. Вы и поопытнее меня будете, и поумнее.

— Дочь Виноградова мечтает поступить на Бестужевские курсы? — уточнил Лентовский.

— Совершенно верно. Виноградов как-то при мне подсчитывал, что обучение дочери ему не меньше семисот рублей в год встанет. Подозреваю, что Александр Иванович и подворовывает-то из-за дочери. Триста рублей за ваш портсигар — почти полгода для Татьяны.

— Я все понял, Иван Александрович, — положил начальник обе ладони на стол, давая понять, что свободен.— Не сочтите за труд — пригласите ко мне Александра Ивановича. Или вам это в тягость?

— Нет, почему в тягость? Тем более, что я в его кабинете шинель и фуражку оставил, надо забрать.

На самом-то деле, мне было неприятно заходить в кабинет Виноградова. Возможно, что со стороны Лентовского это был элемент воспитательной работы? Кто знает.

Снова открыв дверь без стука, раскрыв ее ровно настолько, чтобы протянуть руку и ухватить свое имущество. Снимая шинель (петельку бы не оторвать), сказал:

— Александр Иванович, Его Превосходительство просит вас зайти в кабинет.

Виноградов, сидевший за столом в положении гипсовой фигуры — Мальчик с книгой, встрепенулся:

— Меня отдадут под суд? Уволят?

— Все будет от вас зависеть, — сообщил я, потом посоветовал. — Плакать не стоит и на жизнь жаловаться тоже не нужно. Рассказывайте, как оно есть. Если генерал вас простит, дело против вас открывать я не стану.

— Tu ne cede malis, sed contra audentior ito[4], — пробормотал Виноградов, поднимаясь из-за стола.

Что же это его сегодня на латынь-то пробило? Нервы?

Я сидел, словно на иголках. Перебирал бумаги, пытался строить невероятные конструкции, касающиеся убийства неизвестного лица, рассматривал карту Новгородской губернии, приобретенную недавно в лавке канцелярских товаров и пытался очертить круг, в который можно включить подозрительные места. Но какие в нашем уезде подозрительные места, не знал. Слышал, что во времена Отечественной войны 1812 года в болоте сидели разбойники, выходившие грабить беглецов, удиравших от Наполеона[5], но не слишком в это верил. А уж теперь, какие могут быть «романтики с большой дороги»?

Просидел так не меньше часа. И дождался наконец. Дверь открылась без стука и в мой кабинет вошел титулярный советник Виноградов.

Титулярный советник был мрачен. Плюхнувшись без приглашения на стул, Александр Иванович достал из кармана… золотой портсигар и придвинул его ко мне.

— Возьмите.

— И на кой он мне? — удивился я. Потом удивился еще раз. — Как он у вас оказался?

— Николай Викентьевич подарил. Сказал, что могу распоряжаться этим портсигаром так, как хочу. Вот я вас и прошу вернуть его ростовщику. Все честно было — он мне деньги, ему залог. Pacta sunt servanda.

Вот этот афоризм я знал. Ишь, договора должны соблюдаться. А Лентовский-то хорош. Кого-то он мне напоминает? Да, епископа из романа Гюго «Отверженные»[6].

Может, оставить Виноградову портсигар? Пусть титулярный советник его продаст в Петербурге. Таньке год жить безбедно.

Фишкина можно лесом послать. Начнет жаловаться — разберемся. Не люблю я ростовщиков-кровопийц. Да кто их любит? С другой стороны — чем банки моего мира, собачьи будки «микрокредитов», лучше старух-процентщиц обоего пола? А у этого, как там его — у Фишкина?, проценты божеские. Ипотечный кредит у нас восемнадцать процентов, с первоначальным взносом, без взноса — двадцать с лишним. Пожалуй, тутошний ростовщик — голубь, по сравнению с прочими шкуродерами. Нет, слишком жирный подарок для Александра Ильича. Лентовский ему и так триста рублей подарил.

Смахнув золотую безделушку в ящик стола — Ухтомскому отдам, пусть разбирается, и расписку не забыть забрать, спросил:

— А с вами что? — спросил я.

— Пока Танечка в гимназии учится, потом на курсы поступает — буду работать, как работал. Нареканий на меня нет, взятки не брал. Но в Окружном суде я больше работать не стану. Ибо, — вздел указательный палец вверх Виноградов. — Morbida facta pecus totum corrumpit ovile[7].

И чего я затрещину дал? Нужно было сразу убить.

Подумалось — на самом деле не брал или не попадался? У помощника прокурора, передающего дела в суд, возможностей для получения взяток — о-го-го!

— И что потом?

— Потом Его Превосходительство мне место дает — служить старшим приставом Окружного суда по Кирилловскому уезду. Тамошний пристав на пенсию собирается уходить, а замены нет. Либо отставка. В отставку мне не уйти, Танюшку содержать нужно. Собачья работа, но жалованье прежнее сохраняется, если по переводу уйду. Дом в Череповце придется продавать, в Кириллов переезжать… Эх, Иван Александрович, и чего вас сюда принесло?

Беседовать с Виноградовым мне не хотелось, поэтому я сурово пресек его разглагольствования:

— Ступайте-ка, Александр Иванович, работайте. Но у меня к вам большая просьба — впредь, не мелите языком. Еще раз скажете что-то такое, про моего батюшку, да про протекцию — я уже не говорю про иное, жалеть не стану.

Хотел добавить — а если станете кичиться знанием латыни, сразу убью. Нет, пугать не стоит, проще убить.

[1] Человеку свойственно ошибаться

[2]Человеку свойственно ошибаться, глупцу — упорствовать.

[3] Такое практиковалось. Место настоятеля наследовал сын или зять. Могло и так быть — отец — священник, старший сын — диакон, младший — дьячок. Позже церковные власти стали подобное пресекать.

[4]Не покоряйся беде, а смело иди ей навстречу (лат.)

[5] В 1812 году из столицы ринулись беглецы в Вологду. По дороге их порой перехватывали разбойники.

[6]Жан Вальжан, после каторги, заночевал в доме епископа, а поутру покинул гостеприимного хозяина, прихватив с собой его столовое серебро. Вальжана задерживает полиция, но священник, не просто прощает вора, а уверяет жандармов, что он сам подарил бывшему каторжнику серебро. Мало того — епископ отдал экс-каторжнику еще и подсвечники.

[7] Паршивая овца всё стадо портит

Глава пятнадцатая

Герб Борноволковых

Наконец-то первая ласточка! Через две недели пришел-таки первый положительный ответ на наш запрос. И Новгород и Вологда уже отписались, что в числе пропавших подходящего персонажа нет. Зато в письме, на официальном бланке канцелярии Петербургского градоначальника Его Высокопревосходительства г-на Гриссера, сообщалось, что в числе зарегистрированных полицией Санкт-Петербурга пропавших людей, числится лишь один, подходящий по указанным приметам: рост два аршина и тринадцать вершков, волосы черные, с проседью. Нос прямой, глаза синие, носит бороду.

Рост практически совпадал. Наш доктор указал «под три аршина», но, если подумать, не так и ошибся. Высокий дяденька. Два метра, на наш пересчет. Цвет волос тоже подходит. Ну, нос и глаза, увы и ах. Про бороду умолчу.

Итак, с большой долей вероятности, останки, обнаруженные у деревни Ботово Яргомжской волости Череповецкого уезда, принадлежат отставному статскому советнику Борноволкову Сергею Сергеевичу, пятидесяти трех лет, потомственному дворянину. До своего выхода в отставку Борноволков трудился товарищем Управляющего Экспедиции Заготовления Государственных Бумаг. Жил один, в собственной квартире на Большой Морской. О пропаже Борноволкова заявила сестра — жена д. с. с. Горбунова — Софья Сергеевна. С ее слов, брат в феврале месяце с.г. уехал в город Вологду, чтобы проведать старого друга. Фамилии друга не знает. О пропаже заявила в августе, потому что брат собирался вернуться в июле.

Что ж, информации негусто, но лучше, чем ничего.

Понятно, отчего его никто не искал.

Попросил Василия Яковлевича немного напрячь коллег из Санкт-Петербурга. Если прислали письмо, так пусть пришлют фотографическую карточку, или адрес сестры, чтобы мы сами могли с ней связаться. Не быстро это, но все-таки, лучше, чем блуждать в потемках.

В идеале бы самому съездить в Санкт-Петербург, осмотреть квартиру Борноволкова, поискать какие-нибудь письма от друга из Вологды, там и адрес должен быть.

Но придется поручить это Петербургской сыскной полиции. В чем преимущество судебного следователя? А в том, что он имеет право посылать запросы Сыскной полиции и та обязана их исполнять. Безусловно, сыскари могут ограничиться простой отпиской. Посмотрим.

Итак, что меня интересует? Выяснить у соседей, у сестры — г-н Борноволков один поехал, или со слугой. Из чего состоял багаж — сундуки, чемоданы? Свой экипаж имел или брал почтовых? Скорее всего, почтовых, потому что статский советник — пусть и немалая фигура в табеле о рангах, но не настолько большая, чтобы иметь собственный выезд в столице. Лошади — это конюшня, даже если в чужую ставить, каретный сарай, кучер и конюх. Разоришься.

Еще бы хотел знать — как предпочитал одеваться убитый? В партикулярное платье или мундир?

Главное, не торопиться, все сформулировать четко. Написать черновик и отдать переписать канцеляристу. Не часто пользуюсь его услугами, пусть расстарается. Что еще можно сделать? Пока нет иных зацепок, будем брать косвенные. Печатка!

Не поленившись, пошел в городскую библиотеку искать описание герба Борноволковых. Нашел «Общий гербовник дворянских томов российской империи». Двенадцать томов! Самый последний вышел в прошлом году. И что, мне во всех томах копаться? Ладно, если он в первом или во втором, а если в двенадцатом? В былые времена покопался бы с удовольствием — вон, даже «Историю Российской коммерции» Чулкова читал и даже «Полное собрание законов Российской империи» листал и выписки делал. Есть они в электронном виде, но посидеть в читальном зале, со старинной книгой — замечательно!

Но это тогда. А нынче, когда старинные книги еще вполне свежие, не хотелось.

К счастью, в библиотеке имеется библиотекарь — милейший дяденька, пообещавший, что герб Борноволковых он отыщет. Дескать — даже двух рублей за работу не надо, потому что самому интересно. Поломался, но деньги все-таки взял. Ему же тоже свечки покупать, верно?

Библиотекарь герб рода Борноволковых отыскал на третий день, в восьмом томе. И что там с описанием?

«Щитъ имѣетъ малую золотую вершину, въ коей изображена птица чернаго цвѣта, летящая въ правую сторон. Въ нижней пространной части въ красномъ и голубомъ поляхъ находится крѣпость, съ растворенными воротами перемѣняющаяся на красномъ въ золото, а на голубомъ цвѣтѣ въ серебро; въ воротахъ съ лѣвой стороны видна выходящая львиная лапа съ золотымъ щитомъ. Щитъ увѣнчанъ дворянскими шлемомъ и короною, на поверхности которой находится въ латахъ рука съ мечомъ. Наметъ на щитѣ голубой и красный, подложенный золотомъ. Щитъ держатъ два льва».

И мне такое описание давать полицейским? Убиться веником. Сокращаем до минимума — сверху птица крыльями машет, снизу крепостная стена и башня.

Скорее всего, поиски печатки ни к чему не приведут, но отрабатывать следует все, что возможно.

И еще раз следует перепроверить полицейские прописки, журналы гостиниц. Но это я сам, и не сегодня, а завтра, потому что вечером собираю гостей на пирушку по случаю своего награждения орденом и новым чином.

Пригласил именно тех, кого посчитал нужным. Не было случайных людей, готовых выпить-закусить за чужой счет.

Наталья Никифоровна расстаралась — напекла-наготовила. А водку и портер доставили с посыльным из лавки. Заказ сделал из расчета по бутылке на человека, должно хватить. На всякий пожарный имелась заначка — бутылка ликера. Вообще-то она предназначалась хозяйке (та как-то проговорилась, что ликер ей нравится), чтобы та как-нибудь посидела с подружками, но, если гости все выпьют — придется выставить.

Купить водку и прочее в лавке, даже с учетом доставки, оказалось в три раза дешевле, нежели в ресторации. Впрочем, так и должно быть.

Предлагал хозяйке еду заказать либо в ресторане, либо в недавно открывшейся кухмистерской, но Наталья сказала «Фи». Так же она отвергла мое предложение взять кого-нибудь из трактирной прислуги на помощь. Мол — справлюсь сама, тем более, что интересно — как оно, готовить на большую компанию и уследить, чтобы все гости были довольны? Это не школяров-квартирантов кашей кормить.

Не иначе, Наталья Никифоровна к семейной жизни готовится? Наведет муж приятелей-охотников домой — дескать, корми. Заранее сочувствую.

Разносолов на столе не было, но все вкусное и свежее. И ветчина со слезой, и буженина, и два сорта сыров. А произведения хозяюшки — винегрет, жаркое и холодец гости уминали с огромным удовольствием. Особенно удался Наталье Никифоровне холодец. Так удался, что пристав, промолчавший почти весь вечер, заявил, что обязательно пришлет супругу, чтобы та поучилась.

Под такую закуску и я позволил себе немножко выпить. А как иначе, если гости пожелали поднять отдельный тост за моего титулярного, и отдельно за орден?

С ужасом представлял, как коллеги засунут моего Владимира (имею в виду орден, если кто не понял) в какую-нибудь лоханку, зальют водкой и мне придется все выпить! Но к счастью, «обмывать» награду никто не заставил. Возможно, такой традиции пока нет? Или есть, но она существует только у офицеров и пока не дошла до чиновников?

Гости принесли подарки. Не знал. Думал, что подарки полагаются только на именины. Я по жизни человек извращенный — не люблю подарков, потому что все время дарят всякую дрянь, которую некуда девать. Приходится либо передаривать, либо выкидывать. Но здесь все вещи оказались дельными.

Исправник с приставом подарили английскую бритву. Хорошая вещь, полезная, а главное, не нужно мучиться — долго точить и править. К бритве прилагался брусочек, обтянутый ремешком — с одной стороны кожа коричневого цвета, с другой — белого. Лезвие вначале следует поправить о коричневую часть, потом о белую.

Вручая подарок, Василий Яковлевич присовокупил:

— Приказчик сказал — если затупится в течение пяти дней, примет обратно.

Пять дней можно не точить и не править? Проверим.

Председатель Окружного суда принес мне две книги. Первую, в скромной бумажной обложке «Начертание истории российского права, читаемой в С.-Петербургском университете ординарным профессором бароном Е. В. Врангелем», и том «Юридических очерков», переплетенный в кожу.

— Пригодится, если соберетесь юридическое образование получать, — сказал Николай Викентьевич. Постучав по «Очеркам» пальцем, добавил: — Здесь очень добротная статья профессора Пахмана по гражданскому судопроизводству. Обязательно прочитайте!

Окружной прокурор тоже явился с книгой. Этот вручил мне… «Учебник латинской грамматики» для гимназий и «Мифы Древнего Рима», напечатанные на языке древних римлян.

— Слышал, как вы на знание латыни жаловались, — застенчиво пояснил Эмиль Эмильевич. — Для сдачи экзамена в Московский университет вполне хватит, а большего с вас никто не потребует.

Когда прокурору жаловался? Не помню. Впрочем, все может быть. Помянул как-нибудь, а Книснец запомнил. Нужный подарок. Среди книг покойного мужа Натальи я по латыни ничего не нашел.

Петр Генрихович Литтенбрант тоже прибыл из Нелазского не с пустыми руками. Ну, этот был в своем духу! Притащил целый мешок битых зайцев и пару уток. Само-собой, подстрелил все собственноручно. Дескать, мог бы привезти и больше, но не решился. И правильно сделал. Погреба с ледником у хозяйки нет, где хранить? Зайцы, пока висят в кладовке, сбегут, а утки улетят на юг, на зимовку. Литтенбрант сказал, что дела задержат его в Череповце дня на два и он с огромным удовольствием зайдет, чтобы помочь его избраннице ощипать уток и ошкурить зайцев.

Но я все равно не понимаю — на кой-нам столько дичи? Испортится же! Но на Наталью впечатление произвел.

Приятно было смотреть, как Петр Генрихович ухаживает за хозяйкой. Как он спешит помочь ей носить тарелки, убирать со стола. Если бы не толика ревности, почувствовал бы себя старшим братом, на глазах у которого ухаживают за сестрой. А тот, оценивающе смотрит на ухажера и размышляет — не то в ухо дать, не то подкинуть парню деньжат, чтобы тот сводил сестренку в кафе?

Литтенбрант меня сегодня здорово выручил. Компания-то подобралась разношерстная и тем для беседы не было. О погоде поговорили, о коронации государя-императора в минувшем мае. О чем еще говорить? Не о трупе же рассуждать? Об этом и на службе наговоримся.

Петр Генрихович, разумеется, повествовал об охоте. Снова в лицах показывал и полет утки, и то, как собака бросается в воду, чтобы притащить подбитую дичь.

Понимаю, старается для своей возлюбленной. Зато и всех остальных развлек. Поделился планами на декабрь — дескать, собираются они устроить большую облаву на волков. Серые нынче распоясались и обнаглели донельзя. Летом ярушку задрали, едва ли не на глазах у пастуха. А что зимой-то будет? Лет десять назад, когда волки расплодились, они даже на крестьянские дворы заявлялись, выискивая поживу. Умудрялись забираться на крыши скотных дворов и разрывали солому, чтобы добраться до коров.

Он уже списался с приятелями из Петербурга, да и местные охотники поучаствуют. Так что — пусть серые боятся и убегают куда-нибудь в Вологодскую губернию!

— Иван Александрович, не желаете составить компанию? — поинтересовался Литтенбрант. — Ружье я вам дам, снаряжение тоже.

— Думаю, вы и сами справитесь, — улыбнулся я.

Не скажешь ведь, что охоту не люблю, и охотников не понимаю. Но здесь, в девятнадцатом веке, охота не развлечение, а насущная необходимость.

— А зря, — авторитетно заявил Литтенбрант. — Вы много теряете. Представляете, сколько впечатлений? Ветер, ружье, запах дичи! И волк — это вам не заяц или лиса, зверь серьезный.

Петр Генрихович принялся рассказывать, как однажды на него вышел матерый волчище, а у него, как на грех, ружье оказалось незаряженным. Спасибо, что рядом оказался товарищ, успевший спустить курок.

— Я бы на охоту сходила, — вдруг заявила хозяйка.

Присутствующие мужчины с удивлением посмотрели на Наталью Никифоровну, а та, слегка смутившись и всеобщему вниманию, и своему заявлению, рассказала:

— Когда маленькой была, мы на Рождество к бабушке приехали погостить, в имение. Вот там, неподалеку от деревни, леса сплошные, тоже волки расплодились. У бабушки во дворе собака была привязана — на вид страшная, а сама добрая-добрая. Мы с Людкой — сестренкой моей, с ней играли, Жужкой прозвали. А ночью волки пришли. Выли так страшно! Мы все двери позапирали, жутко было — вдруг в дом ворвутся? И из мужчин никого нет. Папенька позже собирался приехать, а лакей старик старый, толку от него никакого. Всю ночь не спали, боялись. Утром вышли, а от Жужки лишь цепь с ошейником, да снег окровавленный. Людка вся изревелась, а мне этого волка захотелось встретить, что нашу собачку съел. Встретить, и застрелить.

— И что, в деревне охотников не было? — удивился Литтенбрант.

— Так я же говорю — Рождество, какие охотники?

Рождество — праздник для всех, кроме волков.

— Крестьяне зимой своих собак на ночь либо во двор запирают, либо в сени, — назидательно сказал исправник Абрютин. — Собака для волков — первый враг. Они вначале ее сожрут, а уж потом за скот примутся.

Все покивали, а потом пропустили еще по рюмке. Наверное, за помин души Жужки, съеденной волками.

— Наталья Никифоровна, охоту на волков для вас можно устроить, — загорелся сельский следователь. — Вы же в декабре собирались родню проведать, да и в Нелазском побывать… — Литтенбрант смутился — не ляпнул ли что-то лишнее, потом досказал. — Помнится, вы собирались деревянный храм осмотреть? Квартиру под ночевку вам подыщу поприличнее. Вон, у нашей вдовой попадьи дом большой, примет. И ружье у меня есть маленькое, аккурат, чтобы для ваших ручек подошло. И на один номер встанем!

Когда гости разошлись, Литтенбрант заявил, что задержится и поможет хозяйке вымыть посуду! Кажется, в мое время считается, что гостям мыть посуду не положено? Примета плохая или просто традиция? Если традиция, то сложилась недавно.

Мыть посуду — это вообще подвиг. Будь я на месте Натальи, вышел бы за сельского джентльмена замуж прямо сейчас, не откладывая.

Проводив всех гостей, кроме сельского коллеги, решил отправиться спать. Наталья сказала, что на ночлег Петр Генрихович пойдет в гостиницу, вот пусть и идет. Не провожать же его?

Не слушал, о чем там разговаривают Наталья Никифоровна и Петр Генрихович, заснул.

— Иван Александрович, Ваня, ты спишь?

Спросонок не сразу понял — что за привидение рядом с моей кроватью? А это Наталья Никифоровна, в одной сорочке, босая и со свечей.

— Наташ, ты чего? — вскинулся я. — Что случилось?

— Ой, подумала, что ты еще не спишь. Хотела посоветоваться. Но если спишь, то пойду, завтра спрошу.

— Так чего завтра? — зевнул я. — Сегодня спрашивай, все равно проснулся.

Наталья Никифоровна уселась на стул, спросила:

— Как думаешь, стоит мне на волков идти?

Фух, а я-то думал, что спросит — замуж ей прямо завтра идти, или, как собиралась, после разговора с родней? Если завтра — не слишком-то хорошо, но отговаривать бы не стал. Мне-то удобно и хорошо. И кухарка она отменная, и в постели с ней… Но свиньей быть не хочется. Женщине — по нашим меркам даже и молодой, да по здешним, далеко не старой, необходимо свою личную жизнь строить, иначе годы уйдут.

— Слушай, а ты сама-то хочешь идти?

— Когда Петра Генриховича слушала, про Жужку вспомнила, то хотела. А сейчас легла и подумала — зачем это мне? Мне и надеть-то на себя нечего.

— На охоту в юбке идти, пусть даже не в одной — задницу себе заморозишь, — согласился я. — А задница тебе пригодится.

— Иван, все бы тебе шутки шутить, — слегка обиделась хозяйка.

— Почему шутки? — хмыкнул я. — Думно на волков поохотится, наденешь подштанники. Наверное, от мужа остались, а то и мои возьмешь. И штаны тебе одолжу, или Петр Генрихович снабдит.

— В мужских штанах и в подштанниках? — с сомнением покачала головой Наталья.

— Кто тебя на охоте увидит?

— А Петр Генрихович?

— Ты же за него замуж собралась выходить — какая разница? В подштанниках ты будешь, без них, все равно увидит. Скажи-ка лучше — ты действительно хочешь на волков идти?

Наталья Никифоровна посидела, подумала, потом сказала:

— Ваня, а вроде, уже не хочу. Чего мне там делать? Стрельба вокруг, собаки лают, волки воют. А после охоты все мужики будут пьяными. И я в подштанниках.

— Тогда плюнь, — посоветовал я. — Напиши Литтенбранту или сама завтра скажи — мол, передумала.

— А что Петр Генрихович подумает?

— Он еще и рад будет, — сказал я уверенно. — Подумай — сколько хлопот доставишь, если придется тебя на охоту брать? Сама говоришь — волки пьяные, мужики нетрезвые. Он же из-за тебя с ума сойдет!

Посмотрев на Наталью, забеспокоился:

— Слушай, тебе не холодно? — Отодвинувшись, приподнял одеяло. — Забирайся ко мне. — Наталья слегка замялась, я похлопал по постели. — Ложись, приставать не стану, просто погрею.

Не выдержав, хозяйка юркнула ко мне под бок, я натянул на нее одеяло и крепко обнял. Холодная, как ледышка.

— Погреюсь, потом пойду, — сказала Наталья, прижимаясь ко мне.

— Угу.

— Ваня, ты же сказал — просто погрею… Вставать завтра рано. Ах ты, обманщик…

Глава шестнадцатая

Инкогнито из Петербурга

Всегда удивлялся и восхищался русским женщинам вообще, а Наталье Никифоровне в частности. Кажется, вчера засыпали в одно и тоже время, но я едва продрал глаза, да и то, благодаря будильнику, а моя хозяюшка успела и печь протопить, теперь хлопотала насчет завтрака.

Традиционный утренний ритуал — посещение удобств, умывание. Заодно решил проверить — как себя поведет подарок господ полицейских? Навел пену, намылил щеки и приступил.

Что тут сказать? Большой разницы между бритвой работы златоустовских мастеров, подаренной отцом, и аглицкой не заметил.

— Иван Александрович, а вы знаете, что ваш рыжий любимчик учинил? — с обличительными интонациями в голосе спросила Наталья Никифоровна, кивая на котенка, пытающегося атаковать пятку хозяйки. Замахнувшись полотенцем на рыжего, нарочито сердито проворчала: — У, злодей ушастый!

Тишка, отбежал в сторону, уселся, облизал лапку и принялся умывать мордочку. Мылся старательно, как полагается взрослому котику, но пока выходило забавно. Смотрел бы и смотрел на него, только на службу пора.

— И что злодей сотворил? — поинтересовался я, принимая из рук хозяйки полотенце, которым она только что грозила котенку.

— Ночью к себе пришла, только заснула, проснулась — мне в лицо что-то влажное тычется.

— Тишка пришел? — догадался я. Пожал плечами. — Так что такого? Соскучился мальчишка. Вчера весь вечер народ толокся, не до него было. Известно, носик у него влажный. Если влажный, значит, котик здоровый.

Вчера, когда в доме случилось непривычное многолюдство, котенок и на самом деле куда-то сбежал и спрятался. Может на шкаф забрался, в угол забился. Я малыша понимаю. Сам не люблю вторжения незнакомых людей на свое личное пространство и Ленка, из той жизни, в этом отношении, была со мной солидарна. Поэтому, мы с женой предпочитали встречаться с друзьями в кафе, в парках, еще на какой-то нейтральной территории, но не приглашать их домой. Сами, надо сказать, тоже неохотно ходили в гости. Мне хватало общения с людьми в школе, в университете, а Ленка сама по себе была интровертом (или, очень близко к этому).

— Ладно бы сам пришел, так он еще дохлую мышь в зубах притащил, — возмущенно сказала хозяйка. — Ремнем бы его отходить, по рыжей заднице.

В голосе Натальи Никифоровны, между тем, звучала гордость за своего любимца. Действительно — котику и всего пять месяцев, а он уже мышей ловит.

— Беспокоится Тишка о хозяйке, — засмеялся я. — Видит, что она всякую дрянь жареную да пареную ест, озаботился — дескать, кушай, дорогая, свежую мышку. Любят тебя, Наталья Никифоровна, охотники. Что хвостатые, что бесхвостые. Тишка вчера наслушался Петра Генриховича, решил показать, что и он не хуже. Подумаешь, Литтенбрант зайца из ружья убил. Попробовал бы, как Тишка, зверя догнать и лапами его придавить.

— Ой, не могу, — засмеялась хозяйка. — Охотники, говоришь, меня любят… Всю жизнь кошек держу, знаю, что притаскивают они добычу, складывают в сенях, показывают, что не зря молочко пьют. Муська жила — до шести мышек в ряд складывала! Но зачем дохлой мышью в лицо тыкать?

Отсмеявшись, мы позавтракали пшенной кашей на молоке, попили чайку с пирогами. Мне пора на службу, а Наталья Никифоровна сказала, что к девяти обещался явиться Петр Генрихович. Дескать — позавтракает у нее, потом поможет дичь разделать.

Натягивая шинель, чмокнул Наталью Никифоровну в щечку, а утверждая на голове фуражку, назидательно сказал:

— Мадмуазель Натали, ведите себя хорошо в мое отсутствие. Пока колечко с бриллиантом не подарит, никаких поцелуев, не говоря уже о чем-то другом. Не забудьте — вы у меня приличная барышня.

— Иди, Иван Александрович, иди, — подтолкнула меня Наталья Никифоровна. — Иначе сам вместо Тишки ремня получишь. Котенка-то еще могу пожалеть, а тебя не стану.

— Боюсь-боюсь… — в притворном страхе сказал я, выскакивая из дома в сени.

Краем глаза заметил, что хозяйка перекрестила мне спину.

Пока шел до Окружного суда, снова думал, что поступаю неправильно. Сплю с одной женщиной, люблю другую. Пора бы с этим заканчивать, но жуть, как не хотелось, чтобы Наталья выходила замуж и оставляла меня одного. Ситуация, блин.

Опять пришел минут на десять раньше остальных судейских чиновников, а рассчитывал явиться ровно к девяти. А ведь в своем мире прибегал за минуту до звонка, а то и задерживался.

Раньше — это не позже. В этой реальности сам себе не нарадуюсь.И спать ложусь рано, и встаю в будние дни в семь, а в воскресенье в шесть часов утра.

— Петр Прокофьевич, здравия желаю, — поздоровался я со служителем, привычно вскинув два пальца к козырьку.

— Здравия желаю ваше благородие, — вытянулся по стойке смирно наш швейцар, а заодно сторож. Уже в который раз укоризненно сказал: — Иван Александрович, ну, сколько раз вас можно просить — неудобно, когда титулярный советник первым здоровается с нижним чином. Вы бы дождались, пока я сам с вами не поздороваюсь, тогда отвечайте.

— А вы на социальные условности плюньте, — посоветовал я. — Если кто-то попытается замечание сделать — посылайте ко мне.

Я тоже пошлю. Пусть те, кто придумывает условности, повоюют, как воевал наш служитель, заработает хотя бы одну медаль, а не шесть, как у Петра Прокофьевича, тогда и говорить станем.

— Иван Александрович, из полиции приходили, оставили вам журналы учета, — сообщил Петр Прокофьевич. — Городовой принес, хотел в канцелярию сдать, но там еще никого нет, так я сказал — мол, оставь, укараулю, все господину Чернавскому передам.

Раненько они. Вон, в Окружном суде я самая ранняя пташка, а полиция, значит, еще раньше меня на службу является. В принципе, учетные журналы, изъятые из гостиниц, полагалось сдать в канцелярию, получить бумагу, но заморачиваться чины полиции не стали. Да, а в гостиницах и на постоялых дворах городовые оставили акты изъятий? Вряд ли.

— Помочь? — с готовностью предложил свои услуги Петр Прокофьевич, но я отмахнулся. Пачка здоровая, но сам донесу. Или опять какая-то тонкость?

Мне говорили, что в городе три гостиницы, три постоялых двора, но журналов тут штук двенадцать, не меньше.

У дверей в кабинет немного пожалел, что не воспользовался помощью старого солдата. Держать в руках увесистую стопку журналов и поворачивать ключ в замочной скважине не очень удобно.

Разложив учетные книги на столе, вздохнул — полиция опять перемудрила. На фига было притаскивать книги за прошлый год? То-то пачка показалась большой.

Что ж, начнем с постоялых дворов, потом перейдем к гостиницам. Имеется «Англетер», «Лондон» и «Континенталь». Круто!

На всякий, случай смотрел записи учета постояльцев с января по май. Вдруг сестра Борноволкова ошиблась, ее брат выехал раньше или напротив, позже?

Налюбовался почерками — корявыми, идеальными, но не больше. Ничего. Нет отставного статского советника.

Примем за данность, что хозяева гостиниц и постоялых дворов законопослушны, постояльцев своих в полицию отправляют или сами идут в участок с паспортами, прописывая своих жильцов. А городовые, насколько помню, проверяют гостиницы на предмет наличия-отсутствия у постояльцев паспортов. За проживание без основного документа грозит два месяца тюрьмы, а хозяину штраф.

Сложил журналы в пачку, потом опять принялся их сортировать, изображая некий пасьянс. Отчего-то вспомнилась сдача кандидатского минимума по иностранному языку. Кто в теме, тот помнит, что самое сложное — перевести монографию, еще не издававшуюся на русском языке, выйти с ней на экзамен[1]. Экзаменатор откроет книгу наугад, а ваша задача — пересказать и перевести на русский язык именно тот текст, который открылся.

Накануне экзамена умные люди научили меня прогладить горячим утюжком те страницы, которые я смогу перевести и пересказать с ходу. Дескать — они-то как раз и откроются.

Видимо, уже от отчаяния, принялся по встряхивать и открывать журналы, надеясь, что я все-таки что-то пропустил и, раскрывшись на нужном месте, сам журнал и даст мне подсказку.

Открываем. С этим ничего, этот тоже.

А здесь?

Открылся март 1883 года. Записей много, страниц, соответственно, тоже. Ох ты, а как же я это просмотрел?

Вот тут первое марта, вверху указано, что останавливался купец второй гильдии Куковякин из Тихвина, а следующая страница — десятое число. Там прибыл горный инженер Соловьев, направляющийся в Вологду, в губернское правление. Интересно, что делал горный инженер в Вологде? Кажется, там никаких полезных ископаемых, кроме торфа нет. В семидесятые, правда, нефти немного нашли, но не настолько, чтобы добывать ее в промышленных масштабах.

Ладно, это детали. Итак, десятое марта. Не исключено, что в промежуток между первым и десятым попросту не было постояльцев. Тогда отчего журнал учета постояльцев этой гостиницы раскрылся именно здесь?

Раскрыв шире, глянул на разворот… Ага, все ясно. Из журнала удален лист, поэтому он и раскрылся на нужном месте. Вырезан очень аккуратно, бритвой, но тоненькая полоска бумаги осталась за нитью, которой прошит переплет. Можно было аккуратненько ухватить пинцетом и вытянуть, но либо пинцета не нашлось, либо решили, что так сойдет. Возможно, что и сошло бы, не вспомни я некоторые обычаи своего прошлого.

Кстати, если вернуться к той монографии. Раскрылась она, зараза, на другой странице, а не там, где надо. Но перевел и пересказал, получив четверку.

Что ж, отыскался след Тарасов… Вернее, след отставного статского советника, потерявшегося на просторах Новгородской губернии. Это еще не доказательство, но ниточка, которая нас приведет.

Значит, нужно брать журнал и идти к исправнику. Принялся надевать шинель, как в дверь постучали. Не вовремя кого-то принесло. Тем не менее, отозвался:

— Да?

— Разрешите, ваше благородие?

С этими словами в кабинет вошел городовой Смирнов и выпалил:

— Ваше благородие, господин исправник приказывает вам явиться к нему.

— Приказывает?

Я слегка обомлел. У нас с Абрютиным вполне дружеские отношения, вчера он у меня в гостях был, но приказывать следователю исправник не имеет права. И коллежский асессор обязан об этом знать. Вообще, в этом городе отдать мне приказы может лишь один человек — действительный статский советник Лентовский. При этом, Николай Викентьевич не имеет права вмешиваться в дела процессуального характера.

— Голубчик, а ты не пьян? — поинтересовался я.

— Виноват, ваше благородие. Господин исправник мне приказал, чтобы я к вам пулей летел и побыстрее привел.

Нет, не дошло.

Конечно, я все равно собирался к Абрютину, склоку на пустом месте разводить нет смысла, но нельзя, чтобы нижние полицейские чины посчитали, будто судебный следователь подчиняется исправнику.

— И как ты меня привести собираешься? Силой? — улыбнулся я. — Давай, попробуй. Для начала я тебя с лестницы спущу, потом в камеру посажу, месячишка на два.

— Так ваше благородие, Иван Александрович, да как сказать-то? — вытаращился на меня городовой, осознавший, что лететь с лестницы неприятно. — Господин исправник за вами послал.

— Просто сказать — мол, Иван Александрович, господин исправник вас к себе зовет, дело есть важное. И все, — подсказал я.

— Виноват, — повинился Смирнов.

— Ладно, проехали, — махнул я рукой. — Мы-то свои люди, разберемся, но ты на будущее учти, что исправник в городе не самый большой начальник. Иначе как-нибудь и сам нарвешься, а заодно Василия Яковлевича подведешь.

Прихватив журнал учета постояльцев, запер дверь кабинета и пошел за городовым.

Погода чудесная. Сейчас бы по проспекту с Леночкой погулять, полюбоваться природой, стихи почитать. А тут опять про разложившегося покойника вспоминаешь.

— Что у вас стряслось? С чего Василию Яковлевичу меня звать? — поинтересовался я, когда мы вышли на Воскресенский проспект и теперь шли к улице Казначейской, где и располагался «офис» исправника.

— Из Петербурга генерал приехал, — с придыханием сообщил Смирнов. — Он еще вчера вечером прибыл, остановился в «Лондоне», а с утра к его благородию пожаловал. Сказал, что по делу нашего Босоволкова прибыл.

— Генерал? — переспросил я, отметив, что фамилия Босоволков звучит даже интереснее, нежели Борноволкова.

— Действительный статский советник, — уточнил Смирнов. — Начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга. Не то Путятин, не то Путилов.

— Может, Путилин? — заинтересовался я.

— Точно, Путилин, Его Превосходительство.

Ишь, живую легенду в наши края занесло, а городовой его фамилии не знает. С другой стороны — откуда Смирнову знать, что Путилин — человек-легенда? Сериала о сыщике унтер не смотрел, и книг о нем не читал. Равно как не читал и собственные мемуары Ивана Дмитриевича и те, что ему приписывают. Абрютину фамилия начальника Сыскной полиции известна, потому что приходится и самому запросы отправлять (крайне редко!), и из Петербурга ориентировки получать.

Любопытно. С чего вдруг такая шишка, как Путилин, заявилась к нам из-за какого-то отставного чиновника? Или дело не только в убийстве, а в чем-то еще?

Снимая в приемной верхнюю одежду, обратил внимание, что на вешалке, помимо шинели с погонами коллежского асессора, висит дорогое пальто с меховым воротником, а сверху положена меховая шапка. Стало быть, Главный сыщик пожаловал инкогнито, без мундира.

В кабинете исправника сидел представительный мужчина лет сорок- сорока пяти, с залысинами, с небольшой бородой, в костюме-тройке без наград, даже без ордена святого Владимира 4 степени, зато при золотой цепочке.

Вальяжно развалившись на стуле, раздвинув колени, Главный сыщик империи искоса посматривал на Абрютина и на меня. Исправник, при моем появлении, встал.

— Ваше превосходительство, — обратился к генералу исправник. — Позвольте представить вам господина Чернавского, следователя Череповецкого Окружного суда. Иван Александрович расследует смерть господина Борноволкова.

— Рад знакомству, — небрежно кивнул мне Путилин, не соизволив ни встать, ни протянуть руку. Генералу можно. Но мне показалось, что чиновник из столицы с удивлением скользнул взглядом по моему крестику. Понимаю, молод я для такой награды.

Положив на стол Учетный журнал, который не решился оставить в приемной, спросил:

— А вас действительно зовут Иван Дмитриевич? И фамилия Путилин?

— И что вас не устраивает, господин титулярный советник? — пренебрежительно спросил действительный статский советник в штатском.

Обогнув стол, подошел к Путилину, положил руку на его плечо и сказал:

— Как я полагаю, ваша фамилия не Путилин, а Хлестаков. А имя-отчество не Иван Дмитриевич, а Иван Александрович, как у меня. — Высокопоставленный чиновник из Петербурга попытался встать, пришлось применить силу.

— Сидите-сидите, господин Хлестаков. Говорить пока ничего не нужно, мы сами вас обо всем спросим.

— Иван Александрович⁈ Что вы такое творите? — вскинулся исправник.

— Василий Яковлевич, не беспокойтесь, — улыбнулся я. — Этот человек такой же Путилин, как я китайский император. Зовите городовых. Мы с вами сейчас произведем арест самозванца, посадим его в тюрьму, а потом вдумчиво допросим — почему он заявился, прикрывшись фамилией Путилина? Почему назвался генералом? Пусть посидит с месячишко, нам спешить некуда.

— Иван Александрович, а вы уверены?

— Разумеется, — фыркнул я. — Возраст у господина Путилина постарше — за пятьдесят. И внешне он по-иному выглядит. А самое главное, что я Начальника сыскной полиции Санкт-Петербурга в лицо знаю.

Если видел на фотографиях — это считается, что знаю в лицо? Или нет? Будем считать, что считается. Тьфу ты, опять тавтология.

[1] Понятно, что экзамен более сложен, но вдаваться в детали не стану

Глава семнадцатая

Русское общество пароходства и торговли

К чести самозванца, он не стал вскрикивать, не грозил карами небесными, просто сказал:

— Господа, не нужно никого звать. Прошу прощения за маскарад, но я действительно приехал из Санкт-Петербурга, только не из Сыскной полиции, а из Экспедиции Заготовления государственных бумаг. Меня зовут Николай Иванович Наволоцкий, чиновник по особым поручениям, надворный советник. Меня прислали в служебную командировку, чтобы я принял участие в расследовании убийства своего сослуживца. Покойный Борноволков имел доступ к тайнам Российской империи, тем более, что он был не простым служащим, не начальником департамента, а помощником директора Экспедиции.

— Документы у вас какие-нибудь имеются, господин Наволоцкий? — строго поинтересовался Абрютин. — Или, как с Путилиным — обойдетесь визитной карточкой?

Умен наш «Хлестаков». Кто в здравом уме потребует от генерала предъявить документы? Да и не только от генералов. Служебных удостоверений не существует. Вон, от меня подследственные еще ни разу ничего не требовали. Надо бы хоть визитку сообразить, для солидности.

— Если господин титулярный советник отпустит мое плечо, предъявлю вам и паспорт, и командировочное предписание, — слегка насмешливо сказал Наволоцкий.

Я отошел в сторону, сел в уголок, принялся от нечего делать листать Учетный журнал.

— Господин надворный советник, зачем вам было устраивать балаган? — поинтересовался Абрютин, внимательно изучив документы.

— Покорнейше прошу меня простить, господин исправник! — поднял руки надворный советник, став похожим на немецкого солдата под Сталинградом. — Решил, что если представлюсь генералом, да еще начальником Петербургского сыска, мне будет проще с вами общаться. Согласитесь, кто я для вас? Непонятный субъект из непонятного учреждения, пусть и в чинах.

Василий Яковлевич, ожидавший, что вскоре и ему пожалуют чин надворного советника, улыбнулся. Ишь, в чинах.

— Господа, я еще раз приношу свои извинения, — сказал Наволоцкий. — Мне хотелось бы, чтобы досадное недоразумение не помешало нашей совместной работе.

Абрютин перевел взгляд на меня. Я пожал плечами, встал со стула.

— Как я полагаю, у господина надворного советника имеются вопросы к череповецкой полиции? — предположил я. Обратившись к исправнику, сказал: — У меня к вам тоже важное дело, а чтобы вас не беспокоить, посижу в приемной. Думаю, вы недолго.

— Подождите, господин следователь, — забеспокоился Наволоцкий. — Как я понял, вы расследуете это дело? Мне бы хотелось, чтобы вы остались и посвятили меня в суть дела.

— Простите, Николай Иванович, но в законодательстве нет ни слова о том, что если надворные советники и чиновники для особых поручений чего-то хотят, то их хотения следователь обязан удовлетворить. К слову — то же самое я бы сказал и Путилину, будь он даже не действительным статским советником, а тайным. Для меня ни он, ни тем более вы не являются начальством. Можете обратиться в Судебную палату или в министерство юстиции. Будет приказ — ознакомлю вас с материалами дела, нет — не взыщите. Все вопросы вы можете задать господину исправнику. Полиция занимается розыском преступников, раскрытием преступлений, а мое дело — все задокументировать, легализовать, скажем так, данные, полученные полицией и передать дело прокурору. Вот и все.

— Иван Александрович, я уже дважды принес вам извинения, — с раздражением в голосе произнес чиновник для особых поручений. — Что за ребячество?

— Почему ребячество? — удивился я. — Будем считать, что я ваш маскарад оценил, извинения принял, а что дальше? С какой стати я должен вас во что-то посвящать?

— Я же вам сказал, что покойный Борноволков являлся помощником директора Экспедиции тайного советника Винберга. Федор Федорович направил меня, чтобы я был в курсе расследования его смерти.

Абрютин, посмотрев на меня, потом на надворного советника, усмехнулся в усы и сказал:

— Пока я могу сообщить, что господин Борноволков был убит при неустановленных обстоятельствах. Рекомендую вам вернуться в гостиницу, а еще лучше — в Санкт-Петербург и подождать, пока полиция Череповца не завершит дело. Когда завершит, вас поставят в известность. Впрочем, мы не обязаны ставить в известность постороннее ведомство, тем более, что убитый чиновник уже вышел в отставку. Обратитесь в канцелярию губернатора, вам ответят. Не смею вас задерживать.

— Нет, господа, так не пойдет, — замотал головой надворный советник.

— А как пойдет? — хмуро поинтересовался Абрютин. — Появляется человек, представляется начальником Сыскной полиции, с которой мы сотрудничаем, потом выясняется, что он самозванец. И вы хотите, чтобы мы вам о чем-то рассказывали? Вы сами выйдете или позвать городового, чтобы тот помог отыскать выход?

Абрютин уже подошел к двери, чтобы вызвать кого-нибудь, кто окажется в канцелярии, но столичный чиновник решил не усугублять ситуацию. Встав с места, Наволоцкий резко распахнул дверь и ушел.

— Обнаглели столичные штучки, — фыркнул Абрютин. — А ведь я на самом деле решил, что это Путилин. Я о его подвигах в газетах читал, а еще в «Полицейском журнале». Славно, что вы Путилина в лицо знаете.

— Видел его раза два, — быстренько соврал я. — Но лицо запомнил. Иван Дмитриевич и постарше лет на десять и залысин нет.

Василий Яковлевич подошел к стенному шкафчику, открыл его, вытащил графинчик. Спросил:

— Рюмочку не желаете?

Прислушавшись к себе, ответил:

— Желаю, только нельзя.

— А я, пожалуй, что и выпью. Расстроил меня это надворный…

Василий Яковлевич пропустил рюмочку, крякнул. Усевшись за стол, вытащил папиросу, закурил и спросил:

— И чего его принесло, как считаете? Понимаю, помощник директора важная птица, но, чтобы специального чиновника посылать? Прислали бы депешу, да и то, не к нам, а в Новгород, в канцелярию губернатора. Оттуда бы отписали — обратить внимание…

Мне тоже казалось странным, что прислали чиновника, да еще и в немалом чине. Нашли бы коллежского регистратора, титулярного даже. Но гонять ради такого дела надворного советника? Определенно, что-то еще кроется за визитом господина Наволоцкого. И он так просто от нас не уедет. Уверенно предположил:

— Сейчас наш гость побегает по проспекту, поматерится, а потом обратно придет. Вот все и узнаем.

Легок на помине. Скрипнула дверь и на пороге кабинета появился господин Наволоцкий. Войдя внутрь, понюхал воздух, потом узрел графинчик.

— Господин исправник, может, и мне нальете?

— Вообще-то, за подобные розыгрыши вам самому положено сбегать в казенку и притащить косушку, — проворчал исправник, но рюмку чиновнику из Петербурга налил.

— Ладно, с меня полуштоф, — хмыкнул надворный советник. Кивнув на медали на груди исправника, уверенно сказал: — Шипка.

— Она самая, — без малейшего удивления ответил исправник и спросил: — Артиллерист?

— При штабе служил, — отозвался Наволоцкий. — Но я все больше топографией занимался.

Абрютин понимающе кивнул, а я припомнил, что военно-топографические отделения штабов, помимо картографии, чтодля армии жизненно необходимо, занимались еще и разведкой. В недавнюю русско-турецкую войну подыскивали проводников для военных подразделений, брали турецких языков, работали с агентурой. Заодно выполняли функции контрразведчиков.

Ветераны русско-турецкой войны (она и закончилась-то всего пять лет назад) выпили еще по рюмке. Вот, сейчас наклюкаются, а кто дело раскрывать станет? Чтобы не тянуть резину, спросил:

— Николай Иванович, колитесь — зачем вы в Череповец приехали?

— Интересные в Окружном суде следователи. Я с народом вчера пообщался — говорят, молодой, но умелый, — хмыкнул Наволоцкий. — Вы точно судебный следователь?

— Так я вас не спрашиваю — какое вы ведомство представляете, — хмыкнул я.

— А что, непохоже, что Экспедицию заготовления государственных бумаг? — сделал удивленный вид Наволоцкий.

— Похоже, только прежде вы либо в кавалерии служили, либо в разведке, — улыбнулся я. — Ни один гражданский чиновник не осмелился бы представиться генералом, да еще так лихо. Едва ведь вам не поверили.

— Правильно говорят — умный вы следователь. Угадали. Начинал в конной артиллерии, потом в отделении военной-топографии служил. Теперь вот, чиновник для особых поручений.

Будем считать, что я в это поверил. Но, скорее всего, Наволоцкий служит в Военно-учетном комитете Генерального штаба. Любят у нас разведчики рядиться в статисты или в учетчики. Вслух свое предположение высказывать не стану, иначе за шпиона примут.

— Но все же, ваше высокоблагородие, расскажите, зачем приехали? Вдруг пригодится, чтобы убийство раскрыть?

Наволоцкий кивнул Абрютину, тот разлил остатки водочки. Опростав рюмку, чиновник для особых поручений сказал:

— Дело это не государственной важности, но не хотелось, чтобы получило огласку.

— Вот, прямо сейчас побежим на телеграф, телеграммы во все европейские столицы отобьем, — хмыкнул исправник. — Рассказывайте, Николай Иванович. Мы с кавалером ордена святого Владимира молчать умеем.

Надворный советник кивнул и принялся за рассказ:

— В конце прошлого года, накануне ухода Борноволкова в отставку, в Экспедиции заготовления государственных бумаг был размещен заказ «Русского общества пароходства и торговли» на два миллиона рублей. Вы знаете, что из себя представляет общество?

— Разумеется, нет, — улыбнулся я. — Откровенно говоря, я и деятельность Экспедиции представляю смутно. Догадываюсь, что вы печатаете кредитные билеты, облигации, гербовую бумагу… Что еще?

— Еще почтовые марки империи.

— Понял, — кивнул я.

В общем, Экспедиция заготовления государственных бумаг в моем мире именуется Гознаком. Серьезное учреждение. Тогда вполне может быть, что оно имеет и свою службу безопасности.

— Русское общество пароходства и торговли перевозит грузы и по Черному морю, да и в Средиземное заходит. Поставляет из России в Турцию керосин, ткани, еще что-то, точно не скажу, а во Францию и в Италию зерно. Соответственно, обратно пароходы везут разные экзотические товары, вроде кофе и табака.

Почему кофе экзотический товар? Кажется, самый обычный.

Наволоцкий, между тем, продолжал:

— Общество перевозит не только грузы, но и пассажиров. Вам интересно — сколько человек оно перевезло за минувший год?

— Не особо, — покачал я головой. — Понял, что это крупнейшая пароходная компания и принадлежит акционерам.

— Именно так, — подтвердил Наволоцкий. — Общество принадлежит акционерам, но существенная часть акций — не контрольный пакет, но достаточно много, является собственностью Российской империи.

— Значит, помимо торговли и грузоперевозок, общество выполняет еще и иные задачи? — догадался я. — Скажем так — корабли двойного назначения? Во время войны суда станут перевозить солдат, доставлять грузы. Правильно?

— Вы догадливы, — усмехнулся надворный советник. — В случае военных действий, суда компании будут использованы в качестве судов вспомогательного флота. На баржах можно размещать артиллерийские батареи, пороховые склады, плавучие мастерские, даже пекарни. А пока компания приносит прибыль для государства, разве плохо?

— Безусловно, это неплохо, — согласился я, потом спросил: — Значит, Борноволков подозревается в хищении акций компании?

— С чего вы взяли? — нахмурился Наволоцкий.

— Так вы сами сказали, что накануне ухода Борноволкова в отставку, в Экспедиции заготовления государственных бумаг был размещен крупный заказ «Русского общества пароходства и торговли». Не постройку же нового парохода оно заказывало? Логично предположить, что после увольнения статского советника обнаружена недостача акций.

— Хм… — покачал головой Наволоцкий. — Вы умеете слушать.

— Работа такая у следователей. Иной раз стоит только внимательно выслушать собеседника, а все остальное придет само по себе. Итак, сколько украл Борноволков и как получилось, что кража акций оказалась не замечено?

— Украл статский советник ровно тысячу акций, на общую сумму сто тысяч рублей. Но кроме номинальной стоимости имеется рыночная. Акции высоко котируются на европейских биржах. Сейчас, как бы не соврать, двенадцать процентов. А почему поздно спохватились? Я бы не сказал, что поздно, обстоятельства так сложились. Заказ на акции поступил осенью восемьдесят второго года, а Борноволков ушел в декабре. Акции тоже были отпечатаны в декабре, но там конец года, потом Рождественские праздники, в правление общества ценные бумаги пришли лишь в конце января. Когда акции пересчитали, то засомневались — а не ошибка ли это? Прямых улик против Борноволкова не было. Подозревать стали, когда он внезапно уехал.

— Существует опасение, что акции станут собственностью какого-то из европейских государств или частного лица? Неужели это так страшно?

Наволоцкий покачал головой:

— Скорее, неприятно. Если учесть, что акции и так скупаются европейскими биржевиками, кто может знать — где они всплывут и не станет ли некий, неизвестный владелец держателем контрольного пакета? Пока такой опасности нет, но что можно сказать о будущем? А еще — государство рассчитывало получить прибыль от продажи акций. И что оно получило? Сто тысяч — приличные деньги.

Не то слово. Я за сто лет столько жалованья не получу, включая квартирные и разъездные.

— Предположим, Борноволков сумел украсть акции, перепродал, но как их вбросить на рынок? Покупатели-биржевики примут акции, возникшие из ниоткуда? Разве не нужны какие-то документы об эмиссии?

— Иван Александрович, господь с вами, — усмехнулся чиновник. — В том же Париже существует фондовая биржа, при ней десятки мелких контор, где продают и покупают ценные бумаги. Отдать акции в такую контору, вот и все.

— Странно, — принялся рассуждать я. — Допустим, Борноволков решился совершить кражу ценных бумаг. Но он прекрасно понимает, что станет первым подозреваемым. Сто тысяч рублей — это сколько во франках?

— Примерно триста тысяч[1], — немедленно выдал Наволоцкий. — Это огромная сумма. Хватит, чтобы купить с десяток поместий во Франции, да еще бы осталось детям и внукам.

— По логике, ему следовало удирать за границу, а он рванул в другую сторону, — усмехнулся Абрютин.

— Все правильно, — кивнул Наволоцкий. — Когда принялись искать акции и самого статского советника, побеседовали с его сестрой — кстати, приличная женщина, она и сказала, что брат собрался в Вологду. Решили, что он специально ввел сестру в заблуждение. У Борноволкова есть заграничный паспорт, все таможни и пограничные участки поставлены в известность, но все равно, при желании, удрать за границу можно. Но теперь-то мы понимаем, что Борноволков решил избрать более длинный, зато не такой опасный путь. Добраться до Вологды, потом, по железной дороге до Ярославля, оттуда до Москвы[2]. Из златоглавой можно добраться хоть до Киева, хоть до Одессы. Существует масса способов перейти границу нелегально, особенно, если имеются деньги и связи. Он мог бы отсидеться в Вологде, Ярославле или в Москве. Если у человека есть терпение, что ему выждать год или два? Но это только предположение. Борноволкова о его планах уже не спросишь, да это неважно. Акции нужно найти. А чтобы их отыскать, нужно найти убийц.

— Обидно, если человек строил грандиозные планы, а его убили из-за ста рублей и золотого колечка, — вздохнул Абрютин. — И подозреваемых у нас нет. Если только господин следователь снова нас всех не удивит.

Наволоцкий и исправник посмотрели на меня так, словно я должен достать из-под стола подозреваемого. Что ж, раз люди ждут, придется порадовать.

— Подозреваемого у меня пока нет, но есть ниточка, за которую мы потянем.

[1] Возможно, 280 тысяч

[2] Железнодорожное сообщение Вологда- Ярославль было организовано еще в 1872 году. Но моста через Волгу не было. Приходилось переправляться через реку, потом садиться в поезд Ярославль-Москва.

Глава восемнадцатая

Канцелярист-оборотень

— Не бить! — строго предупредил я.

— Иван Александрович, со своим подчиненным я сам как-нибудь разберусь, — с раздражением отозвался исправник, пытаясь сдвинуть меня с места и выйти в приемную.

— Теперь это не ваш подчиненный, а мой подследственный, — твердо сказал я, заступая дорогу разъяренному исправнику. — Василий Яковлевич, вы здесь хозяин, но коли начнете бить, перестану вас уважать. А я вас очень уважаю, как боевого офицера, на которого следует равняться. И горжусь, что с таким человеком знаком.

Отставной поручик, прошедший Кавказ и русско-турецкую войну был силен, но у Ивана Чернавского и вес побольше, и выдержка лучше. И мои слова, надо полагать, подействовали.

— Нет-нет, Василий Яковлевич, бить не надо. Если бить, подозреваемые могут в себе замкнуться, — присоединился ко мне Наволоцкий. Почесав щеку, сказал: — Бить не надо, но разочек дать можно.

— Разочек? — умоляюще попросил меня Абрютин. Кажется, охолонул.

Я понимаю гнев господина исправника. Любой человек, узнав о том, что его подчиненный подозревается, как минимум, в соучастии в убийстве, придет в ярость. А если подчиненный имеет доступ ко всем полицейским тайнам?

— Разочек можно, — нехотя согласился я, уступая дорогу. — Но не так, как быка на бойне. Вы врежете, канцелярист — с копыт долой, кого я потом допрашивать стану?

Василий Яковлевич отмахнулся — мол, сам понимаю.

— Смирнов, — высунулся в приемную исправник. — Тихоновича ко мне позови.

— Николай Иванович, сыграете столичного самодура? — спросил я у надворного советника.

— Какой категории? Важный чиновник? Военный? — быстро спросил тот, не спрашивая — зачем это нужно?

— Без разницы. Самодур из Санкт-Петербурга, большой начальник, которого все боятся. Вон, и мы с господином исправником побаиваемся. Справитесь?

— Фи, — фыркнул Наволоцкий. — Да я турецкого пашу без грима играл.

— Вот и ладно, — кивнул я, прикинув, что «генерал из столицы» не помешает. И страху нагонит, да и вообще, кто знает, сколько человек причастно к убийству Борноволкова? Лишние руки, скажем так, не помешают. Если при гостинице действует целая шайка, я и Литтенбранта припашу. Пусть помогает проводить допросы, а не только за моей хозяйкой ухаживает.

В свое время, когда городовые сообщили, что слух обо мне — «студенте, что пошел против царя», распускает канцелярист Тихонович — брат хозяйки гостиницы «Англетер», представлял его пожилым, полноватым дядькой, в выцветшем мундире, потерявшим надежду выйти в коллежские регистраторы, но увидел относительно молодого человека, слегка за тридцать. Весь солидный, респектабельный. Хотел с ним поговорить, провести разъяснительную работу, но с ним уже провел воспитательную беседу Антон Евлампиевич, так что еще раз возвращаться к теме сплетен, смысла не видел.

С канцеляристом мы особо и не общались, сидел он тихонько, словно мышь под веником. Да что там — я даже имя имени его до сих пор не узнал, не то, что фамилии. Допрашивать стану, вот и узнаю.

— Можно, Василий Яковлевич?

Ох уж это «можно», резанувшее слух. И как Абрютин терпит?

— Заходи Илья Тихонович, гостем будешь, — ласково сказал исправник, пропуская в кабинет канцеляриста.

Оказывается, Ильей зовут. Буду знать.

— Что же ты, сукин сын, меня опозорил? — спокойно спросил исправник, кивнув на Учетный журнал гостиницы «Англетер» лежавший на столе.

— Чем же я вас опозорил, Василий Яковлевич? — вытаращился канцелярист.

— Я же ради тебя хлопотал, чин коллежского регистратора выпрашивал, вот-вот получить должен, даже с директором училища толковал, чтобы он у тебя экзамены принял, а ты?

— А что я?

— Правду, стало быть, не хочешь сказать?

— Какую правду? — принялся пучить глаза Илья Тихонович.

— О том, как подслушал разговор о грядущей проверке журналов, к сестрице своей отправился, чтобы та записи подчистила. Не хочешь покаяться?

— Вот вам крест, ваше благородие, даже не понимаю, о чем вы и говорите, — истово перекрестился канцелярист.

— Не понимаешь…

Абрютин вздохнул, а потом, с разворота, от всей души, вдарил канцеляриста по зубам. Ну кто же так бьет⁈ Так и собственный кулак повредить можно. Эх, господин исправник.

Василий Яковлевич, потирая отбитый кулак, грустно сказал:

— Зарекался ведь по зубам бить, ан, нет.

— Бывает, что по-иному и нельзя, — понимающе хмыкнул Наволоцкий.

— Вот-вот, — поддакнул Абрютин. — Иной раз солдатик сомлеет, испугается, а как ему разочек поддашь — сразу вперед мчится, словно угорелый. У меня на Шипке один раззява едва целый взвод с панталыки сбил. А как врезал ему — так он штыком сразу двоих турок заколол. Ладно, что убили его, а не то пришлось бы к кресту представлять.

Я слушал господ офицеров, пусть и бывших, ушами солдата-срочника, категорически отвергавшего физическое воздействие начальства на солдат. Но как сын военного, осознавал, что и на самом деле бывают случаи, когда иначе нельзя.

Наволоцкий, подойдя к лежавшему канцеляристу, без зазрения совести пнув того под зад, спросил:

— Очухался? — Пнув еще раз, заорал так, что задребезжали стекла: — Встать, скотина! Чего разлегся, если перед тобой генерал стоит?

Илья Тихонович почти мгновенно вскочил на ноги, вытянувшись перед «генералом».

— Ну что, сын старой псицы, добегался? — грозно спросил «генерал», встав перед канцеляристом. — Думаешь, я тебя здесь оставлю, в Череповце? В камере будешь сидеть, хлебушек казенный жрать? Как бы не так! Ты за убийство в Петропавловскую крепость пойдешь, своим ходом, а оттуда на Сахалин, в кандалах! И скажи спасибо, если пожизненный срок дадут, а не виселицу. Будешь до скончания века тачку катать. Рассказывай, как статского советника убивал.

— Никого я не убивал! — завизжал канцелярист, лишившись респектабельности и солидности.

— А кто убивал? Сестрица? — быстро спросил я. — Господин генерал не врет — будешь запираться, поедешь с ним в Петропавловскую крепость, крыс считать.

— А крысы там злющие, сырость не любят, — подхватил Наволоцкий и, по- простецки, двинул Илью Тихоновича в пузо. Канцелярист едва не согнулся, но Наволоцкий умело его подхватил.

— И надзиратели там все злые, хуже крыс. Кто статского советника убил?

— Не убивал я. И сестрица не убивала. Колька его убил, Настькин муж.

Вот, главное сказано. Забирая канцеляриста у «генерала», направил его к столу.

— Давай, Илья Тихонович, облегчи душу. — Усаживая его на стул, спросил. — Как хоть фамилия-то твоя?

Фамилия канцеляриста оказалась очень простой — Петров. И по существу дела, он поведал, что в конце зимы, либо в начале весны — точно не помнит, в гостиницу прибыл важный мужчина. Добирался он до Череповца не на своих, не на почтовых, а на «вольных» лошадях — то есть, с мужиками, которые едут в Петербург зарабатывать денежку, но не записываются в извозчики. Питерские городовые таких мужиков гоняют, в каталажку сажают, извозчики с бляхой иногда бьют, но крестьяне все равно едут и едут, потому что спрос всегда есть. «Ванька» на телеге возьмет не полтину, как извозчик с коляской, а гривенник, за двугривенный перевезет дрова, уголь, мебель, да еще и разгрузить поможет.

Про «Ванек», извозчиков из крестьян, я когда-то читал, но новостью оказалось, что у «вольных извозчиков» имеется собственный «почтовый» тракт, когда кто-то подхватывает седока в столице, через двадцать верст передает его другому «Ваньке», тот третьему и так далее.

Для путешественника «подземный почтовый тракт» обходится гораздо дешевле, нежели услуги почтовых карет, но здесь имеется своя опасность. Бывало, что «вольные» завозили путника в лесок, раздевали до белья, а иной раз и убивали. Правда, и сами «вольняшки» страдают. Их тоже и грабят, и убивают.

Несколько лет назад, воспользовавшись услугами «вольных» извозчиков, можно было из Санкт-Петербурга проехать и до Варшавы, и до Гельсингфорса. Губернии Царства Польского и Великое княжество Финляндское, вроде, тоже в Российской империи, но там законы свои, российская полиция не достанет, а махнуть в Европу гораздо проще. Но после восшествия на престол Александра Третьего начали закручивать гайки и дорог, свободных от контроля осталось поменьше. Тракт от Петербурга до Вологды пока не трогали, руки не дошли, да и не сбегут по этой дороге уголовные и политические за границу.

— Полностью не удалось безобразия пресечь, но кое-что сделали, — с удовлетворением хмыкнул Наволоцкий, внимательно слушавший показания канцеляриста. — Конных стражников посадили с десяток, таможенников тоже. В Выборге даже полицейского исправника к суду привлекли.

Понятное дело, что невозможно наладить целую систему перевозок по всей империи, да еще с выходом за границу, если полиция начнет «возражать», но коли сумеешь договориться с ней — все пойдет на лад. Разумеется, сразу все дыры не заткнешь, но начинать откуда-то нужно.

Со слов канцеляриста Петрова, в Череповецком уезде «подпольных» станций две — одна в Кадуе, вторая в селе Никольском, на реке Шексне.

— Пресеку, — твердо заявил Абрютин, стукнув кулаком по столу. — Завтра же урядников вызову, баню устрою.

— Только попозже, — заволновался я. — Сначала с этим разберемся, потом станете стружку со своих снимать.

— Не стружку, а уволю всех, к ядреной матери, — пообещал исправник и я ему поверил. Нужно будет — уголовное дело открою.

— Зять твой, тоже в тайном извозе участвовал? — поинтересовался я.

— Колька в извозе не был, но гостей брал, — сообщил канцелярист. — Разные люди едут. Кто-то и на постоялом дворе заночует, вместе с мужиками, а кому-то хочется в хорошей гостинице остановиться, грязь с себя смыть, на чистых простынях отоспаться.

— И платили побольше, чем остальные постояльцы?

— Знамо дело, побольше, — усмехнулся Петров. — Не по полтинничку за день, а за пятерку. А если паспорт в полицию не носить — так и червонец, а то и четвертной не пожалеют.

— А Учетные журналы? — спросил я.

— А что журналы? — отмахнулся канцелярист. — Вписываешь какую-нибудь фамилию, указываешь — купец, вот и все, Законных постояльцев, вроде вас, когда вы у Настьки останавливались, обязательно нужно вписать, в полицию сопроводить, чтобы все чин—чином. А таких можно и попридержать, и заработать.

— Тогда не пойму, — хмыкнул Абрютин. — Если Борноволкова под чужой фамилией записали, зачем было страницу вырезать?

— Испугался я, — повинился Петров. — Вон, господин Чернавский, он же хитрый, он все прознает. Журнал гостиничный возьмет, начнет с нашей пропиской сверять, не сойдется, вот и готово дело.

— Но ведь учетные журналы городовые проверяют, сличают, — поднял брови Абрютин.

— Городовые знают, что Настасья — моя сестра, ее не трогают. Да и я всегда говорю — мол, сам у сестрицы все посмотрю. Можно бы вообще в журналы не вносить, но чревато. Заметит кто, донесут.

Судя по задумчивому взору исправника, городовой, должный проверять прописку в «Англетере», с должности не слетит (где другого взять?), но будет наказан. Как уж его «покритикует» Василий Яковлевич, не знаю, да и вмешиваться в полицейские дела не мое дело.

— Ладно, ближе к теме, — сказал я. — О приписках с пропиской мы тебя еще послушаем, ты про убийство статского советника рассказывай.

— Так что рассказывать-то? — пожал плечами канцелярист. — Меня же не было, когда Колька советника убивал, с его слов знаю.

— Рассказывай с его слов, — подбодрил я подозреваемого. — Почему Колька решил статского советника убить, где убивал? Куда вещи покойного дели — прибрали, продали.

— Про главное расскажи — куда акции спрятали? — вмешался Наволоцкий.

— Акции? — удивленно вскинулся Петров. — Я и слова-то такого не знаю.

— Не ври, — строго сказал я. — Человек ты грамотный, газеты читаешь, должен знать, что акция — ценная бумага, дающая владельцу право на долю в компании, участие в управлении, а также на долю в прибыли. Прибыль дивидендами называется.

— Мы в Череповце, а чтобы прибыль получать, в Петербург нужно ехать, — скривился канцелярист. — Но про акции, если они с советником и были, ничего не знаю, врать не буду. Это Настасью нужно спрашивать, она с купцами дела имеет.

— Видишь, все-то ты знаешь, а кобенишься, — усмехнулся я. — Давай с самого начала. Когда узнал, что Колька статского советника убил?

— Когда тот мне обручальное колечко принес, и перстень. На персте птица какая-то, и башня, да двести рублей дал. Сказал — моя доля.

— Долю он тебе за что дал? — спросил я.

— За то, что учетный журнал в полицию не носил, что городовой не проверял. С мной, пока я в канцелярии служу, Настьке и жить спокойнее, да и гостиницу содержать легче.

— Ясно, — хмыкнул я. — Теперь расскажи-ка нам, сколько народа всего твой родственник убил и ограбил? И чем убивал?

— Вот вам крест, ваше благородие, — снова закрестился Петров. — Знаю только, что убивал Колька кистенем, видел — круглый такой, на ремешке. Больше ни про кого не знаю, ведать не ведаю.

Коллежский асессор господин Абрютин вопросительно посмотрел на меня. Не иначе, у его высокоблагородия кулак уже не болит и он готов помогать следствию всей душой. Пока подожду просить помощь, хотя и полностью ее отвергать не стану.

— Илья Тихонович, родной ты мой, — проникновенно сказал я. — То, что твои родственники, постояльцев грабили и убивали не раз и не два, стопудово. Думаешь, я поверю, что тебе всего один раз долю приносили? Все равно ведь и обыски проведем, и допросы учиним. Лучше ты мне сразу правду скажи. И тебе легче, и я на тебя сердиться не стану. Авось, от Петропавловской крепости и отмажу.

Канцелярист Петров подумал, потом сказал:

— Кроме статского советника, троих убили. Статского в этом году, двоих — в том, одного — с пару лет назад.

— Четверо, значит… Не маловато будет?

— Почему маловато? — пожал плечами Петров. — С умом выбирать надо, кого грабить. Чтобы одинокий был, без слуг и без родственников, при деньгах, да согласился, чтобы Колька его до Никольского отвез, вроде как к другому извозчику. Много ли таких через наш город едет? Будь это Москва, Санкт-Петербург, можно бы и развернуться, а у нас малолюдье. Купцы да чиновники, кто на почтовых ездят, да на своих, они все законно делают, с опаской. И с ними люди всегда. Одного убить да ограбить — возможно, а двоих или троих — перебор. Одиночка, богатый, да чтобы скрывался — самое то. Надо только закапывать получше.

— А здесь что не срослось?

— Поторопился Колька, — с сожалением сказал канцелярист. — Обычно-то он в лес заезжал, яму копал поглубже, а тут Настюха расхворалась, решил, что надо бы быстрее вернуться, жене помочь. Обычно-то Колька помалкивает, у бабы на посылках, а тут, куда деваться, если супруга болеет? Говорит — все уже изладил, даже колечки с пальцев спилил, а тут шум какой-то. Не то тройка несется, не то еще что-то. Испугался, тело в кусты свалил, снегом сверху закидал. Решил — если сразу не отыщут, попозже приедет, закопает, как следует. Земля-то мерзлая, копать тяжело, но придется, Ездил, говорит, раза три, но тело не отыскал.

Вопросов к канцеляристу-оборотню у меня много. Но они терпят. Мне его не раз придется допрашивать. Сейчас нужно главную дичь брать, пока до них не дошли слухи о задержании родственнике. У нас это быстро делается.

— Василий Яковлевич, — повернулся я к исправнику. — Этого сукина сына в участок… Нет, сразу в тюрьму, в отдельную камеру. Думаю, прямо сейчас надо всех ваших подчиненных поднимать, хозяев и весь персонал гостиницы арестовывать, и в участок определять. И господин генерал с нами, компанию составит. Верно?

— Как же вы без меня? — ухмыльнулся бывший Путилин.

— Сукина сына в тюрьму, это верно, но это потом, — сказал Абрютин. — Я его пока в подвале запру, под управой. Чуланчик там у нас есть, а ключ у меня. Водички ему нальют, ведро стоит. Пусть посидит, никуда не денется. А мы, господа, давайте вначале перекусим. Я сейчас в кухмистерскую пошлю, принесут. Чувствую, долго нам с гостиницей придется валандаться. А на голодное брюхо такая работа не в прок. Спешить начнем, пропустим чего.

Мы с надворным советником кивнули. Дело долгое, перекусить не вредно.

Глава девятнадцатая

Эгоист

Домой явился часа в два ночи, когда Наталья Никифоровна спала. Дверь закрыта изнутри на крючок, но имелась хитрость — если засунуть в щелку между дверью и косяком щепку или расческу (ладно, пусть гребень), крючок приподнимется. Попаду в сени, но там еще одна дверь. Если закрыта изнутри, то не попасть, придется будить хозяйку.

Нет, открыто. Свет, от лампадки перед иконами тусклый, но, чтобы раздеться мне хватит. Еще бы зайти на кухню, какой-нибудь сухарик найти, но не стоит, Наталью разбужу. Будем считать, что по ночам есть вредно.

Думал, хозяйка не услышит, но нет. Услышала, проснулась, еще и встречать вышла по-домашнему — в ночной рубашке, с платком, наброшенным на плечи.

— Иван Александрович, чего это ты? — всплеснула руками Наталья Никифоровна. — Пришел под утро, я извелась вся, полночи не спала. И на обед не пришел, и на ужин. Тебе что, трудно забежать было? Идти-то всего ничего.

— Прости, заработался совсем, — повинился я, плюхаясь на табурет в прихожей.

Еще бы не заработаться. Половину дня, вечер и полночи занимались тем, что арестовывали хозяев гостиницы и их прислугу, потом учиняли обыск. А дом-то двухэтажный, большой, а еще сараи с конюшней.

— По бабам я не ходил, — предупредил я.

— Уж лучше бы ты по бабам ходил, чем такой ужас, — вздохнула Наталья, потом спросила: — Правда, что говорят, в «Англетере» бандитский притон был? Хозяева к себе одиноких путников заманивали, потом убивали, да грабили. Соседка сказала, что судебный следователь подвал открыл, а тот человеческими костями забит. Петр Генрихович говорит — мол, глупости это, не может такого быть, а вдруг?

— Слухи сильно преувеличены, — устало улыбнулся я. — В подвале никаких костей нет, картошка хранится, соления всякие. Там вообще ни одного трупа не было.

Мысленно поправился — не нашли. Все-таки, придется все еще разок осмотреть. Сегодня был предварительный осмотр, да и вечер настал, темно. Не думаю, что под картошкой и морковкой лежат скелеты, но все равно, отправлю городовых — пусть перетрясут.

— Встречала я Настасью Тихоновну, — хмыкнула хозяйка. — На вид, вполне приличная женщина. Кто бы мог подумать?

На меня, в свое время, хозяйка гостиницы тоже произвела хорошее впечатление. Чистоплотная, аккуратная, законопослушная.

Кольку-убийцу — то есть, Николая Кошелева и его супругу Анастасию Тихоновну определили в Окружную тюрьму, прислугу — в участок. Ее оказалось не так и много — дворовый мужик, что был и за дворника, и за истопника, кухарка и мальчишка на побегушках. На двенадцать гостиничных нумеров больше не требуется. За конюха здесь хозяин, хозяйка за горничную.

Когда отправлял в участок мальчишку, испытывал угрызения совести. А что делать? Оставить дома? Ну нет в Российской империи Инспекции по делам несовершеннолетних (или, как она нынче называется?), которой я мог передать несовершеннолетнего. Пусть посидит в камере, первым его допрошу, если что — отдам на поруки отцу.

Потом надо было куда-то выселить постояльцев из шести номером. Они и нам мешать станут, и им, какое, если кухня и прочее закрыта?

Городовые доложили, что в трактире для извозчиков есть свободные места, вот туда всех и отвезли. По уровню комфорта, разумеется, не то, но не на улицу выгоняем, уже хорошо.

Постояльцы, выселяясь из нумеров, высказывали недовольство (я бы тоже был недоволен!), матерились, грозились пожаловаться самому губернатору, но здесь помог надворный советник. Он, хотя и был в партикулярном платье, принимал горделивую позу, раздувал щеки — и без мундира видно, что большое начальство, а когда к Николаю Ивановичу подбегали и принимались жаловаться рассерженные постояльцы, бросал небрежно:

— Пишите, разберемся. Накажем за злоупотребление. Никто ответственности не избежит. А пока — положение обязывает.

На чье имя писать, в какое ведомство — не уточнял, зато и мне потом не придется отвечать на запросы Судебной палаты, если поступят жалобы — мол, почему не проявил уважение к людям? Удобно, когда есть такой «генерал», на которого, в случае чего, можно все свалить. Был бы генерал настоящий — он сам бы на подчиненных огрехи сваливал, а здесь можно.

Выселяли клиентов с бережением, а заодно проверяли паспорта. У пятерых все в порядке, а у одного — по виду чиновника, главного документа не оказалось. Он, зачем-то, показывал нам метрическое свидетельство, говорил, что сам из Кириллова, в Череповец приехал на пару дней, решил, что если в пределах губернии, то паспорт не нужен.

Может и так, но по законам Российской империи, передвижение без паспорта наказуемо. Посидит в каталажке, пока идет запрос в Кириллов. Если подтвердится, что он оттуда — выпустят. А нет — два месяца тюремного заключения. И хозяевам гостиницы дополнительный минус. Правда, в административном порядке, до ста рублей штрафа, но все равно, засуну в копилку.

Скажу сразу, что ничего интересного, за исключением кистеня на ремешке, не нашли. Надеюсь, доктор сумеет сравнить орудие убийства с раной на черепе и вынести заключение? Если так, то у меня в руках имеются доказательства убийства.

Может, за сегодня бы сделали и побольше, но у полиции и другие дела есть. Как на грех — на тракте, возле почтовой станции, столкнулись две почтовые тройки. Кажется, здесь конечная остановка, зачем было мчаться ото всей дури? Пострадали один кучер и пассажир, двоих городовых пришлось отправлять на разборки — одного в земскую больницу, второго на место происшествия, выяснять — череп проломлен во время крушения или при других обстоятельствах? А мне, по правде-то говоря, ни которого кучера не жалко, а вот коней — да. Люди в своих бедах виноваты сами, но зачем еще и безвинных существ впутывать?

То, что отыскали орудие преступления — хорошо, но где остальное? Барахло, снятое с убитых? Тоже проблема. Не знаю, какое барахло с убитых снимали, пойди, отыщи. Хозяева скажут — наше, сто лет владеем. Но главное — где акции на сто тысяч рублей? Будем искать. Еще придется проводить обыск на квартире у канцеляриста-оборотня, искать печатку с птицей и крепостью. Но это потом.

— Спать хочу, — заявил я, усаживаясь на табурет и начиная стаскивать с натруженных ног сапоги.

Хозяйка кинулась помогать.

— Наташ, не надо, сам сниму, — засмущался я.

— Не ерепенься, — хмыкнула Наталья Никифоровна, ловко стянув с меня сапоги, а потом принимаясь расстегивать шинель. По дружески чмокнув в лоб, укоризненно спросила: — И снова ты меня просто по имени называешь?

— Прости, вырвалось, — повинился я, утыкаясь носом в плечо женщины. — Ну, что поделать, если ты у меня Наташка? Но при посторонних ни разу не проговорился, верно?

Ожидал, что последует легкая экзекуция, но сегодня уши мне драть не стали.

— Ваня, а ты не пьян ли? — забеспокоилась Наталья, унюхав что-то неподобающее.

Ишь, переживает, словно мамка за великовозрастного сына. Боится, как бы ребенок не скатился по наклонной плоскости. Но так оно и есть. Моя любовница, она еще у меня и мамка, и нянька. Помнится, удивлялись нашему однокласснику, который по окончанию школы женился на женщине, старше его на пятнадцать лет, да еще и с ребенком-подростком. Правда, через три года после свадьбы развелся.

— Слегка, — не стал я врать. — Четушку с господином исправником и приезжим чиновником раздавили.

— Раздавили? — не поняла хозяйка. Ухватив меня за плечи, принялась с беспокойством осматривать и ощупывать. — Не поранился?

— Наташ, раздавили, значит, распили на троих, — пояснил я.

— Вот толком и говорил бы, выпили, а то — раздавили. Сколько раз тебе объяснять, чтобы по нормальному говорил, а не словечками своими дурацкими? Я уж, невесть что подумала.

Вдобавок к замечанию, словил легкий подзатыльник. Символический. Ладно, заслужил, обижаться не стану.

Четушка — вроде нашей четвертинки. На троих, то получается на рыло… Сейчас высчитывать нет сил, но это меньше, чем по сто грамм. Но без закуски, с устатку, стукнуло по башке отменно.

Потом старшие товарищи решили, что четушки на троих маловато, решили «добрать». Василия Яковлевич сказал, что дома у него водка всегда есть, стало быть — имеется прекрасный повод зайти к нему в гости. Заодно и с супругой познакомимся — прекрасная женщина, будет рада, если под утро в дом заявятся два незнакомых мужика, а потом начнут водку пить. Подумаешь, что поспать не дадут, да еще из-за закуски хлопотать придется.

Поначалу, я с ними тоже пошел, но, к счастью, выпито немного, за время пути хмель выветрился, сообразил, что надираться никак нельзя. Если зайду к Абрютину, то выйду из строя на день, а то и дня на два, а мне еще подозреваемых допрашивать. А еще — если приму лишнего, не начну ли болтать чего лишнего? Расскажу, например, о крушении императорского поезда, о смерти государя-императора. Еще и версию приведу, что Александр Третий умер от алкоголизма. Или про русско-японскую войну и первую русскую революцию начну трепать. Не помню, чтобы в той жизни был слишком болтлив, выпив лишнее — такое бывало, но не часто, но кто знает, как поведет себя мое новое тело? Так что, лучше не рисковать.

Поэтому, сославшись на головную боль, тихонько свернул к себе.

К счастью, коллежский асессор и надворный советник удерживать не стали, а может решили, что ладно, без сопляка обойдутся. Они сейчас выпьют, примутся вспоминать боевое прошлое, а я тут сбоку-припека. И, вообще, разучилась пить молодежь.

— Иван Александрович, есть, небось, хочешь?

Умница у меня Наталья. Я одновременно хотел и есть, и спать. Не знаю, чего больше. Придумал — вначале поесть, а потом поспать.

— Если ты мне кусочек хлеба с колбасой скормишь — буду счастлив. А если в самоваре водичка осталась — совсем прекрасно.

— Зачем бутербродами желудок портить? Я сейчас самовар поставлю, яичницу поджарю.

— Долго ждать. Пока самовар кипит, да и печка не топлена.

— А у меня эгоист есть, — усмехнулась хозяйка. — Минут пять — все готово. И яичницу на лучинках спроворю. Пошли на кухню, чтобы посуду туда-сюда не таскать.

На кухне Наталья кормила меня впервые. Ну, походные условия, обстоятельства, простительно.

Что за эгоист такой? Оказывается, в хозяйском буфете, заперт крошечный самоварчик, чашки на две. Увидел бы раньше, решил, что игрушка. Но у «эгоиста» все настоящее, только крошечное. В Новгороде, в кабинете отца, стоит самовар литра на полтора, он так и называется «кабинетным», но такого малыша ни разу не видел.

Пока хозяйка жарила яичницу на лучинках (в устье печки устанавливается два кирпича, сверху сковородка), самоварчик закипел.

— Иван Александрович, не обессудь, но черного чая тебе не дам, — строго заявила хозяйка. — Капорский заварю, иначе, весь сон собьешь, а тебе поспать нужно. Вон, до семи утра еще выспаться успеешь.

Почему немного? Сколько захочу, столько и просплю. Да я сейчас как спать завалюсь, так до завтрашнего утра не разбудить. И пусть подозреваемые в камере сидят, ждут.

— Давай, прямо со сковородки поем, зачем лишнюю посуду мыть? — предложил я, но Наталья уже снимала лопаточкой ароматную яичницу и перекладывала на тарелку.

— Со сковородки только забулдыги едят, — строго сказала Наталья, вручая мне вилку.

Как по мне — то со сковородки вкуснее. Но спорить не стал, принялся трескать.

— Кстати, а как свидание с женихом? — поинтересовался я.

Вообще-то, это тоже явилось одной из причин, отчего я не отправился в гости к исправнику. Любопытно ж, чем закончилась встреча? Когда открывал дверь, был морально готов к тому, что в спальне хозяйки окажется и Литтенбрант. А что такого? Взрослые люди, а разговоры о жениховстве и прочем, что ни-ни, так, остатки былых времен. Я бы огорчился, застав Петра Генриховича, но что бы сделал? Да ничего. Наталья Никифоровна — взрослая женщина, имеет право.

— Обидела я его, — вздохнула Наталья Никифоровна, наливая мне чай.

— Обиделся? — удивился я, забыв, что хотел откусить кусок хлеба. — Разве на тебя можно обидится?

— Ага, — подтвердила хозяйка. — Петр Генрихович пришел, начал показывать — как с зайца шкуру снимать. В сенях одного за заднюю лапу подвесил, надрез сделал, шкурку, словно чулок снял. И мне говорит — дескать, давай, второго сама освежуй. А я посмотрела на этого зайца — без шкуры, синий, меня аж передернуло всю, и говорю — мол, Петр Генрихович, как хотите, но зайцев я ваших свежевать не стану. Хотите — сами обдирайте, или кого нанимайте, но не стану. Уток-то еще ладно, ощиплю да выпотрошу, но чтобы зайцев — ни-ни.

— А он? — полюбопытствовал я.

— А что он? — хмыкнул Наталья Никифоровна. — Запыхтел весь, надулся, словно индюк, всех остальных зайцев освежевал. Сказал — как мол, дальше-то будет, если он с охоты не пять привезет, а двадцать? Я говорю –не станем же мы одними зайцами питаться? Тощие они, жилистые. Станешь есть — зубы сломаешь. Суп сварить можно, а жаркое лучше готовить из баранины или свинины. Вроде, плохого мне ничего не сказал, но чувствую — обиделся. Даже чай отказался пить, сказал — дела, мол, в селе его ждут, поедет. Обед, правда, с удовольствием съел, пришлось ему еще и твою порцию скормить — не пропадать же добру?

— Расстроилась? — пожалел я хозяйку.

— Конечно расстроилась. Корю себя — может, не стоило отказываться? Освежевала бы я этого зайца, не умерла. Но как вспомню — синий, с ушами, словно крыса большая… Бр-рр.

— Хорошо, что Петр Генрихович охотник, а не рыбак, — изрек я, вспоминая своего приятеля — заядлого рыболова. Все свободное время — и зимой, и летом, человек проводит на реке. Его уже и спасатели снимали — льдина откололась и ушла, как-то под лед провалился, но все равно, неймется. Но ловит знатно — ведрами. А вот его супруга не раз жаловалась, что задолбало ее увлечение мужа. И беспокойство — как бы чего не вышло, да и хлопоты лишние. Ему-то что — наловил, добычу принес, а жене чистить приходится. Вся квартира в рыбьей чешуе, да еще запах. Впрочем, кому-то такие запахи нравятся, а иначе как работают продавщицы в рыбных отделах?

— Никуда твой кавалер не денется, — утешил я Наталью Никифоровну. — Дураком нужно быть, чтобы такую женщину упускать. Не такое уж и принципиальное дело — кому зайцев свежевать. Сам освежует, наймет кого.

Про себя подумал — если, откажется аглицкий джентльмен от моей хозяйки, придется его на дуэль вызывать. Мне хозяйку нужно за хорошего человека замуж выдать, а Петр Генрихович, вроде, и неплохой, как мне показалось. А он, гусь-нелазский, поматросил, понимаете ли и бросил. Понятно, что стреляет он лучше меня, но это неважно. Предложу стреляться из охотничьего ружья, через платок. Как это выглядит в реальности не знаю, но попробовать можно.

— Поел? — сурово спросила хозяйка. — Если поел, спать забирайся.

— Давай, ты ко мне под бочек придешь? — предложил я, зная, что Наталья все равно откажется. Но предложить надо. Обнимашки — тоже способ снять стресс. — Прижмешься, тебе легче будет обиду пережить. А с Литтенбрантом все образуется, никуда он не денется. Вот увидишь, письмо тебе завтра пришлет.

— Давай, спать иди, времени три часа. Если к тебя лягу, опять не заснем.

Какое там. Я бы сейчас упал не на кровать, на половичек, да отключился. Даже стыдно — чего это, так устал?

Разделся, лег, уже погрузился в полудрему.

— Двигайся, — услышал я, к моей спине прижалась Наталья. — Но только спать, ничего больше.

Меня обняла нежная женская рука. И рад бы соврать — мол, пришло второе дыхание, но врать некрасиво, потому что и на самом деле провалился в сон. И кто с кого снимал стресс — сказать трудно.

Глава двадцатая

Строитель школы

Полицейские меня снова материли. Пусть и беззвучно, но судя по красноречивым взглядам, которые блюстители порядка бросали на судебного следователя — от души. Еще они от души чихали.

— Иван Александрович, да ничего там нет, — хмуро сказал пристав, поглядывая то на меня, то на подчиненных, выкидывавших из амбара сено. — Понимаю, что вы человек дотошный, но надо и меру знать!

Будешь тут дотошным, если перерыл все комнаты и сараи, собрал всю паутину, набил шишку и пару синяков, но ничего не отыскал. Хорошо, что орудие убийства вчера нашли, но его никто не прятал, лежало на самом виду. И отыскал не я, а кто-то из городовых.

Для того, чтобы отправить на каторгу Николая — мужа хозяйки, улик хватит, а вот для выполнения задачи господина надворного советника — маловато.

— О, ваше благородие, а тут что-то есть! — радостно прокричал городовой Смирнов. — Тыкаю вилами, а там что-то твердое.

Народ оживился и работа по разгребанию пошла быстрее. Перекинув сено, у задней стенки амбара обнаружились сундук, чемодан и небольшой чемоданчик.

— Вытаскивайте все на свет божий и открывайте, — скомандовал я.

Вначале вытащили сундук. Судя по тому, что легкий — пустой. Так и есть. И чемодан пустой. Но они оба выполнены в едином стиле, на крышках — герб рода Борноволковых. Предусмотрительный человек, покойный Сергей Степанович. Пометил свои вещи. Или напротив — не слишком умный? Если пускаешься в бега под чужим именем, зачем светить родовой герб? Впрочем, мог просто взять то, что под руку подвернулось. Покойный статский советник опыта пребывания в подполье не имел, мог не задумываться о деталях.

— Оно самое, ваше благородие, — радостно заявил Спиридон Савушкин, младший унтер-офицер. — Картинка точь-в-точь, как вы говорили. Сверху птица летит, крыльями машет, снизу стена с башней.

— Вот и славно, — кивнул я, присаживаясь на корточки, принявшись рассматривать чемоданчик.

Чемоданчик, в отличие от имущества господина Борноволкова, простой, деревянный. Отполирован, но даже лаком не покрыт. Размером как маленький дипломат. Размер — лист формата А3. Если и больше, то ненамного. Потом измерю поточнее, в вершках.

На крышке вытравлен герб Российской империи и надпись «Экспедиція заготовленія государственныхъ бумагъ Россійской имперіи». Как я понимаю — акции, после того, как выходили из-под типографского станка, складывались в такие чемоданчики и опечатывались. Вон, сбоку кусочек сургуча остался.

Замок сломан, а сам чемодан, как и думал, оказался пустым. Могли акции выкинуть, сжечь, но могли и продать.

— Молодцы, служивые, — полушутя похвалил я полицейских и кивнул приставу. — Антон Евлампиевич, прикажите отвезти чемоданы ко мне, в Окружной суд. Желательно, поднять все к дверям кабинета, потом приберу.

Спиридон Савушкин, довольный, что закончилась тягомотина, погрузил все в коляску и посмотрел на нас с приставом.

— Пройдемся? — предложил я Ухтомскому. — Тут и идти-то всего ничего.

— Можно, — кивнул пристав. — Савушкин, вези чемоданы в Окружной суд, к господину следователю, а ты, — кивнул Смирнову, — неси службу дальше.

Городовой Смирнов уныло кивнул. Гостиница нынче стоит пустой, без хозяев, полезных в хозяйстве вещей много. Оставить без охраны — горожане, словно трудолюбивые муравьи, проложат тропы и все растащат. И кони в конюшне — две штуки, их тоже нужно кормить и поить.

Парню можно лишь посочувствовать. Не из-за его «тяжкой службы», а по другой причине. «Англетер» как раз и расположен на том участке, за который он отвечал. Смирнову положено и книги учетные проверять, и правильность прописки сличать. И тот чиновник, что из Кириллова — тоже просчет унтера.

Исправник городового пока не видел, скоро увидит. Эх, тяжко парню придется. Впрочем, сочувствовать не стану. Если бы не головотяпство унтера, события пошли бы по другому.

— Василий Яковлевич у себя? — поинтересовался я, когда мы вышли на проспект.

Ухтомский сделал неопределенный жест. Дескать — не его дело отслеживать, где начальство пребывает. А оно подчиненным не докладывает.

— Если что, говорите всем — его высокоблагородие работает дома, с бумагами, — подсказал я, сдерживая смех.

Василий Яковлевич, судя по всему, вместе с Николаем Ивановичем ушли в «штопор». Но мне они оба пока не слишком нужны.

— С извозчиками разобрались? — поинтересовался я.

— Так что разбираться? — пожал плечами пристав. — Темно, а два дурака не захотели дорогу друг другу уступить. Один в больнице, второй на почтовой станции отлеживается.

— А лошади?

— Слава богу, в порядке. В почтовое ведомство бумагу отпишем — пусть дураков накажут.

Кони не пострадали, а дуракам впредь наука. Жаль, нельзя их прав за ДТП лишить, потому что и прав-то нет. Но почтовое ведомство сделает свои выводы. Скорее всего, уволит обоих кучеров. Там не церемонятся, а желающих возить почту и пассажиров, за твердую зарплату, то есть, жалованье, предостаточно.

За компанию с приставом дошли до полицейского участка. Антон Евлампиевич спросил:

— Парни мои вам еще понадобятся?

Я прикинул. Вроде, полиция мне пока особо и не нужна, теперь только допросы пойдут, разве что, одно дело осталось.

— Обыск у нашего канцеляриста, который Петров, следует провести. Печатку поискать и кольцо обручальное.

Конечно, надо было сразу проводить обыск у оборотня, но мне не раздвоиться и не расстроиться.

— Сами пойдете или кого-нибудь послать? — деловито поинтересовался пристав. — Егорушкина можно, он на обысках бывал, и знает, где Илья квартиру снимает.

— Его и пошлите, — кивнул я, памятуя, что фельдфебель у нас нынче вроде стажера. — Только пусть он еще кого-нибудь с собой возьмет. Акт изъятия подскажите, как правильно составлять. И про понятых напомните.

— Все подскажу, все напомню.

— Да, Антон Евлампиевич, пусть Фрол обратит внимание — если в вещах Петрова окажется нечто такое, чего не должно быть у канцеляриста, пусть тоже изымает.

— А что именно?

— А хрен его знает. Золотые украшения, шкатулки какие, сундучки… И деньги, если отыщет. Если наткнется на непонятное, пусть сам изымает либо меня зовет.

Ухтомский отправился в участок, а я зашел в Окружной суд, пристроил сундук и оба чемодана в своем кабинете. Теперь, вместе с кистенем, вещдоков для суда предостаточно.

Теперь можно и на обед сходить.

На своей квартире я застал господина Литтенбранта, сидевшего в столовой. Между прочем — столовой, за пользование которой я плачу деньги Наталье. Ну да ладно, не на кухне же гостю сидеть. Петр Генрихович, он почти жених хозяйки.

Пока умывался, успел быстренько чмокнуть Наталью в щечку. Сказал шепотом:

— Вот, вы расстраивались. Не письмо прислал, сам прибыл.

Наталья Никифоровна, занятая делом, таким же шепотом отозвалась:

— Сказал, что сам будет и зайцев свежевать, и уток щипать. Идите, Иван Александрович, развлекайте гостя. Сейчас на стол накрою.

Собственно-то говоря, это не мой гость, а ее. Но придется.

Кстати, а почему Петр Генрихович второй день болтается в Череповце, если ему положено находится на рабочем месте? И куда смотрит начальство? Хм…

— Иван Александрович, замолвите за меня словечко, — попросил «аглицкий джентльмен».

— А что такое?

— Наталья Никифоровна не желает прямо сейчас отправляться ко мне, в Нелазское. Зачем ей мотаться в Устюжну? Ладно бы в сам город, но еще и в уезд? Это же месяц, не меньше.

— Кажется, собирается родню навестить, — осторожно сказал я.

О перипетиях в отношениях между Натальей и Литтенбрантом мне не положено знать. Только детали, которые хозяйка поведает своему жильцу. Не более.

— Разве Наталья Никифоровна вам ничего не рассказывала? — удивился Литтенбрант.

— Только в общих чертах, — сказал я. — Наталья Никифоровна — женщина не болтливая.

— Вот, это мне в ней и нравится, — с удовлетворением сказал мой коллега.

Между тем, хозяйка принялась расставлять на столе миски со щами, принесла хлеб. Кивнула, давая понять, что теперь можно помолиться перед едой.

В молчании съели первое, потом Наталья принесла котлеты с гарниром из овощей.

Старательно разделывая котлету, Литтенбрант сказал:

— Я считаю, что Наталье Никифоровне незачем с кем-то советоваться, что-то обсуждать. Ей нужно приехать, осмотреть мой дом. Если что-то не понравится, готов сделать необходимые изменения, произвести ремонт. Да что там — я готов выстроить для нее новый дом! Сколько можно тянуть?

Хозяйка посмотрела на своего будущего жениха с неудовольствием, а я предположил:

— Наверное, для Натальи Никифоровны это просто повод навестить родственников.

— Совершенно верно, — кивнула хозяйка. — Сестер с родителями не видела года три, если не четыре. То дела какие-то не дают возможности съездить, то денег нет.

— Да? — удивился Петр Генрихович. Пожав плечами, сказал: — Почему-то об этом я не подумал. Наверное, потому что сам давненько не видел своей родни, но и надобности в этом не испытываю.

— А я соскучилась, — покачала головой хозяйка.

— Конечно-конечно, — закивал Литтенбрант. — А кто вам мешает вначале заехать ко мне, а уже потом отправиться к родственникам в статусе моей невесты?

Наталья Никифоровна задумалась. Ишь, думать она будет. Соглашаться надо. Но если согласится, то как же я?

— Кстати, не хотите мне немного помочь? — спросил я у Литтенбранта — Сейчас дело свалилось, очень сложное, ничего не успеваю. В тюрьме у меня сидят человек пять, их нужно допросить. Уверен, что Председатель суда возражать не станет. Думаю — наградные за это дадут неплохие. Поговорить с Николаем Викентьевичем?

Господин Литтенбрант поскучнел.

— Я бы с огромным удовольствием вам помог, даже без всяких наградных, — сказал он. — Но вот, беда — мне сегодня придется уезжать. У нас там спокойно, не чета городу, но все может быть.

Я подавил улыбку. Ишь, жениться человек хочет, а трудиться — не очень. Но дальше мой сельский коллега продолжил:

— Еще опасаюсь, что без меня мужички бревна и тес растащат.

— Вы уже к ремонту готовитесь? — улыбнулся я. Молодец джентльмен, заранее готовится к будущей семейной жизни.

— Нет, это для меня. Для школы.

— Для школы? — переспросил я.

— Петр Генрихович является строителем земской школы, — ответила вместо гостя моя хозяйка. Кажется, с некой гордостью за избранника.

— Так вы еще и школы строите?

С трудом себе представляю аглицкого джентльмена с топором. С охотничьим ружьем, или с рожком — представляю, а с плотницким инструментом нет.

— Не сам, разумеется, — засмеялся Петр Генрихович. — Строят плотники, печи кладут печники.

— А вы каким боком к этому отношение имеете? — не понял я.

— В прошлом году Череповецкое земство решило организовать в нашей волости школу, — принялся объяснять Литтенбрант. — Мужики сход созвали, договорились, что школа детишкам нужна. Некоторые горлопаны, правда, поорали — мол, жили без грамоты, как деды-прадеды, чего дурака валять? Цифирки с буковками — баловство одно, для бар. Но все-таки, умных людей куда больше, чем дураков. Время иное, понимать стали, что без грамоты жить нельзя. Даже девчонки стали в школу ходить. Написали мои земляки приговор — школе быть, в губернское земство послали, чтобы то денег выделило — пятьсот рублей безвозвратного пособия, еще пятьсот беспроцентной ссуды на десять лет. Ссуда — под поручительство уездного земства, на десять лет. Еще обещали, что ремонт за свой счет делать будут, и сторожа содержать. А меня попросили «строителем» стать. Я, не крестьянин, но на крестьянке женат был, на все сходы прихожу из любопытства. Тут сдуру и согласился.

— То есть, вы вроде организатора работ? — уточнил я.

— Именно так. Думал — чего бы не взяться? И началось! Приговор вначале уездное земство рассматривало, потом губернское. Тягомотина целый год длилась! Были бы у меня лишние деньги, поставил бы школу за собственный счет, так быстрее. А сколько бумаг исписали, сколько согласований! Проект пришлось составлять, хотя все земские школы по одному проекту делают.

И мужики хороши. Отдали под здание землю, но там сначала пеньки пришлось корчевать, кусты вырубать, все выравнивать, а это лишние траты. Теперь вот, деньги выделили, бревна купили, тес, кирпич для печей. Первый этаж поставили, где классы, теперь второй, где учителя жить станут, до ума доводят. Никак не думал, что столько проблем возникнет! На кирпич казенных денег не хватило, пришлось на собственные покупать, а тут — белила, олифа… Да, еще рамы оконные и стекло. Позже прикинул — чтобы двухэтажное здание школы поставить, полторы тысячи рублей нужно, не тысяча. Где недостающие деньги брать? Я из своего кармана доплачиваю, по всей волости с протянутой рукой езжу, деньги прошу. Ладно, кое-кто с пониманием отнесся — тут двадцать рублей дали, там пятьдесят. Помещица Клеопина целых сто отвалила, но потребовала, чтобы ученики ее в молитвах поминали. Пообещал, что помянут. Все закупили, пора к строительству приступать. Плотника нанял — в первый же день напился! И все воруют — и бревна, и кирпичи. Ведь не пройти мимо, если плохо лежит. Не так давно поймал одного — тес тащил. Говорю — не стыдно, тебе? Твой же сын здесь станет учиться? А он — я за эту школу не голосовал, баловство одно! А тес тащу, так не я один. Все тащат, а я чем хуже? Ладно, говорю — раз ты так, то и сына не вздумай в школу посылать, не прием. А он — а чем это мой сынок иных хуже? Мало ли, что батька творит? Дети за отцов не отвечают. Я разозлился, взял нашего урядника, по дворам прошелся и заставил все уворованное обратно нести.

— Вернули? — полюбопытствовал я.

— Покричали, конечно, поматерились, но куда они денутся? Как все обратно вернули, оказалось, что даже с лихвой. Что-то не с нашей стройки украдено было, но я разбираться не стал. Бревна лежат, кирпич — покажи купчую? Нет — тащи ко мне, к школе.

Петр Генрихович вырос в моих глазах. Я-то считал его легкомысленным человеком, отдающем все свободное время охоте, а он, оказывается, школы строит. А то, что вытряс у воришек излишки — это он правильно.

С уважением покачав головой, спросил:

— Школу построите, учителей придется искать?

— Учителя есть, чего их искать? Денег на них нет, — усмехнулся Литтенбрант с грустью. — Земство обещает пятьсот рублей в год — жалованье учителю 300 рублей, батюшке, что Закон Божий станет вести — 50. А еще на дрова нужно, на учебные пособия. И кто полы станет мыть? Надо еще учесть — детки стекла могут разбить, какой-никакой запас следует иметь. Пока только арифметику с русским языком станем преподавать, потом историю с географией. Закон Божий, само-собой. Авось со временем станет получше.

С трудом совершив в уме подсчет учительской зарплаты, спросил:

— Учитель, значит, станет получать двадцать пять рублей в месяц?

— Но он еще и квартиру получит, и дрова за счет земства, — уточнил Литтенбрант. — На втором этаже четыре комнаты. Даже семейным можно приезжать. Но это, — вздохнул сельский следователь, — если нам еще денег дадут, хотя бы тысячу.

Слушал бы и слушал. Интересные вещи узнаешь, пообщавшись с живым свидетелем. Но мне пора.

Раскланявшись, пошел трудиться.

Первым делом заглянул в полицейский участок. Негоже, чтобы подростки долго сидели в камере.

Анатолий Никитин, как звали мальчишку на побегушках, ничего дельного рассказать не смог. При гостинице он недавно, только с мая, а до него там Филька Петухов работал, который нынче в Санкт-Петербург уехал на заработки, вместе с отцом. Неплохо бы с этим Филькой поговорить, но как? Если они мещане, то паспорт выдается на пять лет, ищи-свищи.

Мальчишку на побегушках куда только не посылали. И в лавку за товаром, и к сапожнику. И даже туда, куда несовершеннолетних отправлять рано.

Парень вывалил мне адреса и имена череповецких проституток. К чему оно мне? Пользоваться услугами девушек по вызову вряд ли стану, слишком труслив — СПИДА еще нет, но сифилиса и гонореи — сколько угодно. Удивился, что жриц любви в нашем городе десять штук. Откуда столько?

Еще узнал, что жена титулярного советника Карандышева несколько раз приходила в нумер, что снимал на чужое имя окружной прокурор — милейший Эмиль Эмильевич Книснец.

Сведения, конечно, забавные, но ненужные. Стало быть, мальчишку можно и отпускать. Но нет, еще кое-что выясню.

Зевнув, полюбопытствовал:

— А про Анастасию Тихоновну что можешь сказать? — Видя, что Анатолий колеблется, подбодрил: — Не бойся, рассказывай. Хозяйка в тюрьме нынче, выйдет не скоро.

Анатолий посмотрел по сторонам, словно проверял — не слышит ли хозяйка и шепотом заговорил:

— Настасья Тихоновна с питерским купцом уединялась.

Глава двадцать первая

Урок латыни

Имею я право на личную жизнь? Хозяйка болтает с будущим женихом, потому что Литтенбрант никуда не уехал, оставшись у нас ужинать. Видимо, забыл, что бревна и тес пребывают в опасности. Ишь, сидит тут, перед моей хозяйкой хвост пушит, вместо того, чтобы стеречь народное добро. Съездить, что ли, самому в Нелазское, украсть пару кубов бревен, перевезти в Череповец? И пусть Литтенбрант мучается. А, ну да, сам замучаюсь на телегах бревна везти. Придется отказаться.

Хозяйка-то ладно, что с женщины взять? Еще и Тишка, предатель этакий. Забрался на костлявые колени Петра Генриховича, свернулся в клубочек и дрыхнет, словно под боком любимой мамы.

Короче — пошли все нафиг, решайте свои сердечные дела без меня, а я отправился в гости в дом Десятовых. У меня, между прочем, тоже сердечные дела есть.

Перед тем, как пойти нафиг, решил пожертвовать Литтенбранту — не ему лично, школе, малую толику денег — рублей двадцать. Проникся я его рассказом. Еще, вполне возможно, хотел немножко повыпендриваться перед Натальей Никифоровной. Вон, как она слушала рассуждения сельского джентльмена о его мытарствах на ниве общественного просвещения. Аж рот открыла от восхищения!

К тому же, могу себе позволить. Казначей, к которому собирался забежать, а из-за отсутствия времени так и не собрался, сам ко мне заявился, чтобы познакомить меня с моим будущим жалованьем. Теперь, в связи с новой должностью и чином, оклад будет составлять не пятьдесят рублей, а шестьдесят. Квартирные увеличены в два раза, разъездные — в четыре. Итого, на круг выйдет сто рублей, неплохие деньги для молодого чиновника. С разъездными понятно. «Важнякам», в случае необходимости, придется ездить не только по своему уезду, а по всей территории, что относится к ведению Окружного суда. Непонятно, почему увеличились квартирные? Предполагается, что титулярные советники — следователи по особо важным делам, занимают в два раза больше места, нежели чиновники младших рангов?

Петр Генрихович, когда я вручал ему три бумажных червонца (ладно, чего с двадцатью-то мелочиться?), отказываться не стал, напротив, очень обрадовался.

— Иван Александрович, дорогой ты мой человек! — заявил Литтенбрант, принимаясь меня обнимать. — Да я на ваши деньги стекла куплю, ящика два, а еще видел в магазине Шулятиковых глобус. Еще летом хотел купить, но уж слишком он дорогой. Десять рублей!

Не стал спрашивать, зачем школе, где нет уроков географии, модель земного шара. Есть в этом и свой плюс — нет географа, глобус никто не пропьет.

— Я завтра же сообщу в земство, чтобы оно вписало вашу фамилию в список благотворителей, потом ее в газете пропечатают, в «Земском вестнике по Новгородской губернии».

— Нет, только не это, — испугался я. — Не нужно никакого официоза, тем более — никаких газет. Считайте, что получили деньги от анонимного жертвователя.

— Почему? — удивился Петр Генрихович. — Обычно, земство даже за пять рублей благодарит. Людям приятно, бумага стерпит. А если сумма в сто рублей набегает, а то и больше, земство официальную благодарность выносит. Ее даже в формуляр вписывают, как награду. Вон, мне уже вписали. У меня в формуляре все награды — сербские медали, да благодарность земства. И вам она лишней не будет.

— Петр Генрихович, сам-то подумай, зачем Ивану Александровичу благодарность в газете? — пришла мне на помощь хозяйка. — Земцы, и все прочие, кто станет читать, что скажут?

— А что скажут? — недоумевал мой коллега. — Скажут — молодец, денег не жаль, на благое дело.

— Еще скажут — дескать, Чернавский-младший, сынок вице-губернатора, пыль всем в глаза пускает. У самого денег куры не клюют, с жиру бесится, а он какие-то тридцать рублей дает, словно подачку нищему.

Кажется, до Литтенбранта дошло.

— Понял, Иван Александрович, обнародовать ничего не стану, — кивнул он, потом усмехнулся: — Забыл ведь, что вы сын вице-губернатора. Я ведь, когда узнал, что у нас в следователях сынок самого вице-губернатора будет служить, думал — придет такой фря, нос кверху, вместо ладони людям два пальчика подает. Решил с вами познакомиться, посмотреть, а вы, как оказались, вполне нормальный человек, где-то даже и неплохой.

Конечно неплохой. Кто бы тебя, джентльмен из сельской глубинки, с такой женщиной, как Наталья познакомил? Ведь — ей-ей, если бы я не влюбился в почти копию моей тамошней Ленки, сам бы женился, не посмотрев ни на возраст, ни на прочее.

— Все, господа, семь часов, убегаю, — сообщил я.

— Иван Александрович, огромный привет Леночке и госпоже Десятовой, и чтобы не позже десяти часов вернулся, иначе дверь запру, — пригрозила хозяйка.

Ничего себе, заявочки. У меня что, комендантский час? Или Наталья Литтенбранта предупреждает?

Мы с Леночкой договорились считать друг друга женихом и невестой. Подумаешь, официального «прошения» руки и сердца у родителей еще не было, но нам хотелось как-то определить свои статусы. Может, разрешат побыть наедине?

Официально мне дозволялось посещать дом будущей невесты в среду и воскресенье. Мол — пока не жених, незачем приходить каждый день,

Милейшая тетушка, заподозрив, что мы пытаемся уединиться не для того, чтобы почитать друг другу выдержки из моралистических романов или позаниматься латинским языком, уроки которого Лена все-таки начала мне давать, несмотря на протесты родителей, а целоваться, превращалась в мегеру. Анна Николаевна уже трижды нас заставала и, трижды выставляла меня из дома. Лена, на всякий случай, принималась плакать, а тетушка, для приличия сказав что-нибудь язвительное, чтобы племянница слышала, потом шептала мне в спину: «Иван Александрович, все понимаю, саму когда-то бонна шпыняла. Остудитесь, придете потом, послезавтра».

Потом, разумеется, я являлся, прихватив с собой фунтик-другой шоколадных конфет, тетушка делала вид, что ничего не было, потом все повторялось.

После приветствий, тетушка отправила горничную заваривать чай (сама далеко не ушла, осталась в дверях, присматривая за нами краешком глаза), а мы с Леночкой уселись рядышком, взялись за ручки.

— Ваня, со мной Таня Виноградова перестала разговаривать, — с грустью пожаловалась Леночка. — Мы с ней с пятого класса за одной партой сидели, а недавно она от меня пересела. Попыталась вызвать ее на объяснение — ни в какую.

— Наверное, ее папа на меня за что-то обиделся, поэтому Танечка тоже сердится, за компанию, — высказал я свое, якобы, предположение, хотя точно знал — за что. — А свое недовольство мной, она автоматически переносит и на тебя.

Странно, что Александр Иванович обсуждает свои проблемы внутри семьи. Неужели поведал чадам и домочадцам, что его почти что поймали за руку во время кражи? Но виноват в этом Чернавский? Теоретически, могло и так быть: Александр Иванович, продемонстрировав супруге и дочери золотой портсигар с драгоценными камушками, умыкнутый у Лентовского, сообщил — вот, Танюшка, здесь для тебя полугодовой пансион! А Татьяна радостно захлопав в ладоши, кинулась целовать любимого папу — дескать, молодец ты, приноси еще.

Теперь же титулярный советник заявил — мол, все бы хорошо, если бы Чернавский не отыскал портсигар, и пусть триста рублей остались при нас, доверие начальства я потерял.

Нет, определенно у меня началась профессиональная деформация. Думаю, все гораздо проще. Виноградов поахал, поскрипел зубами, сказал что-нибудь о «прыще из вице-губернаторской семьи», из-за которого его собираются перевести в судебные приставы, а дочка, чутко прислушивающаяся к настроению отца, отреагировала весьма своеобразно.

— Лена, а ты не думаешь, что Татьяна попросту ревнует тебя к Ивану Александровичу? — предположила вдруг Анна Николаевна.

— Татьяна ревнует? К Ване? — недоуменно вскинулась Леночка. — Танечка, моя лучшая подруга, как она может меня ревновать? А если и так, то почему она мне не сказала? Вот я, например, сразу ей рассказала, что влюблена…

Леночка смутилась. Я… Вообще-то, обрадовался, но отчего-то тоже смутился. А тетушка, не смутилась, а возмутилась.

— Елена, что ты такое говоришь⁈

Возмутилась Анна Николаевна, скорее, для приличия, потому что тон был совсем не строгий.

— Да, где там наш чай?

С этими словами тетушка вышла в соседнюю комнату, где горничная заваривала чай. Пока Анна Николаевна ходила, мы успели поцеловаться, а я шепнул кареглазке на кое-что на ушко.

Из Ленкиной тетушки вышел бы идеальный педагог. Замечательный классный руководитель. Этакая «классная классная». Ведь вышла не случайно, но и вернулась вовремя, чтобы племянница и ее жених не слишком-то увлеклись.

Анна Николаевна зря волнуется. Я человек старых правил, дореволюционных, такой, что до свадьбы — ни-ни. (Черт его знает, как оно выйдет?)

Наставления горничной много времени не заняли. Убедившись, что племянница с женихом сидят на почтительном расстоянии друг от друга, не прижимаются, а уж тем более, не целуются (хотя губы у барышни раскраснелись), тетушка вернулась к прерванной теме:

— Леночка, а почему бы твоей подруге не влюбиться в Ивана Александровича? Подумай сама — твой будущий жених недурен собой. Его родители богаты, отец занимает высокое положение. И сам Иван Александрович уже успел отличиться и даже заработать орден.

— Тетушка, когда я впервые увидела Ваню, то есть, Ивана то… В общем, я меньше всего думала — богат ли он, кто его родители, — возразила Леночка.

Тетушка пожала плечами и ответила, как положено отвечать умудренной жизненным опытом женщине:

— Девочка моя, у тебя так, у нее иначе. Но ведь и Таня могла влюбиться в Ивана просто так. Или совсем просто — Татьяна посмотрела на тебя, немного позавидовала и решила, что и она влюблена.

Горничная внесла поднос с посудой, и мы ненадолго умолкли.

В доме Десятовой существует интересная традиция — женщинам здесь наливают чай в чашки, а мужчинам — в стаканы в серебряных подстаканниках.

Ухватив за ручку подстаканник, невольно поностальгировал — припомнился перестук колес, проводницы, разносящие чай, а заодно пытающиеся втюхать пассажирам абсолютно ненужные сувениры, вроде брелоков, магнитиков, календариков, а еще и пресловутые подстаканник. Увы, в последние годы массивные подстаканники сменились на легкие, из какого-то современного сплава.

Напившись чая, тетушка посмотрела на Лену.

— Дорогая, ты не забыла, что Иван Александрович пришел не только для того, чтобы попить чаю, но и получить урок латинского языка?

Эх, лучше бы забыла! Мне эта латынь…

Мы перешли за стол, за которым кареглазая гимназистка готовилась к урокам.

— Может, оставим урок до лучших времен? — робко предложил я, а потом решил повторить эту же фразу по латыни: — Ad meliora tempora?

— Нет, уважаемый Иван Александрович, — лучезарно улыбнулась Леночка. — Сами же мне плату назначили — два рубля за урок, как мне сказали — очень щедрую, да еще и аванс выплатили. Будем трудиться. А для начала, исправьте свою ошибку в этой фразе.

— Какую ошибку?

— Как вы произнесли слово время?

— Temporá

— А как правильно?

И что не так? А, точно. В латинском языке ударение не ставится на последний слог!

Принимаясь меня учить, Леночка совершенно преображалась и я видел перед собой не любимую девушку (виноват, барышню), а строгую, но очень милую Елену Георгиевну. Определенно, это у них с теткой семейное.

— Иван, для начала займемся повторением, — начала урок Елена. — Сколько времен в латинском языке?

Робко, словно шестиклассник, не выучивший домашнее задание (а когда мне учить-то было?), принялся вспоминать:

— В латинском языке шесть времен. Настоящее — praesens, когда действие происходит в момент речи. Например: Аmbulo, что означает — я хожу. Имеется прошедшее несовершенное время — imperfectum, когда действие происходило в прошлом. Например: Аmbulabam, что означает — я шел пешком.

— Иван, Ваня, ты молодец, я очень рада, что у тебя начало получаться, но ты кое-что забыл, говоря о прошедшем несовершенном времени.

— Что я забыл?

— Забыл сказать, что действие происходило в прошлом, в течение определенного времени. Наш латинист всегда на это обращал внимание.

Определенно, погорячился, предложив Лене стать моим репетитором. И как у нее терпения хватает заниматься с таким бестолковым учеником?

Часов в девять тетушка дала понять, что уроки пора заканчивать, а детям — то есть, нам с Леночкой, пора спать.

Когда пришел домой, едва не столкнулся с Литтенбрантом. Петр Генрихович бросился меня обнимать, а у меня сразу же закрались нехорошие подозрения. Может — он и моя хозяйка, это самое…?

— Иван Александрович, я самый счастливый человек на свете! — заявил аглицкий джентльмен из русской глубинки.

— Неужели Наталья Никифоровна согласилась стать вашей невестой? — спросил я, стараясь, чтобы голос прозвучал не очень грустно. Печально, конечно, но что поделать? Я этого ждал, хотя и надеялся, что удастся потянуть время. Не удалось. Может, все к лучшему? По крайней мере, угрызения совести не станут мучить.

— Нет, мы решили, что обручаться не станем — не дети, чай, оба женаты были. Решили, что обвенчаемся перед Рождеством. А родственникам Наталья Никифоровна просто напишет, пригласит их на свадьбу. Я только с батюшкой договорюсь.

— А перед Рождеством венчают? — недоверчиво протянул я, прикидывая, что раньше свадьбы справлялись по осени. Или это крестьяне играли свадьбы осенью?

— Обвенчают, — бодро махнул рукой Петр Генрихович. — Я сейчас домой еду, начну к свадьбе приготовления делать.

— А что там еще моя хозяйка собиралась — ваш дом смотреть, еще что-то?

— Сказала, что какой дом у мужа будет, такой и будет. Вместе потом станем все делать. И этот дом она потом продаст, как в Нелазском устроится.

— Не знаю, положено ли сейчас поздравлять, но искренне рад за вас, — пожал я руку коллеге.

Наверное, я и на самом деле был рад. И радость перемешивалась с некоторой неловкостью. Все равно, что общаешься с мужем своей любовницы, а он, бедолага, не подозревает о ее измене. У меня такое в жизни было один раз (до встречи с Ленкой), с тех пор зарекся иметь дело с женщинами, с чьими мужьями знаком.

Я собрался войти в дом, но Петр Генрихович остановил.

— Иван Александрович, у меня к вам просьба, — смущенно сказал он. — Вы мне не одолжите денег? Рублей сто, можно сто пятьдесят, а лучше двести. Свадьба, сами понимаете, венчание, куча расходов, а у меня все деньги на школу ушли.

И что, этому голодранцу отдавать свою женщину? Все Натальино приданое, о котором она мне как-то хвалилась, на содержание семьи уйдет, а он свое жалованье в школу вкладывать? Образование должно государство финансировать, а не земства и не «строители». А хороших женщин следует отдавать в хорошие руки.

Впрочем, не в деньгах счастье. По крайней мере, мясом джентльмен обеспечит. Наловчится моя Наталья и зайцев щипать и с уток шкуру снимать.

Вообще, деньги в долг давать не люблю, равно как и сам не беру. Есть люди, которые отдавать не спешат, а иной раз и вообще свои долги прощают. Не скажу, что часто и на много влетал, но есть приятель, замыливший три косаря, второй, «позабывший» вернуть две тысячи. Немного, конечно, но все равно неприятно. Дам Петру Генриховичу, а он возьмет, да и не отдаст. Скажу, что лишних денег у меня нет.

Но вместо этого спросил:

— Хватит вам двух сотен? У меня три есть, могу дать.

— Три — это много, — рассудительно сказал Литтенбрант. — Возьмешь больше, больше и отдавать придется. Две сотни я как-нибудь и отдам, а три посложнее будет. Если на слово мне не верите, расписку вам напишу. Только, отдам не сразу, а постепенно. В следующем году моя морока со школой закончится, с деньгами полегче будет. Стану вам по двадцать рублей в месяц возвращать.

Придется идти за деньгами. Обидно будет, если Петр Генрихович долг не вернет, но что поделать? Расписку брать не стану, переживу. Все-таки, не каждый день любовниц замуж приходится выдавать.

Глава двадцать вторая

Приносить пользу людям

Наталья, придерживая одеяло на груди, приподнялась на локте и спросила:

— Ваня, а я дура?

— Почему сразу дура? — удивился я.

Моя любовница до сих пор меня стесняется. Ладно, что соглашается снимать ночную рубашку, но вначале сопротивлялась. В бане, правда, где мы с ней парились несколько раз, стеснение пропадало. Но там баня, и все мои поползновения пресекались на корню.

— Я не только дура, но и распутная женщина, — заявила хозяйка.

— Стоп, голубушка. Давай, прекращай самобичевание, толком скажи — ты дура, либо распутная женщина? Определись.

В принципе, распутные женщины тоже бывают дурами, но не упомню, чтобы признавались вслух.

— И то, и другое. Ведь не хотела так быстро за Литтенбранта замуж выходить, думала еще месяца три поволокитить, а взяла, и дала согласие. Дала, да в этот же вечер, с тобой в постель улеглась. Так кто я после этого?

Подумаешь, дала. Ему слово дала, а мне… Мне просто дала. Только бы вслух такую пошлость не брякнуть.

— Наташа, ты просто красивая и молодая женщина, соскучившаяся по мужской ласке, — попытался успокоить я женщину. В который раз я ей эти слова говорю? Ничего, повторю еще раз. — Все-таки, природу не обмануть. Прости за нехорошее сравнение — за семь лет желание накопилось, а теперь оно все вылезло. Если бы ты семь лет вела э-э… супружеский образ жизни, ничего бы не было. Чисто формально ты никого не предала, не изменила. Клятвы верности не давала.

— Ох, Ваня, глупости ты говоришь, — вздохнула Наталья, прижимаясь к моей груди. — Если я замуж пообещала выйти, какие еще клятвы нужны?

— Кстати, ты и на самом деле позже хотела согласие дать. Что вдруг нашло? — поинтересовался я.

— Понимаешь, Петр Генрихович так красиво о школе рассказывал, а еще он решил, что уроки истории и географии сам будет вести, без жалованья. Дескать — глобус теперь есть, а рассказать о мире сумеет. И что-то такое на меня нашло — думаю, вот я тут, в довольстве, а человек старается, пользу приносит. Решила, что надо с ним рядом быть, помогать.

Интересно, какие книги читала Наталья Никифоровна, кроме любовных романов? Не исключено, что и Тургенева с Чернышевским. Или еще что-то. Начиталась небось, о необходимости любого образованного человека приносить пользу обществу. Но от красивой женщины польза в самом факте ее существования. Красивые женщины жизнь украшают. Какая еще польза нужна?

— Что ж, дело хорошее, — одобрил я. — Тебе тоже можно в школе что-то преподавать.

— Вань, что я преподавать-то стану? — удивилась Наталья Никифоровна. — Меня саму русскому языку с арифметикой маменька учила, а французскому — пленный француз. Я же тебе говорила, что на гувернеров денег не было.

— Меня же ты учишь, я даже книги на иностранном языке читать научился.

— Так то, тебя, — усмехнулась женщина. — А крестьянским детям французский язык зачем? Французов они ни в жизнь не увидят, а между собой разговаривать по-русски сподручнее.

— Проводи не уроки, а часы внеклассного чтения, — посоветовал я. — Поговори с учителем, решите — что он на уроках станет давать, а что ты. Если дети Пушкина с Лермонтовым получше узнают, да Тургенева с Толстым, чем плохо? Или! — пришла мне в голову блестящая мысль. — Почему бы тебе при школе не организовать библиотеку? И сама будешь при деле, и людям польза — не только детишкам, но и взрослым. Станешь книги выдавать, и о книгах рассказывать.

— Иван, так чтобы библиотека была, книги нужны, — хмыкнула Наталья.

— Милая, сразу ничего не бывает, — наставительно сказал я. — Все начинается с начала. Возьмешь что-нибудь из библиотеки мужа, пару своих книг добавишь. Наверняка у Петра Генриховича что-то есть. Я по книжным лавкам пробегусь, прикуплю что-нибудь. Вот оно, и начало положено. Еще могу папеньке написать — может, из Новгорода что-то пришлет? А там, глядишь, соберется настоящая библиотека. И лучше на руки книги не выдавать, пусть в зале читают.

— Ваня, ведь и на самом деле может что-то толковое получится, — задумчиво сказала хозяйка. — А теперь спать иди.

Кивнула в сторону выхода, потом попыталась подтолкнуть, а одеяло сползло, обнажая грудь… Красивая, кстати. Ну да, я ведь уже об этом говорил.

— Вань, ты же говорил, что день завтра трудный? И нельзя так много! Ах ты негодник…

Очень даже я годник. И дни у меня всегда трудные. А про много — выйдешь замуж за Петра Генриховича, отдохнешь.

Анастасия Тихоновна на допросе вела себя сдержанно и с достоинством. Этакое оскорбленное создание, не ропщущее на судьбу, понимающее, что истина восторжествует и ее все равно отпустят. Говорила, что законы не нарушала, жильцов прописывала аккуратно, в управление полиции с паспортами сама обращалась. Про чемоданы, найденные в амбаре, ничего не знает — не ее владения, а супруга и работника. Ни про убийство чиновника, ни про чемодан с акциями сказать ничего не может. Если в Учетную книгу не вписан — не останавливался такой чиновник, или — за кого он себя выдавал? Высокий, черноволосый с проседью? Нет, не упомнит такого. Фотографическую карточку бы посмотреть — ответила бы точно. Но все может быть — если и прибывает кто с фальшивым паспортом, так да, виновата, судите. Не умеет малограмотная женщина отличить подделку от настоящего документа.

А то, что брат говорит — просто поклеп. Илья, он с детства такой был, всегда на нее родителям напраслину возводил, потому что она умнее. И потом, во взрослой жизни — она-то замуж сумела удачно выйти, а овдовев, взяла все хозяйство в руки. И братца она в канцелярию господина исправника пристроила, еще прежнего, что до Василия Яковлевича был. Ну да, бог ему судья, Илье, сам потом пожалеет. На мужа наговаривать ничего не станет, потому что не знает. Если Николай в чем виноват, то господин следователь разберется.

Крепкий орешек.

Зато ее муж, Николай Кошелев, в преступлении признался сразу. Глупо не признаваться, если все улики против него.

Об убийстве отставного статского советника поведал просто. Мол — извозчик знакомый, из «вольных», клиента привез, сказал, что гусь жирный, в бегах, и за деньгами не постоит.

Богатенький, да в бегах, а еще и дурак, каких мало. Попросил помочь с паспортом, пообещав за него пятьсот рублей. Фальшивый паспорт, даже если его брать у шурина, с подписью господина исправника, не больше двадцати рублей стоит. То, что подпись поддельная — ничего страшного. Илюха столько раз за господина исправника расписывался, что никто не отличит его подпись от настоящей. Как же такого не ограбить? Грех это, мимо дурака пройти. А убить — так еще проще, жалобу писать не станет.

Денег у отставного чиновника при себе немерено, да и чемоданчик любопытный, с гербом. Поспрошал у умных людей — что за «Экспедиция по заготовке ценных бумаг», объяснили, что контора такая, где деньги печатают. Не иначе, деньги украл у царя-батюшки.

Так что, пожил господин чиновник в гостинице, в баньке попарился, даже Муську с Садовой улицы опробовал, доволен остался, рассчитался с девкой.

В гостинице его записали как Волкова, череповецкого мещанина. И паспорт принесли на это же имя. У чиновников паспорта бессрочные, у мещан на пять лет. Документ потом пригодится, можно кому другому продать.

Потом Николай повез господина отставного чиновника к тракту, заверив, что там передаст другому извозчику, а потом — до самой Вологды с ветерком. Не доехал, подождал, пока чиновнику до ветру не захотелось, да и шваркнул кистенем по затылку.

Одежду снял, добротная, в крови не испачкана. Печатка и обручальное кольцо слезать не хотели, пришлось отрезать. У него с собой и лом был, и заступ. Зимой тяжело землю копать, но что делать? Глубоко можно не закапывать, просто присыпать. А тут, как на грех, со стороны тракта шум, словно тройка несется, а может, и не одна. Заопасался, тело быстро в кусты стащил, снегом присыпал. Решил, что приедет попозже, вместе с работником, тот поможет. И приезжали они не один раз, искали, а труп, словно корова языком слизала!

Печатку и обручальное кольцо он Илюхе подарил. Тот жениться собирался, пригодятся. И деньги шурину отдал.

Вот это мы знаем. И драгоценности при обыске на квартире канцеляриста отыскали. Увы, больше ничего интересного не нашли. А может — и хорошо? Нашли бы, а мне разгребать.

Как говорят, под тяжестью улик, преступник признался в содеянном. В остальных убийствах Николай признаваться не пожелал. Мол — врет все Илюха. Ничего не видел, ничего не слышал. Если кто-то кого-то убил, он не при чем. С чемоданчиком да, промашка вышла. Не деньги там, а бумажки ненужные. Чемоданчик он в амбаре припрятал, а куда бумажки девались — знать не знает.

Не дурак Кошелев. Понимает, что за одно убийство дадут восемь, может и десять лет, если преступление совершено с корыстными целями, а за два-три светит пожизненная каторга.Но с «бумажками» промахнулся. Надо было говорить — бумажки выкинул, на кой-они? Ладно, к этому мы еще вернемся.

Тела закопаны, отыщи-ка их. А нет тела — нет дела.

Отправил убийцу обратно в камеру, призадумался. С убийствами — тут все ясно. Но у Абрютина теперь новая напасть. Проверяйте, господин исправник, сколько паспортов выписано в полицейском управлении и какие из них липовые?

Не мной сказано о том, что прислуга — главный враг в доме! Не редкость, если камердинер обворовывает, а то и убивает хозяина, сторож впускает грабителя, горничная крадет у своей госпожи компрометирующие письма, из-за которых разворачиваются сюжеты детективных книг.

Вот и сейчас. Кухарка видела, как хозяйка прибирала в сарай и укрывала сеном окровавленные вещи, а потом, когда посетителей не было, отстирывала их бане. Куда они потом девались — сказать не может. Наверное, продавала. Значит, появился повод и возможность прижать Анастасию Тихоновну. И теперь не просто — ее слово против слова брата, а еще и показания кухарки. Прекрасно.

Терентий Иволгин — работник при гостинице, когда я пообещал ему каторгу и остров Сахалин, заюлил, сказав, что сам никого не убивал, все делал Николай Кошелев, муж хозяйки, но тела он помогал прятать. Боялся сильно, что Колька его убьет.

Дескать — если ему поблажка выйдет, то покажет, где закопали трупы. Про поблажку — это не ко мне, а к суду присяжных. Но думаю, что заседатели учтут искреннее раскаяние.

Стало быть — едем искать трупы.

Николай Иванович Наволоцкий, вышедший из «штопора», скакал вокруг меня мелким бесом, уверяя, что надобно хозяйку дальше трясти, а трупы и подождут. Мол, лежали они в земле два года, еще полежат. Но у меня, простите, иная система приоритетов. Хозяйка гостиницы в тюрьме и в тепле, а на дворе ноябрь. Скоро мороз ударит, землю так скует, что замучаешься копать, да еще и снег выпадет, как искать?

Так что, ждите, господин надворный советник, я скоро. За день не управлюсь, даже и думать не стоит. Три закопанных тела, это не вам одно. Сомневаюсь, что Терентий и Кошелев укажут место с точностью до вершка. Опять меня городовые материть станут. За три дня обернемся — честь и хвала, но, если мыслить здраво — не меньше недели.

А чтобы не скучать — отрабатывайте, ваше высокоблагородие, Учетный журнал гостиницы «Англетер», сделайте выписки. Имя и фамилия купца, что «уединялся» с хозяйкой — хорошая зацепка, но им ограничиваться не след, могут быть и иные покупатели. Так что — пусть чиновник из Экспедиции по заготовке бумаг (да, государственных) составляет список купцов, останавливавшихся в «Англетере», заодно просмотрит списки постояльцев других гостиниц. Кто знает, где мог останавливаться покупатель? А там, телеграф вам в помощь. Коллеги ваши пусть выясняют на столичной бирже — кто из перечисленных купцов продавал акции пароходства?

Есть, конечно, вариант, что акции могут быть перепроданы через Рыбинскую биржу, это тоже придется проверять.

Подозреваю, что как только я уеду с городовыми и подозреваемыми (Колька-убийца тоже поедет, куда он денется?), надворный советник сразу же бросится в Окружную тюрьму, потребует, чтобы его допустили до подследственной Анастасии Кошелевой. Ага, размечтался. Не тот уровень у чиновника для особых поручений из Экспедиции, чтобы его без дозволения судебного следователя в тюрьму пропускали. Нужно было с собой взять документы прикрытия потяжелее. Понимаю, что Наволоцкий не из той «конторы», но сам виноват, перемудрил. И мне позволять чиновнику из столицы допрашивать Кошелеву наедине, пока не с руки.

Озабоченность и интерес к случившему проявил наш градоначальник. Еще бы не переживать. Все-таки, городская управа, как орган городского самоуправления, несет ответственность за случившееся. У Ивана Андреевича, как всегда, имеются новые проекты, которые приходится обсуждать и утверждать в Новгороде. И так сколько недовольных, что Череповец «тянет на себя одеяло». И женскую гимназию открыли, и реальное училище, и учительскую семинарию, и Окружной суд сюда переехал. Теперь у Милютина другая идея — создать в Череповце женское профессиональное училище, где будущих жен и матерей станут учить семейной жизни и воспитанию детей. Девушкам станут давать уроки рукоделия, садоводства и огородничества, кулинарии. Зачем тратить деньги на прислугу, если хозяйка дома будет все делать сама?

Теперь же, злые языки начнут брюзжать — дескать, какое там воспитание для девушке, если творится нечто непотребное?

За что уважаю Милютина, за оперативность. Иван Андреевич лично явился ко мне и предложил оказать посильную помощь. Узнав, что нужны копари, потому что городовых мало, только пожал плечами и спросил:

— Сколько вам нужно?

— Нужно проверить три места. Не факт, что подозреваемые точно помнят, где закапывали тела, придется брать площадь побольше.

— Человек тридцать хватит? — поинтересовался Милютин. Увидев мое недоумение, улыбнулся. — Есть у нас в городе злостные неплательщики налога на домовладения. И выгонять жалко, не все бездельники да пьяницы, народ есть и неплохой. Говорят — мол, денег нет, готовы отработать. Отрабатывают помаленьку. Щебень возят, сад окапывают, мостовые ремонтируют, но все равно, остались еще должники. Распоряжусь — пусть являются со своим инструментом. — Подумав, добавил: — Еще распоряжусь, чтобы городская управа лошадей и телеги выделили, чтобы пешком не идти.

— Иван Андреевич, вы гений! — искренне восхитился я нашим градоначальником, пожимая протянутую руку. — С городовыми мы бы неделю возились, а тут можно за день управится.

— Плохо все, Иван Александрович, — вздохнул городской голова. — Кто бы мог подумать, что у себя под боком такую змею пригрели? Да что там змею — гнездо змеиное.

Попытался слегка утешить Ивана Андреевича.

— Главное, не то, что гнездо было, а то, что мы его вскрыли. Канцеляриста-преступника господин исправник сам выявил, полицейские трудятся, не покладая рук.

— А вы? — слегка насмешливо спросил градоначальник.

— И я, разумеется, по мере возможности, участвую. Но у меня работа кабинетная, вся тяжесть на полицию выпадает.

Здесь положено шаркнуть ножкой и скромно потупиться. Удержался.

Утром следующего дня из Череповца по Петербургскому тракту, выехал целый обоз. Несколько колясок с полицией, конвоировавшими арестантов, и десять телег с «градскими обывателями» и инструментами.

Городовым, помимо конвоирования, придется за мещанами присматривать. Как бы не проломили головы арестантам.

Повинуясь кивку Николая Кошелева, свернули. Ехать оказалось недалеко.

— Вот, где-то тут, — ткнул подозреваемый в небольшое болотце, проросшее камышом и уже покрытое корочкой льда.

— А ты как считаешь? — повернулся я ко второму преступнику, пока считавшемуся пособником.

— Вроде тут, — кивнул Терентий. — помню, что воды мало было, так мы сверху землей присыпали. А сунули с края.

— Господин фельдфебель, — обернулся я к Егорушкину, — берите десять копарей, ищите.

Оставив первую партию трудиться, поехали дальше. А там обозначились трудности. Ни тот, ни другой убивец не помнили — где закапывали остальных? Вроде — здесь, а может и там.

Воспользовавшись тем, что я ненадолго отвернулся, один из городовых съездил в морду Кошелева, чтобы у преступника прорезалась память. Не помогло.

В результате, отыскали только один труп. Тот, что в болотце.

Странно, что пролежав два года, этот покойник выглядел приличнее (о трупе так можно сказать, или нет?) нежели тот мертвец, что нашли на обочине.

Копали почти до вечера. Начало смеркаться, да и мужики устали. Земля у нас промерзла недостаточно, но все равно — копать маленькое удовольствие.

— Берем то, что нашли и возвращаемся, — скомандовал я к радости и городовых и мещан. — В участок не забудьте зайти, вам справку дадут, что день отработали.

— Только не завтра, а послезавтра, — уточнил Ухтомский. — Не успеет писарь все сразу сделать.

Теперь этого покойника придется опознавать. Доктор поколдует, определит возраст, какие-нибудь характерные приметы и признаки, потом пойдет работа по полицейским картотекам.

Во мне боролись противоречивые чувства. С одной стороны — плохо, что не отыскали еще два трупа. А с другой… Не отыскали, так и мороки меньше. А нашли бы трех мертвецов, работы было бы раза в три больше.

Нет, так нельзя. Завтра договорюсь с Иваном Андреевичем, пусть он мне еще разок копарей даст. Если есть трупы, их нужно найти.

Эпилог

Еще три дня Милютин выделял мне обывателей, горевших желанием поработать, вместо того, чтобы отдать городу кровные пять или десять рублей.

Наконец, я сдался. Копари тоже перестали радеть за город, кое-кто не явился, а мне внутренняя чуйка подсказывала, что дальше что-то искать — дело дохлое.

В сущности, преступление раскрыто. Оставалась проблема в идентификации трупа, но тут я бессилен. Федышенский определил, что труп принадлежит мужчине, в возрасте от двадцати до тридцати лет, среднего роста. Из отличительных примет — остатки рыжих волос, да зубы. Вернее — отсутствие передних зубов. Их, как уверенно заявил доктор, выбили.

Из столицы отписали, что среди пропавших за последние пять лет с такими приметами и в таком возрасте, в картотеке числится карточный шулер Семен Строкотов, бывший студент Императорского университета, отчисленный за неуплату. Шулер обыграл в карты самого князя Урусова, за что тот ь сильно обиделся. Дескать — мухлевал, гад! Сам ли князь выбивал зубы, поручил ли кому — сказать трудно, но Семен пустился в бега.

Так что, будем исходить из того, что второй труп и принадлежит Строкову. Дактилоскопии или анализа ДНК все равно не сделать.

Можно готовить дело к передаче прокурору и, наконец-то, заняться латынью, а то перед Леной стыдно. Снова перепутал спряжения.

Из Санкт-Петербурга приехала сестра покойного — жена действительного статского советника Софья Сергеевна Горбунова.

Госпожа Горбунова хотела забрать останки своего брата, чтобы похоронить на кладбище, в фамильном склепе.

У меня никаких возражений. Пусть забирает. Пусть еще заберет сундук и чемодан с гербом Борноволковых. Мне лишнее барахло ни к чему, только место в кабинете занимает.

От сундука она отказалась — мол, ни к чему, своего барахла хватает, да и в квартире брата мебели полно. Квартира съемная, мебель придется продавать. А вот фамильный перстень и обручальное кольцо взяла. Заодно поведала, что брат, хотя и был вдовцом, обручальное кольцо снять не пожелал — мол, память о любимой супруге. Разумеется, ничего представляющего интерес для следствия она не сказала. Об украденных акциях неизвестно, куда брат собирался бежать — тем более.

Господин Наволоцкий, как ни странно, не делал попыток взять штурмом тюрьму, зато прочно оккупировал телеграф. Со слов телеграфиста Якова, поведавшего на ушко приставу (телеграфист вообще не имеет право делиться информацией, но Антон Евлампиевич никому не скажет), что чиновник отправлял в столицу длиннющие телеграммы. Кажется, все написано по-русски, но ничего не понятно. Но дело телеграфиста маленькое — передать. Потом, через два дня, из столицы пришла ответная телеграмма и тоже непонятная. Что бы это значило? Впрочем, узнаем.

Николай Иванович вошел ко мне в кабинет, кивнул, уселся на стул и спросил:

— Иван Александрович, вы очень жаждете крови этого купца?

— Фрола Фомича? — зачем-то переспросил я. Пожав плечами, сказал: — У меня же нет доказательств, что акции купил именно он. Анастасия Тихоновна не колется, все построено на моих догадках. То, что я уверен, что покупатель именно он, ничего не меняет. Единственное, что я могу сделать — отправить в столичную полицию поручение, чтобы они допросили купца Чеснокова. Но если он примется отпираться — все пойдет прахом. Тем более, я наводил справки — он не только купец, но и меценат, известный государю человек. Кажется, кавалер орденов.

— Совершенно верно, — кивнул надворный советник. — Более того — скоро Челноков должен получить потомственное дворянство. При дворе у него огромные связи. Боюсь, чтобы просто допросить Челнокова, полиции придется получать разрешение градоначальника, а господин Гриссер задаст резонный вопрос — а на каком основании? На основании умственных заключений судебного следователя?

— Не спорю, — согласился я. — Поэтому, я попытаюсь расколоть госпожу Кошелеву, еще разок передопрошу прислугу, все равно кто-нибудь да видел, или что-то слышал. А когда начнется процесс, все это выплывет наружу. Не знаю, отразится ли скандал на карьере Челнокова, но, по крайней мере, моя совесть будет спокойна.

— Какой вы законник! — слегка насмешливо покачал головой надворный советник. — А за свою карьеру вы не боитесь?

— Боюсь, конечно, — не стал я кривить душой. — У меня уже какое-то положение, орден. Невеста. Но что я теряю? В крайнем случае, уволят либо переведут куда-нибудь в глубь. Во глубину Сибирских руд не отправят, уже неплохо.

— Могут на Камчатку сослать, — хмыкнул Наволоцкий.

— И что такого? Там народу мало, зато рыба клюет хорошо, крабы. О, какие там крабы! Да на Камчатке настоящий рай!

Чуть было не ляпнул, что жил на Камчатке, но остановился. Та Камчатка, на которой служил мой отец, и эта, нынешняя — две большие разницы.

— Ничем-то вас не проймешь, — засмеялся чиновник. — На самом-то деле, даже если случится скандал, никто вас никуда не сошлет. Напротив — все станут восхищаться.

— Нет, не надо, — покачал я головой. — Вы мне лучше скажите — для чего вам нужно отмазывать Челнокова?

— Все-то у вас слова непонятные, но интересные. Колоть. Отмазать.

— Николай Иванович, не убалтывайте. Вижу по вашим хитрым глазкам, что вы хотите мне что-то предложить?

— А разве они хитрые? — забеспокоился надворный советник.

— Словно у матерого лиса, который зайчика обмануть хочет.

Конечно я врал. Глаза у Наволоцкого были самыми обычными. Но пусть думает, что я его раскусил. Что именно кусаю — пока не знаю, сам скажет.

— Это вы-то зайчик? Приснится такой зайчик — год икать станешь.

— Опять вы меня пытаетесь уболтать, — вздохнул я. — Все-таки, зачем вам нужно спасть Челнокова? Если это какая-то тайна, не говорите, но намекните. А я начну думать — что делать. Лады?

— Лады. Скажите, что требуется, чтобы вы не трогали купца?

— Хотя бы, чтобы он вернул государству украденное. Понимаю, не он украл, но он не мальчик, и не приказчик. Понимал, что делает, когда покупал краденое. Вернет — стану думать.

— А если я сообщу, что на самом-то деле нужно, чтобы акции остались у Челнокова?

— Не понимаю, — искренне удивился я. — При нашей первой встрече вы сказали, что акции пароходного товарищества очень важны. Сто тысяч, плюс дивиденды. Украли у государства, а мне это очень не нравится.

Надворный советник Наволоцкий помолчал, потом сказал:

— Сейчас я вам кое-что скажу… Сергей Сергеевич Борноволков был наичестнейшим человеком. Никаких акций он не воровал. Он пожертвовал своим именем ради важного дела.

— Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд, — пробормотал я. Посмотрев на Наволоцкого, спросил: — Понимаю, что это какая-то тайна… Давайте, я начну выдвигать гипотезы, а вы молчите. Можете даже не кивать, попробую угадать…

Я быстренько вспомнил, что вообще знаю об акциях, потом принялся излагать соображения, посматривая на лицо Наволоцкого:

— Акции были из Экспедиции, значит, они настоящие… Нет, почти настоящие. Что-то в них не так. Либо номера, либо какие-то надписи. Скорее всего — номера. Все акции имеют один и тот же номер? — Показалось мне или нет, что Николай Иванович кивнул, и я продолжил: — Борноволков жертвует своей репутацией, чтобы совершить вброс акций, отпечатанных с единым номером. Вопрос — для чего? Или — для кого? Видимо, некто очень желает скупить акции «Русского общества пароходства и торговли». Ему преподносят акции на блюдечке, но дальше выясняется, что ценные бумаги, по сути, подделка. Мы здесь не при чем — кто заставлял покупать ценные бумаги, минуя российские биржи? Крах акций. Крах деловой репутации этого «некто». Не исключаю, что наши правительственные агенты сразу же скупят упавшие в цене акции. Ход мыслей правильный?

— Кое-какие шероховатости, и в техническом смысле ваш замысел сыроват, но в общем, правильно. И падать станут не только акции «Русского общества пароходства и торговли», но и другие бумаги. У биржи есть некие законы — если падают одни бумаги, они увлекают за собой другие. Правительство решило кое-что выкупить, но лишних денег, как понимаете, у нас нет. Парижская биржа не упадет, но несколько неприятных дней ей гарантировано.

— А Челноков должен заменить Борноволкова? — догадался я.

— Я этого не говорил. Вы сами сказали — Фрол Фомич не мальчик, и не приказчик. Понимал, что делает, когда покупал краденое.

Логично — хочет купец потомственное дворянство получить, пусть отрабатывает.

— Браво! — искренне восхитился я, потом все-таки не удержался от вопроса: — Но зачем Борноволков так намудрил? Ехал с непонятными извозчиками, паспорт решил сторговать? Кто ему мешал сесть в поезд с собственным паспортом, спокойно доехать до Варшавы? Наверняка ему была дана фора во времени. Или, у некого важного ведомства нет лишнего паспорта на имя… Скотинина предположим, или Иванова? Понимаю, что акции он собрался вывезти нелегально, но хотя бы до границы, как нормальный человек доехал. К чему все это?

Наволоцкий с досадой махнул рукой.

— Я был против, чтобы в дело включали дилетанта. Но дело в том, что нужен был человек, разбирающийся в ценных бумагах. Дело-то не слишком сложно, даже привычное. Борноволков уже ездил в Париж — легально, разумеется, имеет знакомства с маклерами и биржевиками. А Сергей Сергеевич решил поиграть в шпиона. Ему было любопытно — как он пересечет страну без паспорта, станет прятаться, словно уголовный преступник? Нервы решил пощекотать. А у слишком сложных планов всегда есть досадная особенность — они могут рухнуть на любой мелочи.

— Согласен.

— Иван Александрович, вы поняли, в какие тайны вляпались? — спросил Наволоцкий.

— Главная тайна осталась неразгаданной — какое ведомство вы все-таки представляете? Не постесняться представиться генералом, согнуть в бараний рог купца, отмеченного императором… Я даже сомневаюсь, что вы надворный советник. Кто же вы?

— Я чиновник по особым поручениям Экспедиции заготовления государственных бумаг, — строго сказал Наволоцкий. — Не исключено, что со временем вы все узнаете, но пока извольте считать именно так.

— Как скажете, — покладисто согласился я. Так я вообще, покладистый человек.

— А с акциями что сделаем? С купцом? — нетерпеливо спросил Наволоцкий. — Может, я вам расписку оставлю — дескать, акции получены, претензий нет? Или запишете, вроде, со слов убийцы — мол, ценности не знали, все содержимое чемоданчика по дурости утопили в болоте?

— К чему мне лишнее? — хмыкнул я. — Все можно решить проще. Сам я расследую двойное убийство, грабеж, а кража из Экспедиции заготовления государственных бумаг акций — забота Петербургской полиции. У меня эти ценные бумаги случайно всплыли, но их могло и не быть. В уголовное дело копию рапорта вложу — дескать, все материалы отправлены в столицу. Будет думно моим коллегам — приедут, допросят госпожу Кошелеву. Или затребуют, чтобы ее в Петербург этапировали. Ко мне какие вопросы? Я свое дело сделал, пусть остальные трудятся.

— Ну, господин судебный следователь, ну вы и змей! — покачал головой Наволоцкий. — Я перед вами государственные тайны раскрываю, а все, оказывается, так просто решается! Нет, вы не змей, а ползучий гад!

— Так любопытно же, — скромно потупился я. — А любопытство, оно не только кота, но и следователей губит.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СКОРО

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Господин следователь. Книга 2

Content

Господин следователь. Книга 2

Пролог

Глава первая Умирающий лебедь

Глава вторая Смерть конокрада

Глава третья Деревня Борок и ее обитатели

Глава четвертая О проблемах женского образования

Глава пятая Дела сердечные

Глава шестая Утопленник из Святого прудика

Глава седьмая Бурлаки на Шексне

Глава восьмая Это не Сонечка Мармеладова

Глава девятая Находка на обочине

Глава десятая Семья Бравлиных

Глава одиннадцатая Служебное совещание

Глава двенадцатая Свежий кавалер

Глава тринадцатая Портсигар из металла желтого цвета

Глава четырнадцатая Паршивая овца все стадо портит

Глава пятнадцатая Герб Борноволковых

Глава шестнадцатая Инкогнито из Петербурга

Глава семнадцатая Русское общество пароходства и торговли

Глава восемнадцатая Канцелярист-оборотень

Глава девятнадцатая Эгоист

Глава двадцатая Строитель школы

Глава двадцать первая Урок латыни

Глава двадцать вторая Приносить пользу людям

Эпилог

Nota bene