Даниэль Шульман

Денежные короли. Эпическая история еврейских иммигрантов, преобразовавших Уолл-стрит и сформировавших современную Америку

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

* * *

ПРЕДИСЛОВИЕ

В мой тридцатый день рождения мы с папой проехали шесть миль от его квартиры в Верхнем Ист-Сайде Нью-Йорка до Уильямсбурга, где он рос до средней школы, а затем его семья переехала через весь район в Бенсонхерст. Его старый район находился всего в двадцати минутах езды, но он измерял это расстояние десятилетиями. «Я полжизни пытался выбраться из Бруклина», — шутит он. «Зачем теперь возвращаться?»

Мы пообедали в Peter Luger, культовом стейк-хаусе, расположенном в тени Уильямсбургского моста. Основанный в 1887 году, он когда-то был меккой для местных влиятельных лиц. Это был первый визит отца. Его родители вели кошерное хозяйство, и, кроме того, с деньгами было туго. После этого я предложил попытаться найти дом его детства — пятиэтажный кирпичный дом на Маккиббин-стрит, где его семья жила в трехкомнатной квартире на третьем этаже. Он и два его брата занимали одну маленькую комнату, а их родители — другую. Мой отец, самый младший в их семье из пяти человек, вспоминал, как часто спал на диване в гостиной, спасаясь от клаустрофобии двухместной кровати, которую он делил со своим средним братом Марвином. Многие из его самых ярких воспоминаний связаны с улицей Маккиббин: непередаваемый аромат маминых грибенов, еврейского деликатеса из жареного лука и куриных шкурок; звук, с которым ледоруб поднимается по лестнице, чтобы сделать свою доставку; успокаивающий ветерок на крыше в знойные летние ночи; сладкое жжение от соприкосновения ручки метлы со спалдином во время соседских игр в стикбол.

Квартира также вызывала горькие воспоминания о вспыльчивом и жестоком отце, который наводил порядок с помощью ремня и кулаков и в конце концов ушел из семьи к любовнице, а также о страхе, злости и неуверенности, которые последовали за этим.

Отец смотрел в окно, когда мы проезжали мимо бутиков и баров Бедфорд-авеню, словно изучал марсианский пейзаж. Это были не те грязные улицы, на которых он жил в эпоху депрессии. Наконец мы свернули в его старый квартал, на обшарпанную и покрытую граффити улицу с односторонним движением, отходящую от Бушвик-авеню. Здание, как мы обнаружили, было снесено. Этот район был одновременно и совершенно другим, и удивительно узнаваемым. Это по-прежнему был район иммигрантов, но там, где раньше говорили на идише, теперь говорили по-испански.

Мы припарковались и пошли пешком, папа указывал на достопримечательности, которые помнил: P.S. 147, где он учился в начальной школе; приземистую кирпичную библиотеку на соседней улице. «Мы жили почти как в Европе», — заметил он, объяснив, что, когда он рос, каждая из близлежащих улиц могла быть отдельной страной. «Итальянцы жили в соседнем квартале», — сказал он, указывая на улицу. Цыгане «жили в витринах магазинов». Евреи — его народ — жили на Маккиббин-стрит.

Богатые и ассимилированные немецкие евреи, жившие в верхней части Манхэттена, называли его народ Ostjuden, «восточными евреями». Это были преследуемые и обедневшие иммигранты из современных Венгрии, Польши, России и Украины, которые в конце XIX — начале XX веков сотнями сходили с пароходов в нью-йоркской гавани и рассеивались по Нижнему Ист-Сайду, Уильямсбургу и другим еврейским анклавам, собираясь в таких домах, как тот, что на Маккиббин.

Моя бабушка Лена иммигрировала в Нью-Йорк в начале 1900-х годов из Перемышлян — города на территории современной Западной Украины, который в то время был частью владений Австро-Венгерской империи. Ей было восемь лет, и она путешествовала одна, надев на шею табличку, чтобы дядя, которого она никогда не видела, узнал ее при высадке (так рассказывают в моей семье). Мой дедушка Элиас — так его все называли — тоже приехал в Нью-Йорк ребенком, отправившись из портового города Либау (современная Латвия) вместе с родителями и братьями осенью 1905 года, во время вспышки антиеврейского насилия в Палеополе — территории на западной окраине Российской империи, где царь разрешил жить евреям.

Лена работала в кондитерской на Манхэттене, а Эл, крутой парень с района, работал шофером, продавцом и грузчиком на сайте. Благодаря своим связям в местном аппарате Демократической партии он в конце концов получил работу в Налоговом управлении.

Они жили в другом мире, нежели герои этой книги, которые вращались в редких кругах и проживали в роскошных особняках на Манхэттене, где хранились шедевры барокко стоимостью больше, чем Эл и Лена могли надеяться заработать за несколько жизней.

Однако два их мира были неразрывно, а порой и некомфортно связаны друг с другом общей религией и гордой, но печальной историей борьбы и переселения, которую разделял еврейский народ.

Мои бабушка и дедушка наверняка были знакомы с Джейкобом Шиффом, инвестиционно-банковским магнатом, который соединил обе сферы. Возможно, они впервые услышали, как его имя с благоговением упоминал кто-то из иммигрантов, у которого был уголь в топке, работа или который выучил английский благодаря одной из многочисленных программ социального обеспечения, поддерживаемых «Unser Yankele» (нашим маленьким Якобом). А может, они подслушали, как один из сионистов обличал финансиста, возмущенный утверждением Шиффа, что создание еврейской родины рискует нарушить их американский патриотизм. Но в годы становления Эла и Лены Шифф постоянно присутствовал рядом. Он был самопровозглашенным лидером американского еврейства, благожелательно, хотя и патерналистски, наблюдавшим за иммигрантскими массами. На Уолл-стрит его единственным равным был грозный Джон Пьерпонт Морган.

Шифф безоговорочно использовал свое состояние, чтобы обеспечить будущее евреям в то время, когда их долгосрочное существование казалось под большим вопросом. В преддверии Первой мировой войны, когда условия в Восточной Европе и России ухудшались, а каблограммы с сообщениями о массовых убийствах и насилиях толпы накапливались, Шифф работал над тем, чтобы Соединенные Штаты оставались убежищем для иммигрантов. Это была непростая задача. Ожесточенные иммиграционные дебаты той эпохи поразительно напоминали сегодняшние. Политики призывали к жестким ограничениям и разжигали страх, что иностранные преступники-носители болезней вторгнутся в Соединенные Штаты, испортят характер страны и станут общественными обвинениями. Постоянно казалось, что двери страны вот-вот захлопнутся перед иммигрантами. В конце концов — и с трагическими последствиями — они все же закрылись.

При жизни Шиффа он и члены других богатых немецко-еврейских банковских кланов успешно мобилизовали свои силы против попыток ограничить еврейскую иммиграцию. В период с 1890 по 1920 год, когда Шифф был наиболее активен, еврейское население Соединенных Штатов увеличилось с 400 000 до 3,4 миллиона человек. Еврейские филантропы, авангардом которых был Шифф, основали и поддерживали сеть организаций и социальных программ, от школ и больниц до детских домов и центров профессиональной подготовки, чтобы помочь новоприбывшим и ускорить их аккультурацию. Объединившись (не всегда гармонично), Шифф и его коллеги по общине сформировали первое американско-еврейское лобби, решительно отстаивая права евреев за рубежом и добиваясь либеральной иммиграционной политики у себя дома.

Эл и Лена, их сыновья, мой отец и его братья были обязаны Шиффу и его союзникам гораздо больше, чем они могли предположить. Если бы не защита и филантропия, предпринятая Шиффом и его друзьями, их американская история и моя, возможно, не были бы возможны. Миллионы американских евреев, потомков русских и восточноевропейских иммигрантов, которые искали и находили возможности в Соединенных Штатах на рубеже веков, в таком же долгу.

Это книга об эволюции современных финансов, о пионерах Уолл-стрит, создавших такие грандиозные организации, как Goldman Sachs, Kuhn Loeb и Lehman Brothers, и в поразительной степени сформировавших мир, в котором мы живем сегодня. Это также история о том, как иммигранты, такие как Эл и Лена, прибыли в эту страну и почему они процветали.

Эти, казалось бы, разрозненные нити переплетаются, образуя часть одной удивительной истории.

ВВЕДЕНИЕ. Салемские поля

28 сентября 1920 года должно было стать радостным днем. Вторник выпал на Суккот, недельный еврейский праздник урожая, который следует за Йом-Кипуром, мрачным Днем искупления. Обычно Суккот — это время веселья и ликования, пения и пиршеств. Вместо этого Нью-Йорк окутали печаль и уныние.

Согласно прогнозу, погода была «неустойчивой», воздух был липким от влажности, и дождь уже собирался. В то утро судьи прекратили работу своих судов, а в финансовом районе флаги развевались с половиной штата. На улицах Нижнего Ист-Сайда, где обычно толпы людей толкаются в лабиринте тележек, было тревожно спокойно. Торговцы прикрывали свои товары. Торговцы заперли свои магазины. В окнах закрытых магазинов и в подъездах доходных домов, поселений и сиротских приютов висели плакаты на английском и иврите: «Ист-Сайд скорбит о потере Якоба Шиффа». Шиффа.

Банкир и филантроп, глава грозного дома Kuhn Loeb на Уолл-стрит, умер несколькими днями ранее. Он был миниатюрным человеком — в паспорте он указал пять футов шесть дюймов, хотя, возможно, и округлялся, — но колоссом в финансовой и еврейской жизни, которого одна из нью-йоркских газет назвала «самым выдающимся представителем своей расы в мире». При жизни он вел дуэль с Дж. П. Морганом за господство в железнодорожной отрасли, сражался с президентами США по вопросам иммиграции и внешней политики, а также воевал с целой империей от имени своих угнетенных религиозных собратьев. Он покинул мир совсем другим, чем он был, когда он вступил в него семьдесят три года назад во Франкфурте-на-Майне.

Возможно, скорбящие чувствовали это. Они прощались не просто с человеком, а с эпохой.

Построенный для двух тысяч верующих храм Эману-Эль, громадная синагога в стиле мавританского возрождения на углу 43-й улицы и Пятой авеню, был заполнен до отказа, а на скамьях из полированного ореха сидели VIP-персоны. Президенты железных дорог Union Pacific и Pennsylvania, горный магнат и магнат драгоценных камней, бывший посол и будущий посол, генерал Гражданской войны, взявший в плен Джефферсона Дэвиса, основатель компании Sears, издатель The New York Times — эти выдающиеся личности были лишь частью контингента из двадцати трех человек в почетном кресле, Среди них был и один из самых известных жителей Нью-Йорка той эпохи, партнер Шиффа по Kuhn Loeb Отто Кан, дебелый и усатый финансист-государственник, который, как говорят, отчасти послужил источником вдохновения для создания «Монополии».

Но самое удивительное зрелище было не в пещере Эману-Эль, а когда похоронная процессия Шиффа двинулась по Пятой авеню от особняка банкира, расположенного на углу 78-й улицы. На протяжении квартала тысячи людей, многие из которых были бедными еврейскими иммигрантами из Ист-Сайда, пришли отдать дань уважения, низко склонив головы, когда мимо проезжал усыпанный цветами гроб Шиффа.

После богослужения толпа присоединилась к похоронному кортежу: самые низкие граждане Нью-Йорка смешались с самыми возвышенными. Они промаршировали к мосту Квинсборо, откуда гроб Шиффа отправился на Салем-Филдс, обширное кладбище, которое община Эману-Эль основала на обширном и пологом участке, разделяющем Бруклин и Квинс. На склонах холмов возвышались величественные мавзолеи, некоторые из которых были украшены витражами работы Луиса Комфорта Тиффани, изображающими библейские сюжеты. В них покоились величайшие финансовые умы Америки, которых Шифф хорошо знал: Джесси и Джозеф Селигман, чья активная продажа американских облигаций во время Гражданской войны и после нее помогла поддержать и укрепить хрупкую нацию; Маркус Голдман, первопроходец на рынке коммерческих долговых обязательств; Эмануэль и Майер Леман, вундеркинды товарного трейдинга, которые помогли основать Нью-Йоркскую хлопковую биржу.

Величественная гробница Шиффа, собранная из двадцатитонных гранитных плит и напоминающая римский храм, возвышалась над остальными. Он был одним из последних в череде немецко-еврейских династий — и во многом самым влиятельным, — которые сыграли ключевую роль в превращении Америки в финансовую, а значит, и мировую сверхдержаву. Их фирмы — J. & W. Seligman & Co., Goldman Sachs, Kuhn Loeb, Lehman Brothers — капитализировали железные дороги и транспортные системы, коммунальные предприятия и промышленные гиганты, города и страны. Благодаря им возникли некоторые из самых знаковых компаний страны: B.F. Goodrich, General Motors, Kodak, Macy's, Paramount, Polaroid, Sears, Studebaker, U.S. Rubber, Western Union, Westinghouse, Woolworth и многие другие. И это лишь одна грань их сейсмического влияния на двадцатый век.

«Он был одним из небольшой, но влиятельной группы, которая сделала высшую коммерческую жизнь Нью-Йорка такой, какая она есть сегодня», — заметил один из приближенных Шиффа в день его похорон. «Будущий историк американского бизнеса и промышленности должен описать их карьеру как доминирующую в эпоху, которая, при всех ее недостатках, была не менее величественной в своей силе, отличии и движении вперед среди веков».

Блуждание по узким, аккуратным улочкам Салемских полей, где партнеры-основатели Goldman Sachs живут в двух шагах от братьев Леман, а кланы Шиффов и Селигманов похоронены в нескольких сотнях футов друг от друга, вызывает умиление, а иногда и подавляющее чувство. Здесь сходятся сквозные линии прошлого, а ухоженные могилы служат ориентирами для современной эпохи. Близость этих титанов и их семей в смерти намекает на их близость в жизни. Они были союзниками (а иногда и соперниками) в бизнесе, партнерами в филантропии, друзьями, а в некоторых случаях и родственниками. Они вместе поклонялись и отмечали знаменательные события друг друга. Каждая династия создала наследие, исключительное само по себе, но дезориентирующее по масштабам, если взглянуть на него шире, чтобы увидеть их коллективное влияние.

О таких семьях, как Голдманы, Леманы, Саксы, Шиффы, Селигманы и Варбурги, говорят, что они принадлежат к «нашей толпе» — представителям сплоченной немецко-еврейской аристократии Нью-Йорка, доминировавшей в Позолоченном веке. Это стало повсеместным описанием их социального окружения после публикации одноименной книги Стивена Бирмингема, ставшей бестселлером 1967 года, в которой красочно описывался переплетенный, почти инцестуозный и возмутительно роскошный мир немецко-еврейской аристократии Манхэттена. По словам Бирмингема, их высшее общество было параллельно христианской элите, которая держалась от них на расстоянии: а именно, «Четыреста», список высшего света Нью-Йорка, составленный Кэролайн Астор. «Они называли себя «сотней», — писал Бирмингем. — Их называли «еврейскими великими князьями». Но чаще всего они называли себя просто «нашей толпой»».

Однако неясно, называли ли они себя именно так, и поэтому я в основном избегаю этого обозначения. Переписка самого Бирмингема и другие письма, касающиеся публикации его книги, заставляют задуматься о происхождении этой фразы. «Я никогда не слышал, чтобы эти семьи называли себя «сотней» или «нашей толпой»», — жаловался издателю Бирмингема Джеффри Хеллман, писатель из New Yorker и правнук Джозефа Селигмана. Хеллман был одним из ключевых источников Бирмингема, как и Фрэнсис Леман, внучка Майера Лемана, которая позвонила автору после публикации «Нашей толпы», чтобы выразить аналогичное недоумение. В письме к Хеллман Бирмингем защищал название как «сатирическое» (поскольку внутри этой якобы сплоченной группы — по сути, толпы внутри «нашей толпы» — существовало значительное соперничество) и говорил, что позаимствовал название из «Красной дамаски», романа 1927 года о богатой немецко-еврейской семье в Нью-Йорке, автором которого была Эмани Сакс, первая жена члена Goldman Sachs Уолтера Сакса. Фраза «наша толпа», отметил он, была рассыпана по всему тексту. Это был полезный литературный прием, но исторических оснований предполагать, что «наша толпа» была чем-то большим, практически нет.

Я поставил перед собой задачу рассказать историю, отличную от Бирмингема, — не столько социальную, сколько финансовую, политическую и филантропическую, — и сосредоточиться на горстке династий, члены которых были особенно близки, чье наследие поразительно глубоко, и чьи жизни составляют неотъемлемую часть истории о том, как появилась современная Америка, современный мир, на самом деле. Летопись их фирм отражает финансовую эволюцию страны — от бурного и неуклюжего подъема Уолл-стрит до возвышения некоторых квинтэссенциальных компаний и отраслей промышленности двадцатого века. Их филантропия и институциональное строительство — это фундамент, на котором строится жизнь американских евреев. Их поддержка изобразительного искусства, литературы, кино и музыки, а также библиотек, музеев и университетов заложена в культурной ДНК нации.

Название этой книги происходит от термина, который газеты часто использовали для описания Джейкоба Шиффа и его коллег-финансистов — например, «Денежный король на свидетельском месте», когда Шифф давал показания в нью-йоркском законодательном собрании по вопросу страхования жизни, или «Джейкоб Шифф — новый денежный король», как гласил заголовок одной восторженной статьи в 1903 году. Этот ярлык применялся не только к еврейским финансистам, но и к таким христианским магнатам, как Дж. П. Морган, Джон Д. Рокфеллер и Эдвард Х. Гарриман. Это название отражало титаническое влияние относительно небольшой группы инвестиционных банкиров, промышленных титанов и железнодорожных баронов, чья власть на какое-то время сравнялась, а в некоторых случаях и превзошла власть правительства США, особенно когда дело касалось все еще нерегулируемой сферы финансов. Прозвище «денежный король» в одних случаях было выражением благоговения, кристаллизуя новую американскую одержимость корпоративными гигантами. В других случаях это был термин насмешки — обвинение в неумеренном, неизбираемом влиянии.

Богатство и власть, а также бесчисленные способы, с помощью которых эти немецко-еврейские династии оставили свой след в современном мире, — вот темы, проходящие через всю эту книгу, которую я поначалу не решался написать. Как и многие евреи, я чувствителен к антисемитским нападкам, которые веками мучили наш народ, к тем, которые утверждают, что наши основные черты — жадность и скупость, что мы контролируем средства массовой информации и банковскую систему, что мы являемся участниками глобального заговора с целью порабощения планеты.

Внезапный и заметный всплеск антисемитизма в эпоху Трампа, когда я начинал этот проект, встревожил меня. Не рискует ли исследование эпохального наследия Шиффа и его коллег по «денежным королям» ненароком вооружить фанатиков пищей для своих теорий заговора о еврейских банкирах? Я заметил, что именно эти злонамеренные деятели, похоже, больше всего стараются сохранить память о Шиффе, причем по совершенно неправильным причинам, в интернет-рассуждениях, наполненных искажениями и ложью. Но Шифф и его немецко-еврейские современники — люди, которым было уделено гораздо меньше исторического внимания, учитывая их влияние, — заслуживают того, чтобы их знали, понимали, а в некоторых случаях и прославляли. Их истории многое проясняют в прошлом и настоящем, в том числе истоки современного антисемитизма (и силы, стоящие за ним) и мошенническую мифологию, в которой эти немецко-еврейские банкиры занимают видное место, и которая использовалась для оправдания массовых убийств. Возможно, — заключил я, — нет лучшего способа противостоять лжи, чем рассказать их истории в полном объеме.

* * *

Учитывая неблагоприятное начало патриархов самых известных немецко-еврейских банковских семей Нью-Йорка, трудно было представить, что они когда-нибудь станут достаточно известными, чтобы стать частью теорий заговора. Большинство из них иммигрировали в Соединенные Штаты в подростковом возрасте или в начале двадцатых годов, будучи частью наплыва немецких евреев, искавших убежища от угнетающих условий и дискриминационных законов у себя на родине. Они прибыли после многонедельных путешествий в убогих условиях плавания, имея за плечами лишь свои амбиции. Как и многие другие еврейские иммигранты, стремившиеся закрепиться в Америке, они нашли работу в качестве странствующих разносчиков и торговцев — профессий, распространенных на родине, в Германии, где евреям было запрещено заниматься большинством других профессий. Покинув Нью-Йорк, они отправились в американскую глубинку — мужчины едва ли старше мальчиков. Вскоре их пути вновь привели их на Манхэттен, но уже не в качестве простых людей, а в качестве начинающих мастеров финансового дела.

Действительно, некоторые из величайших финансовых институтов мира, компании, ставшие доминирующими на Уолл-стрит и способствовавшие промышленным преобразованиям в Америке, родились из шатких деревянных тележек и пузатых холщовых рюкзаков.

ЧАСТЬ I. ORIGINS

Глава 1

Если Джозеф Селигман казался персонажем, сошедшим со страниц романа Горацио Алджера, то этому было вполне объяснимое объяснение. В течение восьми лет, с конца 1860-х по конец 70-х годов, знаменитый писатель жил с семьей Селигманов в их доме на Мюррей-Хилл, где он обучал пятерых сыновей банкира и проводил много вечеров в просторной библиотеке Джозефа, беседуя с ним о литературе, философии, религии и последних научных открытиях. На протяжении многих лет Алджер впитывал удивительную историю Селигмана.

«Горацио Алджер нашел в Джозефе Селигмане свой прототип бедного мальчика, который благодаря мужеству и упорному труду достигает богатства и славы, — вспоминал один из внуков Джозефа. — «Рваный Том» и все остальные чудесные герои, которые следуют формуле книг Алджера… это всего лишь другие версии работодателя Алджера».

Путешествие Джозефа в Америку началось так же, как и у многих других иммигрантов его поколения. В июле 1837 года две повозки, запряженные лошадьми, выехали из баварского фермерского городка Байерсдорф, начав путь, который должен был доставить Джозефа и еще восемнадцать будущих эмигрантов в портовый город Бремерхафен на берегу Северного моря. Йозефу было семнадцать лет, и он путешествовал один. В подкладку его брюк были вшиты 100 долларов, которые его мать усердно собирала, чтобы обеспечить сыну успешный старт в Соединенных Штатах.

Джозеф родился в 1819 году и был золотым ребенком Фанни Селигман, старшим в семье, которая в итоге насчитывала одиннадцать детей, восемь из которых были мальчиками. Развитый и интеллектуальный, Джозеф к двенадцати годам уже проявлял предпринимательские инстинкты, предлагая свои услуги в качестве менялы денег — в немецких землях ходили разные валюты — путешественникам, проезжавшим через его двухтысячный город.

Селигманы держали небольшой магазин в еврейском квартале Байерсдорфа — семья жила над ним, — где Фанни продавала кружева, постельное белье и ленты, а также шерстяные изделия, изготовленные ее мужем, Давидом, городским ткачом. Сдержанный, утомленный миром человек, Давид стремился приобщить старшего сына к семейному ремеслу, но Фанни настояла на том, чтобы Джозеф продолжил образование после окончания начальной школы. В четырнадцать лет он поступил в местный университет в близлежащем Эрлангене, изучая теологию и медицину. У него проявился талант к языкам — помимо английского, французского и иврита, он свободно изъяснялся на классическом греческом.

Чем больше он узнавал, тем больше в нем росло нетерпение к окружающему миру и презрение к социальному порядку, который сковывал евреев законами об исключении, обрекавшими их на нищету и статус второго сорта. На протяжении веков в Европе евреи подвергались непрекращающимся преследованиям: их изгоняли монархи и понтифики, конфисковывали их имущество и сжигали их священные книги. Их истребляли и сжигали на кострах, насильно крестили, наказывали драконовскими эдиктами и вымогательскими налогами, ссылали в убогие гетто. Отношение к ним стало более просвещенным, но только до определенного момента. В родной для Джозефа Баварии евреи только недавно получили право учиться в университетах и владеть собственностью.

В шестнадцать лет он написал трактат, посвященный вопросу эмансипации евреев. Несмотря на то что его резкая критика немецкого общества возмутила университетское начальство, он выступил с решительной речью на эту тему, в которой задался вопросом, почему к «моему народу» «относятся не более внимательно, чем к рабу-негру».

Как и тысячи других молодых и амбициозных мужчин его поколения, очарованных рассказами из вторых рук о том, что ждет трудолюбивых иммигрантов в стране безграничных возможностей (das Land der unbegrenzten Möglichkeiten), Джозеф загорелся желанием отправиться в Америку. Двоюродный брат, Льюис Селигман, поселился в городке Мауч Чанк (впоследствии переименованном в честь олимпийца Джима Торпа) в угольной Пенсильвании. Джозеф, которому еще предстояло завершить обучение в университете, умолял родителей разрешить ему уехать. Дэвид поначалу протестовал и сдался только после того, как Джозеф получил официальное приглашение от своего кузена.

Путь до Бремерхафена занял семнадцать дней. Ночью Джозеф и его попутчики разбивали лагерь на обочине дороги. Это тесное и ухабистое путешествие было роскошным по сравнению с тем, что ожидало его на борту «Телеграфа», где за сорок долларов Джозеф мог питаться один раз в день и жить в убогой каюте, которую он делил с пятью другими людьми. Погода была штормовой, условия жизни ужасными, а плавание казалось бесконечным — «Телеграф» находился в море сорок два дня. Когда 25 сентября он наконец достиг Нью-Йорка, условия на суше оказались не менее бурными, чем на море. Сойдя на берег, он попал в финансовую панику 1837 года, один из самых тяжелых экономических кризисов, пережитых страной с момента ее основания.

* * *

В день приезда Джозефа в газете New York Evening Post появилось описание истоков банковского кризиса, до жути похожее на современные финансовые крахи:

Доверие было экстравагантным, безграничным; каждый давал кредит каждому… пока, наконец, общество не начало видеть глупость доверия без оснований, и они остановились. Доверие было уничтожено собственной чрезмерностью. Если бы доверие народа можно было поддерживать вечно, если бы векселедержателям не давали возможности постоянно звонить, чтобы получить оплату по своим векселям, банки никогда бы не остановились, банковская бумага становилась бы все более и более обильной; цены бы росли бесконечно; спекуляция продолжалась бы без конца.

По всей стране рушились банки, распространяя экономический крах от Вермонта до Арканзаса. Последовавший за этим спад затянулся до 1840-х годов. В этот тяжелый период восемь штатов и территория Флориды объявили о банкротстве.

Несмотря на неспокойную финансовую обстановку, Джозеф нашел работу в Мауч-Чанке у Асы Пакера, самодельщика, который в то время собирался сколотить огромное состояние. Пакер (который впоследствии два раза избирался в Конгресс и основал Университет Лехай) открыл несколько магазинов и лодочную верфь на берегу канала Лехай, где он занимался перевозкой угля на баржах из близлежащих шахт. Пакер нанял Джозефа в качестве кассира и клерка, но, впечатленный его интеллектом, бизнесмен вскоре повысил Селигмана до должности личного секретаря за 400 долларов в год.

Возможно, вдохновленный рассказом Пэкера о том, как он «запрягал», Джозеф не долго задерживаться на работе. Примерно через год он начал самостоятельную деятельность. Следуя дорожной карте, популярной среди молодых еврейских иммигрантов, он вложил свои сбережения (около 200 долларов) в товары, которые могли бы понравиться фермерам и угольщикам, а главное, их женам, живущим в уединенных местах за городом, собрал товары в пакет, а затем отправился в сельскую местность.

Торговля пакетами была тяжелой и одинокой. Своеобразный лагерь для начинающих предпринимателей, он требовал здорового запаса решимости, харизмы и мужества. Такие люди, как Джозеф, таскали тяжести весом в сто фунтов и более. Их профессия требовала изрядной доли обаяния и умения налаживать контакты, и не только для того, чтобы продавать, ведь они зависели от гостеприимства своих клиентов в плане еды и ночлега. Торговля была еще и опасной. С их несовершенным английским и потрепанным дорогами внешним видом этих бродячих торговцев иногда встречали с презрением, дразнили оскорблениями и преследовали местные жители, бросавшие камни. Как иностранцы и транзитники, они становились легкими козлами отпущения в различных преступлениях. Путешествуя в одиночку и имея при себе как товар, так и деньги, они также становились привлекательной мишенью для преступников. В некоторых случаях торговцев грабили, избивали, резали ножом и даже убивали.

Несмотря на опасности и тяготы пути, Джозеф преуспевал. Как и его двоюродный брат Льюис в своих письмах домой описывал американскую жизнь, депеши Джозефа рисовали заманчивую картину, и он прилагал доказательства. Он вернул 100 долларов, которые дала ему мать, когда он отправился в Америку, и оплатил проезд второго и третьего старших братьев Селигманов, Вольфа и Джейкоба, чтобы они присоединились к нему в Пенсильвании. Весной 1839 года из Байерсдорфа отправились еще два вагона с двумя Селигманами, которых впоследствии стали звать Уильям и Джеймс. Так часто работали иммиграционные цепочки: двоюродный брат, брат, дядя служили магнитом для других членов семьи. В случае с Селигманами почти весь клан вскоре присоединится к Иосифу в Америке.

Для Джеймса путешествие через Атлантику было незабываемым — в самом худшем смысле этого слова. «В кубрике большие койки были поставлены вплотную друг к другу, и семь человек спали на одной койке», — вспоминал он, когда ему было уже далеко за восемьдесят. «В штормовую погоду мы теснились в полной темноте по два-три дня. Мне тошно об этом вспоминать, и чем меньше об этом говорить, тем лучше». Во время этого несчастного путешествия один из пассажиров заразился оспой, которая быстро распространилась на десятки других, включая пятнадцатилетнего Джеймса, который по прибытии в Нью-Йорк был помещен в карантин. В процессе выздоровления, вспоминал Джеймс, врач ввел ему «дозу касторового масла, которое было так плохо, что я с тех пор чувствую его вкус».

Самый красивый из мальчиков Селигманов, Джеймс был прирожденным продавцом, и Джозеф сделал ставку на его первую попытку заняться торговлей, как и на Уильяма. Чтобы он начал работать, Джозеф купил ему золотых и серебряных украшений на 300 долларов — «кольца, булавки, цепочки и т. д.», — вспоминал Джеймс. Он пересек Пенсильванию, затем отправился дальше на юг в поисках новых плодородных земель. Наконец он добрался до Алабамы. Возможности для бизнеса там оказались настолько широкими, что он с радостью вернулся на север, чтобы убедить своих братьев перенести торговую деятельность. Чтобы убедить братьев в своей правоте, ему не нужно было ничего делать, кроме как рассыпать перед ними свои доходы. За время своего путешествия на юг он прикарманил около 1000 долларов.

Летом 1841 года другой Селигман, Джесси (урожденный Исайя), которому тогда было около четырнадцати лет, воссоединился со своими братьями в Ланкастере, штат Пенсильвания, где они открыли небольшой магазин, служивший складом снабжения для их торговых поездок. «Я пробыл в Ланкастере несколько недель, — вспоминал Джесси, — за это время я в некоторой степени выучил английский язык и в то же время освоил науку курения грошовых сигар». Осенью того же года четверо братьев отплыли в Мобил с товарами на сумму около 5000 долларов. Они подумывали открыть там магазин, но город был дорог и полон конкурентов. «Поэтому мы сочли целесообразным отправиться в какой-нибудь внутренний город», — вспоминал Джесси.

Селигманы продолжили путь в Сельму, о которой Джеймс рассказывал во время своего предыдущего путешествия. Этот населенный пункт с населением около двенадцати сотен человек был популярным торговым центром, и братья открыли там импровизированный магазин, разместив свои товары под тентом, а затем арендовали помещение под магазин. Джозеф остался в Сельме, чтобы управлять магазином, в то время как его братья отправились в то, что Джесси описывал как месячное «путешествие с целью осмотра окрестностей».

Возможно, причиной послужили насмешки по поводу его иностранности или еврейства, а может, спор из-за товара, но пока братья были в пути, Иосиф поссорился с местным жителем. Их спор перерос в жестокую ссору, и Иосифа посадили в тюрьму как зачинщика драки. Местный судья уже готов был вынести приговор, как вдруг свидетель — сын видного горожанина — указал на другого человека как на зачинщика.

В семье Селигманов рассказывают, что спустя десятилетия, когда Алабама боролась с непосильным бременем долгов времен Гражданской войны, Джозеф нашел способ отплатить за услугу. Свидетель, оправдавший его, ныне судья из Алабамы, отправился в Нью-Йорк в поисках финансирования для нуждающегося в деньгах штата. Один за другим банкиры отказывали Алабаме. Наконец судья навестил Джозефа, не подозревая, что среброволосый банкир — это тот самый молодой, избитый торговец, которому он когда-то помогал. Но Джозеф сразу же узнал алабамца. Не взяв на себя обязательств по кредиту, он пригласил судью в тот же вечер к себе домой на званый ужин по случаю помолвки одной из его дочерей. В середине вечера Джозеф заставил гостей замолчать и рассказал историю о несправедливо обвиненном еврейском торговце, который избежал тюрьмы благодаря непрошеному свидетельству одного молодого человека. Наконец он резко объявил: «Этот юноша — не кто иной, как прославленный алабамский судья, который сегодня почтил своим присутствием наш стол, а безродный еврей — не кто иной, как моя скромная персона». Обращаясь к удивленному судье, Джозеф сказал ему, что братья Селигман с удовольствием предоставят Алабаме заем в размере 1 миллиона долларов.

* * *

Вскоре после того, как братья Селигманы переехали на юг, из Баварии пришло известие о смерти Фанни Селигман. Ей было сорок два года. В течение следующих двух лет оставшиеся Селигманы — сестры Бабетта, Розали и Сара, а также братья Генри (урожденный Герман), Леопольд (Липпман), Авраам и Исаак — иммигрировали в Соединенные Штаты. В 1842 году Джеймс ненадолго вернулся в Нью-Йорк, чтобы встретиться с первой волной братьев и сестер Селигман, возраст которых варьировался от трех лет (Сара) до двадцати одного года (Бабетта), и поселить их в доме на углу улиц Питт и Гранд. Дэвид Селигман, чей бизнес рухнул после смерти Фанни, неохотно покинул Байерсдорф в 1843 году. Он умер всего через два года после того, как добрался до Нью-Йорка.

Тем временем братья продолжали развивать свой бизнес на Юге, открыв магазины в Ютау, Клинтоне и Гринсборо. В их магазинах был представлен огромный ассортимент товаров: ювелирные изделия, ткани, одежда, посуда, седла, скобяные изделия, оружие, ноты и даже фортепиано.

«Дамы с уважением приглашаются рассмотреть наши красивые фасоны барегов, бальзаринов, муслинов, нитяных кружев, чулочно-носочных изделий, чепчиков и лент, а также разнообразные модные товары, которые были подобраны со вкусом и будут продаваться по ценам, соответствующим времени», — рекламировали магазин братьев в Гринсборо. Они называли этот магазин Seligman's New York Cash Store — они часто подчеркивали, что их товары были привезены из Нью-Йорка, — и хвастались «качеством и низкими ценами», которые «не может превзойти ни одно заведение на Юге».

Дела шли хорошо, но к концу 1840-х годов Джозеф и его братья начали искать новые возможности. Жизнь на юге никогда их не устраивала. Чувствуя себя неуютно в рабовладельческой среде, Селигманы тяготели к аболиционистской политике той партии, которая впоследствии стала Республиканской. Джесси стал поклонником Генри Клея, государственного деятеля из Кентукки, осуждавшего распространение рабства на новые территории США, когда тот посетил Ютау в качестве кандидата в президенты от партии вигов во время кампании 1844 года.

В 1848 году Селигманы решили закрыть свои магазины в Алабаме и вернуться на север. По словам одного из внуков Джозефа, писателя и торговца редкими книгами Джорджа С. Хеллмана (отца Джеффри Хеллмана из The New Yorker), если рабство и послужило толчком к их отъезду, то не главным. «Было бы… преувеличением предположить, что их антипатия к подчинению людей по причине расы, вероисповедания или цвета кожи была их главным мотивом при выборе Севера в качестве своего будущего дома», — пишет Хеллман в своей неопубликованной истории Джозефа и его братьев «История Селигманов». Решение переехать в Нью-Йорк было в основном экономическим. «Мы думали, что, приехав на Север, мы улучшим свое положение», — утверждал Джесси.

Завершив свою деятельность в Алабаме, селигманы поместили объявление в газете Гринсборо. «Последний звонок!» — гласило объявление. «Всех, кто задолжал покойной фирме «Дж. Селигман и братья», убедительно просим произвести оплату, так как более длительные поблажки невозможны».

Отъезд с Юга ознаменовал новый этап в жизни Джозефа. В конце 1848 года, когда ему уже подходило к тридцати, он впервые с момента отъезда вернулся в Баварию. Для жителей городка Байерсдорф он стал олицетворением обещаний Америки. Подросток, уехавший в переполненной деревянной телеге, вернулся преуспевающим бизнесменом, который разыскал и с процентами расплатился с кредиторами своего покойного отца. Однако это была не единственная цель его визита. Вместе с братом Джеймсом он также приехал в Германию, чтобы встретиться с местными экспортерами и привезти домой жену. В Мюнхене он женился на своей девятнадцатилетней кузине, Бабетте Штайнхардт.

-

Когда он отплывал в Нью-Йорк со своей новой невестой, дни, проведенные за торговлей, наверняка казались ему обманчиво далекими. Семью годами ранее у братьев не хватало денег на открытие бизнеса в Мобиле, но теперь они сколотили достаточный капитал, чтобы основать плацдарм в том месте, которое вскоре станет бесспорным финансовым центром страны. На Уильям-стрит, 5, в центре Манхэттена, Джеймс и Джозеф основали компанию J. Seligman & Brothers, Merchants, которая вскоре была переименована в J. Seligman & Brothers, Importers, в соответствии с растущими деловыми амбициями братьев. Шестьдесят лет спустя на том же угловом участке Селигманы возведут элегантную одиннадцатиэтажную башню из известняка, подобающую одному из ведущих американских инвестиционных банков. А еще через несколько десятилетий, когда фирма Селигманов переехала в новое помещение, на небоскреб в стиле неоренессанс претендовала фирма с Уолл-стрит, основанная еще одними братьями-баварцами с алабамскими корнями, в качестве своей штаб-квартиры.

Глава 2. ПРОГРЕСС ТОРГОВЦЕВ

Когда селигманы покинули Алабаму, Леманы только обосновались на новом месте.

«Не респектабельно» — так охарактеризовал деятельность братьев в декабре 1849 года представитель кредитно-рейтингового агентства R.G. Dun & Co., которому было поручено оценить бизнес Эмануэля и Генри Леманов. Он отметил, что Леманы вложили все, что у них было, в свой магазин сухих товаров в Монтгомери, расположенный в двухэтажном деревянном доме на Корт-сквер, 17, в нескольких шагах от лающих аукционистов на городском рынке рабов. Кредитный репортер не предоставил никакой дополнительной информации, подтверждающей его вывод. Но последующие записи намекают на то, что он мог найти неприятным в Леманах. «Очень мало надежды на потомков этого племени», — заметил другой корреспондент несколько лет спустя. К тому времени к бизнесу присоединился третий брат, Майер. «Они здесь на хорошем счету, но евреи редко остаются и становятся хорошими гражданами». Другая заметка была еще более резкой: «Мы думаем, что они принадлежат к тому классу людей, за передвижением которых при продаже товаров следует строго следить».

Эти ранние отчеты говорили не столько о характере Леманов, сколько об укоренившихся предрассудках того времени. Но в другом отношении они многое рассказали о братьях — показали, какие препятствия они преодолели, став одними из ведущих бизнесменов Юга всего за десять лет.

Генри Леман, родившийся в 1822 году, проложил братьям дорогу в Монтгомери, а затем и в Нью-Йорк. Леманы были родом из небольшой баварской деревушки Римпар, расположенной в шести милях к северу от Вюрцбурга, где их семья входила в сплоченную еврейскую общину из 108 человек. Изначально фамилия семьи была не Леман, а Лёв (лев). В соответствии с указом 1813 года, обязывающим евреев выбирать новые фамилии и приносить клятву верности государству, Авраам Лёв, родоначальник, выбрал Лемана. (После эмиграции братья отбросили букву «н» из фамилии Леманн).

По сравнению с другими еврейскими семьями Леманы были относительно благополучны. Авраам, торговец скотом, подрабатывавший продажей вина, владел комфортабельным домом у крепостных стен замка XIV века, где Ева Леманн родила десять детей. До взрослого возраста дожили только семеро — четыре мальчика и три девочки.

Генрих был вторым по старшинству из сыновей Авраама и Евы, Эмануэль — третьим, а Майер — самым младшим, а значит, у них было мало шансов устроить свою жизнь в Римпаре или окрестных деревнях. Чтобы жить в Римпаре и других городах, Авраам и другие главы еврейских семей должны были платить ландесшутцгельд, деньги на защиту. Евреи, находящиеся под защитой, заносились в реестр, известный как Matrikelliste — по сути, система квот, призванная ограничить численность еврейского населения. Обычно место в реестре получал старший сын еврейской семьи (его братьям не везло), и эта привилегия досталась Селигману Леману, который присоединился к своему отцу в скотоводческом бизнесе. О старшем брате Лемана известно немного, хотя младший сын Майера, Герберт, губернатор Нью-Йорка и сенатор США, однажды намекнул, почему это могло быть так. «Я скорее думаю, что он был скелетом Лемана в шкафу, — сказал он, — поскольку, как я всегда понимал, он был очень хорошим, похожим на рабочего, любителем выпить».

Когда Генриху исполнился двадцать один год, его ждало неопределенное будущее в Баварии. Поэтому, подобно Джозефу Селигману и тысячам других молодых людей их поколения, он отплыл в Америку. Он прибыл в Нью-Йорк 11 сентября 1844 года и вскоре сел на другой корабль, направлявшийся в Мобил. Судя по маршруту Генри, у него уже были друзья или родственники на Юге. Возможно, его тянуло в Мобил из-за родственных связей с семьей Гольдшмидтов из Хербсдорфа. Двое Гольдшмидтов отправились в Америку на том же корабле, что и Генри. А эмигрант из Хербсдорфа по имени Льюис Гольдшмидт (Голдсмит, после того как он попал в США) управлял магазином одежды в Мобиле. Если Леманы не были знакомы с Голдсмитами раньше, то теперь они узнали их хорошо. Позже Майер Леман женится в новоорлеанском доме одного из сыновей Льюиса Голдсмита.

Магазин Голдсмита был популярным местом для молодых немецко-еврейских иммигрантов, таких как Генри, которые покупали все товары, которые могли унести, и отправлялись торговать своими товарами, посещая фермы, шахтерские поселки и отдаленные деревушки. Евреи торговали по всей территории Соединенных Штатов, но их часто тянуло в развивающиеся регионы, где они не сталкивались с конкуренцией и могли продать свой товар подороже. Именно поэтому начинающие бизнесмены, такие как Селигманы, мигрировали на юг, где начинающие общины региона переживали бурный рост населения.

Торговцы были похожи на передвижные универмаги и, как правило, специализировались на предметах роскоши, экстравагантных и «модных» товарах (декоративных безделушках и аксессуарах). Часто казалось, что нет конца тому, что торговец может достать из своего рюкзака или извлечь из груженой телеги: альманахи, зеркала, рамы для картин, фарфор, столовые приборы, столовое белье, постельные принадлежности, шали, пальто, обувь, кружева, шелк, схемы вышивки, часы, украшения, швейные машинки.

Торговля была самой популярной начальной профессией для немецко-еврейских иммигрантов, прибывших в Соединенные Штаты в 1830–40-х годах, потому что она была им знакома. Это была одна из немногих профессий, доступных их отцам и дедам в старой стране. В Америке, стремительно развивающейся на юг и запад, торговля давала новоприбывшим возможность закрепиться на экономической лестнице. «Я называю это Гарвардской школой бизнеса для еврейских мальчиков», — говорит Джон Лангелот Лоеб-младший, правнук Майера Лемана и бывший посол США в Дании.

После приобретения некоторого опыта следующей ступенькой для торговцев было открытие магазина. Уже через год после прибытия в Алабаму Генри Леман накопил достаточно средств, чтобы решиться на этот шаг, и выбрал Монтгомери в качестве места для своего магазина.

Основанный двадцатью пятью годами ранее, Монтгомери был быстрорастущим форпостом с населением около шести тысяч человек, треть которого составляли рабы, чей труд вращал шестеренки южной торговли. Генри не без оснований считал, что у города, ставшего столицей штата на следующий год после его приезда, есть потенциал. Строилась железнодорожная ветка, которая в ближайшие годы соединит Монтгомери с восточным побережьем. Кроме того, город находился в самой северной точке судоходства для пароходов, курсирующих по реке Алабама, что делало его важным торговым и транспортным узлом. Генри был далеко не единственным торговцем, заметившим перспективность Монтгомери, и к началу 1850-х годов в городе насчитывалось более тридцати магазинов сухих товаров.

Генри открыл свой первый магазин на Коммерс-стрит — переезд в более благоприятное помещение на Корт-сквер произойдет несколько лет спустя — в полуразрушенном доме, где днем он обслуживал покупателей, а вечером удалялся в строгую заднюю комнату, где спал. Многое в Монтгомери должно было казаться Генри чуждым, начиная с влажного климата, который делал его идеальным для выращивания хлопка и других культур — но также и для распространения болезней, переносимых комарами, таких как желтая лихорадка. «Здесь можно делать деньги, — писал молодой иммигрант своей семье, — если лихорадка не доберется до меня первой».

Отсутствие сложившейся религиозной общины стало бы еще одной причиной культурного шока. Генри был одним из первых евреев, поселившихся в Монтгомери: к моменту его приезда там проживало около дюжины других мужчин-евреев — достаточно для миньяна, кворума из десяти взрослых мужчин, необходимого для общественного богослужения в иудейской вере. В городе не было храма, поэтому религиозные службы проводились в доме местного бакалейщика. В 1846 году Генри вместе с другими членами еврейской общины Монтгомери организовал благотворительное общество «Чевра Мевачер Холим», чтобы ухаживать за больными и хоронить умерших в соответствии с религиозным законом. Одной из первых задач общества было создание еврейского кладбища.

В 1849 году Генри и другие члены Chevra Mevacher Cholim (Общества помощи больным) организовали первую в городе еврейскую общину Kahl Montgomery, и двадцатисемилетний торговец был избран вице-президентом этой зарождающейся организации, насчитывавшей около тридцати членов. Его двадцатидвухлетний брат Эмануэль, которого Генри переманил в Монтгомери в 1847 году, был назначен секретарем конгрегации.

Кал Монтгомери был создан по образцу нью-йоркского храма Эману-Эль, который был основан несколькими годами ранее. Прихожане Эману-Эль исповедовали новую, либеральную форму иудаизма, привнесенную из Германии, которая более мягко относилась к еврейским обычаям, включая диетические законы; евреи-реформисты считали свою религию прогрессивной, которая должна развиваться в ногу со временем. Толчком к этому движению стала массовая миграция евреев из европейских гетто в Соединенные Штаты, где они селились среди христиан и стремились влиться в общество, в котором древние предрассудки, хотя и присутствовали, обычно не ущемляли их прав как граждан.

Через год после приезда Эмануэля Генри перенес свой магазин на Корт-Сквер, в самое сердце оживленного торгового района Монтгомери. И повесил над своей дверью новую вывеску, означающую, что Эмануэль стал его партнером. Она гласила: «H. Lehman & Bro.» В свои двадцать с небольшим лет Генри всецело посвятил себя экономическому прогрессу. Его бизнес неуклонно развивался, и он чувствовал себя достаточно уверенным в своем финансовом будущем, чтобы жениться. 7 ноября 1849 года он женился на двадцатичетырехлетней Розе Вольф, которая также была родом из Баварии (и, возможно, была возлюбленной детства). Следующим летом в семье Леманов появилось двое детей — первенец Генриха и Розы, сын по имени Дэвид, и Майер, приехавший из Германии.

* * *

Майера на американский Юг привело не только обещание экономических возможностей, но и угроза политических потрясений. Начиная с 1848 года, когда Карл Маркс и Фридрих Энгельс опубликовали свой «Коммунистический манифест», Европу охватила серия кровавых восстаний. Словно зажженный фитиль, протесты перекинулись с Италии на Францию, на независимые государства Германии, на империю Габсбургов, пока большая часть Западной Европы не запылала революционным пылом. Причины волнений, отчасти подстегиваемые широко распространенными экономическими трудностями, были разными, но общей нитью, проходящей через все протестные движения, было требование демократических реформ и основных гражданских прав.

По некоторым данным, Майер участвовал в агитации в Баварии и был связан с группой либеральных революционеров, в которую входил Карл Шурц, который после бегства из Европы добился политической известности в Америке в качестве сенатора США и министра внутренних дел во время правления Резерфорда Б. Хейса. Многие евреи присоединились к демонстрациям, осаждавшим монархии до объединения Германии, увидев шанс освободиться от многовекового деспотичного правления, вынуждавшего их жить как постоянных аутсайдеров.

В 1849 году евреи Баварии, казалось, стояли на пороге прорыва. В декабре того года нижняя палата баварского ландтага одобрила законопроект, предоставляющий им те же права, что и христианам. Евреи ликовали, но другие граждане гневно осудили эту меру. Один из возмущенных законодателей утверждал, что евреи останутся иностранцами, даже если их баварские корни уходят в глубь тысячелетий. Как только равенство оказалось в пределах досягаемости, оно было вырвано: в феврале 1850 года верхняя палата парламента отклонила эмансипацию евреев.

К маю Майер отправился в Америку. Он присоединился к тысячам «сорокалетних», как называли эту волну эмигрантов, покинувших Европу после революций 1848 и 1849 годов, многие из которых спасались от репрессий или преследований за свою революционную деятельность. Майер отправился во французский город-порт Гавр, откуда Генри шестью годами ранее совершил переход через Атлантику, и сел на трехмачтовое судно «Адмирал», разместившись вместе с сотнями других пассажиров в кубрике. Он прибыл в Нью-Йорк 17 июля. Если бы плавание продлилось хотя бы на двадцать четыре часа дольше, имя Лемана, возможно, никогда не было бы вписано в американскую финансовую историю. Как раз в тот момент, когда «Адмирал» причалил к причалу, на Восточное побережье со стороны Карибского бассейна обрушился ураган. На следующий день после прибытия Майера ураган обрушился на Нью-Йорк, вызвав сильные ветры, которые срывали жестяные крыши со зданий.

После того как Майер присоединился к своим братьям, к легенде фирмы добавилась буква «s». Вновь переименованная компания H. Lehman & Bros. рекламировала себя как «оптовых и розничных торговцев сухими товарами, одеждой» и предлагала «бакалейные товары, скобяные изделия, сапоги, туфли, шляпы, шапки, чепчики, столовые приборы, цветы, расчески и т. д. и т. п.» В этот период братья занимались многими другими делами. Они также активно занимались недвижимостью, покупая и продавая землю и другие объекты, а также участвовали в хлопководстве, преобладающей отрасли местной промышленности.

Хлопок был фактической валютой Юга. В обращении было много бумажных денег — проблема была не в этом. Решение президента Эндрю Джексона в 1832 году закрыть Второй банк Соединенных Штатов, который сдерживал выпуск валюты банками штатов, привело к появлению множества слабо регулируемых учреждений, каждое из которых выпускало свои собственные банкноты. Фальшивомонетчики с радостью воспользовались этой бессистемной системой, наводнив рынок фальшивыми купюрами. (Эпидемия фальшивомонетничества в конечном итоге привела к созданию Секретной службы США в 1865 году, и к тому времени около трети всех банкнот в обращении считались подделками).

Поскольку бумажная валюта не всегда была надежной, основу американской торговли составляли материальные товары, а на Юге хлопок был главной денежной культурой. В своем магазине Леманы принимали оплату за товары хлопком. «Это был в основном бартерный обмен, — вспоминает Герберт Леман об истоках бизнеса своей семейной фирмы. — Фермеры приходили со своим хлопком и обменивали его на рубашки, обувь, удобрения… семена и все самое необходимое. Так они начали заниматься хлопковым бизнесом». Леманы также предоставляли кредиты фермерам и владельцам плантаций, выдавая им товары и обеспечивая эти кредиты залогом на урожай хлопка.

В отличие от Селигманов, которые выступали против рабства и поддерживали Республиканскую партию, Леманы, пожизненные демократы, привыкли к этой практике, освоившись в южной жизни. К 1850 году они стали покупать собственных рабов, которых использовали в качестве домашней прислуги и для помощи в бизнесе. В итоге братьям принадлежало не менее семи рабов. Одной из них была Марта, девочка лет четырнадцати на момент покупки, которая, согласно купчей, считалась «здоровой телом и разумом и рабыней на всю жизнь». Ее цена: 900 долларов.

Как Леманы оправдывали владение рабами, если учесть, что одна из истоков их веры повествует о бегстве еврейского народа из рабства и суровом наказании, назначенном Богом египтянам, поработившим их? Более того, многие сорокапятилетние естественно перенесли ценности, за которые они боролись в Германии, на борьбу за отмену рабства в Соединенных Штатах.

В неопубликованной истории компании Lehman Brothers под названием «Семя и дерево», автором которой является покойный партнер Lehman Фрэнк Манхейм, сухо отмечается, что Леманы «стали разделять взгляды и предрассудки принявшей их общины». Они были не одиноки. Многие южные евреи смирились, если не сказать приняли, рабство, хотя духовный диссонанс такой позиции даже в то время никого не оставлял равнодушным. Во время одной язвительной дискуссии в Конгрессе по поводу рабства в 1850-х годах сенатор-аболиционист язвил против «израильтян с египетскими принципами» — этот выпад был направлен в сторону его коллеги по защите рабства Джуды Бенджамина, еврейского демократа из Луизианы, который впоследствии будет работать в кабинете президента Конфедерации Джефферсона Дэвиса во время Гражданской войны. Для преуспевающих южных евреев рабовладение было обрядом ассимиляции, ставившим их на равных с белым дворянством. Действительно, для Леманов владение рабами, возможно, помогало им чувствовать себя более «белыми» и южными.

В своей бухгалтерской книге, охватывающей предприятия округа Монтгомери, компания R.G. Dun & Co. из года в год фиксировала успехи Леманов. «Держат большой запас, занимаются хорошим бизнесом…. Держатся честно. Хорошо выполняют свои контракты», — отмечало рейтинговое агентство в декабре 1852 года. Спустя пару лет агентство охарактеризовало Леманов как «трезвых, трудолюбивых и внимательных предпринимателей», которые «занимаются очень хорошим бизнесом». К 1855 году Р. Г. Дан оценил состояние Леманов примерно в 50 000 долларов, 60 процентов из которых составляла «недвижимость и негры». И он отметил, что хотя Леманы были евреями, они «считаются почти такими же хорошими, как «белые люди». О них хорошо думают и считают их настолько честными и надежными, насколько это возможно для евреев».

К этому времени Леманы сделали следующий эволюционный шаг в своем превращении из купцов в банкиров. Хотя они еще не рекламировали себя в таких выражениях, они становились комиссионными купцами — бизнесменами, которые занимались посредничеством при продаже таких товаров, как табак, сахар или, в случае Леманов, хлопок. Местные плантаторы передавали свой урожай Леманам, которые организовывали его продажу и логистику — в том числе страхование груза от пожара или морских потерь — при его транспортировке. Такие торговцы, иногда называемые хлопковыми факторами, взимали плату в размере около 2,5 процента с каждой сделки плюс расходы.

По мере того как рос их бизнес, росла и территория, на которой работали Леманы. Эмануэль регулярно ездил в Нью-Йорк, чтобы встречаться с северными покупателями и экспортерами хлопка, закупать товары для своего магазина и управлять своими счетами в местных банках. Генри, в свою очередь, часто ездил в Новый Орлеан, чтобы навестить деловых партнеров в этом оживленном портовом городе, где постоянно прибывали и отплывали корабли, переправлявшие хлопок в Нью-Йорк и Европу. Во время отсутствия братьев Майер занимался магазином в Монтгомери и набирался опыта в хлопковом бизнесе. Общительный и жадный, он подружился с местными фермерами, которые обучали его своему делу — от погодных условий, которые могут повлиять на урожай, до циклов его роста и элементов, определяющих коммерческое качество урожая.

Летом 1855 года на Юге начались вспышки желтой лихорадки. Вирус проявлялся как обычный грипп, вызывая лихорадку, усталость, боли в мышцах и озноб. Но затем начинались кровотечения из глаз, рта и кишечника, сопровождавшиеся рвотой черного цвета — характерный симптом. Часто наступала смерть. Двумя годами ранее вирус уничтожил до 10 процентов населения Нового Орлеана. В конце сентября 1855 года несколько случаев желтой лихорадки было зарегистрировано в Монтгомери. «Многие люди уже ищут убежища в стране», — сообщала местная газета.

Осенью того же года Генри уехал из Монтгомери в одну из своих периодических деловых поездок в Новый Орлеан. Различные биографы Лемана пересказывают историю о том, как он, запаниковав из-за вспышки эпидемии в Монтгомери, покинул город по настоянию братьев. Но если бы это было так, Новый Орлеан вряд ли можно было бы назвать убежищем. Город переживал собственную полномасштабную эпидемию желтой лихорадки, сотни умирали каждую неделю. Во время этой вспышки лихорадка унесла почти три тысячи жизней, в том числе и Генри. Он умер 17 ноября и был похоронен на единственном в городе еврейском кладбище, оставив после себя состояние в 42 000 долларов.

* * *

Будущее бизнеса, основанного Генри, теперь зависело от Эмануэля и Майера. По внешнему виду было легко перепутать двух братьев. Рост обоих составлял около пяти футов шести дюймов. У обоих были темные глаза и черты лица. Оба носили бороды Вандайка, чисто выбритые до линии челюсти, с усами, переливающимися через воротник рубашки.

Но по темпераменту они были противоположностями. Майер был энергичным и дружелюбным, улыбчивым внешним лицом их предприятия, который налаживал отношения с представителями южной элиты и с удивительным изяществом проскальзывал в известные круги. Среди его близких друзей были Томас Хилл Уоттс, адвокат из Монтгомери и владелец плантаций, который впоследствии станет губернатором Алабамы, и Хилари Герберт, будущий министр военно-морского флота. «Удивительно, как быстро мой отец, очевидно, влился в экономическую и социальную жизнь своей общины», — заметил однажды Герберт Леман, однофамилец Хилари Герберта.

Одним из качеств, которое ему очень помогало, была его необычная способность общаться с людьми. «Он мог с легкостью и удобством принимать во внимание чувства и эмоции других людей и уделять им должное внимание», — вспоминал один из друзей о Майере и его «особом складе ума». Он наслаждался адреналином риска, и по мере того как Lehmans углублялись в торговлю хлопком, он стимулировал это расширение.

Эмануэль, напротив, был сдержанным и немного тревожным человеком, не склонным к излишнему риску. Он чувствовал себя наиболее комфортно, занимаясь финансовыми вопросами их бизнеса. Один из давних сотрудников вспоминал Эмануэля как «зрелого уже в молодости», «обходительного» и в высшей степени умного человека, для которого не существовало никакой искусственности — «ни притворства, ни блеска, ни показухи».

«Мой отец всегда был очень прогрессивным, — вспоминает Герберт Леман, говоря о Майере. — Мой дядя Эмануэль был консервативным…. Люди шутили об осторожности фирмы. Они всегда говорили, что, приходя в компанию, спрашивали мнение моего отца о рынке хлопка, и отец отвечал: «Я бы купил». Затем они шли к моему дяде, и он говорил: «Я бы продал»». Братья были естественным сдерживающим фактором друг для друга: Майер расширял границы их бизнеса, а Эмануэль выступал в роли сдерживающего голоса. В семье говорили, что Майер делает деньги, а Эмануэль не дает им их потерять — по крайней мере, большую часть времени.

Всегда близкие друг другу, братья объединяли свои ресурсы и на протяжении десятилетий имели общий денежный счет, с которого оплачивали свои домашние расходы, не заботясь о том, кто из братьев больше берет из общего банка. Они разделяли эту практику с селигманами, которые «не вели никакого учета личных доходов или расходов» и «доверяли другому тратить только то, что было необходимо для поддержания семьи в комфортных условиях», по словам Исаака, самого младшего из братьев.

После ухода Генри Эмануэль и Майер в последний раз изменили название своей фирмы. Отныне они будут называться Lehman Brothers.

Глава 3. СУДЬБА

В середине девятнадцатого века Соединенные Штаты расширяли свои границы в разных направлениях. Селигманы тоже расширялись. Вскоре после возвращения на Север братья разделились в поисках новых финансовых возможностей, и эту стратегию «разделяй и властвуй» они будут применять на протяжении всей своей карьеры. Джеймс и Джозеф занялись импортным бизнесом на Манхэттене, а Уильям отправился на запад, в Сент-Луис, чтобы открыть магазин одежды вместе с новым мужем своей сестры Бабетты, Максом Штетгеймером. Джесси и младший брат Генри тем временем отправились за сотни миль на север, в Уотертаун, штат Нью-Йорк, недалеко от границы Британской Северной Америки (которая впоследствии станет Канадой), где они открыли нью-йоркский магазин сухих товаров на торговой площади, известной как Public Square.

Одним из их клиентов был молодой армейский офицер, недавно направленный в близлежащий Сакетс-Харбор, важный военный форпост, где американские солдаты отразили вторжение британцев во время войны 1812 года. Первый лейтенант Улисс С. Грант был свеж после службы в Мексикано-американской войне, где он впервые принял участие в боевых действиях. Двухлетняя война, основанная на доктрине «явного предназначения», которая ставила крест на хищной и кровавой экспансии Америки на запад, привела к тому, что страна расширила свои границы еще дальше, поглотив 55 процентов территории Мексики, включая все или часть современных Аризоны, Калифорнии, Колорадо, Невады, Нью-Мексико, Техаса и Юты. Грант не питал иллюзий по поводу того, в чем участвовал он и его сослуживцы, позже назвав этот конфликт «самым несправедливым из всех, когда-либо развязанных более сильной нацией против более слабой».

В Уотертауне Грант подружился с Селигманами. За игрой в покер и шашки они закрепили связь на всю жизнь. «Познакомившись, мы сразу же стали друзьями, — вспоминал Джесси, — и с того часа и до самой его смерти я не знаю никого, кто был бы вправе рассчитывать на большую любовь и уважение не только своих близких друзей, но и жителей всей страны».

Братья не проработали и года, когда ранним воскресным утром в мае 1849 года в главном деловом районе Уотертауна вспыхнул пожар. Пламя перекидывалось с одного деревянного каркасного здания на другое. Банки, гостиницы, почтовое отделение, епископальная церковь — все погибло в огне. Огонь испепелил сто строений, включая магазин Джесси и Генри.

Они быстро отстроились, но едва они открылись, как Джесси стало не по себе. Северная страна, живописная и прибыльная, чувствовала себя особенно далеко от событий. Если верить газетам, центром вселенной была Калифорния, где всего за несколько дней до того, как Мексика подписала свое право на эту территорию, один лесопильщик обнаружил золотую пыль в русле реки Колома. За этим последовала общенациональная толпа искателей удачи. Золотая лихорадка, похоже, поразила некоего молодого разбойничьего типа — Джесси, которому тогда было двадцать три года, подхватил ее. Но вместо того, чтобы последовать за оравой в предгорья Сьерра-Невады, он попытался застолбить за собой другое место.

Люди тысячами стекались в Сан-Франциско — и все эти новоприбывшие были потенциальными покупателями. Из-за логистических проблем, связанных с транспортировкой товаров на Запад, и стремительного роста благосостояния Джесси решил, что в Калифорнии он сможет продавать товары, привезенные из Нью-Йорка и Европы, в разы дороже.

Какие бы доводы он ни приводил Джозефу, трезвомыслящему отцу семейства, они были убедительными. Джесси не только добился от брата разрешения основать новый форпост Селигмана в Сан-Франциско, но и отправился в Калифорнию с товарами на 20 000 долларов, что стало крупным капиталовложением братьев. Пока Генри оставался в Уотертауне, Леопольд сопровождал Джесси на запад. В свои девятнадцать лет Леопольд еще не успел внести свой вклад в семейные предприятия, и Джозеф надеялся, что в Калифорнии его артистичный младший брат обретет деловую хватку.

Легкого пути в Калифорнию не существовало, были лишь несколько менее опасных. Многие путешествовали по суше в повозках, но путь мог занять шесть месяцев и более, если вы выдерживали множество опасностей. Можно было проплыть весь путь под парусом, но для этого нужно было обогнуть Южную Америку и обогнуть самую южную оконечность континента, мыс Горн, опасный участок океана, известный своими непредсказуемыми погодными условиями и огромными волнами. Из Нью-Йорка путь составлял около шестнадцати тысяч миль. Самый короткий путь, который выбрали Джесси и Леопольд, предполагал плавание к Панамскому перешейку — самому узкому участку суши, соединяющему Северную и Южную Америку, где около пятидесяти миль пересеченной местности разделяли Атлантический и Тихий океаны. В Чагресе, на атлантической стороне перешейка, товары и снаряжение были выгружены и привязаны к мулам; пассажиры пробирались через джунгли и горные перевалы в Панама-Сити, где садились на другой корабль до Калифорнии.

Панамский маршрут, вдвое сокративший длину пути на запад, был сопряжен с определенными рисками. Одним из самых больших был риск заразиться малярией, желтой лихорадкой или другими тропическими болезнями, характерными для этого региона. К тому времени, когда селигменцы сели на пароход с колесами, получивший название «Северянин», для второго этапа путешествия в Калифорнию, Леопольд и многие другие их пассажиры заболели малярийной лихорадкой. Прошли тревожные дни, и восемь путешественников умерли, их тела были выброшены в море. Но Леопольд, к большому облегчению Джесси, постепенно восстанавливал свои силы.

Осенью 1850 года «Северянин» вошел в залив Сан-Франциско и высадил братьев и их переполненные ящики с товарами в свободном пограничном форпосте, который возник буквально за одну ночь. Это был город порока и излишеств, населенный азартными игроками, мошенниками и интриганами всех мастей. Салуны и игорные дома выстроились вдоль грязных, заваленных мусором улиц. Уличные драки и дуэли на пистолетах были обычным явлением.

Осмотрев городские пейзажи с брезентовыми палатками и ветхими строениями, Джесси понял, что Сан-Франциско грозит катастрофический пожар, подобный тому, что полыхал в Уотертауне. Ему удалось арендовать помещение в единственном в городе кирпичном здании, которое примыкало к отелю под названием Tehama House. Интуиция Джесси оказалась верной. Около одиннадцати часов вечера 3 мая 1851 года в магазине красок начался пожар, который распространялся с ужасающей быстротой и достиг таких масштабов, что жуткое зарево было видно за сто миль.

Джесси поспешил в свой магазин. Владелец соседней гостиницы, капитан Джозеф Фолсом, приказал своим официантам накрыть крышу мокрыми одеялами. «Я сразу же объяснил капитану [Фолсому], - вспоминал Джесси, — что если мой дом загорится, то ничто не спасет его гостиницу от гибели, поскольку она построена из дерева, и предложил ему перевести часть своих людей на мою крышу, чтобы в случае моего успеха в борьбе с огнем его гостиница также была в безопасности. Он последовал моему предложению, и хорошо, что он так поступил». Джесси привел аналогичные аргументы пожарным из Говардской машинной роты № 3, добровольной дружины, боровшейся с огнем в его районе, и убедил их сосредоточить свои усилия на спасении его здания.

Пожар уничтожил три четверти Сан-Франциско. Но когда дым рассеялся, магазин Джесси и дом Техама остались нетронутыми. Катастрофа оказалась выгодной для Селигманов, поскольку временно уничтожила всех конкурентов Джесси. «Из всех торговцев товарами, — говорил он позже, — я был единственным, чей дом спасся, и поскольку у меня было много товаров, которые были нужны в то время, я вскоре избавился от большей части своих запасов, хотя и не пытался повысить или понизить цены».

Джесси не было нужды накручивать цену на свои товары. Он и так назначал астрономические цены, как и другие торговцы из Сан-Франциско, из-за чрезвычайных трудностей с транспортировкой некоторых товаров. В его магазине одеяла стоимостью 5 долларов продавались за 40 долларов. Кварта виски стоила 30 долларов.

В конце концов магазин в Сан-Франциско обогнал другие предприятия Селигманов, став самым крупным источником дохода семьи. В бухту Сан-Франциско заходили корабли с посудой, одеждой, канцелярскими товарами, спиртным, сигарами и прочим для магазина Джесси, а возвращались они в Панама-Сити с ящиками, наполненными золотой пылью и самородками — обычным товаром во многих заведениях Сан-Франциско. Местные газеты регулярно сообщали об «отправке сокровищ», а компания J. Seligman & Co — не путать с одноименной нью-йоркской фирмой Джозефа по импорту — часто фигурировала в списке ведущих экспортеров золота, наряду с банковскими операциями, основанными Генри Уэллсом и Уильямом Г. Фарго, и другими торговцами, такими как баварский иммигрант Леви Штраус, который до изобретения своих знаменитых клепаных синих джинсов занимался в Сан-Франциско торговлей сухими товарами, поставляемыми его собственными братьями из Нью-Йорка.

В 1852 году Джесси и Леопольд отправили в Нью-Йорк золота на сумму не менее 72 000 долларов. К 1854 году — 159 000 долларов. В следующем году — 261 000 долларов. К концу десятилетия в Нью-Йорк поступало более 700 000 долларов в год. (Часть этого золота могла принадлежать клиентам).

В начале 1850-х годов Генри закрыл магазин в Уотертауне и присоединился к Джесси и Леопольду в Сан-Франциско. Вскоре туда же отправился и Абрахам, второй по возрасту брат Селигмана. Любопытствуя о Западе и, возможно, потрясенный успехом Джесси, Джозеф совершил трудный поход в Сан-Франциско, чтобы проинспектировать работу магазина, и эта поездка оторвала его от молодой семьи в Нью-Йорке на большую часть года или больше.

* * *

По мере того как Селигманы занимали видное место в местном бизнес-сообществе, они также активно участвовали в городских и общественных делах, в том числе и в жизни местного еврейского населения. В двадцать пять лет Генри стал президентом реформистской общины Temple Emanu-El, где он руководил строительством ее первой синагоги. (Означающее «Бог с нами», «Эману-Эль» было популярным названием общины). Описываемый как «энергичный, но недемонстративный, властный в действиях, но всегда с мягкой настойчивостью», Генри управлял делами общины с деловой строгостью, приводя в порядок ее финансы и налагая штрафы на членов, не посещавших собрания. Абрахам, также служивший в храме, был казначеем совета, создавшего парк Золотые Ворота.

После пожара 1851 года, уничтожившего большую часть Сан-Франциско, Джесси вступил в инженерную роту Говарда № 3. Он также стал мстителем, одним из основателей Комитета бдительности — группы граждан, которые, не доверяя местным властям, брали вопросы преступлений и наказаний в свои руки.

Приток золота и хаотичный характер роста города сделали его рассадником преступности. Для защиты Джесси носил с собой револьвер Кольт с шестидюймовым стволом. Однажды он едва не воспользовался им, когда пуля пронеслась мимо его головы, когда он шел по улице. Джесси повернулся лицом к нападавшему, который, разглядев молодого торговца получше, извинился за то, что стрелял в него: «Я принял вас за другого человека».

В своем уставе Комитет бдительности обещал, что «ни один вор, грабитель, поджигатель или убийца не избежит наказания ни из-за придирок закона, ни из-за небезопасности тюрем, ни из-за небрежности или коррумпированности полиции, ни из-за расхлябанности тех, кто претендует на отправление правосудия». Джесси и его товарищи управляли импровизированной тюрьмой на Сакраменто-стрит, где они заключали обвиняемых в камеры размером четыре на шесть футов, чтобы дождаться правосудия за их предполагаемые преступления. Их первым заключенным стал Джон Дженкинс, австралийский бывший заключенный и член банды под названием «Сиднейские утки», который был пойман на ограблении сейфа из офиса на Лонг-Уорф. Дружинники поспешно созвали судебный комитет. Когда члены комиссии засомневались в наказании Дженкинса, один из дружинников произнес: «Джентльмены, насколько я понимаю, мы пришли сюда, чтобы кого-то повесить!»

В полночь Дженкинса объявили виновным и в кандалах повели на Портсмутскую площадь. В конце концов толпа подвесила Дженкинса к балке, торчащей из крыльца саманного здания. К тому времени приговоренный, похоже, был уже мертв, его убили палачи, когда тащили через площадь за шею. Вместе с десятками других жителей Сан-Франциско Джесси позже подписал свое имя под резолюцией о совместной ответственности за линчевание. Он вспоминал, что оставался членом комитета «до тех пор, пока в городе не был восстановлен идеальный порядок», благодаря противоречивой кампании самосуда, включавшей многочисленные повешения, бичевания и высылку десятков подозреваемых преступников за пределы города.

Джесси помог направить цели дружинников в русло закона и порядка и создать политическую организацию, способную обеспечить их выполнение. Вместе с другими местными торговцами и членами Комитета бдительности он создал Комитет двадцати одного, который стремился искоренить политическую коррупцию в городе. Комитет фактически сверг существующую политическую машину и заменил ее машиной собственной разработки, проводя тайные собрания, чтобы определить список кандидатов, которые будут представлять Народную партию, как называлось их движение, на предстоящих выборах. Партия будет доминировать в местной политике в течение десятилетия.

* * *

Несмотря на трудности путешествия, Джесси и его братья преодолевали огромные расстояния с удивительной частотой. Во время длительных отлучек их численность давала им преимущество, поскольку один брат мог подменить другого. Они перемещались между Восточным и Западным побережьями и все чаще возвращались в Европу, чтобы купить товары, обменять золото и, когда братья достигали совершеннолетия, отправиться в Браутшау, поиск невесты. Всплеск еврейской иммиграции из немецких земель в 1840-х годах более чем утроил численность еврейского населения Америки к началу следующего десятилетия, однако к 1850 году в стране по-прежнему насчитывалось всего около пятидесяти тысяч евреев, рассеянных по всей стране. Чтобы найти подходящего партнера — того, кто разделял бы их язык, культуру, религию и стремился сохранить их наследие, — еврейским мужчинам часто приходилось возвращаться в старую страну, как это сделал Джесси в начале 1850-х годов. Во время этой поездки он обручился с Генриеттой Хеллманн, которую один из родственников описал как «не особенно красивую, но культурную девушку, аристократичную по повадкам и обладающую превосходным мужеством на протяжении всей своей жизни».

Бесстрашие Генриетты сослужит ей хорошую службу во все еще суровом Сан-Франциско, куда она вернулась вместе с Джесси после того, как пара поженилась в 1854 году. Они оставались на Западе в течение нескольких лет, прежде чем Джозеф вызвал Джесси в Нью-Йорк, чтобы тот присоединился к восточному отделению бизнеса, в то время как Абрахам, Генри и Леопольд руководили работой в Сан-Франциско. Джесси и его семья — к этому времени у него уже было двое маленьких сыновей — прибыли в конце 1857 года, когда очередная финансовая катастрофа парализовала экономику страны. На два месяца, начиная с октября того года, нью-йоркские банки перестали обменивать бумажные деньги на золото, чтобы защитить себя от набега на их хранилища. Кризис прокатился по всей стране, тысячи предприятий разорились. В Нью-Йорке разорилось около девятисот торговых фирм, оставивших после себя долги на сумму 120 миллионов долларов.

Селигманы, очевидно, заметили признаки грядущего спада раньше многих своих коллег-купцов. Возможно, их насторожило резкое сокращение поставок золота из Сан-Франциско в течение предыдущего года. Джозеф всегда советовал быть осторожным, и он достаточно обеспокоился состоянием экономики, чтобы ликвидировать спекулятивные инвестиции семьи и перевести их банковские вклады в золото и серебро, пока еще можно было это сделать.

Совокупность факторов вызвала панику 1857 года. Сокращение запасов золота напугало банки, заставив их повысить процентные ставки и сократить кредитование, а затем принять более радикальные меры. Тем временем реальность начала осенять инвесторов, которые ввязались в оргию железнодорожных и земельных спекуляций.

Решение Верховного суда по делу Дреда Скотта, принятое в марте 1857 года, также способствовало спаду. Этот далеко идущий вердикт признал недействительным Миссурийский компромисс, запрещавший рабство на большинстве западных территорий, приобретенных в результате Луизианской сделки. Это решение, которое приветствовали на Юге и осуждали на Севере, влило в хрупкую экономику дозу политической неопределенности в отношении будущего рабства и миграции на Запад, вызванной «Манифестом судьбы», которая привела к спекулятивному буму на земельных и железнодорожных акциях. Затем, в конце августа 1857 года, страховая и трастовая компания Ohio Life Insurance and Trust Company, книги которой были раздуты из-за плохих инвестиций, рухнула, спровоцировав бегство из банков. Роль компании из Цинциннати в возникновении экономического кризиса часто сравнивают с последствиями краха в 2008 году одного из самых известных американских инвестиционных банков — Lehman Brothers.

* * *

В то время как в своем офисе в пяти кварталах от него Джозеф Селигман запечатывал золото и серебро в ящики, чтобы переждать финансовый крах, который, по его мнению, был неминуем, Эмануэль Леман пытался запустить новое северное предприятие, чтобы дополнить южную компанию Lehman Brothers.

После того как Генри умер от желтой лихорадки, его вдова и четверо детей переехали в Нью-Йорк, и Эмануэль присоединился к ним в 1857 году, поселившись в доме на Второй улице, 120.

Компании Lehman Brothers все больше требовалось присутствие на севере, чтобы поддерживать расширяющиеся меркантильные амбиции фирмы. Из Нью-Йорка Эмануэль мог закупать товары для их магазина сухих товаров и организовывать их доставку в Монтгомери. Он также мог заниматься их растущим хлопковым бизнесом. Хотя сам товар выращивался на Юге, Нью-Йорк был центром этой индустрии. Через него проходили основные морские пути в европейские порты, такие как Ливерпуль, через который шла большая часть британского импорта хлопка из Соединенных Штатов. Будучи финансовой столицей страны, Нью-Йорк был также домом для банков и страховых компаний, которые занимались финансированием и снижали риски, связанные с торговлей хлопком.

Там, где однажды Lehman Brothers займет сверкающий тридцатидвухэтажный небоскреб на Пятой авеню (штаб-квартира, в которой она будет располагаться с 1980 года), посетители первого офиса Эмануэля Лемана в Нью-Йорке, на улице Либерти, 119, обнаружили бы ничем не примечательную витрину с рекламой выпивки и сигар.

Летом 1857 года Эмануэль заключил партнерство с двадцативосьмилетним баварским иммигрантом Мозесом Ферстом, который работал в компании его отца по производству сигар на Гранд-стрит. Компания Lehman & Ferst рекламировала себя как импортера и производителя прекрасных сигар, а также занималась продажей вина и ликеров. Помимо снабжения магазина Леманов в Монтгомери, у фирмы были клиенты по всему Югу.

Эмануэль выбрал самое неудачное время. Партнеры только открыли свой бизнес, когда бурно развивающаяся экономика страны пошла на спад.

Эмануэль первоначально вложил 10 000 долларов в компанию Lehman & Ferst, которая впоследствии потеряла деньги из-за серии «неудачных сделок», отмечает R.G. Dun & Co. Убытки и неспокойное экономическое положение страны, должно быть, напугали старшего брата Лемана, который всегда видел впереди финансовый крах. Однако он держался, и партнеры сумели оправиться от первых потерь, удвоив стоимость своего бизнеса до 25 000 долларов. «Дом стоит хорошо», — сообщала компания R.G. Dun & Co. в 1859 году, отмечая, что Эмануэль планирует поездку на юг, «чтобы завести новые знакомства и расширить свой бизнес».

В квартале от офиса Эмануэля, на Либерти-стрит, 89, находился магазин, которым торговали «модными товарами» его соотечественники — немецкие евреи. Но внимание Эмануэля привлекли не роскошные товары, а дочь-подросток одного из партнеров, Луиса Сондхайма. Эмануэль женился на Полине Сондхайм, которой в то время было около шестнадцати лет, в мае 1859 года, через несколько месяцев после своего тридцать второго дня рождения. Майер тем временем тоже остепенился и женился на Бабетте Ньюгасс, дочери друзей семьи из городка под Вюрцбургом. Бабетта была старшей из семи детей, и две ее сестры тоже вышли замуж за богатых бизнесменов. Одна стала женой Авраама Штерна, ливерпульского торговца хлопком, который вел дела с Леманами. Другая вышла замуж за Исайаса Хеллмана, видного калифорнийского банкира, который когда-то считался одним из самых богатых людей на западе Соединенных Штатов.

У Бабетты были родственники в Новом Орлеане, и ее свадьба с Майером состоялась в красивом доме на Сент-Чарльз-авеню ее кузена, Фердинанда Голдсмита, сына торговца, который держал магазин в Мобиле, когда туда только приехал Генри Леман. В их союзе Майер обрел не только жену, но и нового, хотя и неофициального, делового партнера. Герберт Леман вспоминал: «Я не думаю, что мой отец когда-либо делал важный шаг в бизнесе, не посоветовавшись с матерью». Своим острым умом и властным присутствием Бабетта внушала преданность и, возможно, страх. Она была квинтэссенцией матриарха, который управлял своим хозяйством твердой рукой; ее дети, которых со временем стало семь (восьмой ребенок, мальчик по имени Бенджамин, умер в младенчестве), знали, что лучше не перечить ей. «Я не знаю ни одного случая, когда женщина, человек, могла бы так определенно быть главой семьи, как моя мать», — говорил Герберт.

Майер и его разросшаяся семья жили в ветхом доме на Саут-Корт-стрит, 402. Он находился в нескольких минутах ходьбы от магазина Леманов «Монтгомери», и сотрудники Майера часто обедали там. Дом занимал большую часть квартала, и, за исключением крыльца и плантационных жалюзи, его черты казались скорее европейскими, чем южными.

К 1860 году северные и южные предприятия Леманов процветали. В Нью-Йорке партнерство Эмануэля с Мозесом Ферстом вело оживленную торговлю спиртным и табаком. В Монтгомери Майер закрепил свой статус члена местной бизнес-элиты, вступив в масонскую ложу. Теперь он был седьмым самым богатым человеком в округе Монтгомери, его опережали только два банкира и несколько владельцев плантаций. В переписи населения того года отмечалось, что Майер владел недвижимостью стоимостью 28 000 долларов и личным имуществом на сумму 75 000 долларов. Компания R.G. Dun & Co. теперь считала Lehman Brothers «старым и устоявшимся домом», который стоил не менее 100 000 долларов.

Но с высоты своего положения в Нью-Йорке и Монтгомери братья ясно видели, как сгущаются политические тучи. Решение по делу Дреда Скотта лишь обострило национальные дебаты о рабстве, которые доминировали на президентских выборах 1860 года. Той весной делегация Алабамы на Демократическом национальном съезде в Чарльстоне, Южная Каролина, в знак протеста покинула съезд после того, как демократы-северяне исключили из партийной платформы пункты, поддерживающие рабство. Вскоре к ним присоединились делегации Флориды, Джорджии, Луизианы, Миссисипи, Южной Каролины и Техаса. Раскол не удалось примирить. Северный и южный блоки партии в итоге выдвинули собственных кандидатов для борьбы с Авраамом Линкольном, хотя разделение голосов обеспечило демократам поражение.

В декабре 1860 года, когда Линкольн готовился вступить в должность, а в Алабаме и других южных штатах все громче звучал барабанный бой за отделение, компания R.G. Dun & Co. внесла в свою бухгалтерскую книгу последнюю информацию о Lehman Brothers до окончания Гражданской войны. «Евреи, — отмечалось в записи, — но хороши, как никто другой».

Глава 4. БОГАТСТВА ВОЙНЫ

«Alles ist beendet!» — «Все кончено!» — с отчаянием писал Эмануэль родственникам жены после начала войны. Полки его магазина на Либерти-стрит были пусты. Как только начались военные действия, он поспешно отправил свои товары в Монтгомери, не зная, когда представится другая возможность. С тех пор торговля между Севером и Югом остановилась, и нью-йоркские и монтгомерские предприятия Леманов оказались отрезанными друг от друга. Эмануэль задавался вопросом, как их бизнес сможет выжить. В мрачные моменты он боялся, что не сможет.

Майеру эта напряженная атмосфера могла показаться знакомой. Он пережил подобные волнения в Баварии, когда по Европе прокатились революции 1848 года. Теперь, более десяти лет спустя, кровавое восстание пришло на его родину. Многие сорокапятитысячники, следуя демократическим принципам, за которые они боролись в Европе, решительно выступали против рабства и поддерживали Союз. Ветераны революций 48-го года массово записывались на службу в северные армии, а американцы немецкого происхождения составляли самую многочисленную этническую группу, сражавшуюся за Союз. Карл Шурц, прусский революционер, с которым, по слухам, был связан Майер, командовал дивизией в битве при Геттисберге.

Несмотря на то что Конфедерация стремилась сохранить и расширить систему порабощения, к которой Леманы, несомненно, могли бы относиться как представители угнетенного народа, братья полностью отождествили себя с южным делом. (Позже Майер будет назван «непримиримым бунтарем»). Как и многие южные предприятия, бизнес Леманов зависел от экономики рабовладения. На карту войны был поставлен их образ жизни, или, по крайней мере, так казалось в то время.

Летом 1861 года, когда армии Севера и Юга столкнулись в Виргинии, Эмануэль покинул Нью-Йорк и ненадолго вернулся в Алабаму. Оживленный город до войны, Монтгомери, первоначальная столица Конфедерации, стал центром военной и политической активности. Журналисты, солдаты, политики и бизнесмены съезжались в город, заполняя салуны, театры и гостиницы. Джефферсон Дэвис, недавно вступивший в должность президента Конфедерации, жил и держал офис в номере-люкс в отеле «Биржа», расположенном через Корт-сквер от магазина Леманов. В феврале того года, после своего избрания, Дэвис поднялся на балкон отеля и хрипло заявил сотням ликующих зрителей, что «если мы должны снова крестить в крови принципы, за которые наши отцы проливали кровь в Революции, мы покажем, что мы не выродившиеся сыновья».

Ни один из Леманов не ушел на войну. Но они вступили в местное ополчение, известное как «Гвардия пожарных», которому было поручено защищать Монтгомери. В муштерских списках рядовыми этого подразделения значатся «Э.» и «М.» Леман в качестве рядовых в этом отряде.

На карту была поставлена судьба Союза. Но, как постепенно стало ясно Эмануэлю, для Леманов еще не все было кончено.

* * *

Через несколько дней после нападения войск Конфедерации на форт Самтер в апреле 1861 года президент Линкольн отдал приказ о блокаде южных портов, затягивая петлю вокруг экономики Конфедерации. В ответ Юг ввел эмбарго на экспорт хлопка в Европу — неудачная дипломатическая стратегия, направленная на то, чтобы заставить Великобританию и Францию, основных импортеров южного хлопка, вступить в союз с Конфедерацией. Поначалу поток хлопка сократился до минимума. В то время как мировые рынки испытывали голод по этому товару, цены на него резко возросли; в какой-то момент во время войны хлопок продавался по цене 1,89 доллара за фунт, по сравнению с примерно десятью центами в 1860 году.

Но уже на второй год войны началась активная торговля на черном рынке. Контрабандисты, плавая на легких и быстроходных кораблях, предназначенных для того, чтобы обгонять суда Союза, пробирались через блокаду, их трюмы были полны тюков с хлопком и военными грузами. Риск для экипажа и груза был велик, но так же велик был и потенциал для получения прибыли. Во многих случаях после прибытия в европейский порт груз хлопка перегружался на другой корабль, который направлялся обратно через Атлантику в Нью-Йорк, преодолевая тысячи миль, чтобы отмыть груз от его незаконного происхождения.

Корпоративная история, опубликованная Lehman Brothers в 1950 году в честь столетнего юбилея фирмы, обходит стороной вопрос о том, занимались ли Эмануэль и Майер торговлей хлопком на черном рынке, но значительно более длинная и подробная неопубликованная версия «Семя и дерево» оставляет мало сомнений в том, что они были блокадниками. «Хорошее вознаграждение стимулировало смелость и находчивость», — писал ветеран Лемана Фрэнк Манхейм, напоминая читателям, что «никакая моральная нечисть… не связана с блокадой». Для братьев и других сторонников Конфедерации сорвать экономические санкции Союза было бы не только выгодно, но и патриотично.

Улисс Грант, конечно, смотрел на вещи иначе. В середине декабря 1862 года Грант, недавно получивший звание генерал-майора, издал противоречивый приказ, изгоняющий «евреев, как класс, нарушающий все правила торговли, установленные Министерством финансов», из своей военной юрисдикции, которая простиралась от северного Иллинойса до южного Миссисипи. Известный как Общий приказ № 11, этот потрясающий акт официального антисемитизма — возможно, самый печально известный в истории США — проистекал из убеждения Гранта, что торговля хлопком на черном рынке, которая помогала финансировать военные усилия Конфедерации, осуществлялась «в основном евреями и другими беспринципными торговцами», как писал генерал в одном из писем.

Как иностранцы, с характерным акцентом и одеждой, еврейские разносчики, купцы и сатлеры, которые следовали за армией, продавая войскам различную провизию, были, пожалуй, самым заметным «классом» торговцев в зоне боевых действий, и нет сомнений, что евреи принимали участие в контрабанде. Но и многие христианские бизнесмены тоже. Лишь небольшой процент нелегальных торговцев был на самом деле евреями, но это вряд ли имело значение. В Европе на протяжении веков повторялась ситуация, когда евреи занимались слишком низкими для других граждан профессиями, такими как торговля, сбор налогов и ростовщичество, а затем их еще больше презирали за то, что они занимались этими ремеслами, — евреи несли непропорционально большую ответственность за деятельность черного рынка и наживу. Действительно, как отмечает историк Джонатан Сарна в своей книге «Когда генерал Грант изгнал евреев», «обычные практики военного времени», такие как контрабанда и спекуляция, стали «пагубно отождествляться только с евреями». В тот период сам термин «еврей» стал сокращением для обозначения любого, кто занимался агрессивной или потенциально неблагоприятной меркантильной деятельностью. «В глазах многих американцев (включая некоторых военных), — пишет Сарна, — все торговцы, контрабандисты, сатлеры и спекулянты военного времени были «остроносыми» евреями, независимо от того, были они евреями на самом деле или нет»

В приказе Гранта был и подтекст, связанный с беспринципным отцом генерала, Джесси, который не преминул использовать возвышение сына для извлечения личной выгоды. Старший Грант заключил сделку с трио братьев-евреев из Цинциннати, Максами, чтобы, используя свое влияние на сына, получить разрешение на перевозку южного хлопка через линию фронта в обмен на долю от прибыли. Джесси и Максы отправились в штаб-квартиру генерала в Миссисипи, где Джесси Грант сделал свое предложение. Эта схема, а особенно роль его отца в ней, привела генерала Гранта в ярость. Вскоре после этого он издал свою печально известную директиву.

Узнав о приказе Гранта, Линкольн, готовившийся к выпуску «Прокламации об эмансипации», быстро приказал своему генералу отменить его. Влияние приказа, действовавшего всего несколько недель, было в основном психологическим. Но для еврейских иммигрантов он стал подтверждением того, что даже в Америке они не могли избежать религиозных преследований, от которых бежали в Европе. Этот эпизод, за который Грант впоследствии извинился, наложил отпечаток на его карьеру (хотя, очевидно, не повлиял на его долгие и дружеские отношения с братьями Селигман). Споры всплыли во время выдвижения его кандидатуры на пост президента и сильно повлияли на его президентство, в ходе которого, в основном рассматриваемые как акт раскаяния, он назначил евреев на высокие посты и решительно осудил антиеврейское насилие в России и Румынии.

* * *

Даже при активной торговле на черном рынке хлопок накапливался на Юге, лишь малая часть урожая просачивалась сквозь ужесточающийся кордон Севера. Примерно в то время, когда Грант издал и отменил Общий приказ № 11, Майер заключил новый союз с коллегой-торговцем из Монтгомери, который позволил бы расширить присутствие Леманов в хлопковом бизнесе и использовать прибыльный рынок для хранения хлопка. Джон Уэсли Дюрр, на пять лет моложе Майера, был двадцатисемилетним уроженцем Джорджии, который прошел путь от продавца продуктового магазина до партнера в компании M.E. Vaughn & Co., владевшей крупнейшим в Монтгомери складом хлопка, известным как Алабамский склад. Майер и Дюрр создали компанию под названием Lehman, Durr & Co. и в марте 1863 года после нескольких месяцев переговоров купили Алабамский склад за 100 000 долларов.

До февраля этого года Дюрр служил комиссаром пехотного полка в Алабаме, то есть офицером-контрактником, закупавшим все необходимое для подразделения, и участвовал в битве при Тазуэлле, штат Теннесси. Но за несколько недель до основания Lehman, Durr & Co. он неожиданно подал в отставку, освободив себя от военной службы, предоставив замену (которая дезертировала два дня спустя).

Леман Дюрр поддерживал тесные связи с официальными лицами Конфедерации, и фирма вела значительный бизнес с правительством повстанцев, которое было одним из крупнейших покупателей хлопка. Конфедерация закупала и накапливала огромное количество урожая, который она использовала для обеспечения облигаций, выпущенных в Европе для финансирования военных действий. (Инвесторы могли выкупить свои облигации за тюки; загвоздка для держателей облигаций за границей заключалась в том, что они должны были вывезти свой хлопок с Юга). Правительство Конфедерации хранило тысячи тюков хлопка на складе в Алабаме, в один год заплатив Леману Дюрру почти 26 000 долларов за хранение.

Хлопок был лишь одним из аспектов обширных деловых отношений Майера с правительством Юга, которое также заключало контракты с Lehman Brothers. Леманы поставляли Конфедеративным Штатам Америки сотни фунтов риса и кофе, тысячи шерстяных зимних шапок и десятки тысяч ярдов ткани — от фланели до оснабурга, грубого материала, используемого для пошива курток, — для использования в униформе. В общей сложности контракты братьев с Конфедерацией, а также контракты с казначеями отдельных южных штатов составили более 200 000 долларов.

Хотя Леманы всегда держались за общий меркантильный бизнес, основанный Генри, создание компании Lehman Durr ускорило их переход к производству хлопка. Примерно в то время, когда Майер и Джон Дюрр объединили свои усилия, Эмануэль прекратил сотрудничество с Мозесом Ферстом. Теперь отец двух маленьких сыновей — Милтона, родившегося в 1860 году, и Филипа, который появился на свет в следующем году, — Эмануэль и его молодая семья провели большую часть военных лет за границей. Он ездил домой в Баварию и посещал Англию. В условиях, когда связь и торговля между Нью-Йорком и Монтгомери были практически прерваны, Лондон и Ливерпуль, где у братьев были родственные связи, становились все более важными для выживания Lehman Brothers.

Занимаясь хлопковым бизнесом в Европе, Эмануэль также пытался продать облигации Конфедерации. В то время как он объезжал Лондон, заходя в банковские офисы, чтобы продать южные банкноты, его коллега, нью-йоркский торговец, которого он хорошо знал, продавал британским инвесторам ценные бумаги Союза. Для Джозефа Селигмана, как и для его коллеги из Конфедерации, военные годы оказались на удивление прибыльными.

* * *

20 апреля 1861 года нью-йоркская площадь Юнион-сквер представляла собой море красных, белых и синих цветов. Флаг Соединенных Штатов развевался на крышах домов и свисал с подоконников окон, заполненных зрителями. Мужчины прикалывали национальные цвета к своим шляпам и лацканам, а женщины прикрепляли к чепцам ленты с узелками. В тот день на площади и прилегающих улицах собралось более ста тысяч человек.

Прошла почти неделя после захвата форта Самтер войсками Конфедерации, и группа видных ньюйоркцев, включая Джозефа Селигмана, организовала массовый митинг в поддержку Союза. На мероприятии присутствовал майор Роберт Андерсон, чья защита гарнизона Союза в условиях значительного превосходства в численности превратила его в национальную знаменитость. Он привез с собой изрешеченный пулями флаг, который развевался на форте во время битвы; теперь он развевается над бронзовой статуей Джорджа Вашингтона в центре парка. Джон Дикс, бывший сенатор США, недавно принявший командование ополчением штата Нью-Йорк, председательствовал на мероприятии. Он осудил «эти посягательства на все, что нам дорого» и обратил внимание толпы на флаг, заявив, что «его изорванное состояние свидетельствует об отчаянной обороне», предпринятой Андерсоном и солдатами под его командованием.

«Время действовать, — сказал он, — пришло».

Пять дней спустя Джозеф был настолько опьянен просоюзническим пылом, что когда его жена родила их третьего сына, он назвал мальчика Эдвином Робертом Андерсоном в честь военного героя. (Джозеф имел привычку называть своих сыновей в честь знаменитых людей, этой практике в меньшей степени следовали его братья. Помимо Эдвина, среди девяти детей Джозефа были Джордж Вашингтон, Исаак Ньютон и Альфред Линкольн).

Война поставила перед Селигманами новые задачи и открыла новые возможности. Она нарушила бизнес и подкосила рынки иностранной валюты и золота, но быстрая военная мобилизация также предоставила братьям нового крупного клиента — федеральное правительство. Когда началась война, армия США насчитывала около шестнадцати тысяч кадровых солдат (некоторые из них присоединились к армии Конфедерации). Прислушавшись к призыву Линкольна о наборе добровольцев, сотни тысяч человек влились в ее ряды в последующие месяцы. Обеспечение раздувающейся армии вызвало свою собственную разновидность золотой лихорадки, так как правительство Севера спешно и иногда бессистемно раздавало контракты на обмундирование, продовольствие, оружие и другие предметы снабжения.

У Джозефа были хорошие связи в деловых кругах и кругах Республиканской партии. Но именно Исаак, младший из братьев, обеспечил Селигманам жизненно важное участие в начале войны. Независимо мыслящий и порой остроумный, он поначалу противился вступлению в семейный бизнес. В девятнадцать лет он открыл собственную вышивальную мастерскую на Сидар-стрит в финансовом районе Нью-Йорка. Однако постепенно братья привлекли его к участию в закупочных поездках в Европу и посредничеству при поставках золота в Лондон; к 1860 году он официально присоединился к семейному партнерству. Хотя он был самым младшим из партнеров, его острый ум в бизнесе соперничал с умом старшего брата. Отражая свою доверенную роль в семье, Айзек вел общую финансовую книгу клана.

В начале войны у Айзека был хорошо поставленный друг, работавший в Вашингтоне. Генри Гиттерман не был политиком или высокопоставленным чиновником. Он был армейским сатлером, отвечавшим за экипировку солдат, отправлявшихся на войну. Непритязательная работа Гиттермана неожиданно привела его в самый центр контрактной бонанзы. Пока военное министерство заключало многомиллионные контракты, Джозеф устроил Айзека в помощники к осажденному сатлеру — разумеется, взаимовыгодное соглашение. В первый год войны Селигманы заключили контракты на поставку военной формы и аксессуаров на сумму 1,44 миллиона долларов. Айзек, который объяснял свой успех в бизнесе «большой популярностью Джозефа в Вашингтоне», максимально использовал свое время в столице, однажды встретившись с Авраамом Линкольном в Белом доме во время вечернего приема в пятницу. Главным впечатлением от этого события стало не рукопожатие с президентом, а его удивление по поводу непринужденной одежды других гостей. «Мужчины появляются в рукавах рубашек!» — изумился он. «Что бы подумали о таком на придворном приеме в Лондоне?»

Братья быстро обнаружили, что работа по контракту в военное время, хотя и была прибыльной, но несла в себе множество головных болей. Помимо того, что часть обмундирования они производили сами на купленной Уильямом швейной фабрике, для выполнения заказов они привлекали субподрядчиков из других фирм. В некоторых случаях армейский квартирмейстер забраковывал партии одежды из-за некачественной работы или дефектов, и Селигманы, в отличие от менее щепетильных подрядчиков, заменяли поврежденные вещи за свой счет.

Кроме того, ведение бизнеса с федеральным правительством было сопряжено с существенным риском, поэтому требовалась определенная уверенность в том, что Север одержит победу в войне. В условиях истощения золотого запаса Казначейство США финансировало военные действия за счет огромных долговых обязательств (более 2,5 миллиардов долларов к 1865 году), выпуская высокопроцентные облигации, которые демонстрировали отчаяние правительства европейским инвесторам, изначально благосклонно относившимся к шансам Конфедерации (и, соответственно, ее долгу) в этом конфликте. Федеральное правительство испытывало такую нехватку денег, что в некоторых случаях Джозеф принимал оплату в казначейских облигациях, которые, в свою очередь, закладывал в нью-йоркских банках для покрытия платежей субподрядчикам братьев и других тратт на их счетах.

Выбивание денег из правительства, даже в виде облигаций, могло быть нелегким делом, о чем свидетельствует паническое письмо, которое Джозеф отправил высокопоставленному чиновнику казначейства в конце января 1862 года. «Только что полученная вами записка, — писал он, — в которой вы сообщаете мне, что ассигнования на обмундирование армии исчерпаны, является для меня поразительным и тревожным сообщением, поскольку Соединенные Штаты задолжали моей фирме миллион долларов». Если правительство не выполнит свои обязательства, предупреждал возмущенный торговец, это приведет к тяжелым последствиям не только для Селигманов, но и для цепочки нанятых ими подрядчиков. «Я не вижу другого выхода, кроме как приостановить строительство нашего дома, что повлечет за собой обрушение 20 других домов и выбросит 400 рабочих без работы. Мой дорогой сэр, ради Бога, посмотрите, нельзя ли договориться с секретарем, чтобы избежать этой ужасной катастрофы. Для меня это действительно вопрос жизни и смерти».

В начале следующего месяца Джозеф отправился в Вашингтон с рекомендательным письмом к министру финансов Салмону П. Чейзу. Уединенный и лишенный чувства юмора человек, Чейз бросил вызов Линкольну в борьбе за президентскую номинацию от республиканцев в 1860 году и мало что делал, чтобы скрыть свою уверенность в том, что Белый дом занял не тот человек. Его самооценка была настолько высока, что примерно во время визита Джозефа он решил украсить однодолларовую купюру (первую федеральную валюту) портретом своего угрюмого лица. В письме Джозефа от президента Национального банка обуви и кожи, в совет которого входил Джозеф, он отзывался о нем как об «одном из наших самых умных, патриотичных и ответственных граждан» и человеке, который «всегда оказывал сердечную поддержку правительству в подавлении этого нечестивого мятежа».

Во время своего визита в Вашингтон Джозеф, возможно, еще раз привел доводы в пользу быстрой оплаты, но он также сделал еще одно предложение, предложив использовать европейские деловые контакты своей семьи для продажи северных ценных бумаг на континенте. Переговоры с Чейзом едва не сорвались из-за того, что секретарь потребовал, чтобы Селигманы выступили гарантами той части облигаций, которую они собирались продать. Другими словами, им пришлось бы самим согласиться на покупку облигаций и взять на себя риск, если бы они не смогли их продать. Джозеф, настороженный предыдущими сделками с правительством, отмахнулся от мысли о том, что ему достанется куча непродаваемых облигаций. Но в конце концов он устроился субагентом Джея Кука, филадельфийского финансиста, контролирующего обширную сеть по продаже облигаций от имени федерального правительства. В этом случае Селигманы не брали на себя ответственность за андеррайтинг ценных бумаг и просто получали небольшую комиссию с каждой проданной облигации. Работа была лишь умеренно прибыльной, но, помимо патриотического удовлетворения, она давала возможность закрепиться в правительственных финансах, что в последующие десятилетия окажется чрезвычайно выгодным.

Весной или летом 1862 года Джозеф вместе с Бабеттой и детьми отплыл в Европу. Семья поселилась в Майнце, недалеко от Франкфурта, и поселилась в отеле Hôtel d'Angleterre, выходящем на Рейн. В этом средневековом городе когда-то проживало самое многочисленное еврейское население Европы, и он стал объектом самых жестоких актов насилия, которым подвергались евреи в Средние века. В 1096 году крестоносцы уничтожили в городе сотни евреев (по некоторым оценкам, более тысячи), отказавшихся перейти в другую веру. В 1349 году, когда по всей Европе прокатилась волна нападений толпы, обвинявшей евреев в том, что они вызвали эпидемию чумы, шесть тысяч евреев Майнца сгорели заживо за один день. Близость города к Франкфурту и его бирже, одной из самых активных в Европе, возможно, стала одной из причин, по которой Иосиф обосновался именно там. Майнц также был портовым городом, из которого он мог посещать другие крупные европейские финансовые центры.

Вокруг деятельности Джозефа по продаже облигаций в Европе и другого его вклада в военное дело возникла определенная мифология, поощряемая в последующие годы некоторыми членами семьи Селигман и их фирмой. Легенда разрослась до такой степени, что ему приписывали особую роль в изменении исхода самой войны. В корпоративной истории, опубликованной в 1964 году, рассказывается, как благодаря продаже военных облигаций на сумму более 200 миллионов долларов, причем некоторые из них «практически навязывались друзьям по бизнесу» на «сложном европейском рынке», Джозеф собрал столь необходимый Северу капитал. Говорили также, что Джозеф и Джесси посоветовали самому Аврааму Линкольну возвести своего старого друга семьи Улисса Гранта в командующие армией Союза — решение, изменившее ход войны.

Но реальность оказалась сложнее. Внук Джозефа Джордж Хеллман в 1951 году писал, что не обнаружил «никаких доказательств какого-либо значительного финансового вклада в национальное дело». Сохранившиеся письма Джозефа к братьям в годы Гражданской войны показывают, что Селигманы все глубже погружались в финансы и торговали американскими ценными бумагами, но они не отражают масштабных операций по продаже облигаций в интересах администрации Линкольна.

Из Европы Джозеф с тревогой и зачастую пессимистично следил за развитием войны. «Положение дел в США начинает приобретать очень мрачный аспект», — писал он в начале февраля 1863 года, через месяц после того, как Линкольн издал Прокламацию об освобождении. Он опасался за

Это падение не только правительства, но и всего закона, порядка и общества. Это очень серьезно, и здравомыслящие люди должны избавиться от привычного ощущения легкости и безопасности и подготовиться к грядущему злому дню. Наши неудачи в Ричмонде и Виксбурге с ежедневными расходами в 2 миллиона, конечно, во многом способствовали тому, что наши враги на Севере и Юге были в восторге, а прокламация Эмансипа. Прокламация Эмансипации обескуражила многих, кто надеялся на скорое возвращение Юга в Союз. Как я уже не раз говорил, богатство страны сокращается, а люди богаты только в воображении.

Позже в том же месяце, когда Конгресс принял Закон о зачислении в армию, установив первый в истории страны призыв на военную службу, Джозеф написал домой, чтобы «посоветовать Айзеку поскорее приехать в Европу, пока его не призвали». Айзек прибыл в Лондон в конце апреля 1863 года и, сойдя с корабля, обнаружил еще одно письмо от Джозефа. В нем его вспыльчивый брат предупреждал, чтобы он не «спорил о политике» и не обсуждал войну с их банкирами в городе, которые «не питают особой любви к Северу».

Как и многие состоятельные люди той эпохи, Джеймс, Джесси и Уильям избежали военной службы, воспользовавшись положением Закона о призыве, позволявшим призывнику заплатить замену за 300 долларов, чтобы тот служил вместо него. Эта политика способствовала бурному восстанию в Нью-Йорке, когда в июле проходила призывная лотерея. Разъяренные толпы, состоявшие в основном из бедных ирландских и немецких иммигрантов, вырывали брусчатку с улиц, бросали ее в окна и подожгли десятки зданий. «Этот закон о 300 долларах сделал нас никем, бродягами и изгоями общества», — писал в то время один из участников беспорядков. «Мы — бедный сброд, а богатый сброд — наш враг по этому закону. Поэтому мы дадим нашему врагу бой прямо здесь, и не будем просить четверти».

Однако именно чернокожие, а не богачи, стали главной мишенью разъяренных толп, которые обвинили их в войне и устроили ужасающую серию нападений и линчеваний, в результате которых погибло более ста чернокожих и тысячи получили ранения. (Беспорядки привели к бегству чернокожих жителей с Манхэттена).

Джозеф, узнав о потрясениях, написал домой о «душераздирающих» событиях: «Я почти склонен перепродать акции США, которые я купил, и держать свои руки подальше от нынешней выродившейся американской расы…. Большинство американцев и особенно иностранцев там настолько же непригодны, насколько недостойны наслаждаться свободой…. Я надеюсь услышать, что бунт был подавлен, а лидеры повешены.»

* * *

Как и многие братья — особенно те, кто фактически делит один и тот же банковский счет, — Селигманы часто ссорились. Чаще всего Джозеф спорил с Уильямом и Джеймсом, ближайшими к нему по возрасту. Их разногласия обычно сводились к тому, насколько рискованно братьям следует действовать, углубляясь в финансы. Джозеф, всегда выступавший за сдержанность, был рад позволить их золоту накапливаться на европейских счетах, пока не улягутся нестабильные экономические условия, предупреждая, что финансовая ситуация в Соединенных Штатах «чрезвычайно опасна».

Когда Уильям указал на то, что их друзья-бизнесмены в Нью-Йорке срывают куш, в то время как селигманцы играют в безопасности, Джозеф вспылил: «Брат Уильям хочет, чтобы я безоговорочно положился на его заявление о том, что 19 из 20 наших знакомых удвоили и утроили свой капитал за последние 15 или 18 месяцев. Ну, это либо было сделано «нашими знакомыми» путем контрабанды товаров повстанцам, либо контрабандой вообще.»

Джеймс предложил вложить деньги в ценные бумаги железной дороги, но Джозеф отверг этот план. «Что касается растущих акций R.R., то я считаю это спекуляцией, совершенно не относящейся к нашей сфере деятельности, и, поскольку никто из нас не знает достаточно о Erie, Central и т. д., чтобы держать их для инвестиций, нам не следует покупать их вообще. Пусть война однажды закончится, и мы сможем делать деньги законным способом, без азартных игр и риска».

Старший Селигман, который был для своих братьев скорее отцом, чем сверстником, постоянно предостерегал от рискованных инвестиций. Джеймс, женившийся на красивой, но бурной Розе Контент, был частым адресатом этих наставлений. Его аристократическая невеста, чьи сефардские корни в Америке тянулись еще до Революционной войны, любила гордиться своей родословной перед мужем, чей клан она надменно высмеивала как «торгашей». Ее непредсказуемый нрав соперничал по масштабам с огромными тратами, и Джеймс только и мог, что следить за расходами.

«Я очень хорошо представляю себе, как брат. Джеймс неспокоен из-за того, что ему не разрешили делать деньги на акциях, бирже или золотых операциях, как почти всем вашим соседям, но я надеюсь и верю, что он сможет сдерживать себя еще некоторое время», — писал Джозеф в начале 1863 года. Он отмечал, что братья до сих пор «избежали» «ужасной» войны без потерь. Более того, они неплохо разбогатели.

Мы добились того, о чем мечтали всю жизнь, а именно: достаточного достатка для всех наших больших семей, независимо от взлетов и падений американской валюты и ценностей, что больше, чем у большинства наших соседей. Кроме того, если у кого-то из нас есть амбиции не только быть богатым, но и оставить богатыми всех наших детей, я уверен, что, как только дела наладятся и станут не такими опасными, как мне кажется сейчас, мы сможем удовлетворить все наши амбиции, приумножив богатство.

Несмотря на отцовскую бдительность Джозефа, он иногда сам вступал в необдуманные сделки, в одном случае рискнув 50 000 долларов из семейного капитала на необеспеченный заем; Исаак проворчал, что его брат, должно быть, был «пьян или сумасшедший», когда выдал деньги без залога. Джозеф так переживал из-за неаккуратной сделки, что, когда обычные еженедельные письма от братьев не пришли, как ожидалось, он расценил их отсутствие как «акт мести» (что, возможно, так и было).

Внутриселигмановские разборки то разгорались, то затихали под давлением бизнеса: Джозеф попеременно то тепло спрашивал о здоровье своих братьев из Нью-Йорка, то поносил их за лень и неумелость.

Разногласия братьев усилились, когда их бизнес оказался на развилке дорог: Должны ли они продолжать заниматься торговлей? Или стать банкирами? Уильям сначала угрожал, что если семья откажется от импорта и полностью перейдет на инвестиционный банкинг, то он не захочет участвовать в бизнесе. Джеймс же утверждал, что финансовую отдачу банковского дела нельзя игнорировать. Джозеф был в противоречии. «Не думаю, что за всю свою жизнь я показал себя трусом, — писал он домой в апреле 1863 года, — но взгляды, которые я сейчас принимаю на перспективы нашей страны в нынешних безнадежных обстоятельствах, достаточны, чтобы сделать героя трусом».

Но Джозеф, осторожный, но не робкий, в конце концов выбрал смелый курс, успокоенный благоприятными событиями в войне. В начале июля 1863 года Союз одержал победу при Геттисберге, а войска Улисса Гранта захватили Виксбург, штат Миссисипи. В марте следующего года Линкольн назначил Гранта командующим армией Союза, и к маю генерал начал неустанную военную кампанию, которая в течение следующего года приведет войну к завершению. Джозеф вернулся в Нью-Йорк той весной, чтобы начать новый бизнес и новую главу в жизни семьи. 1 мая 1864 года он открыл фирму «Дж. и В. Селигман и К°, банкиры» в доме 59 по Биржевой площади, расположенном на соседней улице от Нью-Йоркской фондовой биржи. (W. означало Уильяма, который пришел к идее банковского дела, возможно, потому, что Джозеф согласился пока не сворачивать импорт).

Создавая свой банковский бизнес, Джозеф черпал вдохновение в самой известной в мире банковской семье Ротшильдов. В конце 1700-х годов Майер Амшель Ротшильд, основатель династии, служил придворным фактором (или «придворным евреем», как часто называли эту должность) у наследного принца Гессенского. Из-за христианских запретов на выдачу денег и ростовщичество европейские короли часто прибегали к услугам еврейских банкиров, которые в обмен на свои финансовые услуги пользовались привилегированным статусом и не подвергались тем же ограничениям, что и другие представители их веры. Но при всех своих преимуществах королевский банкир был также непрочным и даже опасным положением. Откажись от благосклонности или потеряй своего покровителя, и за этим может последовать изгнание, казнь или конфискация имущества. Майер Ротшильд сколотил не просто состояние, а целое наследие, создав сеть финансовых домов за пределами завидной досягаемости какого-либо одного монарха или дворянина. Его сыновья разбрелись по всей Европе, создав филиалы в Лондоне, Неаполе, Париже и Вене, а первоначальный дом находился во Франкфурте.

Джозеф жаждал престижа Ротшильдов. Ему доставляло особое удовольствие получать страховку через ту же фирму, которая страховала золотые грузы семьи Ротшильдов, и он хотел, чтобы имя Селигмана звучало в банковских кругах с таким же притяжением. Поэтому он подражал модели Ротшильдов. Он вернулся в Европу, где поздней осенью 1864 года основал первый зарубежный филиал семьи в Лондоне, мировом финансовом центре. Офисы Seligman Brothers, как называлась новая фирма, располагались по адресу 3 Angel Court, в нескольких минутах ходьбы от узкого мощеного переулка, где N.M. Rothschild & Sons основала свою штаб-квартиру в доме, известном как New Court. Джозеф поручил Айзеку, которому было чуть больше тридцати и которого пугали его новые обязанности, руководить операциями.

«Основной бизнес по арбитражу акций и биржевых сделок осуществлялся между Нью-Йорком и Лондоном, и, будучи один, я взвалил на свои молодые плечи огромный груз», — вспоминал Айзек. «Я помню, что был так взволнован этими ежедневными операциями, связанными с таким большим умственным напряжением при отправке и получении телеграмм каждые несколько минут, что впал в нервное состояние; настолько, что мне пришлось отказаться от вечерней прогулки домой по набережной Темзы из страха внезапно окунуться в реку и тем самым закончить свою карьеру».

Из Лондона Джозеф посетил Франкфурт, где поручил Генри открыть немецкий филиал их банковского бизнеса. Он должен был руководить этим предприятием вместе с Максом Штетгеймером, мужем их сестры Бабетты. Угрюмый и чопорный, Штетгеймер предпочитал заниматься импортом, и его пришлось втянуть в банковское дело. Если бы не чувство семейного долга — Familiengefühl — Джозеф с готовностью разорвал бы свои связи со Штетгеймером.

В конце 1864 года, пока Джозеф обустраивал семью в банковской сфере, новости из Соединенных Штатов становились все более обнадеживающими. В ноябре Линкольн победил на перевыборах, а генерал Уильям Т. Шерман и его войска начали свой знаменитый безжалостный «Марш к морю», бесчинствуя в Джорджии. Из Европы Джозеф мог видеть, что конец Гражданской войны не за горами. В Монтгомери Майера Лемана эта реальность тоже начала проясняться, хотя и с большим предчувствием.

* * *

Жизненно важный порт Мобил — спасительный путь для военных поставок и внешней торговли — перешел на сторону Союза в августе. К тому времени годы войны и кампания экономического голода, проводимая администрацией Линкольна, опустошили казну Алабамы, а солдаты массово дезертировали. Несчастливая задача возглавить штат в один из самых мрачных его часов выпала на долю одного из близких друзей Майера, Томаса Хилла Уоттса, который до войны был видным владельцем плантаций и адвокатом в Монтгомери. (Уоттс, носивший маленькие овальные очки и характерную бородку на шее, более года служил генеральным прокурором Конфедерации, прежде чем в конце 1863 года был избран губернатором Алабамы.

По мере того как перспективы Юга становились все более мрачными, росло беспокойство о судьбе пленных солдат Алабамы. В декабре 1864 года законодательное собрание штата разрешило Уоттсу потратить 500 000 долларов на обеспечение военнопленных Алабамы продовольствием, одеждой, медикаментами и другой помощью. У губернатора был выбор: заключить прямой контракт на поставку этих продуктов или отправить южные товары на север, чтобы закупить необходимое. Он выбрал последний, гораздо более рискованный вариант, решив отправить через вражеские линии не менее пятнадцатисот тюков хлопка. «Затраты штата при таком способе будут незначительными», — рассуждал он. Более того, Алабама могла даже получить прибыль от сделки из-за высокой цены на хлопок в Нью-Йорке и Ливерпуле.

Уоттс обратился к Майеру Леману, чтобы тот организовал поставку хлопка и его продажу, что потребовало от бизнесмена уладить логистику транспортировки нескольких сотен тонн хлопка Конфедерации (каждый тюк весил более четырехсот фунтов) через линии фронта.

За несколько недель до своего тридцать пятого дня рождения Майер отправился в Ричмонд в сопровождении Айзека Тиченора, пастора Первой баптистской церкви Монтгомери, которого Уоттс назначил ему в помощники. Тиченор служил капелланом в пехотном полку Конфедерации и любил рассказывать о битве при Шайлохе — о том, как, когда войска были ранены и дрожали, он сорвал с себя шляпу и размахивал ею, проходя по передовой, читая проповеди и призывая своих товарищей стоять на своем. По словам Тиченора, охваченный патриотическим рвением, он схватил винтовку и в конце концов застрелил шестерых солдат Союза. Возможно, именно благодаря своему мастерству снайпера, а не ораторскому таланту, «боевой капеллан» был выбран в качестве спутника Майера в его потенциально опасной поездке в столицу Конфедерации.

Леман и Тиченор добрались до Ричмонда вскоре после Нового 1865 года, обнаружив, что улицы города покрыты грязью, а низменные районы затоплены рекой Сент-Джеймс. Почти ежедневный шквал дождя и снега обрушивался на регион в течение нескольких недель, изводя солдат Конфедерации, расположившихся на биваке в тридцатисемимильной сети промозглых траншей, защищавших Ричмонд и близлежащий Петербург от войск Союза. Погода усугубляла мрачную атмосферу, поскольку всем, кроме самых самонадеянных, было ясно, что Юг находится на грани поражения.

В Ричмонде Майер и его спутник добились аудиенции у Джефферсона Дэвиса, вручив письмо от Уоттса президенту Конфедерации. В нем Майер представлялся как «деловой человек с устоявшимся характером и один из лучших патриотов Юга. Он иностранец, но живет здесь уже пятнадцать лет и основательно сроднился с нами.

«Ему необходимо будет пройти через линию фронта», — отметил Уоттс. «Я прошу выдать ему соответствующие паспорта и заверить их у вас как у представителя штата Алабама.»

Приезд Майера в Ричмонд привлек достаточно внимания, чтобы вызвать краткую запись в дневнике Джона Бошампа Джонса, известного до войны писателя, который теперь служил старшим клерком в военном министерстве Конфедерации:

Мистер Леман, грузный еврей лет тридцати пяти, получил сегодня паспорт по рекомендации министра финансов, чтобы организовать (в качестве агента, несомненно) отправку нескольких тысяч тюков хлопка, за которые должны быть уплачены стерлинги. Несомненно, важно сохранить правительственный хлопок от рук врага; и эта операция, похоже, указывает на то, что существует определенный страх его потерять.

Во время пребывания в Ричмонде Майер обсудил свои планы с Робертом Ульдом, чиновником Конфедерации, отвечавшим за переговоры с Севером по поводу военнопленных. Возможно, опасаясь, что Леман помешает ведущимся переговорам об обмене пленными, Ульд сказал ему, что обеспечить проезд в Соединенные Штаты практически невозможно. Но это не помешало Майеру попытаться, очевидно, при содействии Дэвиса, который позже доложил Уоттсу, что «были предприняты усилия, чтобы пропустить мистера Л. через линию фронта».

14 января Майер обратился с письмом непосредственно к Улиссу Гранту, предлагая перевезти хлопок из Мобильного залива в Нью-Йорк на борту «судна Соединенных Штатов». Он подчеркивал гуманитарный характер своей миссии, несколько угодливо взывая к рыцарскому чувству Гранта. «Мы хорошо знаем, что галантный солдат должен сочувствовать тем храбрецам, которые по воле судьбы оказались в плену, подвергаясь суровым условиям климата, к которому они не привыкли, суровость которого усугубляется лишениями, неизбежно сопутствующими их состоянию», — писал он. «Мы просим об этой услуге с уверенностью, что ваше сочувствие к несчастным храбрецам побудит вас сделать все, что в ваших силах, для содействия благородному замыслу, возложенному на нас штатом Алабама».

Прошло две недели, но ответа не последовало. Майер снова написал Гранту, на этот раз с просьбой о личной встрече. И снова он не получил ответа. Когда они вернулись в Монтгомери зимой того года, Тиченор рассказал прихожанам о своей богатой событиями, но бесплодной миссии. Он рассказал о встрече с Дэвисом, чей интеллект и патриотизм произвели на Тиченора большое впечатление, и об их безуспешных попытках связаться с Грантом. Он призвал прихожан последовать примеру осажденных жителей Ричмонда, которые, по его словам, не теряли надежды на победу. «В красноречивых выражениях, — сообщала газета Montgomery Advertiser, — Он изобразил потерю свободы, собственности и самоуважения, презренное рабство и позор, связанные с подчинением Аврааму Линкольну и его черным когортам; и заявил, что вместо того, чтобы подчиниться и испытать последующее самоуничижение и стать свидетелем деградации своей жены и детей, он последует за этими самыми дорогими объектами своей привязанности в их могилы и отдаст свою собственную жизнь. Он советовал продолжать объединенное сопротивление.

Майер продолжал пытаться организовать крупную поставку хлопка, но неясно, действовал ли он от имени своей фирмы или как доверенное лицо Алабамы. 6 февраля, через пять дней после отправки второго послания Гранту, компания Lehman Brothers направила письмо секретарю казначейства Конфедерации Джорджу Тренхольму с предложением купить пять тысяч тюков хлопка по цене двадцать центов за фунт. Эта сделка обошлась бы Леманам почти в 500 000 долларов — сумму, которую законодательное собрание Алабамы выделило на помощь своим заключенным солдатам, но стоимость хлопка в Нью-Йорке или в Европе могла составить более 1,4 миллиона долларов. Нет никаких сведений о том, была ли эта сделка осуществлена, но Тренхолм написал другому чиновнику Конфедерации, что «такая сделка была бы желательна для этого департамента».

Компания Lehman Brothers потребовала поставить хлопок тремя частями, последняя из которых должна была состояться в течение девяноста дней или где-то в начале мая. К тому времени правительство Конфедерации уже не существовало.

* * *

Колонны черного дыма поднимались в небо, собираясь в туманный полог, который заслонял позднее полуденное солнце над Монтгомери. 11 апреля 1865 года, в пять часов вечера, войска Конфедерации под командованием бригадного генерала Дэниела Адамса подожгли склад Лемана Дюрра и других торговцев хлопком. Днями ранее Адамс поклялся организовать «полную оборону города», но когда федеральные войска продвинулись вперед, он решил отступить, отдав приказ поджечь хлопковые магазины Монтгомери и конфисковать запасы спиртного, чтобы ни один из них не попал в руки врага.

Когда пламя выплеснулось из склада в Алабаме, город охватило столпотворение. Горожане метались по улицам, пытаясь спасти мебель из домов. Некоторые, воспользовавшись хаосом, грабили местные магазины. Один опьяневший солдат был замечен за поглощением виски, выброшенного в сточную канаву.

Когда на следующее утро войска Союза вошли в Монтгомери и подняли флаг США над столицей Алабамы, склад Лемана Дюрра представлял собой тлеющую шелуху. Всего отступающие солдаты Конфедерации сожгли около восьмидесяти восьми тысяч тюков хлопка. Позже Леманы оценили свои потери в 400 000 долларов. За время войны Леманы настолько укрепили свое финансовое положение, что уничтожение склада в Алабаме, который был застрахован вместе с его содержимым, оказалось непреодолимым препятствием. К концу войны братья располагали достаточным свободным капиталом, чтобы предоставить заем в размере 100 000 долларов правительству Алабамы, которое накопило миллионные долги военного времени.

«То, что проницательные братья хранили значительные капиталы, предположительно в английских и нью-йоркских банках, явствует из их послевоенной деятельности», — писал Фрэнк Манхейм в книге «Семя и дерево». По словам внучки Джона Уэсли Дюрра, братья припрятали свои активы и в менее обычных местах. Опасаясь, что оккупационные войска Севера могут разграбить город, жена Дюрра, Ребекка, сначала спрятала золото, принадлежавшее партнерам Лемана Дюрра, под складками своего бюста. Эта предосторожность была излишней. Как сообщала газета Montgomery Daily Mail, «за редким исключением войска вели себя образцово, а их марш отличался высочайшей дисциплиной».

После войны Майер и Эмануэль подали прошения о помиловании и амнистии Эндрю Джонсону, который вступил в должность президента после убийства Авраама Линкольна. Каждый из них утверждал, что не служил в армии, хотя Эмануэль признал, что вместо него воевал запасной, и не играл никакой официальной роли в правительстве Конфедерации. В своем заявлении Майер заявил, что был против войны, написав, что «в момент принятия так называемого ордонанса об отделении был против». По его словам, он «вел спокойную деловую жизнь» и «никогда не занимался поисками должностей или политической деятельностью». Во время войны, писал он, он внес свой вклад «в поддержку солдат и их семей, а также других семей, ставших бедствующими из-за бедствий войны». Майер заявил, что в начале конфликта его имущество «стоило больше», чем по его окончании, хотя и признал, что его активы «могут превышать двадцать тысяч долларов». Это было важным признанием, поскольку первоначальный указ Джонсона об амнистии исключал лиц, владеющих имуществом, превышающим эту сумму, за исключением особых обстоятельств. Эмануэль, вернувшийся в Нью-Йорк из Европы, преуменьшил размеры своего состояния, написав, что «на момент прокламации вашего превосходительства он стоил двадцать тысяч долларов». На самом деле он стоил, возможно, в десять раз больше. Братья подписали клятву верности Соединенным Штатам, и при поддержке губернатора Алабамы их прошения о помиловании были удовлетворены.

* * *

После окончания войны Леман Дюрр быстро отстроился в Монтгомери и вскоре приобрел текстильную фабрику в соседнем Праттвилле. К осени 1865 года Леманы образовали новое партнерство в Новом Орлеане вместе с радикальным шурином Майера, Бенджамином Ньюгассом. Штаб-квартира нового партнерства «Леман и Ньюгасс» располагалась на южной окраине Французского квартала. Создание плацдарма в Новом Орлеане, который уступал Нью-Йорку в качестве центра доставки хлопка, казалось естественным расширением их бурно развивающегося бизнеса. К концу 1865 года состояние трио товариществ Лемана — Новоорлеанского, Монтгомери и Нью-Йоркского — оценивалось в 500 000 долларов, причем большая часть этого капитала принадлежала Эмануэлю и Майеру.

Примерно в то же время, когда образовалась фирма Lehman & Newgass, в трех кварталах от нее, на улице Каронделт, 33, открылась фирма Seligman & Hellman. Возобновление экспорта хлопка оживило прибыльный рынок обменных векселей — финансовых инструментов, похожих на векселя, по которым покупатель хлопка или других товаров обязывался выплатить продавцу фиксированную сумму. Такие векселя, как и ценные бумаги, обращались на вторичном рынке. Зять Джесси Селигмана Макс Хеллман с фонарной челюстью возглавил новый бизнес, который, по словам Джозефа, вскоре приобрел репутацию «магазина самых выгодных южных векселей».

Когда наступила Реконструкция, Селигманы возглавили небольшую, но растущую международную банковскую империю, выйдя по другую сторону Гражданской войны с капиталом более 2 миллионов долларов. Неплохо для «торгашей».

* * *

Гражданская война породила огромные состояния, которые еще больше увеличатся в грядущий Позолоченный век, и ускорила переход нации от аграрной экономики к индустриальной. «Возникла необыкновенная аристократия: нефтяные короли, железнодорожные бароны, торговые князья, финансовые лорды», — пишет Манхейм в книге «Семя и дерево». В еще влажной глине финансового будущего страны они вырезали вотчины для нескольких поколений. Именно в Нью-Йорке, «резиденции империи», по словам Джорджа Вашингтона, собрались магнаты будущего, чтобы создать свои собственные империи.

ЧАСТЬ II. ASCENT

Глава 5. ГОРОД ИМПЕРИЙ

Восемнадцатилетний Якоб Генрих Шифф прибыл в Нью-Йорк 6 августа 1865 года, но не на попутках, как предыдущее поколение немецко-еврейских иммигрантов.

Он происходил из известной еврейской семьи, чьи корни во Франкфурте уходят в глубь веков. Религиозные лидеры, ученые и преуспевающие купцы населяли семейное древо Шиффов. Один из его предков был главным раввином Великобритании. Другой был раввином-вундеркиндом, чьи талмудические труды остаются влиятельными. В XVIII веке члены клана Шиффов занимали один из лучших домов в еврейском квартале Франкфурта, по крайней мере, по меркам убогого Юденгассе (Еврейской аллеи). Жители этой многолюдной улицы, отгороженной от остального города, могли покидать ее только в светлое время суток, а по воскресеньям и христианским праздникам они находились в заточении.

Узкий четырехэтажный дом с близко расположенными окнами, винтовыми лестницами и внутренним двором с собственным колодцем и водяным насосом — признак богатства и статуса семьи. В доме № 148 по Юденгассе жили две семьи. На арке из песчаника над одним подъездом была высечена лодка (Schiff по-немецки). Другая арка с красным щитом (roten Schild) вела к дому Майера Ротшильда, патриарха финансовой династии, который купил одну половину двухквартирного дома в 1780-х годах и впоследствии приобрел другую сторону дома у одного из предков Якоба. (Если Шиффы и Ротшильды и жили под одной крышей, то недолго).

Обе стороны семьи Якоба были связаны с финансами. Его дед по отцовской линии был гандельсманом, или торговцем. Отец его матери был Wechselmakler, биржевым маклером. Такова же была профессия отца Иакова, Моисея, который, по некоторым данным, работал на Ротшильдов (хотя другие источники не упоминают об этом). О Моисее известно немного, кроме того, что он был относительно преуспевающим, довольно строгим и чрезвычайно набожным. «Известно, что он высоко ценил привилегию семьи, ведущей свое происхождение от первосвященника Аарона, и с гордостью пользовался этой привилегией, помогая, когда мог, в церемонии искупления первородного сына», — писал еврейский ученый и историк Готтард Дойч. В этом ортодоксальном ритуале отец «выкупает» своего ребенка, предлагая пять серебряных монет члену священнического сословия, происходящего от Аарона (старшего брата еврейского пророка Моисея), на принадлежность к которому претендовали Шиффы.

Якоб, третий из пяти детей Моисея и Клары Шифф, родился в пять утра 10 января 1847 года и появился на свет, когда в его родном Франкфурте и во всей Европе нарастала социально-политическая напряженность. Он был слишком мал, чтобы помнить раздоры 1848 года, но его старший брат Филипп, на шесть лет старше, ярко вспоминал революционную атмосферу. Филипп помнил, как ученики франкфуртской школы «Филантропин», еврейской гимназии, основанной Майером Ротшильдом, носили цвета революции (черный, красный и золотой) на своих шапках и как некоторых одноклассников «били родители» за эту подрывную демонстрацию. Он вспоминал об убийстве 18 сентября 1848 года толпой революционеров двух консервативных парламентариев и о казни Роберта Блюма, либерального политика и революционного деятеля, которого Филипп и его сверстники почитали.

Столкновение между либеральными и консервативными политическими фракциями происходило не только на улицах Европы, но и в ее синагогах. Франкфурт с его старой и динамичной еврейской общиной оказался в центре этой борьбы между традиционалистами, которые отказывались отступать от ритуалов и практик, веками определявших их веру, и реформаторами, которые считали, что их религиозная практика должна развиваться и модернизироваться в соответствии со временем. Когда во Франкфурте возобладало реформаторское движение, Моисей Шифф и группа ортодоксальных сепаратистов в 1853 году основали новую конгрегацию, Израильское религиозное объединение (Israelitische Religionsgesellschaft). Группа построила собственную синагогу и школу, которую Якоб посещал до четырнадцати лет, когда он ушел в подмастерья в торговую фирму, а затем поступил в банковский бизнес своего шурина Альфреда Гейгера.

Когда Джейкоб стал взрослым, его удушающая религиозная набожность вызывала недоумение в кругу семьи, но в детстве он терпел религиозные строгости, навязанные отцом, которые включали в себя ежедневное посещение синагоги Однажды, отчаявшись избежать урока иврита, он сбежал через окно своего дома и спустился по водосточной трубе на улицу внизу.

Отношения между Моисеем и его второродным сыном были напряженными. Его беспокоило в Якобе не отсутствие, а избыток стремления. Еще до окончания Гражданской войны в США Яков просил у него разрешения уехать в Соединенные Штаты, что не могло не тревожить Моисея, опасавшегося, что вне франкфуртской религиозной общины его сын сбросит атрибуты своей ортодоксальной веры (опасения оказались в какой-то степени обоснованными). «Мой второй сын, которому сейчас 17 лет, — Яков — представляет собой большую проблему, потому что он уже чувствует, что Франкфурт слишком мал для его амбиций», — писал Мозес родственнику из Сент-Луиса Р. Л. Штраусу, выясняя возможность отправки сына жить к нему. «Я хотел бы услышать от Вас, если я дам свое разрешение, возможно, Ваш шурин заберет его к себе, и он сможет продолжать жить жизнью ортодоксального еврея, что имеет для меня большое значение».

3 марта 1865 года Якоб Шифф получил паспорт, позволяющий ему выезжать за пределы Франкфуртского Свободного государства. А 12 июня он обратился с письмом к Штраусу: «Как мой отец уже говорил вам некоторое время назад, у меня есть сильное желание уехать в Соединенные Штаты, но прежде чем сделать такой шаг, я хотел бы найти постоянную должность в одном из крупных городов». Шифф продолжал: «Я знаю, что самая большая трудность возникнет в связи с субботой, но, возможно, вам удастся найти должность, которая позволит мне быть свободным в этот день, поскольку я принципиально склонен к благочестивому соблюдению религии.»

Если ответ приходил, Якоб не ждал его. Через несколько недель он отправился в Нью-Йорк с 500 долларами, которые дал ему Филипп, и пакетом кошерного мяса, чтобы продержаться до конца путешествия. Близкий друг и биограф Шиффа, Сайрус Адлер, предложил два разных рассказа о путешествии Якоба, но известно следующее: Суровый отец Якова не сразу согласился на его эмиграцию. В своей двухтомной биографии Шиффа, опубликованной в 1928 году, Адлер рассказал, что даже «когда карета стояла у дверей», Моисей раздумывал над тем, отправлять ли сына в Соединенные Штаты, и в конце концов дал свое благословение благодаря «совместным мольбам всей семьи». Однако в более раннем рассказе Адлер утверждает, что Якоб не дождался одобрения отца. Он писал, что Шифф выехал из Франкфурта «якобы в Англию», но на самом деле с намерением отправиться в Соединенные Штаты. Во время короткой остановки в Англии он написал несколько писем домой и передал их «другу, чтобы тот отправлял их по почте через регулярные промежутки времени, дабы избавить мать от беспокойства по поводу его переезда».

Когда корабль Якоба прибыл, его встретил товарищ по франкфуртской эмиграции Уильям Бонн. Подросток, появившийся на свет влажным нью-йоркским летом, был невысоким и стройным, с неземными голубыми глазами и темными волнистыми волосами. У него была прямая, аристократическая осанка и целеустремленность, которая стала очевидной уже через несколько мгновений после знакомства с ним. Как вспоминал один давний друг Шиффа, «он начертил для себя карту жизни и ни на волосок не отклонялся от проложенного им пути».

О прибытии Шиффа Бонну сообщил его общий друг; хотя они никогда не встречались, Бонн, также занимавшийся банковским бизнесом, решил устроить молодого иммигранта, вспомнив свою собственную одинокую высадку в Нью-Йорке. Он сопроводил Шиффа в небольшой отель, планируя оставить его у стойки регистрации. Но Шифф настоятельно попросил его подняться к нему в номер, чтобы они могли поговорить о «новой земле и старом месте». Каждый раз, когда Бонн поднимался, чтобы уйти, Шифф убеждал его остаться еще немного. Не успел он опомниться, как солнце уже взошло.

Шифф устроился клерком в недавно образованное банковское товарищество Frank & Gans, которое занималось торговлей золотом, акциями и государственными ценными бумагами. Наблюдая за энергией, стремлением и умением Шиффа привлекать клиентов, Адольф Ганс, один из партнеров фирмы, отметил, что у молодого банкира есть задатки «прирожденного миллионера».

Как и во Франкфурте, стремления Шиффа быстро переросли его окружение. К 1866 году он планировал открыть собственную брокерскую контору вместе с двумя другими уроженцами Франкфурта, Лео Леманном (не родственником Леманнов из Римпара) и Генри Баджем, друзьями Уильяма Бонна, который помог свести партнеров. 1 января 1867 года они основали компанию Budge, Schiff & Co. в подвальном помещении по адресу 55 Exchange Place, через дорогу от Нью-Йоркской фондовой биржи. Шиффу еще не было двадцати.

* * *

Шифф приехал в Соединенные Штаты в момент глубоких социальных, политических и технологических перемен. Гражданская война радикально изменила страну, а вместе с ней и зарождающуюся финансовую систему. Конфликт, потребовавший от обеих сторон масштабных усилий по рынку облигаций для населения, ускорил процесс финансиализации американской жизни, как к лучшему, так и к худшему.

Неопределенный ход войны привел к огромным колебаниям цен на ценные бумаги и товары в зависимости от развития событий на поле боя, что, в свою очередь, вызвало волну спекуляций. Впервые рядовые американцы начали ставить свои капиталы на биржи. В 1835 году, через восемнадцать лет после создания Нью-Йоркской фондовой биржи, 140 000 акций перешли из рук в руки, что составило около 7 миллионов долларов США. К 1867 году ежегодный оборот превысил 21 миллион акций, которые оценивались в 3 миллиарда долларов.

Бешеный темп рынка только ускорился благодаря ряду технологических достижений. В 1866 году успешная прокладка трансатлантического телеграфного кабеля финансистом Сайрусом Филдом и его Атлантической телеграфной компанией позволила создать в XIX веке версию высокоскоростной торговли между Нью-Йорком и Лондоном. Появление практически мгновенной телеграфной связи между США и Европой облегчило трейдерам по обе стороны Атлантики совершать арбитражные сделки, используя разницу в ценах на ценные бумаги, товары и иностранную валюту для получения прибыли путем одновременной покупки на одном рынке и продажи на другом.

27 июля 1866 года, в день ввода кабеля в эксплуатацию, Джозеф Селигман одним из первых воспользовался им, но вскоре его насторожило то, что его заказы брату Исааку в Лондоне стали задерживаться на несколько часов. Он написал Филду письмо с требованием «честной игры», подозревая, что их сообщения намеренно задерживаются — вполне обоснованное предположение, поскольку банкиры регулярно подкупали телеграфистов, чтобы получить преимущество перед конкурентами. (Стремясь к собственному информационному преимуществу, Джозеф поручил Максу Хеллману обрабатывать «телеграфистов» в Новом Орлеане.)

Через год после начала работы трансатлантического кабеля на Уолл-стрит произошла очередная технологическая революция в виде биржевого тикера Эдварда Калахана. Раньше молодые сотрудники брокерских контор, известные как бегуны, бегали между этажами биржи и близлежащими офисами, чтобы сообщить последние котировки. Теперь брокеры могли следить за происходящим из своих штаб-квартир.

Финансовые рынки практически не регулировались, что оставляло простор для ловких операторов. Инсайдерская торговля была обычным делом, и капиталисты использовали целый ряд недобросовестных методов для манипулирования ценами на акции и облигации, в некоторых случаях подтачивая сами основы экономики в стремлении обогатиться. «Набобы с Уолл-стрит постоянно создают новые предприятия», — сообщалось в одном из путеводителей по Уолл-стрит в 1870-х годах. «Они сжимают деньги, запирают золото, повышают или понижают цены на акции по своему усмотрению; их влияние ощущается в каждом финансовом сообществе».

Именно в эту безжалостную и веселую эпоху Шифф и многие иконы Уолл-стрит, которые будут формировать инвестиционно-банковскую деятельность на протяжении более чем столетия, обосновались в Нью-Йорке, который теперь является бесспорной финансовой столицей страны.

* * *

Через месяц после открытия офиса Budge, Schiff & Co. Соломон Лёб и его партнер Абрахам Кун основали по соседству «общий банковский и комиссионный бизнес» Kuhn, Loeb & Co.

Кун и Лёб, дальние родственники, выросли в соседних городках на юго-западе Германии, в земле Рейнланд-Пфальц, и были дважды родными братьями: Кун женился на сестре Лоэба Регине, а Лоэб впоследствии женился на сестре Куна Фанни.

Тучный мужчина с густыми, грозными бровями, Кун эмигрировал в 1839 году из Херксхайма-на-Берге и пошел по типичной траектории немецко-еврейского иммигранта: Он начал заниматься торговлей, а затем вместе со своими братьями Марксом и Самуэлем открыл бизнес по продаже сухих товаров в Лафайете, штат Индиана. В 1849 году, после женитьбы Куна на Регине Лёб, двадцатилетний Соломон присоединился к своему новому шурину в бизнесе.

Лоэб отправился в Америку во время последнего рывка революции, которая продолжалась в Рейнской области до лета 1849 года. Чтобы сохранить подошвы своих ботинок во время долгого путешествия, Соломон носил их пристегнутыми к спине. Даже став богатым, он трепетно относился к своей одежде. «Как ты чтишь свою одежду, так и она будет чтить тебя», — напутствовал он однажды одного из своих внуков, увидев, как тот бессистемно снимает шинель.

В 1850 году Куны и Лёбы переехали в Цинциннати, город, прозванный «Свинополисом» за свою роль столицы по производству свинины. Здесь также проживала большая немецко-еврейская община и процветала текстильная промышленность. Женитьба Соломона в 1852 году на Фанни Кун укрепила его позиции в семейной фирме, и вскоре он получил партнерство в компании Kuhn, Netter & Co., которая занималась крупным швейным бизнесом в главном деловом районе Цинциннати. (Неттер — это Джейкоб Неттер, шурин Сэмюэля Куна.) Но вскоре случилась трагедия. Фанни умерла вскоре после рождения их первого ребенка, Терезы. Прошло почти восемь лет, прежде чем Соломон снова женился. В 1862 году, когда Гражданская война усилилась, он вернулся в Германию, где женился на Бетти Галленберг, крепкой и жизнерадостной двадцативосьмилетней дочери мангеймского скрипача.

После медового месяца в Баден-Бадене Соломон отвез ее обратно в Цинциннати, где она испытала глубокий культурный шок, вызванный захудалым окружением и новыми провинциальными отношениями. Для Бетти жизнь в Цинциннати была скучной и утомительной. По словам внучки, «все говорили только о бизнесе и о том, как быстро разбогатеть».

По характеру и интересам Бетти — прогрессивная натура, открыто читавшая неоднозначные произведения французского писателя Эмиля Золя, — резко контрастировала со своим трезвомыслящим и денежным мужем, которого практически приходилось тащить в театр. «По внешнему виду, манерам и привычкам моя бабушка была непрактичной, романтичной и сентиментальной», — вспоминала внучка. «Она никогда не испытывала нужды в деньгах и не позволяла им играть важную роль в ее жизни». Она также была известна своим отменным аппетитом и неортодоксальным соблюдением еврейских праздников, таких как Йом-Кипур, когда евреи постятся в течение двадцати четырех часов. «В этот день она не подходила к обеденному столу, но ей приносили еду… чашку чая в одиннадцать, бутерброд в час и так далее, съедая, я полагаю, больше, чем в любой другой день. Но, поскольку она не садилась за стол, ей казалось, что она постится».

* * *

Как и Леманы и Селигманы, партнеры Kuhn Netter укрепили свое состояние во время Гражданской войны благодаря государственным контрактам на поставку военной формы и одеял. По словам корреспондента одного рейтингового агентства, фирма считалась одним из «самых солидных домов Цинциннати». К концу войны Соломон стал миллионером с состоянием около 600 000 долларов. Теперь Лоэб и Абрахам Кун решили, что настало время снова переехать, на этот раз в более космополитичную среду Нью-Йорка.

Отвращение Бетти к Цинциннати повлияло на решение Соломона переехать, как и болезненное состояние их первенца, Морриса, к которому в Нью-Йорке присоединились еще три брата и сестра: Гута, Джеймс и Нина. Лоэб также решил оставить торговлю одеждой, несмотря на то, что этот бизнес обеспечивал комфортную жизнь его семьи в простом меблированном доме на Восточной 38-й улице, 37. Он станет банкиром — профессия, с которой он познакомился в Цинциннати. «Особой задачей отца во время Гражданской войны и даже до его переезда в Нью-Йорк была организация финансовых потребностей его фирмы в нью-йоркских банках», — вспоминал Джеймс Лёб о переходе отца в банковскую сферу.

Вскоре ему стало ясно, что огромные прибыли, получаемые торговлей одеждой в рамках контрактов с правительством, привлекут множество новичков в отрасль бизнеса, которая до этого времени находилась в руках относительно небольшого числа людей. Он увидел, что «сливки с бизнеса сняты», и решил, со своей стороны, отказаться от него и основать банковскую фирму. Его партнеры не разделяли его взглядов и еще медленнее присоединялись к новому начинанию.

Но они все же присоединились, по крайней мере, на первых порах. В партнерстве с Сэмюэлем Куном и Джейкобом Неттером, которые остались в Цинциннати, Абрахам Кун и Соломон Лёб открыли офис на Нассау-стрит, 31, и молодая фирма быстро завязала отношения с более известными нью-йоркскими домами, в том числе с Леманами и Селигманами. Банковское дело подходило Лёбу больше, чем бизнес по продаже одежды. Голубоглазый коммерсант, носивший кустистые усы и бараньи стрижки, обрамлявшие его лысину, был дальтоником.

После открытия офиса Kuhn, Loeb & Co. один из нью-йоркских банкиров, с которым Лоэб вел дела, зашел поздравить его и сказал, что знает, что фирма будет успешной.

«С чего вы взяли, что мне это удастся?» подозрительно ответил Лоэб.

«Потому что, — сказал банкир, — я никогда не знал такого молодого человека, как вы, который умел бы говорить «нет» так быстро, как вы».

Это замечание запомнилось Лоебу. Когда спустя десятилетия его сын Джеймс вступил в партнерство, Соломон посоветовал ему: «Научись говорить «нет». Потом ты сможешь передумать и сказать «да», не нарушая своего слова. Но как только ты сказал «Да», ты уже готов».

* * *

Осторожность была определяющей чертой еще одного новичка, прибывшего в Нью-Йорк после Гражданской войны, который в 1869 году открыл свои офисы — такие, какими они были — за углом от Kuhn Loeb. В заваленном углем подвале дома 42 по Пайн-стрит сорокавосьмилетний Маркус Голдман заложил краеугольный камень инвестиционного банка, настолько масштабного и вездесущего, что сегодня нет необходимости называть только фамилию его основателя. Однако финансовый голиаф Goldman Sachs был известен под менее величественным названием Putzel & Goldman.

Маркус, как и Соломон Лёб и Майер Леман, прибыл из Германии во время массовой иммиграции, вызванной революциями 1848 и 1849 годов. Как и Леманы, он был сыном торговца скотом, эмигрировавшего из небольшого баварского городка Траппштадт, где он был учителем. Приехав в 1848 году в возрасте двадцати семи лет, Маркус вложил свои сбережения в лошадь и повозку и начал торговать, в основном в Нью-Джерси. Иногда он доезжал до Филадельфии, где и познакомился с молодой женщиной, восемнадцатилетней немецко-еврейской иммигранткой по фамилии Голдман. В те времена, когда браки между кузенами и более дальними родственниками были обычным делом среди немецких евреев, было почти необычно, что Маркус и Берта Голдман не смогли обнаружить между собой общего предка. Не имея возможности приобрести букет, Маркус подарил Берте пучок редиски.

Берта, чья семья происходила из Дармштадта, была дочерью слесаря и ювелира; до того как выйти замуж за Маркуса в 1851 году, она зарабатывала на жизнь, занимаясь рукоделием и вышиванием. Она была независимой, матриархальной натурой. «С ней советовались за кулисами по многим семейным проблемам, — вспоминал ее внук Уолтер Сакс в своих неопубликованных мемуарах, — и к ее мнению всегда прислушивались с осторожностью и вниманием. Она была очень честолюбива в отношении своих детей и всю жизнь подчеркивала важность хорошего дома и основательного образования. Часто именно ей приходилось разрешать семейные споры». Сакс вспоминал о своем деде: «Он всегда был человеком с достоинством, с аристократическими манерами, хотя грузный и коротконогий, типичный для всего клана Голдманов.»

Пара поселилась в Филадельфии, и Маркус открыл небольшую портновскую мастерскую. Со временем он расширил свой бизнес до оптовой фирмы по продаже одежды на Маркет-стрит, объединившись с другими местными торговцами в компанию Goldman, McComas & Co. (Примечательно, что по крайней мере некоторые, а возможно, и все его партнеры не были евреями). Как и для Кунов, Лёбов, Леманов и Селигманов, годы Гражданской войны были для Маркуса прибыльными. Отметив, что его дед «был освобожден от военной службы», Уолтер Сакс написал в своих мемуарах, что Маркус «процветал… продавая одежду для армии северян».

К концу 1860-х годов Маркус был в достатке. После окончания войны он дважды брал свою семью в Европу, чтобы навестить родственников, и во время второй поездки они встретили друзей, владевших нью-йоркским особняком на 33-й улице рядом с Пятой авеню, который они пытались арендовать. Маркус, которого жена подталкивала к расширению социальных и деловых горизонтов семьи за счет переезда на Манхэттен, сразу же арендовал квартиру. По словам Сакса, поселившись в Нью-Йорке, его бабушка и дедушка быстро подружились с Лёбами, а также с другими преуспевающими немецко-еврейскими кланами. «Наша дружба с Кун Лёбами восходит к первому году», — вспоминает он. «Дружба между семьями очень давняя».

Когда Голдманы покинули Филадельфию, Маркус оставил 40 000 долларов в виде капитала, вложенного в бизнес по продаже одежды, где он оставался особым партнером. Он вложил 50 000 долларов в новое партнерство с Майером Путцелем, давним вексельным брокером, который путешествовал по мощеным улицам финансового района, предоставляя краткосрочные кредиты малому бизнесу. Компания «Путцель и Голдман» занималась тем, что позже стало известно как коммерческая бумага. Допустим, торговец сухими товарами продал товар на 1000 долларов, но еще не получил оплату. Он мог бы взять кредит под эту продажу, чтобы иметь средства для немедленного пополнения запасов. Торговец подписывает вексель на 1000 долларов у вексельного брокера, который, если годовая процентная ставка составляет 10 процентов, а долг должен быть погашен через девяносто дней, отдает 975 долларов. Таких кредиторов в народе называли «бритвами векселей», потому что они вычитали определенный процент из номинальной стоимости векселей.

Одетый в униформу банкира — черное пальто и высокую шелковую шляпу, — Голдман проводил утро, посещая ювелиров на Мейден-лейн и кожевников на Бикман-стрит, выдавая небольшие кредиты и собирая долговые расписки, которые он засовывал во внутреннюю ленту шляпы. Совершив обход торговцев, Голдман заходил в различные банки — Химический на Чемберс-стрит, Импортерс энд Трейдерс на Уоррен, возможно, Национальный парк-банк на Джон, чтобы продать накопленные векселя. Там повторилась версия предыдущего процесса. В этом случае Голдман передал векселя банку, который купил их со скидкой от номинальной стоимости. В результате Маркус получал небольшую прибыль (разницу между тем, что он заплатил за банкноты, и тем, что предложил банк), а его капитал пополнялся для операций на следующий день. Это был объемный бизнес: за первый год работы на Уолл-стрит Голдман, по некоторым данным, купил и продал векселей на 5 миллионов долларов, на которых он, скорее всего, заработал 1 процент или меньше.

Вероятно, Голдман сотрудничал с более опытным Путцелем, чтобы освоиться в новом бизнесе, но их союз продлился недолго. В конце 1870 года, менее чем через год, они распались, и Маркус открыл новый офис в доме 30 по Пайн-стрит. Его коллеги-банкиры с Уолл-стрит не могли предположить, что этот консервативно настроенный брокер зарабатывает много денег. То, что он станет родоначальником самой могущественной финансовой фирмы в современной истории, не поддавалось воображению. Его считали крайне осмотрительным в своих сделках, и он сторонился спекулятивного безумия, царившего вокруг него. «Не склонен к большому риску», — говорится в одной из бухгалтерских записей R.G. Dun & Co. Другая запись гласила: «Слишком робок, чтобы делать много автобусов».

* * *

В нескольких кварталах от него, рядом с Ганновер-сквер, эпицентром торговли сырьевыми товарами, Эмануэль и Майер Леман, воссоединившиеся после долгих лет разлуки, открыли новые офисы и снова работали плечом к плечу.

В 1868 году Майер продал свой особняк в Монтгомери, оставил Леман-Дюрр на попечение своих деловых партнеров и вместе с семьей переехал на север. По словам Герберта Лемана, некоторые из бывших рабов семьи сопровождали их в Нью-Йорк. «Я знаю, что они привезли в Нью-Йорк по крайней мере двух негров, которые были рабами, когда переехали… и они оставались с нами долгое время», — вспоминал он. «Думаю, один из них привел нескольких моих братьев и сестер».

Майер построил для своей семьи большой дом на Ист-62-стрит, 5, в районе, который в то время оставался настолько малозастроенным, что с крыльца открывался почти беспрепятственный вид на собор Святого Патрика, который тогда еще строился, примерно в полумиле от дома. Дом высотой в пять этажей и глубиной в сто футов имел длинную гостиную на первом этаже, запрещенную для детей, обставленную поздневикторианской мебелью из золотого атласа. Дети Леманов собирались в библиотеке на втором этаже, с окном-бабочкой и тяжелой мебелью из орехового дерева, обитой зеленой и черной парчой.

Хотя Нью-Йорк был финансовым центром предприятия Леманов — местом, где проводились операции с хлопковыми векселями и торговались фьючерсные контракты, — они по-прежнему занимались преимущественно южным бизнесом. Вместе они держали контрольные пакеты акций в размере около 60 % в компании Lehman Durr и в новоорлеанской фирме, которая была переименована в Lehman, Stern & Co. Они также служили финансовыми агентами штата Алабама, перед которыми стояла нелегкая задача разместить облигации этого обремененного долгами штата на Севере.

Братья все больше и больше расширяли сферу своей деятельности, включая нефть, кофе и сахар. Они активно торговали золотом, установив пожизненную связь (и сделав бизнес на 200 000 долларов) с компанией Kuhn Loeb в первый год ее основания. Но хлопок оставался в центре их деятельности.

Распад Конфедерации потряс торговлю хлопком. Рабство больше не приводило в движение огромные плантации Юга, но пришедшая ему на смену трудовая система также была крайне эксплуататорской. Плантационная система уступила место арендному хозяйству и издольщине, когда землевладелец сдавал участки в аренду эмансипированным неграм и бедным сельским белым, обеспечивая их всем необходимым, включая еду, жилье, семена и оборудование; взамен землевладелец требовал долю от урожая фермера, чтобы покрыть эти (часто завышенные) расходы. К концу сбора урожая издольщик практически ничего не получал за свой труд; более того, во многих случаях он оказывался в долгу перед своим землевладельцем, когда продажа хлопка, табака или пшеницы не покрывала расходов за год. Это было рабство под другим названием.

«С общим крахом великих плантаций в результате поражения довоенная система производства и сбыта распалась», — писал Фрэнк Манхейм в книге «Семя и дерево», своей неопубликованной корпоративной истории. Но новый способ ведения бизнеса не только не уменьшил перспективы братьев, но и «открыл широкие возможности». Братья продолжали заниматься посредничеством в торговле хлопком, но в годы после Гражданской войны они стали играть более непосредственную роль в этом бизнесе, управляя через Лемана Дюрра шестнадцатью южными плантациями.

«Часть мы сдавали в аренду, а частью управляли сами», — свидетельствовал бывший сотрудник Lehman Durr Фредерик Вулф перед комитетом Конгресса, расследовавшим небольшой политический скандал. Как правило, — объяснял он, — землевладелец или человек, который обрабатывает землю, расплачивается с неграми провизией, и в конце года почти в каждом случае они оказываются в минусе. Очень редко они получают хоть какие-то деньги».

Гражданская война также изменила финансовую динамику хлопкового бизнеса. Рынок фьючерсов вырос во время конфликта, когда производители текстиля стремились снизить риски, связанные с неопределенностью поставок хлопка, заключая контракты на будущие поставки сырья, необходимого для производства униформы и другой одежды. К 1868 году Леманы и другие торговцы хлопком попытались формализовать специальный рынок в Нью-Йорке. Их первая попытка — организация, известная как Нью-Йоркский совет хлопковых брокеров, — так и не увенчалась успехом. Но два года спустя, в понедельник в начале сентября 1870 года, торги начались с ударом молотка в длинном, узком и тускло освещенном помещении на Перл-стрит, 142, где располагалась недавно созданная Нью-Йоркская хлопковая биржа, напротив офисов Lehman Brothers.

Майер Леман, которому сейчас сорок лет, был избран в первый совет директоров биржи, и он был возвышенной фигурой на торговой площадке. В некоторых случаях само его присутствие и огромные ресурсы, которыми он распоряжался, казалось, успокаивали рынок. Как писала газета New York Herald после одного из дней торгов: «Рынок вел себя так, словно хотел упасть, но Майер Леман был рядом. Он удержал его».

Майер был известен среди своих коллег-трейдеров тем, что покупал и продавал контракты, не делая ни единой пометки; когда в конце дня приходило время сверять контракты, он мог вспомнить каждую сделку по памяти. Он также был известен своей щедростью, особенно когда коллеги-трейдеры выходили из себя. «Когда на бирже случались неудачи, он всегда был готов посочувствовать несчастным, если они были честны, и был снисходительным кредитором», — вспоминал один из членов биржи. Другой вспоминал о Майере и его брате: «Любому, кто имел несчастье оказаться у них в долгу, достаточно было прийти к ним, сделать прямое заявление, и он получал не только справедливое и честное, но и очень либеральное отношение». Это честное отношение и нежелание использовать человека в своих интересах всегда было, как мне кажется, отличительной чертой обоих братьев».

Леманы, так похожие друг на друга, что их трудно было различить на расстоянии, так часто появлялись вместе, что друзья называли их «сиамскими близнецами». Герман Баар, управляющий Еврейским приютом для сирот, сторонниками которого были оба брата, прозвал Эмануэля и Майера «братьями Чирибл», отсылая к добросердечным близнецам Чарльзу и Неду Чирибл, которые наняли главного героя «Николаса Никльби» Чарльза Диккенса.

Как и расположенные рядом золотая и фондовая биржи, хлопковая биржа была ареной как законных сделок, так и безудержного азарта. И хлопковые фьючерсы были так же уязвимы для манипуляций, как и любая другая ценная бумага. Представителям компании R.G. Dun & Co., которые оценивали их кредитоспособность, Леманы утверждали, что они «ничем не рискуют», торгуют исключительно от имени своих клиентов и никогда не спекулируют за свой счет. Но близкие наблюдатели за их деятельностью сомневались, особенно после того, как Lehman Brothers представляла интересы группы инвесторов, которые повышали цены на хлопок, искусственно сдерживая его предложение. Леманы «действовали в качестве агента кольца и выдали авансы на большое количество хлопка, которое должно было удерживаться на этом рынке», — сообщал Р.Г. Дан. «Было принято считать, что они были заинтересованы в этом». В последующем кредитном отчете говорилось: «Некоторые считают их… слишком спекулятивными».

Тем не менее финансовые ставки Леманов, похоже, оправдывались. Их друзья из Kuhn Loeb сообщили кредитному агентству, что состояние Леманов легко превысило миллион долларов, а их кредит «не вызывает сомнений». Если это правда, то это означало, что с конца войны они увеличили свое состояние более чем в два раза.

* * *

Молодое партнерство Budge, Schiff & Co. также привлекало внимание на улице, хотя и не всегда в благоприятном ключе.

Резко контрастируя с будущим имиджем Шиффа как взыскательного и консервативного банкира, его первое инвестиционное партнерство глубоко погрузилось в спекулятивную вакханалию, охватившую Уолл-стрит. Оно делало крупные ставки на рост и падение курса золота и занималось посредничеством в сделках с рискованными железнодорожными ценными бумагами.

Несмотря на молодость партнеров, фирма Шиффа быстро стала значимым игроком на Уолл-стрит благодаря своим прочным европейским банковским связям. Отец Генри Баджа, Мориц, как и Мозес Шифф, был франкфуртским брокером, и «Бадж, Шифф и Ко» получила преимущество в бизнесе, выступая в качестве финансового агента его фирмы в США, помогая размещать американские железнодорожные ценные бумаги и государственные облигации среди европейских инвесторов, особенно в Германии. По словам Генри Баджа, новая фирма также вела значительный бизнес с «Дабни, Морган и Ко», где тридцатилетний Джон Пирпонт Морган приобретал репутацию талантливого, хотя и меркантильного финансиста.

Компания Budge, Schiff & Co. процветала, претендуя на сумму до 400 000 долларов, но первые годы ее существования были омрачены неудачами, которые, казалось, свидетельствовали о неопытности ее руководителей. В одном неловком эпизоде фирма Шиффа невольно продала клиенту поддельные казначейские облигации, а затем была вынуждена вступить в длительную судебную тяжбу с источником фальшивых ценных бумаг, которым также оказался бывший работодатель Шиффа, компания Frank & Gans. А в мае 1869 года Шифф и его партнеры понесли большие убытки, спекулируя золотом, когда тридцатичетырехлетний торговый банковский дом Schepeler & Co., накопивший огромную короткую позицию, которую не смог покрыть, внезапно рухнул.

Но эти промахи были относительно незначительными по сравнению с его участием в финансовых противоречиях, которые бросят тень на Шиффа и его партнеров в стране и за рубежом.

Глава 6. ПАНИКА!

Скандал был связан с железной дорогой. В те дни это часто случалось.

Промышленная революция вызвала железнодорожный бум в Соединенных Штатах, как и в Европе, а расширение страны на запад способствовало взрывному росту отрасли. К 1869 году, когда Лиланд Стэнфорд из компании Central Pacific вогнал церемониальный «золотой колышек» в последнюю железнодорожную стяжку, соединив трансконтинентальную железную дорогу, десятки тысяч миль путей протянулись по всей стране, с наибольшей концентрацией на севере и верхнем Среднем Западе. Задуманная в условиях капиталистического хаоса, железнодорожная система была франкенштейновским видением десятков промышленников, конкурировавших за территорию и транспорт. Борясь за контроль над ценными участками, конкурирующие магнаты строили параллельные дороги, иногда прокладывая пути в нескольких ярдах от линии конкурента, а споры между железнодорожными магнатами иногда выходили за пределы залов суда и перерастали в вооруженные столкновения.

Железные дороги, подпитываемые постоянным притоком капитала с Уолл-стрит и из Европы, были эквивалентом стартапов конца 1990-х и начала 2000-х годов, когда инвесторы осыпали деньгами новые предприятия независимо от их достоинств и осуществимости. Некоторые линии, так и не построенные, существовали исключительно за счет сертификатов акций, проданных жадным инвесторам. Чтобы привлечь деньги на строительство или просто набить карманы недобросовестных директоров железных дорог, эти компании выпускали на рынок различные ценные бумаги с долговыми обязательствами. Зачастую эти — стартапы нагромождали долг на долг, пока не рушились под тяжестью своих обязательств. Линия попадала под управление и продавалась новым владельцам, которые выпускали новые долговые обязательства, чтобы покрыть старые. Спекулятивный воздушный шар снова надувался, чтобы лопнуть через несколько лет. Железные дороги постоянно выводились из состояния банкротства и реорганизовывались. Не было ничего необычного в том, что один и тот же цикл повторялся несколько раз на одном и том же забытом богом участке пути. Банкиры, брокеры и инсайдеры компаний часто оказывались единственными, кто получал прибыль от этих реорганизаций.

18 марта 1869 года Мориц Бадж, отец партнера Шиффа, заключил сделку с Генри Буди, казначеем недавно созданной компании Rockford, Rock Island & St. Louis Railroad, о продаже ее облигаций на сумму 7,5 млн долларов в США и Европе. Шифф и его партнеры занимались американской частью бизнеса, а Генри Будж и Лео Леманн заняли места в совете директоров компании и в ее финансовом комитете. Чтобы разжечь аппетит публики к ценным бумагам дороги, Буди применил обычную тактику в теневой сфере продвижения железных дорог: он подкупил трех репортеров, чтобы они рассказали об облигациях Рокфорда в своих газетах и поручились за безопасность ценных бумаг компании.

Вместе Мориц Будж и компания Budge, Schiff & Co. получили более 1 миллиона долларов в виде комиссионных и сборов от Рокфорда, что стало известно несколько лет спустя, когда компания объявила дефолт по процентным платежам, и ее якобы надежные ценные бумаги резко упали. В то время как железная дорога шла к банкротству, Буди был арестован за хищение сотен тысяч долларов из компании. Впоследствии он указал пальцем на компанию Budge, Schiff & Co.

Обвинив фирму в мошенничестве, он заявил, что Шифф и его партнеры обманули «Рокфорд» в контракте на поставку восемнадцати тысяч тонн рельсов и выставили «Рокфорду» счет за сделку с золотом, которую он так и не осуществил. «Я никогда не верил, что было куплено или продано какое-либо золото», — заявил Буди.

Комментируя падение Rockford, компания R.G. Dun & Co. милосердно отметила, что Budge, Schiff & Co. были «обмануты характером предприятия и связанными с ним сторонами». Однако это объяснение не слишком удовлетворило инвесторов, державших ничего не стоящие акции Rockford, в то время как Шифф и его партнеры сумели получить огромную прибыль.

В 1873 году, когда всплыли доказательства финансовых преступлений Генри Буди, а дела «Рокфорда» пошли на спад, компания Budge, Schiff & Co. была расформирована. Генри Бадж объяснил гибель фирмы болезнью отца и его последующей смертью в мае 1872 года, из-за которой Генри вернулся во Франкфурт. Бадж также ссылался на твердолобость и диктаторский характер Шиффа. Даже в свои двадцать с небольшим лет самоуверенный молодой банкир настаивал на контроле и не терпел инакомыслия.

Но рокфордское фиаско нанесло ощутимый ущерб репутации молодой фирмы, а также личному имиджу Шиффа в деловом мире. О Шиффе компания R.G. Dun & Co. отзывалась так:

В целом о нем отзываются хорошо, но среди некоторых иностранных банкиров бытует мнение, что его старая фирма не слишком тщательно отбирала ценные бумаги RR, которые они размещали во Франкфурте и на других рынках, и поэтому они не очень хорошо отзываются о деловом характере Шиффа, в то время как другие отзываются о нем вполне положительно и обвиняют Баджа в несчастье инвесторов, потерявших свои деньги на плохом классе облигаций RR, которые B. S. & Co. побудила их приобрести.

Похоже, что эти разногласия послужили для Шиффа важным уроком. Он больше никогда не будет играть со своей репутацией, которую ревностно оберегал. Он избегал публичности, стараясь, чтобы его имя не попадало в газеты даже в связи с крупными филантропическими пожертвованиями, и, когда это было выгодно ему, поддерживал связь с журналистами, чтобы они могли освещать его деятельность. Он старался избегать скандалов, но в кругах больших денег и огромной власти, в которых он вращался в последние годы, они все равно находили его.

Шифф планировал пустить корни в Соединенных Штатах. Вскоре после приезда он обратился к правительству Франкфурта с просьбой освободить его от прусского гражданства. А в 1870 году он официально стал гражданином США. Но после того как компания Budge, Schiff & Co. распалась, он тоже вернулся в Германию.

* * *

Эпизод в Рокфорде стал символом эпохи безудержного, разбойничьего и грабительского капитализма. Финансовый ландшафт после Гражданской войны, подпитываемый спекулятивным ажиотажем, был наполнен небезопасными железнодорожными предприятиями и нечистоплотными операторами вроде Генри Боуди, а также теми, кто замышлял еще более грандиозные финансовые махинации. Одна из самых впечатляющих попыток заключалась в том, чтобы обмануть самого президента Соединенных Штатов Америки.

Одна газета назвала Буди «западным Джимом Фиском, но это не совсем справедливо по отношению к Фиску, чьи махинации в партнерстве с печально известным Джеем Гулдом причисляли его к другому классу мошенников с Уолл-стрит. Вместе с погонщиком скота, ставшим мошенником с Уолл-стрит, по имени Дэниел Дрю, они контролировали железную дорогу Эри, нагло манипулируя курсом ее акций и используя линию как свой личный денежный станок.

Селигманы были тесно связаны с Дрю, Фиском и Гулдом, служа одним из их брокеров в Нью-Йорке и Лондоне. Во время Гражданской войны Джозеф предостерегал своего брата Джеймса от участия в железных дорогах — по его словам, это была отрасль, в которой они ничего не смыслили, — но с тех пор он проникся к этому бизнесу. Он все еще не совсем понимал, что такое железная дорога, но знал, что это прибыльное дело, по крайней мере для некоторых. Работая с Дрю и другими, Джозеф, казалось, был готов не обращать внимания на то, что братья обычно настаивают на том, чтобы они избегали связывать свое доброе имя с любыми начинаниями, которые могут его опорочить, поскольку он прекрасно знал, с кем они имеют дело. В свое время братья даже гарантировали залог в 20 000 долларов за Гулда после того, как его финансовые махинации привели его в тюрьму. А Гулд и Фиск, словно пара мультяшных злодеев, однажды избежали ареста за обман железнодорожного магната Корнелиуса Вандербильта, сбежав из Нью-Йорка в спасательной шлюпке.

«Вопреки опыту большинства людей, контактировавших с Дрю, Гулдом и Фиском, Селигманы делали деньги», — пишет журналист и бывший сотрудник J. & W. Seligman & Co. Линтон Уэллс в «Доме Селигмана», семисотстраничной истории, которая была написана по заказу фирмы, но так и не была опубликована. «Они не питали иллюзий на этот счет, и когда к их услугам прибегали брокеры, чтобы купить или продать «Эри» или другие ценные бумаги, они выполняли заказы быстро и по обычным ставкам комиссионных. Но кроме того, они проницательно заключали несколько сделок за свой счет». Говоря более прямо: Селигманы наживались на финансовых махинациях своих клиентов.

В 1869 году, примерно в то время, когда Генри Буди подкупал журналистов и похитил четверть миллиона долларов из Рокфорда, Фиск и Гулд затеяли самый дерзкий план в своей карьере. Они тайно скупали все имеющиеся запасы золота, повышали цену на товар, а затем заставляли коротких продавцов заключать сделки на их условиях, когда инвесторы не могли покрыть свои позиции — иными словами, загоняли их в «угол».

Биржа золота, расположенная в пещерном зале с большим фонтаном в центре, была ареной таких диких спекуляций, что действия на Нью-Йоркской фондовой бирже по соседству казались относительно спокойными. «Представьте себе крысиную яму в полном разгаре, двадцать или тридцать человек, расположившихся вокруг крысиной трагедии, каждый с клыком под мышкой, все орут и воют одновременно, и вы получите такое же хорошее сравнение, какое только можно найти во внешнем мире, с тем видом золотого зала, который поражает зрителя при первом входе», — писал главный редактор газеты Chicago Tribune Хорас Уайт о своем визите на золотую биржу в 1866 году.

Волатильный рынок золота — цены на нем могли меняться на 20 и более процентов в течение одного дня — был пережитком войны. В 1862 году, впервые в истории США, федеральное правительство начало печатать собственную валюту, известную как гринбеки, чтобы покрыть растущие долги. Конгресс установил доллар в качестве денежной единицы страны в конце 1700-х годов, привязав его стоимость к определенному количеству золота или серебра. До этого эмиссия денег была возложена на банки, чьи векселя можно было обменять на золотые и серебряные монеты (так называемые специи). Но в условиях стремительного роста расходов в военное время и истощения золотого запаса Казначейство США печатало наличные деньги, обеспеченные не драгоценными металлами, а кредитом федерального правительства — верой в то, что правительство сможет покрыть свои обязательства.

В условиях, когда доллар не был привязан к золоту, их стоимость дико расходилась, поднимаясь и падая в зависимости от последних новостей с поля боя. Слухи о поражении Союза могли привести к резкому росту цены на золото по отношению к доллару из-за опасений за будущее американского правительства. Во время войны цена на золото превышала 200 долларов, то есть сто долларов стоили двести гринбеков. Именно от такого вида азартных игр, считавшихся неприличными и непатриотичными, поскольку они означали ставки против Союза, Джозеф Селигман предостерегал своих братьев в письмах из Европы во время войны. Спекулянты золотом приводили в ярость Авраама Линкольна, который однажды заметил: «Со своей стороны, я желаю, чтобы каждому из них отстрелили его дьявольскую голову».

Золотой угол был невероятно смелым, но технически возможным. Предложение слитков было ограничено: на нью-йоркском рынке в каждый момент времени находилось от 15 до 20 миллионов долларов. Но на пути Фиска и Гулда стояло одно препятствие: Министерство финансов, а именно его политика регулярной продажи золота для погашения государственного долга. Но что, если им удастся убедить недавно вступившего в должность президента Улисса Гранта, что в национальных интересах правительства временно приостановить продажу золота?

Гулд подкупил шурина Гранта Абеля Корбина, который организовал для Гулда несколько аудиенций с президентом, на которых финансист выступал с популистской риторикой. Он утверждал, что прекращение продажи золота государством, что приведет к росту его цены за счет сокращения предложения, будет выгодно американским фермерам и экспортерам. Почему? Поскольку европейские страны были привязаны к золотому стандарту, американские торговцы могли обходить зарубежных конкурентов, выставляя меньшие цены на свою продукцию за границей и получая большие деньги, когда обменивали золото на гринбеки у себя дома. (Подумайте об этом так: Если премия за золото составляла 130, то партия табака, которая в Ливерпуле стоила 10 000 долларов в золоте, в долларах стоила бы 13 000 долларов в гринбеках. Если цена на золото поднималась до 150, то тот же груз стоил 15 000 долларов). Гулд также заплатил генералу Дэниелу Баттерфилду, недавно назначенному помощником секретаря казначейства в нью-йоркском Подказначействе, чтобы тот снабжал его информацией о планах агентства.

Летом 1869 года Гулд обратился к Джозефу Селигману и другим брокерам, начав скупать золото. Баттерфилд также был клиентом Селигмана. Помимо того, что Джозеф был личным брокером Баттерфилда, он был одним из банкиров, на которых помощник министра финансов полагался при продаже золота от имени федерального правительства.

Джозеф был постоянным посетителем нью-йоркского Подказначейства. Во время своих визитов Баттерфилд информировал банкира о мыслях Министерства финансов — ценная информация, — хотя Селигман уже лучше других понимал финансовую политику администрации Гранта: по просьбе Гранта он работал над ее разработкой вместе с министром финансов Джорджем Бутвеллом. По словам Селигмана, Грант даже предложил ему работу у Бутвелла, но Джозеф отказался, сославшись на обязательства перед своей фирмой. «Он был нужен банку, а его братья умоляли его оставить политику и государственные должности в покое», — вспоминал его сын Исаак Ньютон.

В начале сентября 1869 года Грант сообщил Корбину, что написал Бутвеллу письмо, в котором высказал предположение, что продажа золота в этом месяце (которая приведет к снижению цены) может навредить фермерам в разгар сезона сбора урожая. В ответ министр финансов отложил запланированную продажу золота. Корбин поспешил передать эту информацию Гулду. Это был их момент; Гулд и его кольцо яростно скупали золото.

Даже для хаотичного рынка золота покупки Гулда и его заговорщиков вызвали необычный скачок цен. Грант, которого в очередной раз использовал в своих интересах близкий член семьи, в конце концов раскусил эту схему. Но он уже поставил свою администрацию в компрометирующее положение. Он позволил себе встречаться с Фиском и Гулдом, придавая им видимость легитимности, и принимал от них льготы, включая бесплатный проезд для своей семьи на борту частных железнодорожных вагонов Erie.

По словам Линтона Уэллса, Грант встретился с Джозефом Селигманом в середине сентября, зная о тесной связи банкира с Гулдом. Селигман и его братья были главными сторонниками президентской кампании Гранта, а Джозеф был вознагражден почетным местом на инаугурации нового президента: он стоял за Грантом, когда тот принимал присягу, а затем присутствовал на инаугурационном балу.

Президент резко спросил Селигмана о его роли в покупке золота от имени Гулда; банкир признался, что его фирма купила большую сумму для Гулда, а также приобрела золото для собственного счета. Возможно, из-за своей давней дружбы с Селигманами обычно немногословный президент сказал Джозефу «достаточно, чтобы предупредить его, что было бы разумно разорвать отношения с Гулдом, по крайней мере временно, и продавать золото, а не покупать его», — вспоминает Уэллс. Грант впоследствии уполномочил Бутвелла продать золото на 4 миллиона долларов из казначейства, поскольку его цена превысила 160.

Утром в пятницу, 24 сентября 1869 года, в день, когда администрация Гранта разрушила угол Гулда, цена на золото на мгновение взлетела до 164. Репортеры с Уолл-стрит, привыкшие к определенному уровню ежедневного бедлама, были ошеломлены хаотичной сценой. «Крики и вопли сотен активных операторов казались здесь излияниями маньяков, — сообщала газета The New York Times, — и на короткое время бледность охватила лица, а дрожь — лица этой массы, которая была взвинчена до предела человеческой выносливости».

Вскоре новость о готовящемся решении Министерства финансов прокатилась по бирже. В своем кабинете, расположенном по диагонали через дорогу от золотого зала, оборудованного собственным индикатором золота, Джозеф наблюдал за падением цен. «За десять, пятнадцать или двадцать минут они упали с [1]60 до [1]35», — вспоминал он позже. К пяти часам вечера цена золота рухнула до 133. Однако ущерб был нанесен. Дикие колебания на рынке привели к краху множество брокерских контор, а паника перекинулась на фондовую биржу, где акции упали на 20 процентов. Обвал «черной пятницы» на несколько месяцев отразился на экономике. Больше всего пострадали фермеры, у которых резко упали цены на сырье.

Когда через несколько месяцев после золотой паники Конгресс начал расследование ее причин, Селигман был вызван в качестве свидетеля. За несколько дней до паники он продал золото на сумму 700 000 долларов от имени генерала Баттерфилда, который тихо ушел в отставку через несколько дней после «черной пятницы». Селигман также продал золото на сотни тысяч долларов, хранившееся на собственных счетах его фирмы.

В конце января 1870 года сорокадевятилетний банкир с зачесанными назад серебряными волосами и аккуратно подстриженной бородой занял свое место в Комитете по банковским и валютным операциям Палаты представителей, председателем которого был республиканец из Огайо (и будущий президент) Джеймс Гарфилд. После нескольких предварительных вопросов Гарфилд перешел сразу к делу: «Для кого вы вели дела в течение этой недели?»

«Мы продавали в основном для себя», — ответил Селигман. «На неделе я также продал несколько золотых для другого джентльмена». Не было смысла скромничать. Баттерфилд, в конце концов, должен был занять свое место на скамье подсудимых на следующий день. «Полагаю, я могу сразу сказать, о чем вы говорите», — продолжил он. «На той неделе я продал золото для генерала Баттерфилда».

Селигман показал, что три или четыре раза посещал Баттерфилда в Подказначействе в течение недели, предшествовавшей «черной пятнице», но он отрицал, что ему было известно о планах Казначейства по продаже золота.

Отвечая на вопрос о причинах кризиса, Джозеф обвинил в нем «комбинацию азартных игроков». Удивительно, но его не спросили о связях с главарями, и он не упомянул об этом.

* * *

Даже когда золотая паника переросла в крупный политический скандал для администрации Гранта, Селигману удалось избежать более пристального внимания к своей роли в «черной пятнице» и выйти из нее с незапятнанной репутацией. Помимо разоблачения негодяев в окружении Гранта, кризис продемонстрировал хрупкость финансовой системы страны и влияние спекуляций на экономику в целом. Он стал предупреждением о грядущих более серьезных потрясениях.

Воспоминания о «черной пятнице» были еще свежи, когда паника вновь охватила Уолл-стрит.

Вскоре после полудня в четверг, 18 сентября 1873 года, председательствующий на Нью-Йоркской фондовой бирже опустил молоток и сделал шокирующее объявление: «Фирма «Джей Кук и Ко» приостановила свою деятельность!». Толкающаяся масса брокеров выбежала с биржи, чтобы разнести немыслимую новость по своим офисам. «Черная пятница — ничто по сравнению с этим», — воскликнул в тот день один потрясенный трейдер.

Компания Jay Cooke & Co., работавшая двенадцать лет, укрепила свою репутацию как самого уважаемого инвестиционного банка страны во время Гражданской войны, когда ее основатель курировал продажу сотен миллионов долларов государственных облигаций от имени администрации Линкольна — финансовых средств, жизненно необходимых для военных действий. После войны компания погрузилась в сферу железнодорожного финансирования и стала эксклюзивным финансовым агентом Северной Тихоокеанской железной дороги.

Основанная в 1864 году, компания Northern Pacific была амбициозным предприятием. Конгресс выделил компании почти 40 миллионов акров федеральных земель для строительства линии, протянувшейся от Миннесоты до Орегона, но проект не набирал обороты, пока Джей Кук, мечтавший превратить Дулут в следующий Чикаго, не взял финансирование в свои руки. Как и в случае с другими железнодорожными предприятиями, успех Northern Pacific зависел от стоимости прилегающих земель, которые использовались в качестве залога для обеспечения облигаций, финансировавших строительство. Земля продавалась спекулянтам и поселенцам, которые, как правило, платили завышенные цены за надутое видение американской идиллии. Многие железнодорожные компании также были, по сути, компаниями по продаже недвижимости — они даже выдавали ипотечные кредиты. Население маршрута железнодорожной линии было не только ключом к ее финансированию, но и к ее будущей жизнеспособности, обеспечивая определенный уровень перевозок.

Цены на недвижимость вдоль существующих и предполагаемых железнодорожных линий резко возросли, а промоутеры железных дорог часто делали обманчивые и гиперболические заявления, чтобы стимулировать спрос. Крупнейшие железнодорожные компании открывали представительства в Европе, чтобы заманить потенциальных иммигрантов на свои земли, продавая им причудливые видения широких просторов и пограничных аванпостов, которые должны были стать следующими великими американскими мегаполисами.

С тем же рвением, с которым он стимулировал продажи военных облигаций, Кук и его компания активно рекламировали Northern Pacific и расхваливали земли, через которые она проходила, как идеальные для ведения сельского хозяйства, с «умеренным, бодрящим и мягким климатом, похожим на климат Вирджинии». Первоначальные продажи облигаций железной дороги были высокими, но затем спрос ослаб, особенно за рубежом, где лондонский филиал компании Джея Кука, Jay Cooke, McCulloch & Co, не имел большого успеха в размещении ценных бумаг.

Тут в дело вступила молодая и вскоре прекратившая существование фирма Якоба Шиффа. В 1870 году Мориц Бадж и компания Budge, Schiff & Co. заключили контракт с Jay Cooke & Co. на размещение облигаций Northern Pacific в Европе, но позже в том же году началась война между Францией и Германией. Война 1870 года взбудоражила европейские финансовые рынки, и Бадж занервничал. «С момента объявления войны Генри Бадж больше похож на ребенка, чем на мужчину, и, несмотря на их утверждения об обратном, я боюсь, что они могут оказаться в затруднительном положении с деньгами», — сообщил ему один из помощников Джея Кука. Другой коллега, обвиняя Баджесов в провале операции по продаже облигаций Northern Pacific в Европе, удивлялся, что «банкиры удивляются, что Джей Кук и компания доверили заем таким людям — дом, говорят, достаточно честный, чтобы не попасть в руки полиции». Более чем через год Джей Кук разорвал свой напряженный союз с Баджами, но при этом потерял драгоценное время.

Иностранные инвесторы, слишком часто обжигавшиеся на чрезмерно раздутых американских железных дорогах, стали относиться к ним скептически, и рынок новых облигаций иссякал. Общественное доверие к железным дорогам еще больше пошатнулось после скандала с Crédit Mobilier, который газета New York Sun разоблачила незадолго до президентских выборов 1872 года. Директора компании Union Pacific, получившей огромные земельные гранты и другие финансовые стимулы для строительства линии от реки Миссури до Сан-Франциско, организовали тщательно продуманное мошенничество. Они переименовали существующую компанию в честь уважаемой французской банковской фирмы (Crédit Mobilier), а затем выбрали эту якобы независимую компанию в качестве строительного подрядчика Union Pacific; Crédit Mobilier of America, как называлась фирма, затем выставила железной дороге завышенные счета за работу, обогатив своих акционеров.

Чтобы обеспечить благоприятное отношение к себе в Вашингтоне, руководители компании давали политикам миллионные взятки в виде наличных денег и акций Crédit Mobilier со скидкой. Среди причастных: Шуйлер Колфакс, вице-президент Улисса Гранта, и конгрессмен Джеймс Гарфилд, который за пару лет до этого возглавил расследование «Черной пятницы».

Конгресс начал специальное расследование, и слушания стали скандальным фоном, когда Кук пытался представить трансконтинентальное предприятие, подобное тому, которое было прозвано «Королем мошенничества». Тем временем европейские финансовые рынки все больше шатались. Как и Соединенные Штаты, Европа переживала всплеск экономической экспансии в сфере железных дорог и недвижимости. Банки без устали раздавали кредиты. Спекуляции разрастались. И вот в мае 1873 года пузырь лопнул. Венский фондовый рынок рухнул, вызвав сотрясения во всех крупных финансовых центрах Европы. Кредиты ужесточились. Кредиты были востребованы. Поначалу европейский кризис не затронул экономику США. Но за кулисами компании Jay Cooke & Co. дела шли все отчаяннее. Расходы на строительство росли, а процентные платежи по ценным бумагам Northern Pacific приближались. В конце концов, у Кука закончилась дорога, и его фирма была вынуждена обнародовать свое глубоко уязвленное состояние. Полицейские выставили часовых у офисов в Филадельфии, а на закрытых дверях появилось объявление: «С сожалением вынуждены сообщить, что в связи с неожиданными требованиями к нам наша фирма вынуждена приостановить выплаты». В течение дня более двадцати других инвестиционных домов канули в Лету, поскольку кредиты замерзли, а банки защищались, припрятывая наличность. Чтобы сдержать последствия, Нью-Йоркская фондовая биржа закрылась на десять дней.

После краха 18 сентября президент Грант и его новый министр финансов Уильям Ричардсон поспешили в Нью-Йорк, прибыв туда в выходные и сняв номера в отеле «Пятая авеню», где часто собирались представители Уолл-стрит. В воскресенье, 21 сентября, измученные брокеры и банкиры забились в каждую щель отеля, возбужденно обмениваясь слухами о том, примет ли администрация Гранта меры по стабилизации рынка, и умоляя портье добиться аудиенции с президентом. В какой-то момент появился Джей Гулд, хотя после «черной пятницы» не было ни малейшего шанса, что президент согласится с ним встретиться.

Весь день и до самого вечера Грант и Ричардсон общались с ведущими финансистами города, включая Корнелиуса Вандербильта, Генри Клеуса, чья солидная банковская фирма находилась на грани краха, а также Джозефа и Джесси Селигманов.

Селигманы оставались верны своему старому другу на протяжении всего его бурного первого срока. Они поддержали Гранта даже тогда, когда группа республиканцев-диссидентов, возмущенных коррупцией в его администрации, откололась от своей партии и выдвинула кандидатуру издателя газет Хораса Грили, чтобы бросить ему вызов. Незадолго до выборов 1872 года Джозеф в своей убедительной речи в Купер-Юнион сплотил немецкие голоса Нью-Йорка в поддержку Гранта. Он осудил «личные нападки и язвительные замечания» в адрес президента, но при этом признал недостатки администрации Гранта. «То, что Грант совершал ошибки, мы не отрицаем, но то, что Грант старается честно и добросовестно выполнять свой долг перед страной, должен признать каждый, кто хорошо его знает, а я хорошо знаю его уже несколько лет».

Селигманы помогали Гранту и другими способами. Когда в 1871 году их фирма финансировала строительство ветки Миссурийской Тихоокеанской железной дороги, протянувшейся от городка Кирквуд под Сент-Луисом до Каронделе на реке Миссисипи, Джозеф оговорил, что маршрут пройдет через миссурийскую ферму, принадлежащую президенту, что повысило стоимость земли.

Теперь, в салоне второго этажа отеля на Пятой авеню, Селигманы и их состоятельные коллеги умоляли Гранта предпринять смелые действия, чтобы остановить кровопускание. Они предпочитали, чтобы Министерство финансов разместило федеральные средства в одном из нью-йоркских банков, чтобы разморозить кредитную систему. Но Грант опасался втягивать правительство в разборки на Уолл-стрит — и, несомненно, был очень чувствителен к тому, что его считали причастным к карману Уолл-стрит. «Мы хотели большего, но президент не согласился разместить валюту в Нэтл Бэнк, поскольку это явно незаконно», — писал Джозеф своему брату Айзеку в Лондон, проведя «почти весь день воскресенья с президентом».

В то время как вокруг них рушились некогда известные банковские дома, Селигманы столкнулись с очередным кризисом: Уильям угрожал покинуть их фирму и забрать свою долю активов, которые сейчас составляли около 6,6 миллиона долларов. Напряжение нарастало уже давно. В 1868 году братья открыли парижский филиал Seligman Frères & Cie, и Уильям был отправлен управлять им — точнее, участвовать в управлении. Джозеф, считая своего брата немного ленивым и расточительным, также отправил в Париж Теодора Хеллмана. Хеллман, шурин Джесси, до этого момента умело управлял новоорлеанским филиалом семьи. Уильям ненавидел такое управление, но он наслаждался парижской жизнью, потакая своим эпикурейским вкусам и становясь одним из основных участников светской жизни; его жена устраивала вечеринки, которые казались чрезмерными даже по экстравагантным стандартам Позолоченного века. Уильям все чаще вступал в конфликт с Джозефом по поводу инвестиционных решений. Возможно, его беспокоили крупные железнодорожные активы товарищества, в которые Джозеф вложил около трети семейного капитала. Видя воочию шаткие финансовые условия в Европе летом 1873 года, Уильям, возможно, также убедил его ухватить свою долю состояния Селигманов, пока оно еще существовало.

Но его просьба прозвучала в тот самый момент, когда семейной фирме нужно было собрать все свои ресурсы, чтобы пережить панику. «Преступно со стороны Ума беспокоить нас сейчас, — негодовал Джозеф, — когда весь наш интеллект и энергия требуются в условиях кризиса небывалых размеров, угрожать, когда он должен быть удовлетворен тем, что мы полностью излечились от новых инвестиций и напрягаем все нервы, чтобы выбраться из старых, что с Божьей помощью мы и сделаем».

В Лондоне Айзек, для которого даже обычное давление бизнеса приводило к мыслям о самоубийстве, встретил панику и возможный выход брата из партнерства с более чем обычным уровнем возбудимости с кислым языком. Когда он узнал, что в разгар кризиса Джеймс, которому было трудно отказывать людям, одолжил почти 200 000 долларов одному железнодорожному промоутеру, Айзек вышел из себя. «Я не могу понять, какое безумие овладело твоим разумом», — написал он брату. Теперь он понимал, почему Уильям хотел выйти из их партнерства. «Теперь у него есть веские причины, учитывая твое необычайное и непростительное безрассудство.

«Сердце кровью обливается, когда видишь, как растрачивается великолепное состояние», — продолжал он, предсказывая, что заем «закончится нашим разорением». Настроение Айзека менялось с каждой телеграммой и письмом из Нью-Йорка. Через два дня, получив немного положительных новостей, он беззаботно заявил, что Селигманы «столь же платежеспособны, как Ротшильды», и утверждал, что никогда не «нервничал» по поводу их финансового состояния.

Ссорящиеся братья Селигман боролись с паникой — в буквальном смысле слова. По телеграфу и почте через Атлантику туда и обратно летели пламенные послания. «Пока я предлагаю этому эгоистичному брату. Вм. выполнить свою угрозу и покинуть концерн 1 января, мое самоуважение побудит меня направить такое же приглашение тебе, брат Айзек, если ты будешь продолжать досаждать нам и беспокоить нас за ошибку в суждениях», — писал Джозеф Айзеку в конце октября. Он продолжал,

От брата Ума. Я не ожидаю никакого внимания, но от вас, брат Айк, я ожидал менее эгоистичного и подлого поведения. Теперь у меня не будет времени писать брату Уму. Пожалуйста, сообщите ему, что он ошибается, когда ожидает, что мы выкупим его и отдадим ему наши обязательства за его долю. Мы не будем делать ничего подобного, но хотим, чтобы он приехал сюда в январе и взял свою ⅛ долю активов, состоящую из железнодорожных облигаций и акций, акций горнодобывающей промышленности, имущества, плохих и хороших долгов, и лично занялся их сбором, и, даю слово, он окажется в лучшем состоянии здоровья, чем если будет есть тяжелые обеды, пить тяжелые вина, писать нам тяжелые письма и ничего больше не делать.

И все же, несмотря на все междоусобицы в компании Селигмана, их работа была на удивление крепкой. В отличие от других нью-йоркских фирм, они не были перенапряжены. И хотя у них был значительный капитал, связанный с железными дорогами, они сохраняли здоровый запас наличности. «Пока что мы — единственный «флэш-хаус» в Нью-Йорке», — отметил Джозеф через неделю после начала паники. В следующем месяце он написал Айзеку: «Я не думаю, что мы потеряли хоть один доллар…. Мы не заняли ни одного доллара в банке в Нью-Йорке…. У нас были большие остатки в банке каждую ночь во время паники, чтобы быть сильными, и мы… никого не обидели, аннулировав текущие кредиты. Мы… выйдем из этого с Божьей помощью лучше и сильнее».

В то время как другие фирмы боролись за выживание, солидное финансовое положение Селигманов открывало перед ними новые возможности. Джозеф заинтересовался правительственным бизнесом, которым занимались Генри Клеус и Джей Кук, чьи лондонские филиалы служили официальными финансовыми агентами Государственного департамента и Военно-морского флота США соответственно. Этот бизнес был привлекателен тем, что оба ведомства держали крупные балансы и платили комиссионные с миллионных сумм, которые распределялись ежегодно. Кроме того, он был полезен и по другой причине: он свидетельствовал другим клиентам, что фирма пользуется доверием правительства США.

Через несколько дней после приостановки деятельности компании Jay Cooke & Co., за которой в начале следующей недели последовал крах фирмы Генри Клеуса, Джозеф агрессивно продолжил свой бизнес, обратившись с этим вопросом непосредственно к президенту Гранту. «Мы с уважением предлагаем правительству свои услуги по покупке любых тратт наших различных департаментов в Лондоне, которые из-за поздних приостановок могут не получить быстрого акцепта», — написал он Гранту 25 сентября. В отдельном письме Гранту он предложил лондонскому филиалу «вмешаться ради чести нашего правительства» в операции Государственного департамента или военно-морского флота.

Конкуренты Джозефа, тем временем, так же активно работали против него, распространяя грязные слухи о том, что Селигманы ускорили падение Джея Кука, внезапно потребовав от пострадавшей фирмы неоплаченный платеж. Тем не менее, к 1874 году Джозеф завоевал флотский бизнес.

В том же году Селигманы поднялись на еще большую высоту в финансовом рейтинге, когда в партнерстве с N.M. Rothschild & Sons, лондонским отделением международного банковского гиганта семьи Ротшильдов, выпустили облигации правительства США. Но сделка прошла не совсем так, как планировал Джозеф.

Селигманы изначально организовали свой собственный синдикат из американских и европейских банкиров для участия в тендере на покупку облигаций, но Министерство финансов выразило желание, чтобы они сотрудничали с Ротшильдами. Селигманы, несмотря на свои недавние успехи и значительное политическое влияние Джозефа, все еще не были на одном уровне с Ротшильдами, которые ясно дали это понять, когда диктовали свои условия: Селигманы получат всего 28 процентов акций в выпуске, не будут иметь права голоса при управлении им, а имя их фирмы не будет фигурировать в рекламе, продвигающей продажу облигаций. Престиж от сотрудничества с Ротшильдами стоил того, чтобы терпеть определенные неудобства. Но что толку, если Селигманы не получат счета и, соответственно, права на хвастовство? Джозеф бился над этим вопросом до тех пор, пока Ротшильды наконец не согласились включить Селигманов в рекламу — разумеется, под их собственной фирмой и гораздо более мелким шрифтом.

«Теперь, когда лед растоплен, я хочу, чтобы ты развивал эту связь», — наставлял Джозеф Исаака, который стал частым гостем в Нью-Корте, лондонской штаб-квартире Н.М. Ротшильда. Исаак вспоминал, как однажды пришел в субботу к барону Лайонелу Натану де Ротшильду, сыну основателя фирмы, в его дом, где тот соблюдал шаббат. Сидя за столом, заваленным документами, пожилой банкир воспользовался случаем, чтобы напомнить Исааку о своем превосходстве не только в финансовых, но и в духовных вопросах: «Я лучший еврей, чем ты. Ты ходишь на дела по субботам. А я нет. Моя контора закрыта».

Айзек, всегда готовый к ответу, ответил: «Думаю, по субботам в этой маленькой комнатке вы делаете больше дел, чем я за всю неделю в своем офисе!» (В конечном итоге Айзек не был достаточно дипломатичен, чтобы развивать связи с Ротшильдом. В конце 1870-х годов, когда Seligman Brothers вместе с Н.М. Ротшильдом работали над очередным выпуском американских облигаций, у Айзека произошел напряженный обмен мнениями с преемником барона Ротшильда, его старшим сыном Натаном. По словам сына Айзека, сэра Чарльза Селигмана, Айзек покинул их встречу и с того дня «больше не имел никаких личных контактов с N.M. Rothschild & Sons».

Несмотря на то что в течение нескольких месяцев после паники дела у селигманок пошли на поправку, кризис принес экономические разрушения на долгие годы. Экономика США и некоторых европейских стран погрузилась в затяжную депрессию. Безработица росла, фабрики закрывались, тысячи предприятий разорялись. В период спада финансовые магнаты скупали акции железных дорог и больные предприятия за копейки, создавая огромные монополии, которые стали отличительной чертой Позолоченного века.

Паника 1873 года считается одним из первых международных финансовых кризисов, и в некоторых отношениях, от шатких ипотечных бумаг, лежащих в основе железнодорожного бума, до кредитного кризиса, усугубившего ситуацию, она имела сходство с финансовым крахом 2007–8 годов, который привел к исчезновению Lehman Brothers и поставил под угрозу Goldman Sachs и другие давно существующие фирмы. В 1873 году кризис отделил пшеницу от плевел на Уолл-стрит, и Леманы и Маркус Голдман оказались в числе финансистов, которые вышли из кризиса невредимыми и процветали в постпанковские годы. Голдман продолжал свой осторожный бизнес по выдаче кредитов торговцам в центре города, недооцениваемый конкурентами, пока он спокойно закладывал кирпич за кирпичом своей финансовой империи. Что касается Леманов, то в октябре 1873 года, через месяц после паники, они похвастались компании R.G. Dun & Co., что «никогда не были так легки в денежных делах, как сейчас, настолько, что у них нет никаких долгов». Конечно, это заявление могло быть просто болтовней больной фирмы, стремящейся защитить свой кредитный рейтинг. Поэтому агентство проверило утверждения Леманов у их конкурентов. Все оказалось верно: «Мы считаем их заявление подтвержденным».

В Kuhn Loeb инстинкт Соломона Лоэба, который умел говорить «нет», также приносил свои плоды. Как и Леманы, партнеры фирмы утверждали, что у них нет денег. К началу 1874 года они утверждали, что оценка компании Р.Г. Даном — менее миллиона долларов — слишком низка. Один только Лоэб, настаивали они, обладал более чем миллионом наличными. На самом деле фирма стремилась к расширению и привлечению новых партнеров. Один из них, молодой предприимчивый банкир из Франкфурта, выглядел особенно многообещающе.

Глава 7. МАЛЕНЬКИЙ ГИГАНТ

После распада Budge, Schiff & Co. тщательно спланированная жизнь Якоба Шиффа неожиданно вернулась в Германию, которая за время его отсутствия претерпела радикальные изменения. В 1862 году премьер-министр Пруссии Отто фон Бисмарк поклялся решить «великие вопросы времени» «железом и кровью». В результате череды войн с соседними странами, кульминацией которых стало поражение Пруссии от Франции в войне 1870 года, Бисмарк разжег немецкий национализм и в начале 1871 года организовал объединение автономных королевств, герцогств и княжеств Германии в единое национальное государство под властью кайзера Вильгельма I, бывшего ранее королем Пруссии.

Сначала Шифф переехал в Гамбург, оживленный портовый город на севере Германии, где Мориц Варбург из давно существующего банковского дома M.M. Warburg предложил ему должность. (Впоследствии Варбург станет родным братом Шиффа). Но Шифф недолго пробыл на новом месте. В конце августа 1873 года умер его отец, и он поспешил домой во Франкфурт, чтобы позаботиться о матери.

Абрахам Кун поселился во Франкфурте несколькими годами ранее, вернувшись в Германию из Нью-Йорка после смерти жены. Он остался партнером Kuhn Loeb, но отошел от повседневного управления бизнесом. Теперь банковские операции в основном контролировал Соломон Лёб. Кун, вероятно, уже был знаком с Шиффом из банковских кругов Уолл-стрит, и во Франкфурте он предложил Якобу должность в нью-йоркском офисе Kuhn Loeb. На этот раз беспокойный молодой финансист еще больше колебался, стоит ли покидать дом, но его овдовевшая мать все-таки настояла на том, чтобы он уехал. «Ты создан для Америки», — сказала она ему.

Кун допускал мысль, что Kuhn Loeb может основать европейский филиал, а Шифф однажды возглавит его, но после возвращения Шиффа в Нью-Йорк эта перспектива быстро сошла на нет. «Возможности здесь огромны», — писал он матери. «Но грядущее расширение Соединенных Штатов, железных дорог и всего прочего, настолько велико, что я сам не думаю, что в ближайшем будущем появится зарубежный филиал, потому что нам и здесь есть чем заняться».

В соглашении от 29 ноября 1874 года Шифф вступил в партнерство с Кун Лоэбом, вступив в силу с первого числа нового года. (В то время к фирме также присоединились родственник Куна по имени Майкл Гернсхайм и двоюродный брат Лоэба Абрахам Вольф). Шифф внес в фирму капитал в размере 50 000 долларов и получил 20 процентов прибыли, уступая лишь Лоэбу, который получал чуть более 33 процентов. Абрахам Кун получал 18 процентов.

Шифф стал незаменим, и не только в управлении бизнесом. Лоэбы часто устраивали воскресные приемы в своем доме на 37-й улице, и Шифф был постоянным гостем на этих ужинах, где стол практически прогибался под тяжестью накрытого стола. Джеймс Лоэб, младший из двух сыновей Соломона, вспоминал, что его семья жила в «типичном, непритязательном доме из коричневого камня высотой двадцать пять футов с высокой крышей, который делал улицы Нью-Йорка такими отвратительными с 1860 года». Интерьер, по его мнению, был не менее неприглядным. «Наша мебель была простой и, по большей части, уродливой. Но дух, обитавший в нашем доме, был самым прекрасным», наполненным «традициями старой культуры, а музыка, поэзия и стремление были нашей почти ежедневной пищей».

В то время как Соломон был настолько поглощен своим бизнесом, что однажды по рассеянности подписал письмо одному из сыновей: «Ваш любящий Kuhn Loeb & Company», Бетти, обучавшаяся игре на фортепиано в Парижской консерватории, воспитывала художественные и интеллектуальные инстинкты своих детей. Она организовала их в квартет: Моррис играл на альте, Гута — на фортепиано, Джеймс — на виолончели, а Нина — на скрипке, и они регулярно давали концерты для своего отца и других гостей.

Не только зажигательная атмосфера приводила Шиффа к порогу их дома в воскресенье за воскресеньем, но и двадцатилетняя дочь Лоэба Тереза, которую Шифф в письме к матери назвал «просто сама прелесть». Маленькая, с ясными голубыми глазами отца и «девственной невинностью», по словам дочери, она была старшей из пяти детей Лоэба и единственным ребенком его покойной жены Фанни. Бетти вырастила Терезу как свою собственную. И хотя Тереза родилась в Америке, дома ее воспитывали в немецком стиле, и ее старинные качества пришлись по душе Шиффу. «Я знаю, что у тебя нет четкого представления о том, что такое американская девушка», — успокаивал он свою мать в письме, в котором объявлял об их помолвке. «Ты можешь считать ее некультурной, необразованной и даже феминисткой, но не думай так о девушке, которую я выбрал. Возможно, она воспитывалась в лучшей из немецких семей».

Пара поженилась 6 мая 1875 года, младшая дочь Маркуса Голдмана, Луиза, служила подружкой невесты. После церемонии Лёбы устроили пышный прием. Ужин из семи блюд, приготовленных во французском стиле, за исключением сорбета для очищения вкуса, состоял из устриц и тушеного террапина, кальмара и каплуна, ягненка и фуа-гра. После того как гости наелись до отвала, официанты вынесли десять видов десерта, включая ананасовое желе, ромовый торт, бонбоны и наполитен.

Поздравительные телеграммы сыпались из Цинциннати и Франкфурта. Клара Шифф, которая могла не одобрить прием, поскольку меню было некошерным, прислала свои «самые искренние поздравления». Младший брат Шиффа, Герман, прислал телеграмму: «Долгое «ура» новой паре». Генри Бадж и Лео Леманн, его старые партнеры, телеграфировали: «Гип-гип ура». А Лоэб из Цинциннати написал: «Пусть вы будете счастливы, а доход от ваших облигаций увеличится».

Соломон Лоэб подарил молодоженам дом на Восточной 53-й улице, 57, где 3 февраля 1876 года после тяжелых трехдневных родов родился их первенец, дочь Фрида. «Я не могу обещать вам ни матери, ни ребенка», — сказал Шиффу исхудавший врач во время напряженных родов. Время рождения Фриды — менее чем через девять месяцев после их свадьбы — дало повод для пересудов о том, когда был зачат ребенок. Шиффа это не забавляло. «Вскоре после моего появления на свет, — вспоминала Фрида, — мой отец заехал к бабушке и дедушке… и друг Лёбов, пытаясь пошутить, сказал: «Я хочу поздравить вас с подходящим именем, которое вы дали своему ребенку — Фрю-Да», что в переводе с немецкого означает «раннее появление»». «Мой отец больше никогда не разговаривал с этим человеком».

* * *

Шифф мог быть добрым, отзывчивым и щедрым — его сострадательная филантропия стала основой его наследия, — но он также был вспыльчивым и неуступчивым. У него была патологическая тяга к контролю, и он не стеснялся брать его на себя. «Все его боялись», — говорит Дэвид Шифф, правнук Джейкоба. «Он был строг и требователен».

И Шифф, и Лоэб были очень целеустремленными людьми, но не было никаких сомнений в том, кто из них обладает более доминирующей личностью. Лоэб вызывал уважение. Шифф внушал благоговение. Его центр тяжести был сильнее, чем у окружающих, — люди вращались вокруг него, нравилось им это или нет. Из-за его огромного присутствия и маленького роста его невестка позже окрестила его «Маленьким гигантом».

Недавно женившийся двадцативосьмилетний парень стал доминировать в семейной жизни клана Лоэбов, которым он навязывал свои консервативные религиозные убеждения. Соломон был агностиком, а Бетти исповедовала весьма либеральную форму иудаизма. Но чтобы угодить зятю и, соответственно, дочери, Лоэбы выполняли все предписания. Они посещали храм, зажигали шабатние свечи по вечерам в пятницу. И хотя члены семьи подчинялись его требованиям, они возмущались тем, что племянник Джеймс П. Варбург назвал «прозелитической религиозностью Шиффа».

По словам его внука Эдварда Варбурга, Шифф читал членам семьи лекции об их религиозных обязанностях, но у него «похоже, были свои правила». Каждое утро он молился, частично на немецком, частично на иврите, завершая ежедневное богослужение благоговейным поцелуем пары выцветших фотографий своих родителей (Клара Шифф умерла в 1877 году), которые он хранил в маленьком потертом конверте в своем бумажнике. В отличие от своих родственников и многих друзей из немецко-еврейской общины Нью-Йорка, Шифф строго соблюдал субботу. «Он избегал всех светских дел в это время», — вспоминал однажды его друг Луис Маршалл, выдающийся адвокат. «Он никогда не прикасался к бумаге в день, который считал священным, за исключением одного случая, когда нужно было написать телеграмму, призванную принести облегчение жертвам русского погрома.»

И хотя Шифф воспитывался в ортодоксальной традиции в кошерной семье, он делал вид, что соблюдает диетические законы, которые он «соблюдал… с некоторыми вопиющими исключениями — омары и бекон каким-то образом проникали в дом под проволокой», — вспоминал Эдвард Варбург. Иными словами, Шифф не соблюдал кошерность.

Вечером в пятницу семья собиралась, взявшись за руки, вокруг субботнего стола, на котором стояли фотографии недавно ушедших родственников, и Шифф произносил молитву собственного сочинения: Бог наш и Отец, Ты даешь пищу каждому живому существу. Ты не только дал нам жизнь, но и даешь хлеб насущный для ее поддержания. Продолжай благословлять нас милостью Твоей, чтобы мы могли делиться своим изобилием с теми, кому повезло меньше, чем нам. Да будет благословенно имя Твое во веки веков. Аминь.

«Насколько я помню, — отмечал Варбург, — эти предписанные дедом обряды мало походили на обычные еврейские религиозные обряды». И еще он говорил: «Нас учили не соблюдению еврейских ритуалов, а неподражаемой шифф-варбургской форме Familiengefühl (чувство семьи) и поклонения предкам».

Шифф установил свой контроль не только в религиозных и семейных делах, но и в делах Kuhn Loeb. Благодаря его влиянию, по словам Джеймса Лоэба, «была проведена новая, более агрессивная политика». Продолжая начатое несколькими годами ранее, Шифф погрузил Kuhn Loeb в рискованную, но прибыльную сферу железнодорожного финансирования — к ощутимому дискомфорту своего тестя, а также Абрахама Куна. Новое направление деятельности фирмы «напугало Кунов почти до смерти», по словам внука Самуэля Куна. Самуэль Кун и Якоб Неттер (умерший в 1875 году) в конце концов вышли из фирмы, а в середине 1880-х годов Авраам Кун вывел свой капитал и официально вышел из партнерства.

Консервативные инстинкты Лоэба вступали в противоречие со смелым видением Шиффа. И все чаще Лоэб начинал чувствовать себя не в своей тарелке в собственной фирме, а Шифф, казалось, был рад этому. Ежедневно Шифф засыпал своего тестя идеями новых предприятий и меморандумами, изобилующими техническими деталями, которые были непостижимы для старшего партнера, не имевшего финансовой подготовки Шиффа.

Шифф превосходил Лоэба не только в финансовом опыте, но и в связях, которые распространялись на ключевые финансовые центры мира: Амстердам, Франкфурт, Лондон, Париж и другие. Даже в первые годы сотрудничества с Kuhn Loeb репутация Шиффа, особенно как финансиста железных дорог, простиралась по обе стороны Атлантики. И если среди инвесторов все еще сохранялись неприязненные чувства после злоключений его первого партнерства, они, похоже, не сдерживали его восхождение в Kuhn Loeb. Европейские финансисты, такие как Роберт Флеминг из шотландской компании Robert Fleming & Co. и Эдуард Ноетцлин из Banque de Paris et des Pays Bas, обращались к нему за советами по работе на американском рынке и в итоге установили тесные деловые и личные связи с Шиффом и Kuhn Loeb.

В 1879 году Шифф завязал одну из своих самых важных связей и самых близких дружеских отношений, когда его познакомили с Эрнестом Касселем. Лондонский финансист занимал в Британии ту же роль, что и Шифф в Соединенных Штатах, — растущий молодой магнат, которому суждено было стать доминирующей силой в инвестиционном банковском деле. Родившись в еврейской семье в Кельне, Кассель подростком переехал в Ливерпуль, а затем в Лондон, где поднялся по карьерной лестнице в фирме Bischoffsheim & Goldschmidt, после чего начал самостоятельную деятельность. Но их дружба была несколько маловероятной, поскольку с философской точки зрения Шифф и Кассель во многом расходились. Шифф не любил показную роскошь; в особняке Касселя в центре Лондона было шесть кухонь и столовая, в которой с комфортом размещались сто человек. Вера Шиффа была его опорой; Кассель, выполняя предсмертное желание своей жены Аннет, родившейся в Британии, перешел в католицизм, о чем узнал лишь много лет спустя, когда приводился к присяге в Тайном совете, члены которого давали советы королю, и попросил для церемонии христианскую Библию. Тем не менее, когда дело доходило до бизнеса, Шифф и Кассель обычно были единомышленниками, и их отношения сыграли важную роль в углублении британских связей Kuhn Loeb.

«Если бы мы могли войти в более близкие отношения с Лондоном через вас, мы были бы весьма признательны», — писал Шифф Касселю в 1882 году. В следующем году он обратился к Касселю за помощью в налаживании связей с новой брокерской фирмой, которая должна была представлять Kuhn Loeb на Лондонской фондовой бирже. «Что мы должны особенно подчеркнуть, так это то, что наши брокеры должны быть всегда начеку; хорошо понимать американский рынок (чему, в конце концов, можно легко научиться, немного попрактиковавшись); и обращать наше внимание на возможные сделки в Лондоне. Их ответственность и кредитоспособность не должны вызывать сомнений, чтобы мы могли доверить им крупные суммы денег». Он добавил: «Мы предпочли бы установить связи с английским домом, не слишком жестким, не имеющим пока отношений с Нью-Йорком и обладающим очень хорошими связями в самой Англии».

В свою очередь Шифф предложил «верному парню» Kuhn Loeb свои услуги, написав: «Мы будем выдавать вам авансы в любое время, даже в условиях дефицита денег; мы с удовольствием предоставим наши ресурсы в ваше распоряжение». Он часто консультировал Касселя по вопросам инвестиций в Северной Америке. «В последние несколько дней у меня была возможность более тщательно изучить положение «Эри», и я был удивлен, обнаружив, насколько надежна компания», — писал Шифф Касселю о вечно проблемной железной дороге, которую когда-то контролировал Джей Гулд и его приспешники и где Шифф в то время занимал место в совете директоров. Однако, советовал он, «обыкновенные акции — всего лишь мусор». С годами их связь углублялась, образуя важный канал, через который в Северную Америку устремились многомиллионные потоки европейского инвестиционного капитала.

* * *

Вскоре после прихода Шиффа в Kuhn Loeb имя фирмы стало появляться в газетах наряду с именами самых известных нью-йоркских банковских домов, включая Селигманов и Дж. П. Моргана, и в связи со все более крупными сделками.

Признаком авторитета Kuhn Loeb и Шиффа стало то, что в 1878 году банкир получил приглашение проконсультироваться с министром финансов Джоном Шерманом по поводу выпуска облигаций на 100 миллионов долларов. Вместе с Шиффом на встречу с Шерманом пришли крупнейшие финансовые воротилы Нью-Йорка, включая Джозефа Селигмана и Августа Бельмонта, представителя Ротшильдов в США, который, как и Шифф, вырос во Франкфурте. (Один из самых влиятельных банкиров своей эпохи, а также политический деятель, более десяти лет возглавлявший Демократический национальный комитет, Бельмонт постарался скрыть свои еврейские корни, приняв христианство и изменив свою первоначальную фамилию — Шёнберг). В итоге Селигман подписался на 20 миллионов долларов облигаций, а Шифф и Бельмонт — на 10 миллионов долларов.

В 1880 году, узнав о срыве переговоров между Пенсильванской железной дорогой и ее банкирами — Дж. П. Морганом и его партнером Энтони Дрекселем о привлечении нового кредита, Шифф обратился к руководству компании. Он сказал, что Kuhn Loeb «с удовольствием» займется этой сделкой. Шифф оформил кредит, и все чаще Пенсильвания переводила свои банковские дела в Kuhn Loeb. С тридцатью тысячами сотрудников и капиталом в 400 миллионов долларов Pennsy, как ее называли, была тогда крупнейшей в мире корпорацией. Победа в ее бизнесе стала решающим фактором. В течение следующих четырех десятилетий Kuhn Loeb провела для железной дороги более 1 миллиарда долларов в виде размещения акций и облигаций. Подтверждая важность отношений, в офисах Kuhn Loeb висели два обрамленных чека для Пенсильванской железной дороги, один на 49 098 000 долларов, а другой на 62 075 000 долларов.

В 1885 году Шифф перевез свою семью в четырехэтажный таунхаус в стиле Beaux Arts в районе Верхнего Ист-Сайда, населенном друзьями-магнатами. Девять-тридцать две Пятой авеню находились в нескольких кварталах от храма Бет-Эль — второй общины, к которой Шифф принадлежал помимо храма Эману-Эль и куда он мог легко ходить по субботам (когда ортодоксальные евреи не ездят в транспорте и не выполняют никаких дел, которые могут быть истолкованы как работа). Дом с окнами-бабочками на втором этаже был длинным и узким. Дворецкий Шиффов, пожилой ирландец по имени Томас, находил 150-футовую прогулку от задней части дома до входной двери настолько мучительной, что в конце концов сдал ключи и уволился.

Практически в одно и то же время каждое буднее утро Шифф выходил из своего дома со свежесрезанным цветком, часто розой, украшавшей лацкан его пальто. Он нанял шофера по имени Невилл, хотя большую часть пути до центра города предпочитал проходить пешком, часто доходя до 14-й улицы раньше, чем его забирал шофер, а остальную часть пути проделывал на троллейбусе. Он любил физические упражнения, но также использовал эти прогулки для обсуждения бизнеса, политики и благотворительной деятельности со сменяющейся группой друзей и помощников, включая Луиса Маршалла, одного из его ближайших союзников и доверенных лиц. Шифф часто предпочитал разговаривать на немецком, а его английский был с сильным акцентом. Он страдал от проблем со слухом, которые с возрастом усугублялись, хотя, казалось, он хорошо компенсировал свои недостатки. Требовательный человек, Шифф ненавидел расточительство. Вместо блокнотов он использовал обрывки бумаги. А газеты и журналы, которые он обычно спасал, он передавал пациентам больниц, перевязанные шпагатом, который он тоже спас. Шифф так же бережно относился к своему времени и старался сделать свои ежедневные прогулки как можно более выгодными.

В тот год, когда Якоб с семьей переехал в новую квартиру, Соломон Лёб стал особым партнером Kuhn Loeb и полностью передал бразды правления своему зятю, который уже завладел ими во всех смыслах, кроме официального. Наглый стиль Шиффа не давал Лоебу покоя. Он направил фирму в неизведанные воды, в некоторых случаях даже не посоветовавшись с Лоэбом. По словам Джеймса Лоэба, переломный момент наступил для старшего банкира, когда «в середине восьмидесятых, когда отец был за границей с семьей, тяжелые обязательства в непродуманном железнодорожном предприятии поставили фирму в довольно шаткое положение. К тому времени отец начал понимать, что его взгляды мало совпадают со взглядами его более молодых коллег, и он решил отказаться от дальнейшего активного участия». После выхода на пенсию Лоэб продолжал ежедневно возиться в офисе, хотя, по словам его сына, «к своему огорчению, он обнаружил, что к его советам и опыту прибегают не так часто и не так свободно, как он считал нужным».

Лоэб надеялся, что один из его сыновей станет работать в фирме, но ни один из них не проявлял особого интереса к финансам. Старший сын Лоэба, Моррис, был застенчивым, нервным человеком со строгими и несколько своеобразными привычками, включая одержимость чистотой еды. Его страстью была химия. После того как Моррис отучился в Гарварде и получил докторскую степень в Берлинском университете, Соломон был готов посвятить сына в бизнес, вложив деньги в фабрику по производству синтетических красителей, которой должен был управлять Моррис. Контракт уже был составлен, когда Моррис сообщил отцу, что не может «занять предложенную должность». Но почему? Соломон спросил. «Потому что моя натура не позволяет мне просить больше, чем я готов принять, и предлагать меньше, чем я готов дать». Вместо этого он поступил на факультет Нью-Йоркского университета и сделал успешную карьеру химика, которая была преждевременно прервана, когда он заразился смертельным тифом от испорченной устрицы.

Как и его старший брат, Джеймс Лоэб интересовался наукой. Обаятельный и красивый — «как греческий бог», по словам его племянницы Фриды Шифф, — Джеймс изучал египтологию в Гарварде, где профессор заинтересовался им и предложил ему программу продолжения обучения в Лондоне, Париже и Египте, которая в перспективе могла привести к профессорской должности в Гарварде и кураторству в Бостонском музее изящных искусств. В отличие от Морриса, Джеймс подчинился семейным обязательствам, присоединившись к Kuhn Loeb в 1888 году и проведя в фирме мучительные тринадцать лет, отмеченных постоянными психическими срывами. Шифф тем временем готовил своего собственного сына, Мортимера, родившегося в июне 1877 года, к тому, чтобы однажды возглавить Kuhn Loeb.

Вытесненный из собственной фирмы, Соломон Лоэб тем не менее продолжал активно заниматься бизнесом. Он вкладывал деньги в недвижимость Манхэттена и тщательно следил за своими владениями, занимаясь практически всем самостоятельно, за исключением сбора арендной платы. В качестве хобби он занялся рисованием, делая сложные карандашные копии понравившихся ему картин, а позже, по мере роста мастерства, зарисовывая сцены природы.

Лоэб был серьезным человеком — его иногда принимали за бывшего военного, благодаря его выпрямленной осанке, а его дети считали его слегка неприступным. Мало что его смешило, но одно неизменно вызывало улыбку на его губах: точная пародия его младшей дочери Нины на ее властного шурина Якоба Шиффа.

Глава 8. ПОЗОЛОЧЕННОЕ ГЕТТО

Джейкоб Шифф был на пути к тому, чтобы стать одним из величайших финансистов своего поколения, но над ним все еще возвышался другой магнат. Джозеф Селигман реализовал свою мечту стать чем-то вроде американского Ротшильда, банкира, чья фирма вездесуща в крупных государственных и промышленных сделках и который с легкостью перемещался в элитных финансовых и политических кругах, куда мало кто из евреев заглядывал. В Нью-Йорке он и его брат Джесси были одними из единственных еврейских членов Клуба Лиги Союза, душной клики бизнесменов, политиков и интеллектуалов, сформированной во время Гражданской войны для продвижения дела Севера, а Джозеф входил в различные муниципальные советы и почетные комитеты, включая городскую школьную комиссию, где он занимал так называемое «еврейское место». Но в отличие от барона Лайонела де Ротшильда, главы лондонской компании N.M. Rothschild & Sons, который стал первым евреем, работавшим в парламенте, Джозеф не стал добиваться выборной должности, несмотря на усилия нью-йоркских республиканцев, которые дважды пытались предложить ему баллотироваться в мэры. (Джесси тоже выдвигался в качестве кандидата в мэры).

Возможно, потому, что нация, в которой он родился, бесчисленными способами давала понять, что он неполноценный и нежеланный — что он не гражданин, а интервент, — Джозеф сознательно стремился влиться в ткань страны, которая его приняла, и воспитал своих детей в духе Америки. Уильям, со свойственным ему талантом вносить раздражающие предложения, однажды обратился к Джозефу с идеей сменить еврейскую фамилию, по примеру Бельмонтов, чтобы избавить семью от религиозных стигм, мешавших им безоговорочно принять языческий мир. «Отличная идея, — отмахнулся Джозеф, — но мы могли бы сохранить нашу начальную букву, а для тебя я предлагаю имя «Шлемиэль». «Несмотря на то, что он отшил Уильяма громом сарказма, Иосиф, похоже, прекрасно осознавал социальные недостатки их религии. Когда он хотел почтить память Авраама Линкольна, назвав своего пятиюродного сына в честь президента, он предпочел дать мальчику похожее, хотя и менее по-еврейски звучащее имя Альфред Линкольн.

Иосиф был готов ассимилироваться, и он поставил черту на отказе или сокрытии своего еврейства. И он принял свою роль одного из самых выдающихся евреев страны (некоторые называли его «королем евреев»), хотя отнюдь не был набожным. Его интерес к религии был в основном интеллектуальным. Будучи начитанным человеком, который перед сном пролистывал страницы греческой классики — Горацио Алгер, семейный воспитатель, вспоминал, что Селигман каждый день заканчивал «поглощенный деловыми заботами в восхитительном общении с мастерами литературы и науки», — Джозеф наслаждался религиозными и философскими дебатами. По воскресеньям, когда они с Бабеттой собирались в своем доме на Западной 34-й улице, Джозеф любил приглашать гостей с разными взглядами, чтобы оживить разговор за обеденным столом. Он считал друзьями Генри Уорда Бичера, видного конгрегационалистского священника (и брата Гарриет Бичер-Стоу), а также полковника Роберта Ингерсолла, юриста и популярного оратора, известного своими агностическими взглядами. Не раз он принимал у себя обоих мужчин, стратегически грамотно подбрасывая провокационную тему и откидываясь на спинку кресла во главе стола, чтобы принять участие в острой риторической перепалке, завязавшейся между его гостями.

По своим убеждениям Джозеф был ближе к Ингерсоллу, чем к Бичеру, его иудаизм был скорее культурным, чем духовным, но он оставался яростно преданным своему народу, используя свое политическое и общественное влияние для привлечения поддержки еврейских дел и благотворительных организаций. В течение многих лет он был попечителем больницы Маунт-Синай, которая изначально называлась Еврейской больницей, когда была основана в 1852 году для лечения еврейского населения Нью-Йорка, которое в некоторых случаях сталкивалось с дискриминацией в городских христианских больницах. Он также возглавлял Немецко-еврейское благотворительное общество, в равной степени как общественное, так и благотворительное, которое проводило банкеты и гала-концерты для сбора средств, распределяемых среди различных еврейских организаций. В числе благотворительных акций общество снабжало углем обедневшие семьи иммигрантов и иногда предоставляло им средства, чтобы продолжить миграцию на малонаселенный Запад и из перенаселенного Нью-Йорка, где более состоявшиеся и ассимилированные евреи опасались, что их новоприбывшие единоверцы — необразованные и без гроша в кармане, ютившиеся в полуразрушенных домах Нижнего Ист-Сайда, — могут вызвать антисемитские настроения.

Группа Селигмана отделилась от более старой благотворительной организации, Еврейского благотворительного общества. Этот раскол отражал более серьезные разногласия между немцами и остальной частью еврейской общины Нью-Йорка, особенно сефардами (евреями, ведущими свою родословную с Пиренейского полуострова), которые доминировали в руководстве благотворительной организации. Раскол был основан отчасти на религии, а отчасти на классовой принадлежности. Немцы привезли с собой в Америку реформистский иудаизм — противоречивое религиозное движение, зародившееся в храмах Берлина и Франкфурта. Европейские евреи все чаще жили за пределами гетто, в которые их загоняли на протяжении многих поколений, все больше и больше проживая среди христиан, а в некоторых случаях теряя связь со своей верой или переходя в христианство. Реформистское движение считало, что для выживания иудаизма необходимо адаптировать традиционные обряды к современным условиям. «Все, что делает нас смешными перед нынешним миром, можно и нужно отменить», — отмечал один видный реформистский раввин. Реформистские евреи не покрывали головы ермолками. Они не соблюдали диетические законы. Они проводили свои службы на немецком, а не на иврите. В некоторых случаях они не обрезали своих сыновей. Такие практики были кощунственны для ортодоксальных евреев — таких, как отец Якоба Шиффа, — которые считали, что реформаторы до неузнаваемости опошляют их религию. Нью-йоркские евреи-сефарды, чьи корни в городе уходят в те времена, когда остров Манхэттен еще был голландской колонией, были обеспокоены либеральными религиозными практиками немцев. Их также отталкивала показная роскошь немецких нуворишей. Для них Джозеф Селигман навсегда остался бы простым торговцем.

Когда немцы отделились, чтобы создать собственное благотворительное общество, объявив, что эта организация будет служить только немецким евреям, а не всей общине, они лишь подтвердили низкое мнение сефардов о них. Соперничество достигло запредельных масштабов: в 1850-х годах на совместном юбилейном обеде, на котором присутствовали члены обеих групп, ортодоксальные евреи потребовали, чтобы немцы надели ермолки во время заключительного благословения. Когда они отказались, сефарды бросили носовые платки и салфетки, пытаясь насильно прикрыть головы богохульников. Вечер закончился бесславно. Во время выступления Самуэля Адлера, раввина реформистской общины Храма Эману-Эль, который встал, чтобы разобраться в разгоревшейся религиозной полемике, один ортодоксальный еврей встал и свистнул в знак протеста. Толпа немцев обрушилась на него, окружила и подвергла жестокому избиению.

Внешние события постепенно подталкивали эти враждующие группировки друг к другу. Одним из факторов стал финансовый кризис 1857 года и последовавшая за ним депрессия: поскольку пожертвования иссякли, стало еще меньше смысла в том, чтобы две организации с похожими целями конкурировали за ресурсы. Другим фактором стал международный спор, который объединил евреев всего мира, даже ссорящиеся благотворительные общества, в негодовании. В 1858 году папские власти конфисковали шестилетнего еврейского мальчика по имени Эдгардо Мортара из его дома в Болонье. В младенчестве Мортара тяжело заболел, и слуга тайно крестил его, полагая, что ребенок близок к смерти. Спустя годы, основываясь на показаниях слуги, инквизитор Болоньи приказал забрать Мортару из дома и передать под защиту церкви, где он был воспитан как католик. Несмотря на международный протест и осуждение — не говоря уже о мольбах семьи Мортары вернуть им сына, — Папа не сдался.

Для евреев вопрос обращения в другую веру был очень деликатным, вызывая в памяти как болезненное прошлое, так и неопределенное будущее. Евреев больше не обращали насильно под дулом меча или по королевскому указу, как это было столетиями ранее, но в XIX веке организованная прозелитизация, направленная на представителей их веры, была широко распространена и агрессивна как в Соединенных Штатах, так и в Европе. Еврейским лидерам было нетрудно представить, что наступит момент, когда их древние традиции будут постепенно исчезать в результате истощения.

Благотворительные общества объединились вокруг создания сиротского приюта для еврейских детей, которые, если их поместить в христианские приюты, наверняка будут воспитываться вне своей веры. Нью-йоркские евреи были невероятно плодовиты в создании филантропической сети для помощи самым нуждающимся среди них — в период с 1848 по 1860 год они основали не менее девяноста еврейских организаций помощи, — но это было единственное учреждение, которого не хватало общине.

В 1860 году группы объединились, образовав Еврейское общество благотворительности и приюта для сирот, которое открыло свой первый приют на Ламартин-плейс, 1 (сейчас это Западная 29-я улица). Джозеф стал первым президентом организации, хотя впоследствии его брат Джесси почти двадцать лет возглавлял ее. Джесси «чувствовал себя в этом сиротском доме больше и счастливее, чем в своем банке», — заметил однажды его друг Карл Шурц, немецкий революционер, ставший американским государственным деятелем. И именно Джесси предложил одно из самых успешных начинаний группы по распространению информации и сбору средств — издание детского журнала «Юный Израиль». Иллюстрированный ежемесячник, печатавшийся в подвале приюта для сирот на оборудовании, пожертвованном Джесси, мгновенно стал хитом, когда вышел в 1871 году; помогло то, что Джесси привлек Горацио Алджера в качестве постоянного автора.

В руководстве приюта также принимали активное участие различные представители светской тусовки Селигманов. Старший сын Маркуса Голдмана, Джулиус, юрист, получивший образование в Колумбийском университете, был попечителем. Эмануэль Леман в течение семи лет занимал пост президента приюта и создал трастовый фонд, который выделял стипендии на обучение в колледже для достойных сирот. Соломон Лёб был щедрым финансовым спонсором. В 1870-х годах, когда приют столкнулся с обвинениями в том, что религиозное образование 173 его обитателей было настолько мизерным, что «ни один из них не мог правильно произнести десять заповедей на английском языке, не говоря уже об иврите», Лоэб был членом комитета, который расследовал эти обвинения. (Возможно, бизнесмен и его коллеги пришли к выводу, что обвинения были необоснованными).

Потребности растущего еврейского населения Нью-Йорка были велики и росли с каждым днем, и в газетах регулярно появлялись напоминания о бесчинствах, побуждавших иммигрантов искать убежища в Америке. В конце 1860-х и начале 70-х годов многие из этих ужасающих историй — оскверненные синагоги, разграбленные деревни, толпы, жаждущие крови, — происходили в княжествах Румынии, где велись активные политические дебаты о том, следует ли предоставлять евреям гражданство. Один из показательных заголовков в газете «Нью-Йорк Геральд» гласил: «Преследование евреев Румании: Сотни раненых. Старики и беспомощные дети избиты. Магазины и жилища вскрыты и ограблены. Беспорядочное уничтожение имущества. Полиция поощряет толпу». В другой статье рассказывается о том, как один румынский парламентарий выступал за то, чтобы запретить евреям владеть собственностью, а его коллега утверждал, что, возможно, их следует просто утопить в Дунае.

В 1870 году, после того как новости об ужасных антиеврейских расправах достигли Соединенных Штатов, Селигманы и другие видные евреи заставили Улисса Гранта отправить Бенджамина Франклина Пейшотто, еврейского адвоката, жившего в Сан-Франциско, в Бухарест на должность консула США. Должность была неоплачиваемой; чтобы собрать средства для субсидирования миссии Пейшотто, Джозеф и Джесси создали Американское румынское общество, президентом которого стал Джозеф. Эти деньги позволили бы новоиспеченному дипломату «провести пару лет в суде над этими бедными и полуцивилизованными язычниками, нашими единоверцами в Румынии», объяснил Джесси. Назначение Пейшотто стало сильным сигналом, и если символизм отправки еврея в Румынию в качестве официального представителя правительства США был недостаточно ясен, Грант снабдил своего нового консула письмом, в котором излагалась позиция его администрации по так называемому «еврейскому вопросу». В нем говорилось: «Соединенные Штаты, не зная различий между своими гражданами по признаку религии или происхождения, естественно, верят в цивилизацию во всем мире, которая обеспечит те же универсальные права.»

Джозеф, хотя и не был религиозным, тем не менее принимал активное участие в руководстве храма Эману-Эль, духовного центра немецко-еврейской элиты Нью-Йорка, как и братья Джеймс и Джесси, каждый из которых занимал пост президента попечительского совета. Основанный в 1845 году тридцатью тремя немецкими иммигрантами, Эману-Эль стал первой в Нью-Йорке реформистской общиной. Начав свою деятельность в арендованном помещении для собраний на улицах Клинтон и Гранд, Эману-Эль теперь занимала парящее здание на углу 43-й улицы и Пятой авеню. Храм, сочетающий в себе стили от готического до нормандского и арабского, высотой почти сто футов и такой же шириной, был построен из красного и желтого песчаника, с экзотическими минаретами и шпилями, каждый из которых был увенчан звездой Давида. Когда в 1868 году храм был освящен, он стал одним из самых дорогих религиозных сооружений города: его строительство обошлось более чем в 650 000 долларов. «Из множества внушительных зданий, посвященных священному культу, которые стоят вдоль Пятой авеню и возносят свои изящные шпили к ворсистым облакам, ни одно не является столь уникальным, столь привлекательным и столь притягивающим взгляд, как этот странно построенный храм Эману-Эль», — восторгалась газета New York Herald. Помимо того, что он является архитектурным чудом, он также представляет собой безошибочный памятник экономическому подъему немецких евреев». (В 1927 году Эману-Эль, стремясь найти более удобное место для проживания, переехала дальше по Пятой авеню в новое помещение на 65-й улице. Самая большая синагога в мире на момент постройки, ее фирменное круглое витражное окно было подарено общине Гербертом Леманом и его братьями и сестрами в память об их родителях, Майере и Бабетте. Старое место расположения Эману-Эль было куплено и снесено, чтобы освободить место для офисных башен магната недвижимости Джозефа Дерста — деда осужденного убийцы Роберта Дерста).

Реформистская политика и практика общины отражала ассимиляционные цели ее прихожан. Традиционно мужчины и женщины молились отдельно, но в Эману-Эль появились семейные скамьи, где представители обоих полов сидели вместе. Службы, которые в конечном итоге проводились в основном на английском языке, включали хоровую и органную музыку, заимствованную из христианского богослужения, а традиционная церемония бар-мицвы была преобразована в конфирмацию. В какой-то момент прихожане Эману-Эль обсуждали, стоит ли начать проводить воскресные службы, чтобы принять мужчин, которые работали по субботам. Джозеф и Эмануэль Леман входили в комитет из трех человек, который рассматривал и в конечном итоге отклонил эту идею.

Многие из наиболее значимых реформ произошли во время пребывания на посту раввина Самуэля Адлера, видного деятеля европейского реформистского иудаизма, который в 1857 году иммигрировал из Германии, чтобы возглавить Эману-Эль. Однако некоторые прихожане Эману-Эль, в том числе и Иосиф, оказались более увлечены религиозной философией сына Адлера — Феликса.

Феликс готовился стать раввином, и многие ожидали, что однажды он станет преемником своего отца. Однако его первая проповедь в Эману-Эль стала и последней. В 1873 году двадцатитрехлетний юноша, только что получивший степень доктора философии в Германии, взошел на кафедру, окинул взглядом ожидающие лица некоторых выдающихся евреев Нью-Йорка и начал читать радикальный трактат под названием «Иудаизм будущего». Быстро стало ясно, что молодой раввин, погруженный в учения немецкого философа Иммануила Канта, выступал не за современный иудаизм, а за полное переосмысление самой религии.

Он нападал на концепцию евреев как «избранного народа», призывая общину «отбросить узкий дух исключения и громко провозгласить, что иудаизм был дан не только евреям, но что его предназначение — охватить в одном великом нравственном государстве всю семью людей». Цель организованной религии, считал Феликс, — пропаганда нравственности и сострадания; в этом смысле иудаизм был достойным сосудом для этих учений. Но зачем мешать другим разделять их? Религия, говорил Феликс прихожанам Эману-Эль, должна делать «наибольший акцент не на вере, а на действии». Он проповедовал религию — если ее вообще можно было так назвать, — в которой вера в Бога была необязательной.

Еретическая проповедь Адлера гарантировала, что он никогда не получит раввинат Эману-Эль, но она заложила основу для чего-то большего: социального движения, которое распространилось по всему миру. Скандализировав многих прихожан Эману-Эль, Адлер сумел привлечь на свою сторону Джозефа Селигмана и Маркуса Голдмана, чей сын Юлиус был женат на сестре Феликса, Саре. В феврале 1877 года было основано Общество этической культуры Адлера, в котором Селигман стал президентом, а Голдман — попечителем новой организации, подчеркивая, что «поступок важнее вероисповедания» и что мораль существует независимо от религии.

Селигман продолжал оставаться членом Эману-Эль, вероятно, из чувства социального долга, и чтобы угодить своим более соблюдающим братьям, даже когда он все больше отдалялся от иудаизма своего детства. Но, как он вскоре узнает, едва ли имело значение, во что он верил и чего добился. Для некоторых он никогда не станет больше, чем просто евреем.

* * *

В знойные летние месяцы таунхаусы Мюррей-Хилла и Верхнего Ист-Сайда пустели, когда самые богатые люди Нью-Йорка искали убежища от жары. Одни отправлялись на Статен-Айленд или в пляжные поселки Си-Брайт и Лонг-Бранч на побережье Нью-Джерси, другие — к озерам на севере штата Нью-Йорк, где магнаты строили огромные лагеря с тоскливыми названиями вроде Wild Air.

В июне 1877 года Джозеф вместе с большой семьей отправился в ежегодное паломничество в Саратога-Спрингс, курортный городок на южной окраине Адирондаков, где Селигманы отдыхали последние десять лет. Саратога с ее ипподромом и игорными салонами, элегантными отелями и лечебными водами была на пике своего великолепия Золотого века, летней игровой площадкой баронов-разбойников, которые прибывали на частных вагонах с армиями слуг и целыми горами багажа. На Бродвее, фешенебельном променаде в центре города, располагалось множество роскошных отелей, но жемчужиной этого ансамбля был Grand Union. Построенный в богато украшенном стиле французской Второй империи, дворец с мансардной крышей образовывал U-образную форму, которая окружала тенистый внутренний двор, где для гостей регулярно выступал Бостонский симфонический оркестр. Это был самый большой отель в мире: столовая вмещала не менее двенадцатисот человек, а 824 номера для гостей были доступны через лабиринтные коридоры протяженностью в две мили. Целый акр мрамора украшал полированные полы и столешницы отеля.

За годы своего существования отель сменил несколько владельцев. Последним его владельцем стал Александр Терни Стюарт — точнее, его наследство. Стюарт, ирландский иммигрант, построивший империю розничной торговли благодаря своей сети универмагов A.T. Stewart, умер в предыдущем году, оставив после себя состояние, оцениваемое в 50 миллионов долларов, своей жене Корнелии. Судья Генри Хилтон, давний советник Стюарта и его родственник по браку, был душеприказчиком имущества Стюарта. Житель Таммани-Холла, в свое время занимавший пост комиссара по паркам Нью-Йорка, Хилтон взял на себя неожиданный контроль над имуществом Стюарта, что вызвало недоумение среди друзей и знакомых покойного бизнесмена и в конечном итоге спровоцировало судебные иски со стороны его наследников. В обмен на 1 миллион долларов, которые Стюарт завещал Хилтону в своем завещании, Корнелия передала судье ценный бизнес своего покойного мужа. А Хилтон, как душеприказчик наследства Стюарта, фактически управлял «Гранд Юнион».

Селигманы прибыли в отель в четверг, 14 июня 1877 года, пересекли обширное крыльцо, где гости сидели в плетеных креслах-качалках. Жена и дети Джозефа ждали в гостиной, над которой мерцал ряд больших хрустальных люстр, пока он занимался оформлением их номеров. Узнав знаменитого финансиста, управляющий по имени Уилкинсон провел его в отдельный кабинет. На его лице было страдальческое выражение.

«Мистер Селигман, я вынужден сообщить вам, что мистер Хилтон дал указание, чтобы в будущем ни одному израильтянину не разрешалось останавливаться в этом отеле».

Правильно ли он расслышал его слова? Никаких евреев? Его и другие еврейские семьи жили здесь годами. К тому же он был не просто евреем. Он был одним из самых богатых и влиятельных людей страны, советником президентов и секретарей казначейства, столпом Уолл-стрит. В комнате воцарилась неловкая тишина, пока Селигман, как громом пораженный, подбирал слова для ответа.

«Вы хотите сказать, что не будете развлекать еврейский народ?» — потребовал Иосиф. потребовал Иосиф.

«Таков наш приказ, сэр».

«Они грязные, плохо себя ведут или отказываются платить по счетам?» Селигман продолжал, его гнев нарастал.

«О, нет», — ответил менеджер. «В этом нет никакой вины. Причина просто в следующем: В прошлом сезоне дела в отеле шли неважно, а у нас было много евреев. Мистер Хилтон пришел к выводу, что христианам не нравится их общество, и по этой причине сторонился отеля. В этом сезоне он решил управлять «Союзом» по другому принципу и дал нам указание не принимать ни одного еврея.»

Смущенный и возмущенный, Джозеф выплеснул свое негодование в послание судье Хилтону, которое он отправил из отеля «Кларендон», расположенного на соседней улице от «Гранд Юнион». Написав письмо с характерным для того времени поверхностным приличием, Селигман предложил «дорогому судье» Хилтону «дружеский и бескорыстный совет». Письмо, разумеется, не было ни дружеским, ни бескорыстным.

А теперь позвольте мне, дорогой судья, в ваших собственных интересах и в интересах ценного имущества мистера Стюарта, львиную долю которого вы, похоже, приобрели, сказать, что вы добавляете ко многим серьезным ошибкам, которые вы совершили с тех пор, как унаследовали это имущество, отказывая в приеме в отель «Юнион» большому числу людей, независимо от их респектабельности, богатства и достойного поведения, просто чтобы потворствовать вульгарным предрассудкам, ошибочно полагая, что таким образом вы заполните дом представителями других национальностей. Вы окажетесь неправы. Вы не можете судить об американском характере. Цивилизованный мир начинает быть более терпимым в вопросах веры, вероисповедания или рождения, чем вы полагаете или хотите, чтобы они были. Они презирают нетерпимость, низкую хитрость и вульгарность и не станут покровительствовать человеку, который стремится заработать деньги, потворствуя предрассудкам вульгарных людей.

Я сожалею, что вы управляете «Юнион» в убыток. Я сожалею, что вы не делаете никаких успехов в ваших оптовых отделах в Нью-Йорке и Чикаго, и что даже розничный магазин на Девятой улице, столь популярный и процветающий под руководством покойного мистера Стюарта, потерял своих лучших покровителей. Небольшое размышление должно показать вам, что серьезный спад в вашем бизнесе вызван не покровительством какой-либо национальности, а отсутствием покровительства со стороны всех, и что вы, дорогой судья, недостаточно велики, чтобы содержать отель, и недостаточно широки в своих деловых взглядах, чтобы управлять магазином сухих товаров.

Группа друзей Джозефа в Нью-Йорке во главе с его адвокатом Эдвардом Лаутербахом рассказала репортеру New York Times об этом споре, зачитав вслух письмо Селигмана к Хилтону. На следующей неделе отказ Селигмана от Grand Union стал национальным скандалом. Сенсация в Саратоге», — трубила «Таймс» в своей статье на первой полосе, которая включала интервью с Хилтоном.

Судья утверждал, что Селигман прибыл «в показной манере», требуя лучших условий проживания в отеле. И он настаивал на том, что «Гранд Юнион» не дискриминирует всех членов еврейской веры — только определенную их категорию. Он проводил различие между «евреями» и «иудеями». Первую категорию, в которую входили такие богатые и давно существующие сефардские кланы, как Хендриксы и Натаны (среди потомков которых был основатель Нью-Йоркской фондовой биржи), он считал благородной и респектабельной. Именно последняя группа, представители новых денег, которых он считал вычурными и бросающимися в глаза своими демонстрациями богатства, была ему неприятна. Газета «Таймс» сообщала:

Мистер Селигман, сказал судья Хилтон, принадлежит к классу не евреев, а иудеев, с которыми этот класс гостей, особенно женская их часть, не желает общаться и с которыми они не хотят быть вынуждены встречаться даже в соответствии с этикетом столовой и салона общественного отеля. Они навлекают на себя общественное мнение вульгарной показухой, надутым тщеславием, чрезмерной демонстрацией состояния, отсутствием тех внимательных любезностей, которые так ценятся в хорошем американском обществе, и общей навязчивостью, которая часто отвратительна и всегда отталкивает воспитанных людей.

В отдельном интервью газете Times, которое было опубликовано в газете на следующий день, Хилтон обрушился на Селигмана. Он утверждал, что Селигман «обязан некоторыми из своих самых престижных должностей» — членством в эксклюзивных клубах, директорством в банках и местами в престижных муниципальных советах — «практике самой настоящей шилокеанской подлости». Он утверждал, что Селигманы получили место в синдикате государственных облигаций США, куда входили Ротшильды и Drexel Morgan (фирма-предшественник J.P. Morgan & Co.), используя «политическое влияние, не обеспеченное честным путем», и утверждал, что «положение Селигманов в синдикате так же неприятно другим членам этой организации, как их присутствие в отеле Grand Union». Пресловутые Ротшильды, добавил он, согласились бы встретиться с братьями только «из вторых рук или через клерка».

Хилтон продолжал, набирая обороты и превращаясь в захватывающую антисемитскую диатрибу:

Должен ли «еврей Селигман» быть исключен из некоторых отелей первого класса? Я категорически утверждаю, что да. И вовсе не потому, что он еврей, а потому, что его не хотят видеть….Он слишком туп или слишком подл, чтобы видеть свою вульгарность или идти туда, где она не может быть выставлена на всеобщее обозрение. Он никудышный, фальшивый, нелюдимый; но в финансовом отношении он успешен, и это единственный признак, по которому он может продвигать себя в вежливые люди. Он столь же дерзок, сколь и вульгарен; он столь же суетлив, сколь и никчемен; он столь же тщеславен, сколь и лишен достоинств; и он надувается столь же важно, сколь и беден всякой ценностью…..

Неудивительно, что американцы свысока относятся к «еврею Селигмана». Богатство этой новой страны способствовало распространению этой породы, и эта порода прокляла еврейскую расу в социальном плане в этой стране. Люди не хотят посещать отели, куда пускают евреев-селигманов. А отели, если они хотят процветать, должны держать подальше тех, кто разрушает их существование.

Партнеры Селигманов по кредитному синдикату подписали совместное письмо в Times, в котором говорилось, что «судья Хилтон находится в заблуждении относительно отношений господ Селигманов с их партнерами, которые всегда были и остаются самыми удовлетворительными». Тем временем Джесси Селигман, которого Times застала в офисе его фирмы в центре города, выступил от имени своего брата. «Я в растерянности, что думать о судье Хилтоне», — сказал он. «Учитывая его необычные заявления… было бы милосердно предположить, что теплая погода повлияла на его мозг».

В последующие дни полемика разгорелась с новой силой, и истории появились в газетах даже в Гонолулу. Состоятельные евреи, регулярно отдыхавшие в Саратоге, сообщали, что тем летом их тоже не пустили в Grand Union. Среди них был и Маркус Голдман, который сообщил, что написал письмо с просьбой о размещении, но получил ответ, в котором говорилось, что его просьба не может быть удовлетворена, и не было объяснения причин. Поговаривали об организации собрания «возмущенных», чтобы осудить действия Хилтона, и о возможном судебном разбирательстве. Еврейские фирмы отказались от сотрудничества с A.T. Stewart & Co., а один торговец сообщил компании, что больше не будет вести дела с домом, который «возрождает средневековье».

Газета «Таймс» отправила репортеров, чтобы выяснить у владельцев отелей Нью-Йорка, Филадельфии, Ньюпорта и Лонг-Бранча их отношение к еврейской клиентуре. Многие были возмущены политикой Хилтона; некоторые знали Джозефа Селигмана лично и ручались за его характер.

Однако газета также указала на два манхэттенских заведения с «практически теми же правилами, что и в Grand Union», и неписаной политикой, согласно которой с еврейских семей брали больше, чем с других клиентов. В Лонг-Бранче, где Джозеф, а также братья Джеймс и Джесси держали летние дома, владельцы отелей были удивлены тем, что такому высокопоставленному магнату, как Селигман, отказали в Grand Union, и одновременно недовольны наплывом евреев, омрачающих их райский отдых. «Они здесь еще не прижились, — сказал один владелец отеля газете, — и я надеюсь, что не приживутся».

Через несколько дней после того, как Джозефу и его семье запретили посещать Гранд Юнион, его друг Генри Уорд Бичер выступил с кафедры своей бруклинской церкви со ставшей знаменитой проповедью под названием «Еврей и язычник».

«Во всех странах мира насчитывается около семи миллионов евреев», — сказал Бичер своим прихожанам. «Они живут почти во всех странах под солнцем. Они превосходят все другие народы в том, что их презирают. Нет другой расы или народа, который был бы в таком смысле благодетелем человеческой расы, как они. Нет другого народа под солнцем, к которому относились бы так презрительно, как к ним».

Бичер осуждал пагубные антиеврейские присказки: «Говорят, что евреи хитры и коварны, а иногда и нечестны в своих делах. Ах! Каким явлением должна быть нечестность в Нью-Йорке!» — и провел своих прихожан по краткой истории бедственного положения евреев за предыдущие две тысячи лет и перечислению средневековых ужасов, постигших их. «Разве в Венгрии была чума? Евреи отравили народ, и толпа отомстила за их дома. Была ли в Германии черная смерть? Вся страна пришла в жестокое неистовство, чтобы отомстить за свои страдания гонимым евреям. Но эта замечательная раса, хотя ее штрафовали, грабили, обращались с ней с величайшей несправедливостью и жестокостью и снова и снова выгоняли с насиженного места, не могла быть уничтожена».

* * *

Споры между Хилтоном и Селигманом не один месяц пестрели заголовками газет, и в этой вражде было кое-что личное, что помогало объяснить враждебность, особенно со стороны судьи. Джозеф работал в антикоррупционной рабочей группе, которая подготовила почву для заключения в тюрьму союзника и покровителя Хилтона, Уильяма «Босса» Твида, за разграбление государственной казны во время его долгого правления в качестве главы машины Таммани-Холл. Еще одна причина неприязни Хилтона к Селигману: престижный клуб «Юнион Лиг» (где Джозеф был вице-президентом) отклонил его заявление о приеме в члены.

Скандал перерос в нечто гораздо большее, чем Селигман или Хилтон могли себе представить, когда они и их доверенные лица начали перепалку в общенациональных широких газетах. Некоторые историки считают эту перепалку единичным эпизодом, положившим начало новой и открытой форме антисемитизма в Америке. Но евреи сталкивались с предрассудками в разных формах с тех пор, как впервые прибыли на территорию, которая впоследствии станет Соединенными Штатами. В 1654 году, когда двадцать три португальских еврея, одни из первых евреев, поселившихся в Северной Америке, высадились в Новом Амстердаме, Питер Стайвесант сначала хотел изгнать их из своей колонии, но его решение было отклонено Голландской Ост-Индской компанией. Разрешив им остаться, они, тем не менее, столкнулись с запретами, подобными тем, что налагались на европейских евреев: им запрещалось голосовать, занимать государственные должности и владеть землей. «Более того, — пишет историк Леонард Диннерштейн, — хотя им было отказано в праве стоять на страже вместе с другими жителями общины, с них взимался специальный налог, поскольку они не брали на себя эту обязанность.»

Даже спустя десятилетия после того, как отцы-основатели провозгласили, что «все люди созданы равными», некоторые штаты по-прежнему лишали евреев избирательных прав и запрещали им заниматься юридической практикой. Только в 1877 году — в тот самый год, когда Джозеф Селигман пережил унижение в «Гранд Юнион», — Нью-Гэмпшир внес поправки в статут колониальной эпохи, запрещавший евреям занимать выборные должности. Еврейские торговцы уже давно становились жертвами насмешек и насилия. В таких городах, как Балтимор и Детройт, нападения на еврейских разносчиков стали настолько частыми, что странствующие торговцы объединялись в группы самообороны. И, как показывают кредитные отчеты XIX века — например, отчеты, оценивающие ранние деловые операции Леманов, — к еврейским торговцам часто относились с подозрением, основанным на древних ярлыках и стереотипах. На следующий год после окончания Гражданской войны семь страховых компаний, включая Aetna, заключили договор о прекращении деловых отношений с евреями, которых они обвиняли в поджогах с целью получения страховых выплат.

На протяжении многих веков евреи были удобными виновниками экономических кризисов, и последние финансовые крахи не стали исключением. После Паники 1873 года европейские инвесторы обвиняли евреев, как и разорившиеся американские фермеры Среднего Запада. О том, как воспринимали евреев в Америке, говорит тот факт, что Джея Гулда, широко известного спекулянта, регулярно называли либо евреем, либо обладающим еврейскими чертами. Генри Адамс, внук Джона Куинси Адамса, называл Гулда, пресвитерианца по происхождению, «сложным евреем». Биограф Гулда Трамбулл Уайт отмечал: «Многие, кто близко знал мистера Гулда, имеют привычку утверждать, что его происхождение должно было быть еврейским…. Его привычки мышления и его необыкновенный интеллект были еврейскими, утверждают эти люди.»

Антисемитизм долгое время кипел под поверхностью американского общества и время от времени вырывался на публику — например, когда Улисс Грант издал свой печально известный Общий приказ № 11. Но традиционно это не мешало американским евреям, отчасти потому, что американских евреев было не так много. Но ситуация начала меняться. В период с 1840 года, когда приехал Иосиф, по 1880 год еврейское население Америки выросло с 15 000 до 230 000 человек. Исход из Палеологов — западного региона Российской империи — в последние десятилетия XIX века ускорил темпы иммиграции, поскольку евреи спасались от нищеты и преследований. К 1900 году еврейское население Америки, некогда незначительное, составляло 1,5 миллиона человек.

Эпизод с «Гранд Юнион» стал своего рода точкой перегиба, и он глубоко взволновал американских евреев, которые увидели в Джозефе Селигмане неограниченные возможности Америки. Для них это поставило под сомнение все, что, как им казалось, они знали об Америке.

«Можете ли вы, сэр, в полной мере оценить эту вещь?» — размышлял еврейский бизнесмен по имени Огастус Элфельт в беседе с репортером.

Перед ним стоял Джозеф Селигман, прошедший путь от юности без гроша в кармане через все ступени общества и богатства, пока не достиг самой вершины both…..Этот человек, имевший полное право гордиться собой и ожидать самого внимательного уважения, по крайней мере, от каждого американца, — представьте себе, как он стоит перед маленьким служащим отеля и ему отказывают в привилегии поставить свою подпись — подпись, которую великое американское правительство часто считало очень полезной для своего существования, — на регистрационной книге, потому что он еврей.

После споров между Селигманом и Хилтоном произошло две вещи, которые обнажили то, что в американской жизни до сих пор оставалось невысказанным. Дискриминация в отношении евреев становилась все более распространенной и приемлемой, а американское общество все больше расслаивалось. Это касалось не только отелей: загородные клубы, студенческие братства, частные школы также исключали евреев.

Еще до эпизода с Хилтоном американские евреи начали создавать свои собственные социальные институты, такие как Клуб Прогресса и Клуб Гармонии, который отметил свое двадцатипятилетие в тот же год, когда произошла драка в Саратоге. Но после нее эта тенденция, казалось, ускорилась, так как евреи создали множество социальных и спортивных клубов, полей для гольфа и курортов. Это был расцвет элитной немецко-еврейской социальной сцены в Нью-Йорке, которую писатель Стивен Бирмингем окрестил «нашей толпой» — аналог эксклюзивной клики, состоящей из Асторов, Морганов, Вандербильтов и других манхэттенских династий класса «А».

Мир нью-йоркской немецко-еврейской аристократии был настолько же богатым и привилегированным, насколько замкнутым и ограниченным. Иногда говорили, что эти семьи живут в «позолоченном гетто». Особенно для молодых поколений, родившихся в Америке и не помнивших, какой была жизнь в Германии, где антисемитизм был закреплен в законах королевств и герцогств, это могло быть удушающим существованием, из которого они все больше пытались вырваться.

* * *

Ссора в Хилтоне произошла в тот момент, когда Джозеф Селигман достиг зенита своей карьеры. Зимой 1877 года Улисс Грант завершил свой второй срок, и Джозеф и Джесси чествовали его в ресторане Delmonico's, прежде чем уходящий президент вместе с семьей отправился в длительную поездку по Европе, где он заехал во Франкфурт, чтобы навестить Генри Селигмана, и провел время с Исааком Селигманом и его семьей в их лондонском поместье. Но даже когда Грант ушел с поста, у Джозефа были другие близкие друзья в Вашингтоне. Вскоре после того, как Резерфорд Б. Хейс обосновался в Белом доме, один из них, будущий министр финансов Джон Шерман, давний сенатор-республиканец из Огайо, пригласил Джозефа в столицу, чтобы проконсультировать его по срочной проблеме, стоявшей перед администрацией.

За несколько лет до этого республиканский Конгресс принял закон, согласно которому Казначейство с 1 января 1879 года должно было возобновить обмен бумажной валюты на золотые монеты, как это было до Гражданской войны. Это фактически перевело бы страну на золотой стандарт. (Спорно, что более ранний закон, Акт о чеканке монет 1873 года, полностью исключил серебро как вид законного платежного средства). Но Конгресс, как это часто бывало, оставил все детали на усмотрение исполнительной власти, а сроки поджимали. Тем временем рабочие и фермерские интересы объединились в популистское политическое движение, получившее название «Партия зеленой спины», которое ратовало за «мягкие деньги» и утверждало, что привязка валюты к золоту, которая приведет к дефляции, навредит классу должников.

Вместе с Селигманом Шерман созвал несколько ведущих банкиров, чтобы узнать их планы по возмещению долга страны за Гражданскую войну и возвращению к золотому стандарту. В конечном итоге Шерман выбрал предложение Джозефа, которое предусматривало продажу облигаций, в основном в Европе, для накопления золотого запаса в размере почти 140 миллионов долларов, что составляло около 40 процентов от количества гринбеков в обращении. Джозеф, тем временем, выступил за серию новых выпусков облигаций для погашения старых долгов.

В течение следующих двух лет Министерство финансов реализовало его план, а компания J. & W. Seligman & Co. в сотрудничестве с Kuhn Loeb Джейкоба Шиффа и другими фирмами разместила облигации США на сотни миллионов долларов. 18 декабря 1878 года золото и гринбек впервые с начала Гражданской войны торговались по паритету, что стало сигналом к возобновлению уверенности в кредитоспособности страны. Через несколько недель правительство США возобновило обмен бумажной валюты на золото. Джозеф Селигман помог восстановить экономическое равновесие в стране, а его компания при этом получила огромную прибыль.

Но даже на пике своего профессионального признания Селигман не мог забыть об эпизоде с Grand Union. В июле 1879 года споры разгорелись с новой силой, когда разбойничий барон из Нью-Гэмпшира по имени Остин Корбин, президент компании Long Island Rail Road и Manhattan Beach Co, заявил, что собирается последовать примеру судьи Хилтона и запретить евреям въезд на свой бруклинский курорт. «Мы не любим евреев как класс», — заявил он.«…Они делают себя оскорбительными для людей, которые в основном обслуживают нашу дорогу и отель». Ведущие евреи Нью-Йорка, громко осуждавшие Хилтона несколькими годами ранее, сочли за лучшее подставить другую щеку под это оскорбление, возможно, опасаясь, что обнародование политики «без евреев» Grand Union двумя годами ранее только подогрело антисемитизм. Когда один из репортеров подошел к Джесси Селигману, чтобы спросить о комментариях Корбина, банкир ответил лаконично: «Мы сказали все, что хотели сказать по этому вопросу». Джозеф сдержал усмешку, когда журналист загнал его в угол, сказав, что его семья не планирует посещать Манхэттен-Бич.

* * *

В ноябре 1879 года Джозеф отпраздновал свой шестидесятый день рождения. И банкир чувствовал себя на все сто. Он страдал от проблем с почками, к которым недавно добавилась болезнь сердца. Его семья умоляла его отдохнуть от стрессов, связанных с бизнесом. Два его старших сына, Дэвид и Исаак Ньютон, присоединились к фирме, и нью-йоркский офис был бы в надежных руках, если бы делами руководил Джесси. Джеймс, тем временем занимал место братьев на Нью-Йоркской фондовой бирже, так что Джозефу не приходилось беспокоиться о том, что он слишком много времени проводит в офисе, где склонен к необдуманным займам.

Зиму 1880 года Джозеф провел в Джексонвилле, штат Флорида, со своей женой и их сыном Джорджем Вашингтоном, юристом и, как и его отец, приверженцем этической культуры. Джордж охотился на аллигаторов, а семья провела неделю в путешествии с Улиссом Грантом и его свитой, направлявшимися на Кубу. «От наших родителей в Джексонвилле, штат Флорида, мы получаем прекрасные рассказы. Д[уша] Па чувствует себя совсем другим человеком, что легко объясняется тем, что ему нужен отдых», — писал Дэвид Селигман одному из своих братьев.

Той весной, когда Джозеф чувствовал себя помолодевшим, Селигманы, отправившись на север, остановились в Новом Орлеане. Их старшая дочь Фрэнсис, любимая Джозефом из четырех девочек, жила там со своим мужем Теодором Хеллманом, который принял руководство компанией Seligman, Hellman & Co. от своего брата Макса, сейчас находившегося в Париже вместе с Уильямом Селигманом. Это был не просто семейный визит — как обычно, у Джозефа были дела на уме. Недавно на новоорлеанскую компанию поступил неприятный иск от Kuhn Loeb, с которой у Селигманов были тесные деловые и личные связи, в связи с продажей якобы поддельных банковских векселей. Джозеф хотел лично расследовать это дело.

Джозеф планировал выехать из Нового Орлеана в Нью-Йорк в субботу, 24 апреля 1880 года, но отложил поездку, предположительно из-за плохого самочувствия. На следующий день он съел сытный обед, а затем удалился в спальню наверху в доме Хеллманов, чтобы вздремнуть. После обеда он перенес инсульт и умер вечером того же дня.

Некрологи, заполнившие газеты страны в ближайшие дни, повествовали о его драматическом взлете — из Баварии в Мауч-Чанк, в Сельму и, наконец, в Нью-Йорк. Они рассказывали о его служении нации во время Гражданской войны и о его последних финансовых подвигах. Но хотя это был всего лишь всплеск в насыщенной событиями жизни Джозефа, немногие воспоминания обходили стороной спор с Хилтоном, который, по словам «Нью-Йорк Таймс», был «еще свеж в памяти общественности».

Эдвин Селигман получил трагическое известие в Гейдельберге, где он учился в местном университете. Как и его отец, Эдвин обладал острым умом и талантом к языкам. (Он говорил на голландском, французском, немецком, итальянском, испанском и русском языках). Также как и его отец, он поступил в колледж в четырнадцать лет и в 1879 году окончил Колумбийский университет вторым в своем классе. После этого Джозеф пытался привлечь Эдвина к работе в фирме вместе с его старшими братьями и кузенами, но интеллектуальный сын убедил отца разрешить ему продолжить академическую карьеру. В Гейдельбергском университете он изучал экономику, философию и, на худой конец, пандекты (римское право). Впоследствии он получил степень юриста и доктора философии в Колумбийском университете, где до конца своей карьеры работал профессором политэкономии.

«Полагаю, потрясение для тебя, как и для всех нас, было ужасным, ведь, хотя мы знали, что отец проживет еще несколько лет, мы и представить себе не могли, что его заберут у нас так внезапно», — писал ему младший брат Эдвина Альфред на следующий день после смерти отца. В письме, датированном следующим днем, Исаак Ньютон (которого все называли «Айк») умолял брата «благородно держаться» и присылал слова утешения: «Общая скорбь еврейской и христианской общин — лучшее свидетельство того, каким уважением пользовался наш дорогой отец. Он оставил нам, дорогой брат, благородное имя и безупречную репутацию».

Письмо Айка также намекало на разногласия в семье по поводу планов похорон отца. Джозеф, который ясно дал понять о своих намерениях, хотел, чтобы на простой светской службе, лишенной помпезности, служил Феликс Адлер. Но его братья из Нью-Йорка, скорбящие о потере не только брата, но и отца, предпочли религиозную службу. «Я очень переживаю по этому поводу, так как наши дяди хотят, чтобы Храм был главным», — писал Айк. В конце концов, был найден компромисс. Адлер произнесет проповедь на похоронной службе в доме Селигманов. На могиле будут служить священник храма Эману-Эль Густав Готтейл (сменивший Самуэля Адлера) и Макс Лилиенталь, известный раввин из Цинциннати, чей сын женился на дочери Иосифа, Изабелле.

Утром в воскресенье, 3 мая, тело Джозефа лежало в открытом железном гробу, освещенном шестью мерцающими свечами. Рядом стояли его гребцы, среди которых были Ной Дэвис, судья Верховного суда Нью-Йорка, председательствовавший на процессе «Босса» Твида, партнер Дж. П. Моргана Энтони Дрексел и старый приятель Селигманов Генри Гиттерман, чья дружба оказалась столь полезной во время Гражданской войны.

В гостиной дома Селигманов собрались местные и национальные деятели, в том числе финансист Сайрус Филд, бывший генеральный консул Германии Фредерик Кюне, пожарные и полицейские комиссары города и, кажется, все президенты банков на Манхэттене.

В десять утра Феликс Адлер занял место во главе гроба, чтобы произнести хвалебную речь о своем друге и покровителе. «Он был одним из тех, кто верил, что для человечества скоро наступит более радостное утро — что близится время, когда, по крайней мере, среди разумных немногих, если еще не среди невежественных многих, расовые различия будут стерты, а вражда, основанная на религиозных различиях, будет забыта», — торжественно сказал Адлер. «Он не стыдился своего еврейского происхождения — тем более что общественное презрение и оскорбления все еще иногда связывают с этим происхождением. Он гордился многострадальным, долго и горько преследуемым народом, из которого он произошел». Адлер сказал скорбящим, что Иосиф «возвысил еврейскую расу, потому что его симпатии выходили за пределы еврейской расы; потому что он обладал патриотизмом более сильным, чем расовый патриотизм».

Более 130 карет сопровождали гроб Джозефа до Салемских полей, где Джозеф заказал роскошный мавзолей. Расположенный на лесистом обрыве, он представлял собой шестиугольник из серого гранита, увенчанный куполом. Через пару латунных ворот в погребальную камеру вел итальянский мрамор. На дальней стене находился витраж, изготовленный в Лондоне, с изображением ангела, сбрасывающего оковы смертности.

«Джозеф Селигман, без сомнения, был самым выдающимся ивритом в этом городе», — сказал один из известных ивритов газете New-York Tribune после его смерти. «Он был тем, кто противостоял всем нападкам предрассудков против своей расы. Он сделал для евреев в этом городе больше, чем любой другой человек. Его смерть оставляет пробел, который будет трудно заполнить, и я не знаю никого, кто мог бы взять на себя лидерство, как это сделал он».

Однако пустота в руководстве недолго оставалась незаполненной.

Глава 9. АМЕРИКАНСКИЙ МОНТЕФИОРЕ

Джозеф Селигман занимал уникальное место в общественной жизни, занимая пересекающиеся сферы влияния, которые усиливали друг друга. Его деловая известность подпитывала его политическое и общественное влияние. Его религиозное происхождение естественным образом сделало его послом небольшой, но растущей еврейской общины страны. Ни один из его современников, хотя и пользовался большим уважением в финансовых и еврейских делах, не обладал соразмерным весом.

Леманы руководили растущим и успешным концерном и щедро тратили свое время и деньги на еврейские дела, но им не хватало политического и социального веса Селигмана, а их конфедеративное прошлое не сделало бы их логичными союзниками четырех сменявших друг друга республиканских администраций в период с конца 1860-х до середины 1880-х годов. Маркус Голдман оставался преуспевающим нотным брокером, хотя и не особо выдающимся, и его сделки с торговцами в центре города не привели его в те же самые круги, которые способствовали восхождению Джозефа. Соломон Лёб, как он быстро обнаружил, не был даже самым выдающимся членом инвестиционного банка, которому он дал свое имя.

С ним соперничал брат Джозефа Селигмана, Джесси, любимец нью-йоркского делового мира, хотя в свои пятьдесят три года он вступал в завершающую фазу своей карьеры. Мантия Джозефа как властителя Уолл-стрит и еврейского лидера переходила к представителю следующего поколения, который слишком охотно претендовал на нее. Джейкобу Шиффу было тридцать три года, когда Джозеф Селигман был похоронен, и он с легкостью вступил на тропу покойного финансиста. Даже его становление как общественного деятеля проходило по схожей траектории: в 1881 году мэр Нью-Йорка Уильям Рассел Грейс назначил Шиффа членом городского совета по образованию — должность, которую Селигман занимал за несколько лет до своей смерти. (Шифф подошел к новой должности с фирменной смелостью: через год после вступления в должность он всколыхнул Нью-Йорк, успешно продвинув спорную резолюцию об упразднении «цветных» школ города, фактически интегрировав систему государственных школ.)

Шифф также продолжил начатую Селигманом борьбу с Таммани-холлом. Хотя «босс» Твид погиб в своей тюремной камере на Ладлоу-стрит в 1878 году, его машина покровительства продолжала жить. Перед выборами 1882 года Шифф присоединился к Комитету пятидесяти, двухпартийной группе влиятельных ньюйоркцев, возглавивших восстание граждан, чтобы, по словам The New York Times, «тщательно очистить и исправить местное правительство, так долго изъеденное политическими пиявками». (Команда Таммани в очередной раз доказала свою стойкость.)

Как и Селигман, Шифф принимал активное участие в формировании того, что стало системой метрополитена Нью-Йорка. Селигман возглавлял городской комитет по скоростному транспорту, отвечавший за составление маршрутов того, что первоначально предполагалось как серия надземных линий, построенных частными предприятиями; после смерти Селигмана Шифф выступил перед этой комиссией, утверждая, что город должен возглавить строительство системы, чтобы транзитная инфраструктура Нью-Йорка не «стала предметом спекуляций». Шифф также выступал против строительства новых надземных линий поездов в пользу подземной системы. Когда городские власти в одном из случаев задумали проложить линию метро через центр Нижнего Ист-Сайда, Шифф выступил против этого плана, утверждая, что обитатели доходных домов на Деланси-стрит, которые и так «получают скудный запас воздуха и света», должны подвергаться воздействию этой структуры не больше, чем зажиточные жители Пятой авеню.

В бизнесе Шифф вращался в тех же кругах, что и Селигман, и маневрировал Kuhn Loeb в кредитных синдикатах, организованных J. & W. Seligman & Co. Кроме того, у них были общие интересы в некоторых железнодорожных предприятиях: в 1881 году Шифф стал директором недавно реорганизованной компании New York, Lake Erie, and Western Railway — ранее известной как Erie, или «Алая женщина с Уолл-стрит» в период расцвета злоупотреблений со стороны Джея Гулда и его соотечественников.

Будучи начинающим филантропом, Шифф жертвовал на Еврейский приют для сирот, выделял средства любимому Селигманом движению этической культуры, чтобы поддержать некоторые виды его благотворительной деятельности, но он твердо стоял среди прихожан храма Эману-Эль, которых возмущало его неприятие организованной религии и роль в отвлечении все большего числа евреев от их веры.

Круг богатых еврейских филантропов был невелик, а быть евреем и богатым в то время было определенным социальным принуждением к оказанию помощи своей растущей общине. В советы директоров ведущих еврейских благотворительных организаций часто входили представители знакомых семей — Голдманы, Гуггенхаймы, Леманы, Лоэбы, Селигманы, Страусы. Все чаще на бланках этих организаций фигурировало имя Джейкоба Х. Schiff.

За год до смерти Селигмана Шифф вошел в совет директоров больницы Маунт-Синай, что стало сигналом к его росту в еврейской общине Нью-Йорка. На протяжении многих лет в состав попечительского совета больницы входили представители самых известных еврейских семей города. Среди них были Натаны и Хендриксы — представители старых сефардских кланов, которые судья Хилтон счел приемлемым называть «евреями», а не «иудеями», и, конечно же, различные Селигманы. Вскоре после основания больницы в 1852 году Джозеф провел в ее правлении семь лет; его брат Уильям сменил его и проработал еще пять.

Во время работы Шиффа в совете директоров одним из его коллег был ДеВитт Селигман, старший сын Джеймса. Названный в честь бывшего губернатора Нью-Йорка ДеВитта Клинтона, он получил юридическое образование в Колумбийском университете и, прежде чем присоединиться к семейному банковскому бизнесу, предался литературным устремлениям. Он писал пьесы, которые никогда не ставились, но всегда заканчивались взрывом, и в течение многих лет редактировал и издавал еженедельный журнал под названием «Эпоха». Шифф также работал вместе с Майером Леманом, который за два десятилетия своего пребывания в качестве попечителя редко пропускал утренние воскресные заседания совета. Часто один из его маленьких сыновей — Ирвинг, Артур или малыш Герберт — сопровождал его, когда он обходил палаты и осматривал пациентов.

Как в бизнесе, так и в благотворительности Шифф был сильным и зачастую устрашающим человеком. В то время как другие рассматривали должности в советах директоров как символы статуса или синекуры, Шифф, помогая курировать дела железной дороги или группы социального обеспечения, подходил к своей роли с фирменным энтузиазмом. Ирвинг Леман, который вырос и стал судьей Верховного суда Нью-Йорка и тесно сотрудничал с Шиффом в различных благотворительных кампаниях, вспоминал о непоколебимом подходе финансиста к обсуждению вопросов в совете директоров. Он считал, что «компромисс часто необходим в вопросах деталей и политики, но нечестен и поэтому нетерпим в принципиальных вопросах». Однако для Шиффа очень многое вытекало из его нерушимого этического кодекса и зачастую черно-белых суждений о приличиях.

На одном из заседаний совета директоров Mount Sinai Шифф узнал, что его коллега по попечительству, сорокапятилетний торговец кофе Мозес Ханауэр, объявил о банкротстве из-за неразумных спекуляций. Шифф был в ужасе. Как можно было доверить управление благотворительным учреждением человеку, неспособному вести собственные финансовые дела? Шифф жестко заявил, что отказывается работать в одном совете директоров с человеком, который не справляется со своими долгами. В конце концов он вышел из состава совета, как и его обанкротившийся коллега.

Позднее Ханауэр, разоренный и подавленный, отправился далеко за город, в Форт-Вашингтон-Пойнт на берегу Гудзона — место, где позже был построен мост Джорджа Вашингтона. Торговец прижал пистолет к правому виску и нажал на курок. Потрясенный известием о самоубийстве Ханауэра и испытывая чувство вины за то, что он мог подтолкнуть хрупкого человека к краю пропасти, Шифф разыскал шестнадцатилетнего сына Ханауэра, Джерома, который теперь был единственным кормильцем семьи. Он взял подростка в Kuhn Loeb в качестве офисного работника, обучая его, чтобы тот стал инвестиционным банкиром. Спустя десятилетия, в 1912 году, выполнив все возможные обязанности в фирме, Джером Ханауэр стал партнером, первым в истории фирмы, кто не состоял в кровном или брачном родстве с основателями Kuhn Loeb.

Неизвестно, знал ли Ханауэр на протяжении всех десятилетий работы с Шиффом об истории отношений своего наставника с его покойным отцом. Внучка Шиффа, Дороти, узнала об этом мрачном эпизоде лишь пятьдесят лет спустя, когда ей предложили стать директором Mount Sinai и она поинтересовалась у давно работавшего в больнице врача, «почему в совете директоров нет членов моей семьи». В ответ он рассказал ей историю самоубийства Мозеса Ханауэра.

* * *

В 1884 году еврейская община Нью-Йорка готовилась отметить сотый день рождения сэра Мозеса Монтефиоре, британского финансиста, который в то время был главным еврейским лидером в мире и настолько известной фигурой, что евреи всего мира отмечали его столетний юбилей как праздник. 4 февраля Шифф присоединился к группе нью-йоркских филантропов и общественных деятелей, собравшихся в ризнице «Ширит Исраэль», сефардской общины, основанной в 1654 году, чтобы обсудить планы достойного чествования самопровозглашенного еврейского посла.

Отойдя от дел, Монтефиоре направил свою энергию и состояние на защиту прав евреев по всему миру. Ни одно возмущение или кризис, казалось, не ускользали от его внимания, и он предпринял множество смелых миссий, чтобы облегчить страдания евреев. В 1840 году он ввязался в международную полемику, известную как «Дамасское дело», или «Дамасская кровавая клевета». Ложные обвинения в том, что евреи приносили в жертву христиан, особенно детей, чтобы использовать их кровь в религиозных церемониях, издавна разжигали антиеврейскую истерию, служили основанием для казней и подстрекали к массовым убийствам. В данном случае османские власти обвинили группу сирийских евреев в ритуальном убийстве францисканского монаха, после того как вырвали признание у еврейского парикмахера. Монтефиоре возглавил делегацию на Ближний Восток, где вел переговоры об освобождении девяти заключенных, которым удалось пережить драконовское заключение и пытки.

В последующие годы Монтефиоре выступал от имени преследуемых евреев в Марокко, Румынии и России; в 1858 году он безуспешно добивался от Ватикана возвращения Эдгардо Мортары, еврейского мальчика, изъятого из семьи папскими властями. Как еврейский государственный деятель, он был первопроходцем не только благодаря своим громким ходатайствам, но и потому, что он был пионером в области сбора средств, организуя усилия по оказанию помощи, которые объединили глобальное сообщество евреев в единую цель.

Как лучше всего отметить пожизненное служение Монтефиоре? На собрании «Шеарит Исраэль» Шифф сказал: «В нижней части нашего города проживает еврейское население, которое в социальном плане стоит так же низко и ничем не лучше, чем представители нашей расы в Восточной Европе, Африке и Азии», — сказал он, выдвинув идею строительства «нового квартала улучшенных доходных домов» под названием Montefiore Tenements. Участники выдвигали и другие предложения, но Шифф и его товарищи в конце концов остановились на создании давно необходимого учреждения: больницы для долгосрочного ухода за пациентами с хроническими и неизлечимыми заболеваниями — туберкулезом, раком, сифилисом, детским параличом, клинической депрессией. Шифф назвал Майера Лемана «одним из тех, кто первым заговорил о необходимости создания дома или больницы для неизлечимых больных, и он никогда не успокаивался, пока благородный идеал не был осуществлен».

Дом Монтефиоре для хронических инвалидов (позднее — больница Монтефиоре) открылся в октябре 1884 года, в день рождения Мозеса Монтефиоре, 24 октября. Заведение на двадцать шесть коек под руководством одного врача размещалось в каркасном доме стоимостью тридцать пять долларов в месяц на углу Восточной 84-й улицы и Авеню А (позднее Йорк-авеню). В день открытия оно приняло пять пациентов. Старший сын Майера Лемана, Зигмунд, был членом совета директоров. Но именно Шифф был наиболее тесно связан с домом Монтефиоре, служа в качестве президента в течение тридцати пяти лет, вплоть до года перед своей смертью.

Сначала больница обслуживала только еврейских пациентов, но через несколько лет после основания она открылась для людей всех вероисповеданий. Шифф считал дом живым «памятником еврейской доброжелательности».

Из всех учреждений, которые Шифф помогал создавать в течение многих лет, Монтефиоре была первой, и Шифф считал ее своей любимой. «Я воспитывал ее, как своего собственного ребенка», — сказал он однажды. Под его заботливым, но строгим руководством больница неуклонно росла, и к началу 1920-х годов в ней могло разместиться восемьсот пациентов.

Шифф управлял Монтефиоре с той же авторитарностью, которую он проявлял в своей деловой и домашней жизни. Когда один из директоров Монтефиоре во время заседания совета директоров однажды упрекнул его в тиранических наклонностях, Шифф ответил неапологетично: «Я не знал, что считается, будто я выступаю в роли деспота на посту президента Montefiore Home, но это правда, что я очень ревностно отношусь к чести и достоинству этого учреждения».

Шиффа, тонкокожего человека, часто бывающего на виду, редко забавляли шутки в свой адрес, если только он сам их не отпускал. Однажды один из членов совета директоров предложил новый подход к сбору средств, и Шифф ответил на это рассказом, в котором лукаво высмеивалась его собственная контролирующая натура. Он рассказал историю о нищем, который попросил у Ротшильда подаяние в две марки. Богатый банкир, посмеявшись над ним, сказал: «Как это ты пришел к Ротшильду и просишь такую маленькую сумму, как две марки?». Возмущенный нищий ответил: «Willst Du mich mein Geschäft lehren?» (Вы научите меня моему делу?)

Особенно на первых порах Шифф принимал самое активное участие в делах больницы, лично расследовал жалобы на питание и следил за тем, чтобы оплачивались счета за уголь. Он регулярно осматривал помещения (в 1889 году больница переехала в более просторные помещения в Западном Гарлеме, а в 1913 году — в нынешнее место в Бронксе), всегда отказывая нервным сотрудникам, которые предлагали проводить его во время обхода. Он проверял каждого претендента на одну из желанных коек, объясняя свой вердикт в подробных записках. «Ничто не могло заставить его изменить это решение, если он считал его справедливым», — вспоминал один из директоров Монтефиоре. На него не повлияли и лоббистские усилия в интересах конкретных претендентов. «Мы не можем пренебрегать бедным пациентом, за которого некому заступиться», — говорил он. Казалось, он проявлял предубеждение в пользу пациентов, у которых не было защитников.

Совет директоров, как и совет директоров Mount Sinai, собирался по утрам в воскресенье в больнице, за исключением июня и июля, когда директора собирались по четвергам в офисе Kuhn Loeb в центре города. Такой график устраивал Шиффа, чье хозяйство на эти месяцы переезжало в Террас, пятидесятиакровое поместье, которым он владел совместно с Соломоном Лёбом на Румсон-роуд в Си-Брайт. Побережье Нью-Джерси и близлежащие города Элберон, Лонг-Бранч и Румсон были летним пристанищем для богатых немецко-еврейских семей Манхэттена, включая Голдманов, Леманов и Селигманов. Этот продуваемый всеми ветрами участок побережья заслужил репутацию своего рода «еврейского Ньюпорта», к ужасу владельцев отелей на побережье Джерси, которые жаловались на еврейское вторжение в результате споров между Селигманом и Хилтоном. (В антисемитской статье под названием «Бриллианты и вульгарность», опубликованной в газете «Нью-Йорк Таймс», давний житель Лонг-Бранча сетовал в 1887 году, что «Новый Иерусалим сделал свою штаб-квартиру в Лонг-Бранче»).

Останавливаясь на Румсон-роуд — или «дороге», как называли ее дети Шиффа, — Шифф добирался до Уолл-стрит в течение недели на пароме, ведя переписку и проводя заседания суда в частной каюте во время часовой поездки. По семейному обычаю, когда он возвращался домой из офиса, его дети, а затем и внуки встречали патриарха, когда он выходил из дома, одетый в матросскую форму, в комплекте с белыми перчатками и фуражками.

* * *

По утрам в воскресенье, когда Шифф часто совершал свой еженедельный пеший визит в дом Монтефиоре, его обычно сопровождал его близкий друг Сэмюэл Сакс, которого Шифф привлек в совет директоров больницы. Как и Шифф, Сакс женился на представительнице расцветающей династии инвестиционных банков, став партнером в фирме Маркуса Голдмана. Его женой была Луиза Голдман, младшая из трех дочерей Маркуса и Берты Голдман. Пара жила в четырех кварталах к югу от Шиффов, на Восточной 70-й улице, 44.

Отношения между кланами Саксов и Голдманов тянулись еще из старой страны, где Маркус Голдман и отец Самуэля, Йозеф, получили религиозное образование в одной и той же синагоге Вюрцбурга. Сын седельного мастера, Йозеф Сакс был раввином и наставником, который влюбился в одну из своих учениц, Софию Баер, дочь богатого ювелира. Спасаясь от неодобрительных родителей Софии, пара сбежала в Роттердам в 1847 году, а затем отплыла в Соединенные Штаты. Они поселились в Балтиморе, где в 1851 году родился Сэм. По словам Энн Сакс, правнучки Маркуса Голдмана и Джозефа Сакса, семьи Голдманов и Саксов едва не заключили деловой союз за три десятилетия до того, как Сэм стал партнером Маркуса. По ее словам, когда семья Сакс посетила Голдманов в Филадельфии в конце 1850-х годов, Маркус попытался заинтересовать Джозефа присоединиться к его портновскому бизнесу. Джозеф отклонил его предложение, чтобы осуществить свою мечту — открыть собственную школу.

Согласно объявлению в газете The Baltimore Sun, Джозеф пытался основать в городе «Английский, ивритский, немецкий и математический институт». Но это предприятие не получило успеха. В середине 1850-х годов Джозеф перевез семью в Бостон, где устроился кантором в общину Охабей Шалом. В 1861 году, когда началась Гражданская война, Саксы снова переехали, на этот раз в Нью-Йорк.

В 1864 году Джозеф приобрел большой дом на 34-й улице, напротив которого Натан и Исидор Страус позже откроют флагманский магазин сети универмагов Macy's. В этом здании, где также жила семья Сакс, он открыл школу-пансион и дневную школу для мальчиков. В конце концов Джозеф стал директором собственного учебного заведения, но вскоре его здоровье ухудшилось, и в 1867 году Саксы вернулись в Германию, намереваясь пробыть там два года, прежде чем вернуться в Нью-Йорк. Состояние Джозефа ухудшилось, и он внезапно умер во время посещения популярного курортного городка Бад-Киссинген. София Сакс умерла через несколько лет.

До того как Джозеф ушел из жизни, Сэм уже вернулся в Нью-Йорк. «Он чувствовал, что предназначен для деловой карьеры, и хотел зарабатывать на жизнь сам и стоять на ногах», — написал в своих мемуарах его младший брат Бернард. Сэм работал бухгалтером, а позже открыл небольшой бизнес по продаже сухих товаров. В семье, где придавали большое значение образованию и интеллектуальным достижениям, решение Сэма отказаться от учебы ради бизнеса было равносильно акту бунтарства. Но самостоятельная деятельность помогла семье выжить после смерти обоих родителей. Будучи вторым сыном, Сэм обладал уверенностью в себе и авторитетом, поэтому он взял на себя роль отца, занимаясь делами семьи и обеспечивая своим осиротевшим братьям и сестрам возможность продолжить обучение.

Бернарду Саксу, которого звали Барни, было одиннадцать лет, когда умер его отец. Он поступил в Гарвардскую медицинскую школу, стал пионером в области неврологии и одним из первооткрывателей болезни Тей-Сакса — генетического заболевания, которым в непропорционально большой степени страдают евреи-ашкенази. Будучи одно время президентом Американской неврологической ассоциации, Барни консультировал в больнице Монтефиоре и некоторое время возглавлял ее медицинский совет. (Наряду с другими выдающимися достижениями, он также был детским врачом Фриды Шифф).

Старший брат Сакса, Юлиус, столь же теоретик, сколь и практик, продолжил обучение в Колумбийском университете, а затем в Университете Ростока на севере Германии, где получил степень доктора философии. Будучи педагогом, как и его покойный отец, Юлиус завершил незаконченное наследие Джозефа, основав Коллегиальный институт доктора Сакса на Западной 59-й улице, 38. Он стал предпочтительной школой для немецко-еврейской элиты Нью-Йорка, которую посещали отпрыски семейств Голдманов, Леманов, Саксов и Шиффов. «Он был добрейшим человеком на свете, но, как и большинство Саксов, обладал резким нравом и мог обрушиться на вас, как тонна кирпичей», — вспоминал племянник Джулиуса Уолтер, который учился в Sachs' Collegiate вместе со своими старшими братьями. Герберт Леман, одноклассник брата Уолтера Пола, вспоминал Джулиуса как грозного директора, который был «вспыльчив и резок» и «изрядно нас напугал».

В 1874 году Джулиус стал первым членом семьи Сакс, который скрепил брачные узы с Голдманами, женившись на оживленной старшей дочери Маркуса и Берты, Розе, талантливой актрисе, которая с удовольствием ставила спектакли для всей семьи. В 1877 году брак Сэма с Луизой еще больше укрепил семейные узы Голдманов и Саксов.

Дружба Сэма с Джейкобом Шиффом зародилась еще до его женитьбы. Они познакомились в начале 1870-х годов, до расформирования компании Budge, Schiff & Co., когда оба мужчины пытались утвердиться в Нью-Йорке. Уже тогда благотворительные инстинкты Шиффа произвели впечатление на Сакса. «Уже тогда проявились его деятельный ум и энергичность в движениях за улучшение положения своих товарищей», — вспоминал Сакс. И он отмечает: «За все время моего знакомства с господином Шиффом и во время регулярных воскресных прогулок в больницу я не переставал испытывать впечатление благотворительности, которая распространяется не только на уход за больными, но и на высшее образование своих единоверцев и на улучшение положения бедняков в разных частях света».

S. Г. Розенбаум, сменивший Шиффа на посту президента Монтефиоре, удивлялся, что «ни один человек, с которым я когда-либо общался, не жил более основательно в соответствии с принципами «Noblesse Oblige».

Шифф твердо верил, что его привилегированное положение налагает на него обязанность заботиться о менее удачливых. «Избыток накопленных нами богатств, по крайней мере в некоторой степени, принадлежит нашим ближним; мы лишь временные хранители наших состояний», — сказал он однажды. И он свысока смотрел на миллионеров, которые копили свои богатства в течение жизни и становились филантропами только после смерти. Шифф также не верил в пассивную благотворительность, о чем свидетельствует его жесткий контроль над организациями, которые он поддерживал. «Благотворительность и филантропия, чтобы стать эффективными, должны иметь личный надзор…. Сердце трогается быстрее, чем голова, благотворительность изобилует, а филантропия отсутствует.» Он чувствовал ответственность не только за пожертвования, но и за руководство. «Шифф никогда не претендовал на лидерство; он просто естественно осуществлял его», — вспоминал Моррис Уолдман, социальный работник, тесно сотрудничавший с ним.

Воспитание Шиффа во Франкфурте, где в еврейской общине прочно укоренились филантропические традиции и где клан Шиффов долгое время занимал лидирующие позиции, несомненно, повлияло на его благотворительные убеждения. Но интенсивность его филантропической деятельности проистекала не только из чувства морального долга. Он рассматривал свою филантропию через еврейское понятие «цедека». Этот термин переводится не как «благотворительность» — это слово Шиффу не нравилось, — а как «справедливость» или «честность». В отличие от благотворительности, в цедеке не было ничего добровольного. Помогать бедным и нуждающимся было религиозным требованием.

Шифф придерживался традиционной еврейской практики десятины в размере 10 процентов от своего дохода и требовал, чтобы его дети жертвовали часть своих пособий на благотворительные цели, такие как Фонд свежего воздуха. 1 января каждого года, когда составлялся баланс Kuhn Loeb, Шифф откладывал десятую часть своих доходов на отдельный счет, который продолжал пополнять в течение года. Филантропический фонд Шиффа рос вместе с доходами Kuhn Loeb, которая под руководством Шиффа завоевала репутацию проницательного оператора в сфере железнодорожного финансирования.

По мере роста своего авторитета как финансиста Шифф никогда не испытывал недостатка времени для филантропических дел. Более того, казалось, что он ставит их в приоритет. На одном из заседаний в офисе Kuhn Loeb, вспоминал один из директоров Montefiore, совет рассматривал дела различных претендентов, когда в комнату проскользнул клерк и передал Шиффу записку с уведомлением о том, что его ждет клиент. «Он просил передать джентльмену, что сейчас он занят на очень важном совещании и не сможет принять его в течение двадцати минут». Только когда последнее заявление было обсуждено, банкир поднялся, чтобы поприветствовать человека, терпеливо ожидающего аудиенции — не просто клиента, а, возможно, самого важного для фирмы: президента Пенсильванской железной дороги.

Финансовое превосходство Шиффа было настолько велико, что даже компания Reading Railroad, возглавляемая Остином Корбином, магнатом, который публично заявил, что планирует запретить евреям въезд на свой бруклинский курорт, неоднократно пыталась заинтересовать Kuhn Loeb в своем бизнесе. Шифф отказался, хотя знал, что его фирма может быстро получить прибыль. «Наше самоуважение запрещает нам иметь что-либо общее с этим человеком, каким бы способным он ни был», — сказал Шифф одному из деловых партнеров. И отметил, что «мне было бы стыдно перед собой и своими детьми, если бы я поступил иначе». Корбин сожалел о своих антисемитских высказываниях, возможно, из-за негативной прессы, которую они вызвали. В 1886 году, чтобы задобрить нью-йоркских евреев и, возможно, подлизаться к Шиффу, Корбин выписал чек на 10 000 долларов для дома Монтефиоре. И снова Шифф дал ему отпор. Он не принял деньги Корбина, но и не позволил больнице лишиться столь необходимого вклада. Вместо чека Корбина на 10 000 долларов Шифф заменил его собственным.

Моисей Монтефиоре умер в 1885 году, не дожив до своего 101-го дня рождения. И во многом именно на мантию Монтефиоре, а не Джозефа Селигмана, претендовал Шифф. Газета Jewish World окрестила Шиффа «американским Монтефиоре», сказав, что это прозвище «справедливо», потому что он «по-княжески откликался на все призывы и нужды». Джозеф Баттенвизер, познакомившийся с Шиффом в 1883 году и тесно сотрудничавший с ним в благотворительных начинаниях, также проводил сравнение с британским филантропом: «Ни один еврей в Америке, ни один по ту сторону Атлантики со времен Моисея Монтефиоре не работал так доблестно и так успешно для нашего народа».

Вскоре Шифф стал легендарной личностью, возглавив эру филантропии, не имеющую аналогов в современной еврейской истории. В этот период, длившийся более трех десятилетий, «почти ни одно предприятие еврейского филантропического или образовательного характера не начиналось, ни одна важная политика местного или общенационального значения не принималась без предварительной консультации с доминирующей фигурой в руководстве американского еврейства» (то есть с Шиффом), вспоминал Моррис Уолдман.

Однажды, во время совместного интервью с Луисом Маршаллом и представителями нью-йоркской прессы, Шифф высказал показательную точку зрения на свое восхождение. Один из репортеров заметил Маршаллу, что «вы говорите от имени всего американского еврейства», на что адвокат горячо ответил: «Никто не избирается на этот трон!»

Шифф оживился. «Вы могли бы поговорить со мной об этом, — вмешался он. «Евреи не выбирают своих лидеров. Лидером среди них становится человек».

«И как это происходит?» — поинтересовался журналист.

Шифф ответил: «Нужно, чтобы Бог был в его сердце. Этическая фигура, перед которой люди благоговеют и которую они будут слушать с почтением, даже если им не нравится то, что он говорит, — такой человек, естественно, является лидером».

* * *

Одно из самых важных филантропических партнерств при жизни Шиффа возникло благодаря его теще, Бетти Лёб. Как и многие другие женщины ее эпохи, ее достижения получили меньшее признание, чем они заслуживали, хотя ее внук, Джеймс П. Варбург, считает ее руководящей силой, по крайней мере на начальном этапе, в филантропических проектах семей Лёб и Шифф. «Она была единственной, кто проявлял настоящий гуманитарный интерес, и это принимало различные формы», — сказал он.

Она входила в состав советов различных благотворительных групп и комитетов, в том числе Ассоциации свободных еврейских школ — организации, предоставлявшей еврейским детям религиозное образование и обучение ивриту, чтобы противостоять образовательным усилиям христианских миссионеров, тайно искавших новообращенных, и Школы медсестер Маунт-Синай. В начале 1890-х годов Лоэб финансировал курсы домашнего ухода и гигиены для женщин Нижнего Ист-Сайда, которые вела недавняя выпускница Нью-Йоркской больницы для медсестер.

Лилиан Уолд приехала в Нью-Йорк из Рочестера, где выросла в относительно благополучной немецко-еврейской семье. Уолды не соблюдали религиозные обряды, и если семья вообще исповедовала какую-либо форму иудаизма, то это была весьма либеральная, ассимиляционная форма, которая приветствовала межнациональные браки как средство интеграции с преобладающим белым христианским обществом. Независимая и идеалистичная, она кормила бедных с порога дома своего детства, а когда Уолд достигла совершеннолетия, она отвергла путь, которого от нее ждали: замужество, дети, домашнее хозяйство. «Это не удовлетворяет меня сейчас», — объяснила она в своем заявлении на поступление в школу медсестер. «Я чувствую потребность в серьезной, определенной работе». Это стремление привело ее в Нью-Йорк, в перенаселенный Нижний Ист-Сайд, где она впервые столкнулась с бедственным положением городской бедноты.

Однажды дождливым мартовским утром 1893 года, после того как Вальд закончил урок, к нему подошла маленькая девочка и умоляла Вальда помочь ее больной матери. «Ребенок вел меня по разбитым дорогам… по грязным матрасам и кучам мусора… между высокими, вонючими домами, чьи заваленные пожарные лестницы, бесполезные по своему назначению, были завалены домашними вещами всех мастей», — вспоминал Вальд. «В этом коротком путешествии и в том, что было найдено в конце его, казалось, воплотились все пороки наших социальных и экономических отношений». Пройдя через двор многоквартирного дома и поднявшись по грязной лестнице, Вальд обнаружил мать девочки, которая недавно родила. Не имея возможности вызвать врача, она лежала на окровавленном матрасе в двухкомнатной квартире, где проживало девять человек. «То утро стало для нее боевым крещением, — говорит Уолд. Она вышла из него с новой целью: она будет жить и работать среди обедневших обитателей Нижнего Ист-Сайда.

Уолд был в авангарде движения поселенцев, в рамках которого социальные реформаторы стремились сократить разрыв между классами, поселяясь в бедных кварталах. В таких городах, как Бостон, Чикаго и Нью-Йорк, куда хлынул поток иммигрантов, поселенческие дома предлагали образование, медицинское обслуживание и другие общественные услуги, направленные на улучшение положения бедных.

Нуждаясь в благотворителе, Уолд добилась аудиенции у Бетти Лёб, которой она рассказала о своем плане создания поселения приходящих медсестер в Нижнем Ист-Сайде. «Я не знаю, гений она или сумасшедшая», — призналась позже Лоэб своей дочери Нине. Склонная считать, что Уолд — первое, Лоэб организовала еще одну встречу, на этот раз пригласив своего зятя, Якоба Шиффа. «Этот занятой банкир сразу же откликнулся», — вспоминала Уолд. «Денежная помощь была оказана, причем без всяких условий».

Поначалу скромное предприятие Уолд состояло из нее самой и подруги по школе медсестер Мэри Брюстер. Они жили в одной квартире на Джефферсон-стрит, в нескольких кварталах от Ист-Ривер, и работали на дому по всему району. В 1895 году Шифф приобрел для Уолд дом в федеральном стиле на Генри-стрит, 265. Более века спустя здесь по-прежнему располагается штаб-квартира организации Henry Street Settlement, которая также породила родственную организацию — Visiting Nurse Service of New York.

Генри-стрит стала для Шиффа открытием, познакомив его с иммигрантами и рабочими потогонных цехов, а также дав капиталисту новый взгляд на трудовые отношения и другие вопросы. «Я помню, как однажды он посетил наш район, когда в ответ на расспросы о состоянии промышленности узнал о готовящейся забастовке в швейных цехах», — вспоминал Уолд.

Протестуя против забастовок как метода решения трудовых проблем, он с готовностью согласился пригласить производителей на конференцию — в поселке должны были собраться рабочие и подрядчики. Он покинул конференцию, убедившись в угнетенном положении, в котором оказались работники… и все в результате долгой борьбы предоставили деньги для облегчения нужд семей бастующих, пока те, торжествуя, не смогли заключить договор на лучшие условия для своего труда.

В другом случае он организовал освобождение из тюрьмы под залог группы арестованных пикетчиков.

Помимо помощи иммигрантам и низкооплачиваемым работникам, Генри Стрит все больше работал с чернокожей общиной Нью-Йорка, что привлекло Шиффа к одним из самых ранних организационных усилий современного движения за гражданские права. Он оказывал финансовую поддержку Букеру Т. Вашингтону и входил в генеральный комитет NAACP, которая была основана на конференции, созванной в Henry Street Settlement. «Расовые проблемы могут быть решены только путем полной справедливости по отношению к неграм, и до тех пор, пока это не будет доведено до конца, этот серьезный вопрос… будет возвращаться, чтобы мучить нас и заставлять нас стыдиться самих себя», — заявил однажды Шифф.

«Его оскорбленное чувство справедливости не раз выводило его на сцену в качестве отважного борца за угнетенных, а его благоговение перед святынями других людей было столь же заметным», — вспоминал Уолд. «Набожный и непоколебимый в своей вере, он мог щедро оказать помощь приезжему комитету женщин с Кубы, которые ходатайствовали о восстановлении католической святыни».

* * *

Филантропические интересы Шиффа были весьма обширны, и хотя еврейские цели оставались в центре его пожертвований, он поддерживал и различные светские учреждения. В некоторых случаях эти пожертвования были призваны навести мосты с языческим миром и получить место за столом, в буквальном смысле, для еврейских интересов.

Он вносил щедрые пожертвования в основные культурные и академические учреждения Нью-Йорка — Метрополитен-музей, Американский музей естественной истории, Колумбийский университет — несмотря на то, что их советы изначально оставались неофициально закрытыми для евреев. Получение представительства в этих организациях было важно для Шиффа по причинам как символического, так и практического характера. Как он объяснил в письме президенту Колумбийского университета,

Пока… граждане еврейского вероисповедания по молчаливому согласию не входят в правительство Колумбийского университета, Метрополитен-музея, Музея естественной истории и других ведущих коммунальных корпораций, против еврейского населения сохраняются предрассудки, которые те, кто руководит общественным мнением, должны сделать все возможное, чтобы устранить. Нельзя ожидать, что ручей будет чистым, пока его источник загрязнен.

Он считал, что фанатизм проникает сверху, а не снизу; люди берут пример с элиты. Американцы не избавятся от своих предрассудков, пока это не сделают их лидеры.

Пожертвования Шиффа обеспечили ему вход, а вход дал ему платформу для давления на еврейское руководство. Когда долларовая дипломатия провалилась, он прибег к более агрессивной тактике. Джордж Б. Макклеллан-младший, демократический мэр Нью-Йорка (и сын генерала времен Гражданской войны, который бросил вызов Аврааму Линкольну на выборах 1864 года), вспоминал визит Шиффа и Маршалла, которые жаловались на отсутствие еврейского попечителя в Метрополитен-музее. Они сказали, что разработали законопроект, который, как они надеялись, будет принят в законодательном собрании штата, и который даст мэру право назначать попечителей в квазиобщественные учреждения — такие как Метрополитен-музей, Музей естественной истории и Нью-Йоркская публичная библиотека, — получающие финансирование от налогоплательщиков, и потребует, чтобы два директора были евреями. Шифф и Маршалл хотели заручиться поддержкой Макклеллана, но он не согласился.

«Когда они уходили, — вспоминал Макклеллан в своих мемуарах,

Маршалл отстал и сказал мне: «Конечно, господин мэр, подразумевается, что если законопроект станет законом, вы назначите мистера Шиффа на одну из вакансий». Я ответил, что не буду давать никаких обещаний, после чего он покинул мой кабинет, а Шифф вернулся и сказал: «Кстати, господин мэр, конечно, подразумевается, что вы назначите мистера Маршалла на одну из вакансий». После этого я повторил то, что сказал Маршаллу.

Как только они ушли, Макклеллан позвонил Дж. П. Моргану, председателю правления Met, и сказал ему: «Чем скорее вы введете в правление еврея, тем лучше будет». На следующий день, по словам Маклеллана, Морган созвал собрание совета, на котором принял отставку одного попечителя и назначил на освободившееся место Джорджа Блюменталя, еврея франкфуртского происхождения, старшего партнера в банковском доме Lazard Frères. [57] При жизни Шиффа Нью-Йоркская публичная библиотека и Американский музей естественной истории также избрали еврейских попечителей. В случае с музеем, куда Шифф не только внес средства, но и финансировал археологические раскопки, чтобы заполнить галереи, его первым директором-евреем стал его зять, Феликс Варбург.

Шифф особенно настойчиво добивался попечительского поста в Колумбийском университете, если не для себя, то для своего коллеги-еврея. Когда, несмотря на более чем десятилетнее давление и уговоры, оно так и не было получено, он послал администрации университета недвусмысленный сигнал. Он пожертвовал 100 000 долларов на создание факультета германистики в Корнелле, дав понять, что сделал это потому, что Колумбия продолжала исключать евреев из своего совета директоров.

Хотя место в совете директоров Колумбийского университета ему не досталось, Шифф сыграл центральную роль в основании родственного колледжа, Барнард-колледжа. В 1888 году двадцатиоднолетняя Энни Натан Мейер из известной сефардской семьи попросила его войти в комитет по сбору средств для создания женского колледжа в Колумбии. «Я страшно нервничала, обращаясь к нему», — вспоминала Мейер. «До меня доходили слухи о его крайнем произволе. Мне говорили, что никто не может надеяться работать с ним в совете директоров, если не готов соглашаться с ним во всем». Но под «несколько запретной внешностью» Шиффа она нашла теплого и дружелюбного человека, а еще лучше — человека, который проявлял интерес к ее планам. Он стал первым казначеем Барнарда, а это означало, что в те скудные первые годы именно от него зависело, как растянуть скудные ресурсы колледжа и активизировать сбор средств. «Предельно преданный своему народу, — писал позже Мейер, — он был особенно заинтересован в том, чтобы помочь еврейским студентам пройти обучение в колледже». В некоторых случаях его инвестиции в будущее студентов продолжались и после того, как они покидали Барнард. Однажды, когда муж еврейской выпускницы первого класса Барнарда оказался под угрозой потери своего бизнеса, Шифф взял кредит, чтобы помочь ему преодолеть трудности.

Он оставался в совете директоров Барнарда еще несколько лет, а затем передал финансовые бразды правления своему другу, издателю Джорджу Артуру Плимптону (деду журналиста Джорджа Плимптона). Его время и деньги все больше поглощал беспрецедентный гуманитарный кризис, который еврейская община Нью-Йорка не могла игнорировать, даже если бы захотела.

Глава 10. EXODUS

Утром 27 ноября 1881 года двести видных евреев собрались в Еврейском приюте для сирот, чтобы обсудить будущее восточноевропейского еврейства. Хотя они еще не знали об этом.

Ранее той же осенью в Касл-Гарден (предшественник острова Эллис) начали прибывать еврейские беженцы, бежавшие из Российской империи. В ответ на это еврейская община Нью-Йорка собрала фонд помощи, казначеем которого стал ДеВитт Селигман, для ухода за новоприбывшими. Якоб Шифф сделал первый взнос — 500 долларов — в Американский фонд помощи русским эмигрантам.

Некоторым еврейским лидерам стало ясно, что временной помощи будет недостаточно. У них хватало ресурсов, чтобы принять около пятисот беженцев, но уже прибыло более чем вдвое больше, и каждую неделю прибывали еще сотни. Некоторые участники ноябрьского собрания выступали за создание постоянной организации для помощи русским иммигрантам.

Немецкие евреи, которые теперь доминировали в группах социальной помощи, с пониманием отнеслись к бедственному положению своих русских братьев и сестер, но в то же время были настороже. Смогут ли эти обедневшие иммигранты из закрытых еврейских местечек так же быстро приспособиться к американской жизни, как и они? Что означало бы для их собственного хрупкого положения, полностью ассимилированного, но не всегда полностью принятого, если бы новоприбывшие не переняли американский образ жизни и ценности? Подобные опасения на долгие годы породили бы неприязнь между устоявшимися немцами и новоприбывшими из России и ее окрестностей.

В последующие годы еврейские иммигранты не нашли бы более неутомимого защитника, чем Шифф, но вначале он выступил против предложения о создании группы помощи. Одна из газет, перефразируя слова Шиффа, сообщила, что финансист осудил эту идею как «смахивающую на сектантство». Согласно другому рассказу, он заметил, что «иммиграция не такая, как хотелось бы, и спросил, слышал ли кто-нибудь когда-нибудь, чтобы какая-нибудь другая раса или национальность основала общество помощи эмигрантам». Члены толпы роптали на замечания Шиффа. Некоторые кричали: «А я слышал!»

Наконец, литограф по имени Джулиус Бьен, который поддерживал создание новой группы, настойчиво произнес: «Кто завтра утром отправится на остров Касл, чтобы присмотреть за теми 500 русскими евреями?»

* * *

События, вызвавшие крупнейший массовый исход евреев со времен их изгнания из Испании в 1492 году, миграцию, которая радикально изменила еврейскую жизнь и привела почти 2 миллиона евреев в Америку чуть более чем за три десятилетия, начались 13 марта 1881 года. Царь Александр II возвращался со своего обычного воскресного визита, чтобы просмотреть смену караула в Михайловском манеже, плацдарме для императорской кавалерии в центре Санкт-Петербурга. Когда пуленепробиваемая карета русского царя подпрыгивала на заснеженной улице, идущей вдоль Екатерининского канала, к ней подошел невысокий молодой человек в черной шинели, держа в руках пакет, завернутый в белый платок. Он замешкался, а затем бросил посылку под карету.

Мощный взрыв, затем едкий шлейф белого дыма.

Безжизненное тело казака-охранника лежало на улице у заднего борта кареты, где сработала бомба, но Александр избежал самого страшного взрыва. Шестидесятидвухлетний царь уже привык к покушениям на свою жизнь. С тех пор как он взошел на престол после смерти своего отца, царя Николая I, более двадцати пяти лет назад, он пережил пять из них. Последнее произошло предыдущей зимой, когда революционер, связанный с радикальной группировкой «Народная воля», заложил более ста фунтов динамита под столовой в его дворце. По счастливой случайности Александр приехал поздно. В результате взрыва погибло одиннадцать человек.

Этот последний взрыв также был делом рук «Народной воли», подпольной группы, ставившей своей целью разжигание социалистической революции. Охранники Александра быстро схватили потенциального убийцу, когда тот попытался бежать. Дезориентированный, но невредимый, Александр спустился в дымку, не обращая внимания на членов своей свиты, которые умоляли его вернуться в карету. Пока он прогуливался, второй член «Народной воли» бросил еще одну бомбу. Когда дым рассеялся, царь лежал смертельно раненый на залитом кровью снегу. Он умер днем того же дня.

Через несколько недель начались погромы.

15 апреля 1881 года, через несколько дней после Пасхи, в Елисаветграде (ныне Кропивницкий), городе с населением 43 000 человек на территории современной Украины, вспыхнули антиеврейские беспорядки, которые оставили после себя след из разбитых стекол, разлетевшейся мебели и разорванного постельного белья. Антиеврейское насилие не было чем-то необычным во время христианских праздников, когда веселящиеся люди иногда выплескивали свою ярость на предполагаемых убийц Христа, живущих среди них. Но это восстание было другим.

Одной из заговорщиц, арестованных и повешенных за убийство царя, была молодая женщина еврейского происхождения. Она была незначительной фигурой в этой схеме, но слухи о том, что царя убили евреи, распространились благодаря местным газетам. До Елисаветградского восстания ходили слухи о грядущих погромах, чтобы отомстить за смерть Александра.

Из Елисаветграда распространились беспорядки. Менее чем через две недели начались беспорядки в еврейском квартале Киева, которые продолжались три дня, прежде чем порядок был восстановлен. В последующие месяцы погромы разной степени тяжести вспыхнули в сотнях городов по всей территории Палеопоселения — кампания разрушений, изнасилований и, в некоторых случаях, убийств, которая одновременно наводила ужас на еврейское население и усугубляла его экономические беды.

Евреи жили в России как неполноправный класс с тех пор, как им вообще было разрешено там жить. После того как в конце XVIII века Россия разделила территорию Речи Посполитой, в империи нехотя появилось многочисленное еврейское население. До этого российские правители старались держать евреев за пределами своих границ. Но в 1791 году Екатерина Великая решила проблему новых жителей России — гражданами они не являлись — разрешив евреям жить на специально отведенной территории в юго-западном углу империи. Территория Палеолита в итоге составила около 500 000 квадратных миль, включая все или часть современных Беларуси, Латвии, Литвы, Молдовы и Украины, а также некоторые западные районы России. В период своего расцвета на этой территории проживало около 5 миллионов евреев, почти половина всего еврейского населения мира. В Пале существовали правила относительно того, где евреи могли селиться — первоначально под запретом были такие города, как Киев и Севастополь. Кроме того, евреям запрещалось создавать новые поселения в радиусе примерно тридцати миль от западной границы Пале.

Правление Александра II ознаменовало собой некоторое улучшение положения евреев в Российской империи. Его отец, Николай I, считал евреев угрозой национальному единству — «вредным элементом» — и предпринял шаги по их насильственной русификации. Его режим запретил евреям носить традиционную одежду и подверг цензуре некоторые книги на иврите. Он также постановил, что евреи, ранее запрещенные к военной службе, теперь будут подлежать призыву. Мальчиков в возрасте двенадцати лет забирали из семей и принуждали к военной службе на срок до двадцати пяти лет. Еврейской общине это казалось не чем иным, как попыткой уничтожить свою веру, выбрав в качестве мишени ее факелоносцев, что, собственно, и было сделано.

Александр II, начавший кампанию по модернизации России, освободил крепостных крестьян империи и ослабил некоторые ограничения на образование, владение землей и передвижение, наложенные на евреев. При нем некоторым евреям было разрешено жить за пределами Палестины в местах, ранее запрещенных.

Александр III, вступивший на престол после убийства своего отца, презирал евреев. «В глубине души я очень рад, когда бьют евреев, — говорил он варшавскому генерал-губернатору, — но все же этого нельзя допустить». Он организовал комиссию по расследованию причин погромов, которая представила доклад, фактически обвиняющий евреев в провоцировании насилия против них через их «эксплуатацию» населения. В докладе также содержалась вина за более либеральную политику Александра II. Решением Александра III стали дальнейшие репрессии. В 1882 году он подписал новые законы, отменяющие некоторые из реформ его отца. Известные как «майские законы», они запрещали евреям селиться за пределами существующих в Палестине городов, запрещали им регистрировать собственность или получать ипотечные кредиты, запрещали им заниматься бизнесом по воскресеньям и в христианские праздники, а также вводили другие ограничения.

Охваченные страхом и неуверенностью, штетлы гудели от рассказов о волшебных свободах, доступных в Америке. И, как писал Ирвинг Хау в своей основополагающей книге об исходе евреев из Восточной Европы «Мир наших отцов», это была «взрывоопасная смесь нарастающей нищеты и растущей надежды», которая открыла шлюзы. Внутри терроризированных общин Палеи еврейские лидеры горячо обсуждали, следует ли поощрять иммиграцию в качестве официальной политики.

Тем временем в Нью-Йорке победили сторонники создания организации для помощи еврейским иммигрантам. Созданная в результате организация, получившая название Hebrew Emigrant Aid Society, ставила перед собой задачу «помогать и консультировать еврейских иммигрантов… в получении жилья и работы, а также предоставлять средства, чтобы они не стали бременем для благотворительности общества». Группа немедленно приступила к работе, в том числе налаживая связи с сетью европейских организаций по оказанию помощи, возникших в связи с кризисом беженцев. Шифф, несмотря на свои опасения, вошел в руководство общества помощи. Эмиграционная комиссия Нью-Йорка предоставила новой организации землю и несколько примитивных строений на острове Уордс в верхней части Манхэттена для размещения русских эмигрантов, которые прибывали быстрее, чем их можно было устроить на работу и в дома. Шифф пожертвовал 10 000 долларов на ремонт помещения, которое стало называться «Приют Шиффа»; его фирма внесла еще 5000 долларов, как и Джесси Селигман.

С самого начала общество помощи боролось с наплывом. «Слишком много иммигрантов прибывает сразу», — ворчал один из чиновников общества помощи в июне 1882 года. «Все было хорошо, пока их число было ограничено. Теперь все изменилось. На прошлой неделе прибыло более 1300 человек, а за субботу и воскресенье — еще около 3000».

Между иммигрантами и их надзирателями возникла напряженность, и новоприбывшие стали задаваться вопросом, зачем они пересекли океан ради привилегии жить в условиях, не сильно отличающихся от тех, от которых они бежали. Обитатели приюта Шиффа, жившие в четырех деревянных бараках, жаловались на то, что им подавали протухшую пищу и что их избивали комендант приюта и его заместитель. Наконец, в октябре 1882 года они устроили бунт, осадив дом коменданта и забросав его камнями, пока он и его помощник прятались внутри.

Бунт удалось усмирить, но неприязнь между русскими и их американскими благодетелями продолжалась. Некоторые разочарованные иммигранты просили отправить их обратно; разочарованные сотрудники общества помощи увольнялись с каждым днем, и за год группа сменила трех президентов и четырех секретарей. Один из этих секретарей, расставшись с группой, ворчал, что «только позор и снижение мнения, в котором находятся американские израильтяне… могут быть результатом дальнейшего проживания среди нас… этих несчастных».

Тем временем сотрудники Еврейского общества помощи эмигрантам препирались со своими европейскими коллегами по поводу финансовых ресурсов и качества навязываемых им иммигрантов. Европейские группы помощи якобы проверяли беженцев, чтобы убедиться, что в Америку отправляются только самые здоровые и трудоспособные, но Еврейское общество помощи эмигрантам жаловалось в телеграмме своему европейскому представителю, что большинство новоприбывших «неспособны содержать себя» и будут «постоянным бременем».

Общество открыло бюро по трудоустройству на Восточном Бродвее, 35, и выдавало каждому иммигранту, приступающему к новой работе, комплект одежды за двенадцать долларов. Но с самого начала была надежда отвлечь многих русских евреев от Нью-Йорка, чтобы они не разжигали антисемитизм и не портили своими связями репутацию своих немецких собратьев. Руководство также полагало, что иммигранты смогут быстрее американизироваться, если их поселить в общинах, где проживает мало евреев. При финансовой поддержке HEAS были созданы сельскохозяйственные колонии в таких местах, как Котопакси, Колорадо; Беершеба, Канзас; Сицилийский остров, Луизиана; и Винеланд, Нью-Джерси. Через группу под названием Montefiore Agricultural Aid Society Шифф и Джесси Селигман лично финансировали создание фермерской коммуны в Орегоне, получившей название Новая Одесса.

HEAS направил Джулиуса Голдмана на Запад, чтобы изучить возможные места для еврейского поселения. Молодой юрист, который был личным адвокатом Шиффа, а также занимался юридическими вопросами для банковской фирмы своего отца, не имел опыта ведения сельского хозяйства, хотя он с готовностью осмотрел места в Миннесоте и на территории Дакоты. По возвращении он представил пессимистичный отчет: «Массовое расселение беженцев на землях на Западе… совершенно неосуществимо», — писал он.

Действительно, большинство фермерских колоний потерпели крах. Одним из немногих мало-мальски успешных предприятий был Винланд, где со временем поселились семьдесят две семьи, которые разводили кур и выращивали кукурузу, сладкий картофель и клубнику.

В 1883 году Еврейское общество помощи эмигрантам закрылось, очистив приют Шиффа от оставшихся в его ведении иммигрантов. В какой-то мере гибель этой осажденной группы была неизбежна. Устоявшаяся еврейская община Нью-Йорка замечательно финансировала организацию — только за первый год ее существования она потратила 250 000 долларов, — но в обществе сохранялось двойственное, если не открытое враждебное отношение к новой волне иммигрантов, внезапно нахлынувшей на них.

К моменту расформирования HEAS вспышка насилия, вызвавшая первоначальный поток беженцев, практически утихла, и в 1883 году число еврейских иммигрантов, ищущих убежища в Соединенных Штатах, сократилось на треть. Еврейским лидерам Нью-Йорка казалось, что худшее уже позади. На самом деле диаспора только начинала развиваться.

* * *

Более одиннадцати тысяч в 1884 году. В следующем году — почти семнадцать тысяч. Двадцать одна тысяча в следующем году. Когда Еврейское общество помощи эмигрантам закрыло свои двери, оно передало остатки своих средств — все 10 000 долларов — Объединенной еврейской благотворительной организации, которая попыталась заполнить пустоту. Но огромные потребности были выше возможностей одной организации. Неделя за неделей прибывали грузы нуждающихся иммигрантов, которым требовались кров, еда, работа, медицинская помощь, образование и многое другое.

Годы после распада HEAS стали для Шиффа временем бурной филантропической деятельности и создания институтов. Он вошел в состав правления нью-йоркского отделения Еврейской ассоциации молодых людей, которая предлагала курсы гражданства и образовательные программы для иммигрантов, и стал президентом Дома для престарелых и немощных евреев. Радушный и в то же время настойчивый, он постоянно заставлял своих друзей и единомышленников все шире открывать свои кошельки для различных целей, которым он посвящал свое время и деньги. В 1886 году он начал сбор средств на строительство новой штаб-квартиры для дома Монтефиоре на углу 138-й улицы и Бродвея, а два года спустя, собрав 160 000 долларов, он благоговейно положил раствор на краеугольный камень здания. «Пусть камень, который мы здесь закладываем, станет фундаментом дома, в котором обитает истинный Дух Божий, дух милосердия», — сказал он.

Когда строительство нового здания Монтефиоре уже шло, Шифф вместе со своим шурином Моррисом Лоэбом, сыном Джозефа Селигмана Эдвином и другими собрал 125 000 долларов на строительство штаб-квартиры Образовательного альянса, который Шифф помог создать, став посредником в партнерстве между тремя существующими группами, включая YMHA и Еврейскую ассоциацию свободных школ. Шифф стал президентом-основателем Альянса, целью которого, как сообщала газета «Нью-Йорк Таймс» в статье об открытии нового здания на Восточном Бродвее, была «американизация, насколько это возможно, большой массы евреев иностранного происхождения в этом городе». За следующие два десятилетия через здание прошло столько иммигрантов, что его мраморные лестницы, износившиеся от пешеходного движения, пришлось заменить.

Филантропия Шиффа, всегда направленная на улучшение жизни его соотечественников-евреев, иногда шла непрямым путем. Так было в 1889 году, когда он выделил 10 000 долларов в качестве начального финансирования для создания музея семитской истории в Гарварде. Его цель — сохранить древнееврейские тексты, произведения искусства и другие реликвии — на самом деле коренилась в современных проблемах. Как он объяснил во время церемонии открытия:

Антисемитизм в Европе, социальные предрассудки и остракизм в свободной Америке могут какое-то время бушевать, но потомки со стыдом и отвращением отрекутся от этих страстей. Чтобы эффективно бороться с этими неразумными течениями, необходимо создать возможности для более тщательного изучения и лучшего познания семитской истории и цивилизации, чтобы мир лучше понимал и признавал долг, который он должен семитскому народу.

Летом 1890 года в России вновь разгорелся кризис. Появились сообщения о том, что российское правительство планирует начать применять майские законы, которые до этого времени применялись лишь в незначительной степени. Нью-йоркские филантропы готовились к новому наплыву иммигрантов, с которым, отчасти благодаря Шиффу, им теперь было легче справиться. За пару лет до этого Шифф через своего близкого друга Эрнеста Касселя, британского финансиста, связался с бароном Морисом де Хиршем, магнатом мюнхенского происхождения, сколотившим свое состояние благодаря европейским железнодорожным предприятиям. Единственный сын Хирша, Люсьен, недавно умер. «Я потерял сына, но не наследника; человечество — вот мой наследник», — заявил Хирш в то время. Как и Моисей Монтефиоре, Хирш, получив свои миллионы, начал вкладывать свое состояние в работу по оказанию помощи евреям.

Хирш сосредоточился на попытках улучшить экономические условия для евреев, живущих в Палестине, с помощью фермерских и образовательных программ. В 1887 году он предложил российскому правительству 50 миллионов франков на создание начальных и сельскохозяйственных школ по всей Палестине, но переговоры сорвались, когда Хиршу стало ясно, что российские лидеры не испытывают особого желания улучшать жизнь своих еврейских подданных и, возможно, даже предпочитают, чтобы те жили в вечном состоянии бедности и порабощения.

«[Хирш] пытался сделать крупные пожертвования в России и Галиции [регион, охватывающий часть современной Украины и Польши], но они оказались неосуществимы», — сообщил Шифф Касселю в декабре 1888 года. Деньги барона можно было бы гораздо лучше использовать для обустройства «евреев, которые постоянно вливаются в эту страну». Кассель хорошо знал Хирша, поэтому Шифф попросил своего друга порекомендовать барону «пожертвовать значительную сумму» в Соединенных Штатах.

Тем временем Хирш пришел к осознанию того, что проблемы российских евреев не могут быть решены в России; хотя раньше он считал широкую эмиграцию нереальной, теперь он видел в ней единственный выход. В июле 1890 года, когда стали появляться сообщения о грядущих репрессиях российского правительства против евреев, Шифф встретился с Хиршем в Лондоне, где поразил усатого аристократа как «спокойный, вдумчивый человек», глубоко заинтересованный в помощи «нашим несчастным единоверцам». Через несколько недель Хирш написал Шиффу об «ужасных указах», которые русские, по сообщениям, принимают против евреев. «Пришло время, когда мы, люди, обладающие собственностью, должны встать на защиту», — заявил он. К письму он приложил копию письма, в котором сообщал, что вносит 2,4 миллиона долларов на создание благотворительного фонда для помощи еврейским иммигрантам в Америке. В начале следующего года был официально открыт Фонд барона де Хирша, среди сотрудников которого были Шифф, Джесси Селигман, Джулиус Голдман и Оскар Страус, до недавнего времени посланник США в Османской империи. (Эмануэль Леман позже стал казначеем организации.)

Несмотря на первые неудачи, основное внимание по-прежнему уделялось превращению прибывающих еврейских иммигрантов в фермеров, что служило двойной цели — избавить их от перенаселенных гетто в центре Нью-Йорка и дать им профессию, которая могла бы сделать их самодостаточными. Среди первых проектов Фонда Хирша была новая фермерская колония и сельскохозяйственная школа в Вудбайне, штат Нью-Джерси. Организация также помогала евреям приобретать фермерские земли в Коннектикуте и поддерживала существующие сельскохозяйственные коллективы, созданные несколькими годами ранее при поддержке Еврейского общества помощи эмигрантам. Но эти усилия смогли отвлечь лишь небольшую часть иммигрантов, наводнивших Нью-Йорк, где Фонд Хирша, благодаря своим огромным ресурсам и выдающимся людям в его правлении, быстро стал центральным игроком в еврейской общине города.

Доллары Хирша поступали в существующие группы, работающие с еврейскими эмигрантами, такие как Объединенная еврейская благотворительная организация, которая обучала иммигрантов ремеслам рукоделия, и Образовательный альянс, который предоставлял бесплатные уроки английского языка — часть программы «американизации», которая была центральной в миссии фонда Хирша. Часто эти инициативы приходилось адаптировать к различным потребностям новоприбывших: например, иммигранту, обучавшемуся металло- или деревообработке в финансируемом Хиршем Еврейском техническом институте, также требовалось обучение английскому языку, чтобы выучить названия своих инструментов. Ему требовался проезд на троллейбусе до места занятий и обратно, и он приходил настолько голодным, что перед началом занятий ему подавали небольшой обед из хлеба, сыра и кофе.

Фонд Хирша построил бесплатные общественные бани на Генри-стрит для жителей Нижнего Ист-Сайда, в многоквартирных домах которых не было ванн. Фонд также предоставлял кредиты владельцам бизнеса, часто в швейной промышленности, которые соглашались обучать и нанимать рабочих-иммигрантов. По инициативе Джулиуса Голдмана была создана отдельная кредитная программа, призванная помочь представителям иммигрантского интеллектуального класса — как правило, тем, кто получил определенное образование в Европе, — продолжить обучение в Соединенных Штатах. Вместе с Голдманом этой программой руководили Моррис Лоэб, блестящий, но эксцентричный сын Соломона, только что назначенный профессором химии в Нью-Йоркском университете, и Эдвин Селигман, экономист из Колумбийского университета.

Селигман также работал в комитете Фонда Хирша, которому было поручено рекомендовать новые программы, и изучал вопрос о том, как иммигранты могут стать на экономическую ногу. В одной из записок он сетовал на то, что многие новоприбывшие евреи устраиваются на неквалифицированные работы, такие как скручивание сигар или отделка одежды, где они зарабатывают на жизнь «непомерно долгими часами работы за неадекватную плату, ютясь вместе среди грязного и нечистого воздуха, поневоле отгораживаясь от радостей жизни и порождая потомство, которое, подвергаясь тем же влияниям, обязательно должно развивать лишь низменные инстинкты человечества».

«Что нужно для несчастной оравы неквалифицированных иммигрантов, так это возможность», — размышлял он. «А эту возможность можно получить только благодаря такому образованию, которое позволит им избежать необходимости заниматься этим разрушающим душу ремеслом. Необходимо широкомасштабное промышленное обучение взрослых».

Но он также опасался, что новый класс квалифицированных рабочих-иммигрантов может возбудить антиеврейские чувства среди американцев, на чьи средства к существованию они посягали. «Каждый нерв, — писал он, — должен быть напряжен, чтобы сдержать рост расовых предрассудков среди рабочих, ибо это означало бы начало конца, начало серьезных согласованных действий против евреев, о которых нынешний социальный остракизм в высших классах является лишь слабым предчувствием».

Шифф тоже беспокоился об имидже. Изначально он обратился к барону с инициативой более ограниченного масштаба, возможно, с созданием сельскохозяйственного кредитного банка для поддержки еврейских фермерских проектов и финансирования поселения еврейских беженцев. Хотя он приветствовал щедрые инвестиции Хирша — более того, он сам попросил об этом — он также знал, что широкая деятельность фонда, созданного немцем, который жил в Париже и Лондоне, может создать впечатление, что организация способствует иммиграции и служит американским посредником для европейцев, стремящихся переложить свою проблему иммигрантов на Соединенные Штаты. «Он выразил мне свои серьезные сомнения в разумности принятия больших сумм денег на филантропическую деятельность в Соединенных Штатах из европейских источников», — вспоминал Джулиус Голдман. «Прежде всего, он опасался, что общественность, и в особенности государственные власти, могут приписать этим организациям функцию содействия и помощи иммиграции в Соединенные Штаты». Действительно, по словам Голдмана, иммиграционные власти в какой-то момент провели расследование деятельности Фонда Хирша, чтобы убедиться, что он не занимается активным поощрением иммиграции.

Новый исход русских предсказуемо вызвал тревогу и недовольство в обществе, а в Вашингтоне он подстегнул усилия по ограничению иммиграции. В 1882 году, во время первой массовой миграции из Палеи, Конгресс принял несколько первых иммиграционных мер в стране. Одна из них была направлена против притока китайских рабочих и запрещала любую иммиграцию из Китая в течение десяти лет. За Законом об исключении китайцев через несколько месяцев последовал Закон об иммиграции 1882 года, который блокировал въезд осужденных, «сумасшедших» и тех, кто мог стать общественным обвинителем. Закон об иммиграции 1891 года, принятый как раз во время работы Фонда Хирша, усилил общие ограничения, введенные почти десятилетием ранее, и конкретно запретил иммиграцию с «посторонней помощью». Важно отметить, что он поставил иммиграцию под жесткий контроль федерального правительства, создав бюро инспекторов, размещенных в каждом крупном порту.

Контроль за иммиграцией, включая оборудование острова Эллис в качестве нового центра обработки, был возложен на помощника министра финансов по имени Альвред Байард Неттлтон. Бригадный генерал в отставке и бывший руководитель Северной Тихоокеанской железной дороги, он настаивал на строгом соблюдении закона и не скрывал, что считает англосаксонское наследие Америки под угрозой. Во время одной из речей, согласно краткому изложению его высказываний, он заявил, что «правительство, созданное англосаксами, не выиграло от слишком большой примеси латинских рас» и что «сейчас необходимо что-то сделать, чтобы сдержать иммиграцию».

Неттлтон агрессивно следил за иммигрантами, которым оказывал помощь. В июле 1891 года, через четыре месяца после принятия закона об иммиграции, он поручил сотрудникам иммиграционной службы в Нью-Йорке «тщательно допрашивать» русских евреев на предмет того, не были ли они «отклонены от своего первоначального назначения» иностранными чиновниками. В результате некоторые еврейские иммигранты совершали нелегкое путешествие в Соединенные Штаты только для того, чтобы их развернули — или, как выразился Шифф, «отправили обратно в ад».

В конце июля 1891 года американские еврейские лидеры во главе с бывшим дипломатом Саймоном Вольфом, председателем Союза американских еврейских конгрегаций, выступили за более мягкий подход к новому закону в письме к министру финансов Чарльзу Фостеру, утверждая, что русские иммигранты не должны классифицироваться как нищие или помогающие иммигранты до тех пор, пока члены американской еврейской общины гарантируют, что они не будут отнимать общественные ресурсы. Шифф и группа других видных евреев встретились с Фостером, где получили его заверения в том, что нью-йоркским иммиграционным властям было дано указание ослабить свои ограничения. Но Шиффу этого было недостаточно. По словам Макса Колера, нью-йоркского адвоката и попечителя фонда Хирша, Шифф «очень резко» указал, что, поскольку политика исходила с самого верха, ситуацию можно исправить только увольнением Неттлтона. Вскоре обязанности Неттлтона были переданы другому сотруднику Казначейства, а сам генерал объявил о своей отставке. Представитель Американской федерации труда, работавший в правительственной комиссии по иммиграции, впоследствии предупреждал о «гипнотическом влиянии» Фонда Хирша на иммиграционную политику страны.

* * *

Шифф и его коллеги пытались ослабить ограничения на иммиграцию, но в то же время добивались от администрации президента-республиканца Бенджамина Гаррисона дипломатического давления на Россию. Вместе с Джесси Селигманом, чья фирма представляла интересы военно-морского флота, и Оскаром Страусом, бывшим дипломатом, Шифф составлял часть влиятельного триумвирата, каждый из которых использовал свои связи и авторитет для продвижения своего дела.

В ответ на запросы американского министра в Санкт-Петербурге Россия отрицала принятие каких-либо антиеврейских мер, несмотря на растущее количество сообщений о том, что евреев выгоняют из домов посреди ночи, что предприятия разграблены и захвачены, что местные власти игнорируют или подстрекают нападения и беспорядки, а также о применении законов, призванных уморить евреев коммерческим, а значит, и физическим голодом. Шифф, Селигман и Страус сосредоточились на сборе доказательств преследования евреев и передаче их в руки Госдепартамента и СМИ. Шифф предпочитал не упоминать свое имя в прессе, но на сайте он поддерживал дружеские отношения с журналистами, включая Горация Уайта, редактора Chicago Tribune, а затем New York Evening Post, и сообщал, что «пытается завоевать ежедневную прессу… и другие периодические издания, которые имеют большое влияние на мыслящую публику». В письме Эрнесту Касселю он сказал, что он и его коллеги «очень эффективно работают здесь через прессу и Государственный департамент, чтобы оказать полезное влияние».

Чтобы предать гласности российские репрессии, Шифф вместе со Страусом и Эмануэлем Леманом также оказывал скромную финансовую поддержку журналу «Свободная Россия», посвященному освещению злоупотреблений самодержавного режима и обнажению «всех действий властей по подавлению всех стремлений к свободе» русского народа. Журнал издавало Общество друзей русской свободы, группа, основанная в 1890 году британскими противниками царского режима. В следующем году было создано американское отделение организации, в число основателей которого вошли такие видные литературные деятели, как Сэмюэл Клеменс (он же Марк Твен) и Джеймс Рассел Лоуэлл. Это зарождающееся движение в поддержку революционного дела в России было отчасти вдохновлено исследователем и журналистом Джорджем Кеннаном, членом общества, который много путешествовал по региону с 1864 года, когда его наняли для исследования возможного маршрута сухопутной телеграфной линии между Россией и Соединенными Штатами через Сибирь и Берингов пролив. (Кеннан приходился двоюродным дядей дипломату Джорджу Фросту Кеннану, в свое время послу в Советском Союзе и архитектору политики «сдерживания» времен холодной войны). Путешествия по России постепенно превратили его в ярого противника царского правительства, а в середине 1880-х годов его депеши из Сибири, разоблачающие трудовые лагеря, куда ссылали политических заключенных, вызвали национальную сенсацию. Поддержка Шиффом «Свободной России» привела его в орбиту Кеннана, и между ними завязалась долгая дружба, основанная на взаимном презрении к Российской империи.

Вместе и по отдельности Шифф, Селигман и Страус неоднократно встречались с государственным секретарем Джеймсом Блейном, чтобы проинформировать его о новых событиях на местах и выразить свое недовольство тем, что американский посланник в Санкт-Петербурге Чарльз Эмори Смит не делает ничего, чтобы донести до своих российских коллег, что администрация Гаррисона не потерпит продолжающихся преследований евреев со стороны режима. Более того, они жаловались, что Смит попался на ложь России о тяжелом положении ее еврейских граждан.

Американские администрации обычно сдержанно относились к вмешательству во внутренние дела дружественных иностранных государств, но Шифф и другие убедительно доказывали, что суровое обращение России с евреями оказывает прямое и глубокое влияние на Соединенные Штаты, вызывая массовую иммиграцию. Администрация Гаррисона, казалось, согласилась с этим, и во время одной из встреч государственный секретарь Блейн сказал Шиффу и Страусу, что он поручил Смиту «оказать дружеское влияние на российское правительство в пользу его еврейских подданных». Такие уговоры, однако, похоже, не возымели должного эффекта. В конце марта 1891 года, через несколько месяцев после встречи с Блейном, полиция Москвы начала планомерно изгонять еврейское население города, состоявшее в основном из ремесленников и других квалифицированных рабочих, имевших специальное разрешение на проживание. Власти вручали еврейским жителям документы о том, что они обязуются покинуть город в течение одного года, и требовали подписать их. Эти соглашения были добровольными только в том смысле, что если бы они отказались их подписать, то были бы высланы из города в течение сорока восьми часов. Еврейские семьи были вынуждены продавать свое имущество за бесценок. Люди, потратившие годы на создание процветающего бизнеса, были в одночасье лишены средств к существованию, вынуждены были оставить фабрики и магазины. Вырванные из своих домов, эти евреи оказались перед выбором: вернуться в мрачное существование Пале или эмигрировать в одну из относительно немногих стран, которые могли их принять.

1 июля 1891 года Шифф, Селигман и Штраус встретились с президентом Гаррисоном, который с пониманием выслушал их предложение о твердом дипломатическом обличении. По словам Штрауса, Харрисон согласился с тем, что действия оправданы, «но высказал мнение, что нашему правительству следует иметь на руках официальный отчет или изложение фактов». Харрисон недавно назначил комиссию из пяти человек для изучения причин эмиграции из Европы; ее члены должны были через несколько дней отправиться в трехмесячную миссию по сбору фактов. Делегацию возглавил комиссар по делам иммиграции порта Нью-Йорк, полковник Джон Б. Вебер, курировавший остров Эллис, и Харрисон поручил комиссии посетить Россию, чтобы изучить условия жизни там. Будучи другом маргинальных групп, Вебер во время Гражданской войны выбрал себе в команду чернокожее пехотное подразделение; Страус, довольный выбором Вебера, хвастался, что полковник «полностью нам симпатизирует».

Вебер и другой член комиссии, Уолтер Кемпстер, известный врач, специалист по психическим заболеваниям, пересекли Российскую империю в середине августа 1891 года и провели десятки интервью, путешествуя по всему региону, от Варшавы до Москвы. Они услышали ужасающие истории о закрытии предприятий и конфискации имущества, о произвольных тюремных заключениях, о беременных женщинах, вынужденных покидать свои дома в зимнюю непогоду. Они встретили худую еврейскую швею с запавшими глазами, которая рассказывала, что живет «два раза в день на черном хлебе, политом слезами»; крестьянина, который задавался вопросом: «Неужели придется утопиться?»; некогда успешного производителя мыла, которого вскоре вышвырнут из Москвы. «Я разорен, — говорил он, — и ничего, кроме несчастья, мне в лицо не светит».

Комиссия Вебера столкнулась с «нуждой и несчастьем, каких мы никогда не видели». После возвращения в Соединенные Штаты в октябре 1891 года члены комиссии представили доклад объемом более трехсот страниц, в котором содержалась язвительная критика российского правительства:

Мы уделили исследованию еврейской иммиграции больше времени и больше места, чем любой другой, поскольку во всех других посещенных нами странах, кроме России, это движение почти полностью обусловлено нормальными причинами. В России же эмиграция вызвана причинами, находящимися под контролем властей. За ней стоит движущая сила, которую можно остановить императорским указом или призывом прекратить гонения.

Отчет продолжается:

Хотя принцип невмешательства в регулирование и управление внутренними делами иностранных государств признается и обычно соблюдается всеми нациями, особенно Соединенными Штатами, в отношении русского правительства не может считаться дружественным актом лишение этих людей их имущества и принуждение их прибыть на нашу землю обнищавшими в средствах и подавленными духом. Натравливание на нас этих людей в состоянии, которое делает наш долг самозащиты войной против духа наших институтов и обычных инстинктов человечности, требует протеста столь категоричного, что он будет услышан и услышан.

Отчет имел большое значение, поскольку в нем впервые и в официальной форме была задокументирована российская кампания репрессий против евреев. Шифф радовался его выводам, полагая, что они «позволят далеко продвинуться в деле использования влияния правительства Соединенных Штатов на российское правительство в пользу наших преследуемых братьев».

Позже, в том же году, во время своего обращения «О положении дел в стране» президент Гаррисон, используя язык, отточенный с помощью Страуса, поднял вопрос о ситуации в России.

Это правительство нашло повод в дружеском духе, но с большой искренностью выразить правительству царя свою серьезную озабоченность в связи с суровыми мерами, применяемыми в настоящее время против евреев в России. В результате возрождения антисемитских законов, давно отмененных, огромное количество этих несчастных людей было вынуждено оставить свои дома и покинуть империю из-за невозможности найти средства к существованию в пределах, к которым их пытаются приурочить. Иммиграция этих людей в Соединенные Штаты — многие другие страны закрыты для них — значительно увеличивается и, вероятно, примет такие масштабы, которые могут затруднить поиск жилья и работы для них здесь и серьезно повлиять на рынок труда. По оценкам, в течение нескольких лет более 1 000 000 человек будут вынуждены покинуть Россию. Еврей никогда не был нищим; он всегда жил по закону, трудом, часто в условиях жестких и деспотичных гражданских ограничений. Верно и то, что ни одна раса, секта или класс не заботились о себе в большей степени, чем еврейская раса. Но внезапное переселение такого множества людей в условиях, которые лишают их небольших накоплений и подавляют их энергию и мужество, не принесет пользы ни им, ни нам.

Чуть больше месяца спустя в нью-йоркскую гавань пришвартовался 340-футовый пароход «Массилия», на борту которого находились 268 русских евреев и 470 итальянских иммигрантов. Полковник Вебер случайно увидел, как высаживаются пассажиры, и был ошеломлен «истощенным, изможденным состоянием» еврейских беженцев, некоторые из которых выглядели так, словно их следовало «отправить прямо в подходящую больницу для лечения и ухода». Вскоре в Нижнем Ист-Сайде появились случаи заболевания тифом, и эпидемия была быстро отнесена к «Массилии». Нью-йоркские власти начали панические поиски пассажиров корабля, собирая их и помещая в карантин, а газеты пестрели заголовками «Болезнь была ее грузом».

Сенатор Уильям Итон Чандлер, республиканец из Нью-Гэмпшира и бывший министр военно-морского флота, воспользовался вспышкой эпидемии, чтобы добиться введения новых ограничений на иммиграцию. Будучи убежденным нативистом, Чандлер возглавлял сенатский комитет по иммиграции и сыграл важную роль в принятии Закона об иммиграции 1891 года — закона, который, по его мнению, был недостаточно эффективным для предотвращения въезда в США «нежелательных классов», к которым он относил «южных итальянцев и русских, польских и венгерских евреев». Вместе с комитетом по иммиграции Палаты представителей он начал совместное расследование эпидемии тифа, проведя слушания в Нью-Йорке. В качестве первого свидетеля комиссия вызвала полковника Вебера, и во время его показаний Чандлер упрекнул комиссара по иммиграции в том, что тот ослеплен своими «симпатиями» к «нищим русским евреям».

Прикрывая свои планы заботой о здоровье населения, он настаивал на создании новых препятствий для иммиграции, включая тесты на грамотность и требования к имуществу (не менее 100 долларов на главу семьи).

Через несколько дней после того, как Чандлер провел слушания в Нью-Йорке, Шифф написал Харрисону убедительное письмо, в котором предупредил о «неоправданных и огромных трудностях», которые возникнут, «если существующие законы будут истолкованы экстремальным образом». Жесткие ограничения иммиграции были бы «узкими и неамериканскими».

Он спрашивал: «Будет ли справедливо и честно сейчас ставить препятствия на пути несчастного народа только из-за требований горстки демагогов, которые не так много лет назад сами искали гостеприимства нашей страны, или из-за несчастной и сильно преувеличенной вспышки болезни среди одного корабля с эмигрантами?»

После вспышки холеры в том же году Чандлер, ободрившись, внес законопроект, призывающий приостановить иммиграцию на один год. Эта мера не прошла, но президент Гаррисон все же ввел обязательный двадцатидневный карантин для пассажиров, прибывающих из Франции, Германии и России. В приказе иммигранты из этих «зараженных районов» были названы «прямой угрозой общественному здоровью».

Российский кризис положил начало новому этапу политической активности еврейских лидеров, которые никогда прежде не работали столь согласованно, чтобы повлиять на иммиграционную политику страны или ее дипломатическую позицию по отношению к иностранному союзнику. Это предвещало будущие сражения по вопросам иммиграции и внешней политики США, которые затрагивали суть национальной идентичности Америки. Являются ли Соединенные Штаты убежищем для угнетенных и будут ли они использовать свое растущее международное влияние для гуманитарных целей за пределами своих границ? Или же нация должна повернуться спиной и закрыть свои двери для иностранных проблем и влияний, будь то холера или анархизм?

В течение следующих трех десятилетий Шифф находился в центре этих боев, больше не испытывая двойственных чувств по поводу роли американских евреев в помощи своим угнетенным братьям и сестрам. Речь шла о выживании. Он рассматривал исход евреев из России в библейских терминах, сравнивая его с бегством израильтян из египетского рабства. И в этой современной истории он, возможно, видел себя в роли Моисея, использующего свой капитал и влияние, чтобы рассечь воды несправедливости и привести свой народ к свободе.

У этой бурной эпохи, в которую зародилось еврейское лобби Америки, было свое название. Некоторые называли ее «эпохой Шиффа».

Глава 11. КОНЕЦ ЭПОХИ

Овации встретили Джесси Селигмана, когда он вошел в обеденный зал ресторана Delmonico's вместе с Джейкобом Шиффом, причем старший банкир опирался на руку младшего. Было восемь часов вечера 1 октября 1891 года, в четверг, и около двухсот человек стояли под аплодисменты возле длинных рядов столов, украшенных розами и смайлаксом, а три дочери Селигмана, Элис, Эмма и Мадлен, смотрели на них с балкона над головой. Среди собравшихся были знакомые лица: бывший мэр Абрам Хьюитт, президент Колумбийского университета (и будущий мэр Нью-Йорка) Сет Лоу, Маркус Голдман с сыновьями Джулиусом и Генри и зятем Сэмом Саксом, Соломон Лёб и Эмануэль Леман, который вместе с Шиффом, церемониймейстером, помог организовать этот банкет в честь Селигмана за его пожизненное благотворительное и патриотическое служение.

На следующий день Джесси отплывал в Европу, чтобы совершить первый этап годичного путешествия, в ходе которого ему предстояло выполнить дипломатическую миссию, а затем отправиться в Египет, чтобы провести зиму. Президент Гаррисон поручил банкиру с хорошими связями посетить европейских финансовых чиновников и попытаться найти международный компромисс в отношении денежного стандарта, основанного на золоте и серебре.

Соединенные Штаты работали по биметаллическому стандарту до Гражданской войны, когда администрация Линкольна, испытывавшая нехватку денег, начала печатать гринбеки. Но когда Улисс Грант подписал Закон о чеканке монет 1873 года, резко ограничивший чеканку серебряной валюты, он поставил страну на путь перехода исключительно на золотой стандарт, как уже сделали многие европейские страны и как сделают другие в последующие годы.

Названный недоброжелателями «Преступлением 73-го года», закон вызвал десятилетия ожесточенных политических дебатов, поставив финансовый истеблишмент Восточного побережья, чьи избиратели выступали за «надежные деньги», обеспеченные золотом, против фермеров Среднего Запада и жителей западных шахтерских форпостов, которые настаивали на значительном расширении денежной массы на основе серебра. Раздувание денежной массы было привлекательно для должников, пытавшихся погасить свои кредиты, а фермеры надеялись, что это повысит цены на их урожай; для шахтеров Монтаны и Невады, где в 1859 году была открыта месторождение Комсток-Лоуд, это почти в буквальном смысле дало бы им возможность чеканить деньги.

Но банкиры, такие как Селигман, предупреждали, что односторонний возврат к биметаллизму может привести к катастрофическим экономическим последствиям, подорвав международную торговлю и заставив драгоценное золото бежать через Атлантику, в то время как Европа сбрасывала свое серебро в казначейство США. «Стандарт, отличный от принятого в коммерческом мире, повлияет на огромную массу нашего импорта и экспорта, — предупреждал Джесси в эссе, опубликованном в «Североамериканском обозрении», — и чуть менее непосредственно на все другие отрасли промышленности, затрагивающие их в любой точке». Одним из возможных выходов из денежного тупика Америки было убеждение ключевых европейских торговых партнеров — таких как Великобритания, Франция и Германия — принять международный биметаллизм и установить общепринятое соотношение между золотом и серебром. Задача Селигмана состояла в том, чтобы выяснить отношение европейцев и подготовить почву для проведения международной конференции, на которой серебряный вопрос мог бы быть окончательно решен.

После ужина, когда разносили сигары, Шифф поднялся, чтобы выступить. Он начал с того, что похвалил Селигмана как «самого верного и лучшего представителя того типа человека и еврея, которого может породить только такая страна, как наша, — представительного иврито-американца». Такие люди, по его словам, нужны сейчас как никогда.

Десятки тысяч наших несчастных соплеменников прибиваются к нашим берегам, изгоняемые нетерпимой страной, которая даже отказывает им в праве на существование. Сцены Средневековья повторяются, и дни Фердинанда и Изабеллы снова настигают нас в тот самый момент, когда по прошествии четырех столетий мы готовимся отметить открытие этого континента, который один стал безопасным убежищем для угнетенных всех народов. Но, друзья мои, история тоже повторяется. Изгнанники XV века в немалой степени способствовали процветанию стран, давших им приют, в то время как Испания, бывшая в то время диктатором Европы, выродилась и утратила свое могущество и влияние. На данный момент, как и в былые времена, нетерпимость может вновь казаться торжествующей; но кто сейчас осмелится представить себе, какого величия и могущества достигнет наша любимая страна в грядущие века, в то время как русский колосс рассыплется на куски.

Когда в зале собралось столько состоятельных людей, Шифф не упустил возможности собрать средства. Еще до окончания вечера он распространил по залу подписные листы, которые принесли в фонд Хирша 30 000 долларов.

Тосты продолжались весь вечер. Одним из последних выступил полковник Эллиот Шепард, владелец нью-йоркской газеты Mail and Express, который признался, что «знает о Джесси Селигмане и его знаменитой фирме больше, чем забыл». Затем Шепард поднял эпизод, который Джесси, вероятно, хотел бы забыть. «Они взялись за строительство Панамского канала, — сказал Шепард, — и им принадлежит величайшая заслуга в том, что, пока они так управляли делами, ни один американский инвестор не потерял ни цента, а, наоборот, сделал на этой затее кучу денег, но в итоге затея обернулась полным провалом и была заброшена».

Селигман, возможно, поморщился при упоминании о проекте и международных спорах, которые он вызвал, а его коллеги-банкиры в зале, возможно, подняли брови на утверждение Шепарда о том, что акционеры получили прибыль. Действительно, банкротство компании Panama Canal Co. привело к разорению тысяч инвесторов, особенно во Франции.

После смерти Джозефа Джесси возглавил компанию J. & W. Seligman & Co. Формально Джеймс был старшим нью-йоркским партнером, хотя его братья давно сомневались в его рассудительности. При жизни Джозефа Джесси не уступал своему брату в престиже и, возможно, превосходил его в популярности в обществе. Он тоже был доверенным лицом президентов и членов кабинета министров, его часто вызывали в Вашингтон за советом или советом, и он был членом различных эксклюзивных клубов Нью-Йорка. В список желанных гостей на пятничных ужинах в его доме на Восточной 46-й улице, помимо таких друзей, как Шиффы и Лёбы, часто входили выдающиеся генералы и политики, а также восходящие художники, музыканты и писатели. Оперная певица Аделина Патти, частая гостья, нередко исполняла серенады своим сотрапезникам.

При росте в пять футов шесть дюймов и крепком телосложении Джесси носил короткие серебристые волосы и длинные бакенбарды. По утрам он вставал рано, выбирал лошадь из своей конюшни и рысил по Центральному парку, прежде чем отправиться в свой офис в центре города. Он был общительным, харизматичным, безгранично преданным своим друзьям и обладал безмятежным темпераментом. «Его «нет» произносилось так ласково, что звучало как замаскированное «да»», — вспоминал один из друзей.

В 1880 году, вскоре после того, как Джесси занял место своего брата Джозефа, он стремительно привел компанию к краху, от которого она так и не смогла оправиться. Его бесстрашие привело его в Калифорнию во время «золотой лихорадки», и это решение послужило толчком к росту империи Селигманов. То же самое бесстрашие привело его к одной из самых крупных катастроф компании. Оба пути, по иронии судьбы, вели через одно и то же место: Панаму.

* * *

Французский дипломат и бизнесмен Фердинанд де Лессепс возглавил строительство Суэцкого канала — десятилетний проект, в рамках которого через Египет был проложен 120-мильный путь, соединивший Средиземное и Красное моря и сокративший на тысячи миль путь между Европой и Азией. Этот подвиг сделал его международной знаменитостью, и к концу 1870-х годов он переключил свое внимание на реализацию аналогичного проекта по соединению Атлантического и Тихого океанов через Панамский перешеек. Организация, созданная Географическим обществом Парижа и возглавляемая де Лессепсом, которому сейчас было уже за семьдесят, выторговала у правительства Колумбии эксклюзивные права на строительство канала через Панаму. Уильям Селигман, работавший в Париже, предложил Джесси, чтобы их фирма поддержала начинание де Лессепса.

Во Франции компания Seligman Frères & Cie образовала синдикат с Banque de Paris для продажи акций недавно созданной компании Панамского канала; в Соединенных Штатах J. & W. Seligman & Co. объединилась с инвестиционными банками Drexel Morgan и Winslow Lanier. Однако с самого начала американский синдикат выполнял в основном функции по связям с общественностью.

Проект, осуществляемый под руководством Франции, был глубоко непопулярен в Соединенных Штатах. Президент Резерфорд Б. Хейс и члены Конгресса рассматривали его как нарушение доктрины Монро и выступали против любого канала в регионе, который не находился бы под твердым американским контролем. Было бы трудно привлечь европейских инвесторов, если бы они считали, что правительство США может попытаться помешать этому начинанию; попытка продать акции компании Де Лессепса по строительству Панамского канала в 1879 году по этой причине не вызвала большого интереса. Поэтому де Лессепсу нужно было либо изменить отношение американцев, либо создать иллюзию поддержки. Поддержка со стороны J. & W. Seligman & Co., известного американского банка, который, как известно, вел дела от имени правительства США, могла бы в значительной степени способствовать созданию такого восприятия. «Цель этого совершенно ясна», — позже заключит специальный комитет Конгресса. «Она заключалась в том, чтобы создать у широкой общественности впечатление, что американский капитал в лице некоторых из его наиболее уважаемых учреждений… поддерживает это предприятие и что американцы намерены стать акционерами канала».

Роль американского синдиката — так де Лессепс называл свой Comité Américain — сводилась в основном к продвижению проекта в Соединенных Штатах и защите от отдельного предложения, популярного среди некоторых американских политиков, о строительстве канала через Никарагуа. Улисс Грант был видным сторонником никарагуанского маршрута, и, возможно, именно поэтому Джесси обратился к своему старому другу с предложением занять пост председателя Американского комитета, чтобы одновременно свести на нет поддержку бывшим президентом конкурирующего плана и задействовать политические связи Гранта. За эту должность полагалась пожизненная зарплата в размере 25 000 долларов в год, но Грант благоразумно отказался от нее. «Хотя я хотел бы, чтобы мое имя ассоциировалось с успешным завершением строительства судоходного канала между двумя океанами, — признавался Грант другу детства, — я не хотел связывать его с провалом и с тем, что, по моему мнению, подписчики потеряют все, что вложат». Поэтому Джесси нанял секретаря военно-морского флота Ричарда Виггинтона Томпсона, которого он хорошо знал. Томпсон быстро ушел в отставку из кабинета Хейса, чтобы начать продвигать проект, противоречащий внешней политике администрации, в которой он только что служил.

В октябре 1880 года Джесси ответил скептикам в газетном интервью. «Это полностью частное предприятие, и мы полностью уверены в его успехе», — сказал он. Суэцкий канал — достаточное доказательство того, что подобное предприятие окупится. Естественно, Соединенные Штаты получат наибольшую долю выгоды от этого, все машины, которые будут использоваться в строительстве, будут закупаться здесь. Когда схема будет полностью понята и оценена, многие захотят подписаться на нее

Когда в декабре 1880 года акции компании «Панамский канал» были вновь предложены публике, реакция на них превзошла все мечты де Лессепса и его банкиров. Более ста тысяч человек захотели приобрести акции компании, которая с легкостью собрала 400 миллионов франков, необходимых для реализации проекта. Большая часть акций была продана во Франции, где компания Seligman Frères заработала огромные комиссионные. Однако выпуск акций не вызвал большого интереса в Соединенных Штатах, где инвесторы приобрели акции на сумму всего 8 миллионов долларов. Тем не менее синдикат Селигмана-Дрекселя-Ланье заработал неплохие деньги. Компания де Лессепса заплатила каждой из фирм по 400 000 долларов за то, что они лишь привлекли свое имя к участию в этом предприятии.

С самого начала проект канала был сопряжен с техническими неудачами, вспышками тропических болезней, повальным мошенничеством и коррупцией. Как вспоминал Дункан Маккинлей, бывший конгрессмен-республиканец от Калифорнии, в своей книге о проекте, вышедшей в 1912 году, старожилы Перешейка расскажут любознательному человеку, что из огромной суммы денег, собранной Французской компанией каналов, треть была потрачена впустую, треть была привита и треть, вероятно, использована в реальной работе. В действительности, к концу 1880-х годов де Лессепс построил лишь треть канала, но полностью исчерпал предложенный бюджет проекта.

В 1889 году, когда финансирование иссякло, работы остановились, и компания Панамского канала обанкротилась. Выражение quel Panama, означающее «какой безнадежный туман», вскоре вошло во французский лексикон. Шок от падения компании перерос в ярость, так как постепенно выяснилась глубина скандала. Как выяснилось, чтобы скрыть от общественности ухудшающееся финансовое положение проекта, компания Панамского канала щедро раздавала взятки французским парламентариям, которые в 1888 году разрешили ей выпустить дополнительные облигации на 600 миллионов франков. Началось расследование французского правительства, и Фердинанд де Лессепс и его сын Шарль, который также был связан с проектом, предстали перед судом за коррупцию. Оба были приговорены к пяти годам тюремного заключения. (Пожилой инженер избежал тюремного заключения, а его сын провел за решеткой год).

Последствия скандала не ограничились растраченными миллионами, разоренными инвесторами и посаженными в тюрьму руководителями и бюрократами. Три человека, замешанные в подкупе французских политиков, были евреями, и полемика быстро приобрела антисемитский привкус, а полемисты, такие как Эдуард Друмон, мрачно предупреждали о беспринципном еврейском влиянии, тайно контролирующем французские учреждения и состояния. Эта вспышка проложила путь к еще одному спору в 1894 году, когда Альфред Дрейфус, молодой еврейский офицер-артиллерист французской армии, был осужден за измену за то, что якобы передал военные секреты немецкому посольству в Париже. В конечном итоге Дрейфус был оправдан, но двенадцатилетняя борьба за его свободу разделила Францию и стала пагубной точкой возгорания, разжигая антиеврейские настроения, несмотря на его невиновность.

* * *

Джесси прибыл домой в Нью-Йорк осенью 1892 года, так и не сумев добиться успеха в деле международного биметаллизма с европейскими союзниками Америки, которые, как он обнаружил, были слишком счастливы, чтобы продолжать сбрасывать излишки своего серебра в американское казначейство. Во время его пребывания в Европе скандал с каналом бушевал во Франции, и он вернулся, чтобы найти статьи о неудавшемся проекте на страницах американских газет, а также обнаружить старого и близкого друга Джея Гулда в ухудшающемся состоянии здоровья.

Гулд и Селигман жили в квартале друг от друга, и Джесси был постоянным гостем в особняке магната на Пятой авеню. Гоулд был самым печально известным магнатом Уолл-стрит, самым отъявленным бароном-разбойником позолоченного века. Но его публичный образ резко контрастировал с его личной жизнью, в которой он был преданным семьянином, с любовью ухаживающим за оранжереей, полной редких растений и цветов. Немногие знали его хорошо, но Джесси был среди тех, кто проник в загадочную внешность магната.

Несколькими годами ранее Гулд и Селигман оказались по разные стороны ожесточенного делового спора, от которого мало кто смог бы оправиться. Селигманы владели крупным пакетом акций железной дороги Сент-Луис — Сан-Франциско, которая строила линию, соединяющую Уолдрон, штат Арканзас, с Литл-Роком на южном берегу реки Арканзас. Гулд, которому принадлежала линия, проходящая вдоль северного берега реки, яростно выступал против расширения компании Frisco. Деловая перепалка Гулда с линией, поддерживаемой Селигманом, переросла в настоящую войну. Гулд направил банды вооруженных людей, которые саботировали пути Frisco и устраивали засады на ее рабочих. «Селигманы, естественно, отвечали огнем на огонь, и в течение некоторого времени редко проходил день, чтобы один или несколько человек не были убиты», — пишет Линтон Уэллс в книге «Дом Селигмана». Кровопролитие продолжалось несколько недель, пока не было заключено перемирие.

Дружба Гулда и Селигмана, очевидно, пережила это столкновение. Когда в начале декабря 1892 года Гулд, тайно страдавший от туберкулеза, умер, Селигман был замечен рыдающим на его поминках. Через несколько недель Джесси сказал репортеру, что Гулд был «самым непонятым, самым важным и самым сложным предпринимателем этого века». Несмотря на знаменитые проступки Гулда, размышлял Джесси, он получил плохую репутацию. «Я не могу сказать, что мистер Гулд по своей моральной природе был намного лучше, намного хуже или намного отличался от любого другого проницательного или остроумного игрока своего поколения», — сказал он. «Я знал их всех. Я знал Джея Гулда лучше, чем большинство из них. И могу сказать, что он заслуживает не большей славы, чем те, против кого и с кем он играл». В конце концов, задавался вопросом Джесси, что отличало Гулда от других титанов бизнеса, таких как Корнелиус Вандербильт и Джон Д. Рокфеллер? Что отличало его, если уж на то пошло, от Джесси Селигмана?

* * *

Вскоре Джесси почувствовал вкус споров, которые Гулд вел на протяжении всей своей деловой карьеры. В конце декабря 1892 года газета Джозефа Пулитцера New York World сообщила, что «Панамскому скандалу положен американский конец», утверждая, что через американский комитет, курируемый синдикатом Селигмана, прошло более 2 миллионов долларов необъяснимых средств, и обвиняя членов Конгресса в даче взяток, чтобы утихомирить возражения против проекта канала. В следующем месяце Палата представителей учредила специальный комитет для расследования Панамского скандала. В феврале 1893 года Джесси был в числе первых свидетелей, вызванных для дачи показаний.

На неоднократные вопросы о непрозрачной роли американского комитета в продвижении проекта канала Джесси отвечал туманно, что его целью была «защита интересов и нейтралитета компании», а также «согласование противоречий и устранение возражений против предприятия».

Джесси также задавали вопросы о его предложении работы Улиссу Гранту, который, как отметил один из законодателей, «не был ни великим финансистом, ни великим государственным деятелем».

«Генерал Грант был моим закадычным другом, — безапелляционно заявил Джесси, — а я всегда забочусь о своих друзьях». Действительно, экс-президент, умерший от рака в 1885 году, мог бы провести свои последние дни в нищете, если бы не его закадычный друг. После ухода с поста президента Грант занялся бизнесом с обходительным, гладко говорящим финансистом по имени Фердинанд Уорд, который оказался мошенником. В 1884 году мошенническая схема Понци потерпела грандиозное фиаско, поглотив скромное состояние Гранта. Джесси оказал финансовую помощь бывшему президенту — в очередной раз использованному в своих интересах близким человеком — и его семье, пока Грант заканчивал свои мемуары, которые были опубликованы к широкому признанию вскоре после его смерти, а их продажи пополнили истощенное состояние экс-президента.

Кроме нескольких неудобных часов, проведенных в зале заседаний Конгресса, из исследования, проведенного комитетом по выбору, мало что вышло. Обвинения в подкупе со стороны американского комитета так и не были доказаны, а Селигман отрицал любые нарушения, хотя в целом от всего этого дела веяло чем-то необычным.

* * *

Скандал мог бы и дальше привлекать к себе неприятное внимание Джесси, если бы экономический мир не охватила очередная паника. Причиной ее стал, в частности, нерешенный валютный вопрос, связанный с серебром.

В 1890 году, чтобы успокоить сторонников «свободного серебра» — неограниченной чеканки драгоценного металла, — конгресс принял закон, обязывающий правительство ежемесячно закупать 4,5 миллиона унций серебра, оплачиваемых новыми казначейскими векселями, погашаемыми либо золотом, либо серебром. Европейские инвесторы, обеспокоенные неопределенной ситуацией с валютой в США, продавали американские ценные бумаги, что привело к росту экспорта золота. Тем временем американцы переводили серебро в золото, более стабильный товар. Постепенно золотой запас страны уменьшался, пока в апреле 1893 года не упал ниже 100 миллионов долларов — минимального порога, необходимого по решению Конгресса для выполнения государственных обязательств. Несколько недель спустя фондовый рынок резко упал. В последовавшей за этим депрессии разорились сотни банков и тысячи предприятий, в том числе многочисленные железные дороги, включая некогда могущественную Union Pacific.

Кризис разразился в тот момент, когда Джесси переживала более серьезный удар.

13 апреля 1893 года он прибыл в клуб «Юнион Лиг» — огромное здание в стиле королевы Анны, расположенное на северо-восточном углу Пятой авеню и 39-й улицы, — для участия в знаменательном событии. В клубе проходило голосование по заявлениям новых членов, в том числе старшего сына Джесси — Теодора, молодого адвоката, которого друг Джесси назвал «вторым изданием отца». Учитывая его родословную, Теодора считали очень «клубным». Клуб был основан в 1863 году, в разгар Гражданской войны, состоятельными республиканцами как патриотическая организация для поддержки Союза и политики Авраама Линкольна. Критерии членства, наряду с принадлежностью к Республиканской партии, включали «абсолютную и безоговорочную лояльность правительству Соединенных Штатов». Джесси и его покойный брат Джозеф были ранними и верными членами клуба, а Джесси в течение четырнадцати лет занимал пост вице-президента клуба. Элегантный клубный дом, расположенный всего в нескольких кварталах от его особняка, с помпейской библиотекой и столовой, отделанной дубовыми панелями, был для него как второй дом.

Естественно, он хотел передать эстафету своему сыну: так поступала элита, стремившаяся завещать своим детям не только финансовое, но и социальное наследство. Джесси лоббировал принятие сына, заручившись поддержкой всех членов клуба. Когда имя Теодора было вынесено на голосование, парад высокопоставленных членов клуба, включая будущего государственного секретаря Элиху Рота, Уильяма Стронга, который в следующем году был избран мэром Нью-Йорка, и банкира Корнелиуса Блисса, произнесли речи в пользу его приема. Но когда голоса были поданы, Теодор был отвергнут, а его ошарашенный отец смотрел на происходящее.

Джесси, дрожа, поднялся на ноги. В его глазах стояли слезы, а голос дрожал, когда он просил своих товарищей принять его отставку. «Что хорошо для отца, то хорошо и для сына». В его голосе не было злости, только поражение.

Сторонники Джесси в толпе подняли крики «Позор!». Но члены клуба уже высказались. Причина отказа Теодора вскоре стала ясна. Его противники даже не особо скрывали свои доводы. Он был евреем. И хотя помимо Джесси в клубе был еще один член-еврей, бывший нью-йоркский конгрессмен Эдвин Эйнштейн, новые члены клуба не были склонны принимать новых членов. (Эйнштейн, который близко к сердцу принял отказ Теодора, тоже вышел из клуба).

«Я думаю, что большинство мужчин, которые постоянно посещают клуб, выступают против приема евреев», — сказал один из членов клуба газете The New York Times. «Их оппозиция основана не на неприязни к конкретным людям, а на общем убеждении, что люди еврейской расы и религии не очень охотно вступают в социальные отношения с теми, кто не принадлежит к их собственным убеждениям.»

Как и изгнание Джозефа из отеля «Гранд Юнион» более чем десятилетием ранее, «черная метка» Теодора Селигмана получила освещение на первых полосах газет. На следующий день репортер посетил офис компании J. & W. Seligman & Co., где Джесси не захотел обсуждать события предыдущего вечера. «Это дело частного клуба», — сказал он. Хотя, когда на него надавили, он признал, что его сын стал жертвой «прискорбных религиозных предрассудков».

Джеймс, сидевший неподалеку, был очень рад прокомментировать ситуацию. «Можешь сказать им, что это не пойдет на пользу республиканской партии», — заметил он, а Джесси покачал головой, надеясь, что его старший брат замолчит. Но тот продолжал. «Какое отношение религия имеет к клубу? Можно подумать, что мы живем не в свободной стране. На самом деле, я не верю, что это свободная страна, когда в ней царят такие предрассудки, да еще против сына человека, который оказал партии такую услугу, как мистер Селигман. Вы увидите, что это повредит Республиканской партии». Действительно, местная Республиканская партия была настолько обеспокоена тем, что отказ Теодора может уменьшить поддержку партии среди евреев, что проголосовала за порицание клуба Union League и за отказ от любой другой организации, которая занимается дискриминацией.

Но больше всех, похоже, страдал Джесси. Друзья заметили, что после этого эпизода он становился все более хрупким и слабым. «Этот груз… казалось, никогда не будет снят с его сердца», — вспоминал Ной Дэвис, который был рядом с Джесси во время голосования в Лиге профсоюзов и был свидетелем «отцовской агонии» своего друга.

В апреле 1894 года, почти через год после голосования в Лиге профсоюзов, Джесси, его жена Генриетта и их дочь Эмма сели в частный вагон и отправились в путешествие по стране, проезжая по участкам пути, которые Джесси и его братья помогали финансировать. Если раньше поездка в Калифорнию занимала месяцы, то теперь на нее уходили дни. Джесси страдал от болезни почек, и его семья решила, что пребывание в теплом климате пойдет ему на пользу. Но во время поездки его состояние ухудшилось. По дороге он подхватил пневмонию, и к тому времени, когда семья добралась до отеля Hotel del Coronado, пляжного курорта с видом на залив Сан-Диего, Джесси был в тяжелом состоянии. Около девяти утра в воскресенье, 23 апреля, он умер. На следующий день офисы компании J. & W. Seligman & Co. закрылись, чтобы оплакать еще одного павшего лидера.

Железнодорожный титан Коллис Хантингтон предоставил Селигманам трехвагонный поезд для перевозки тела Джесси обратно в Нью-Йорк. Джеймс встретил поезд в Олбани и вместе с семьей Джесси отправился на Центральный вокзал, где попечительский совет Еврейского приюта для сирот ждал, чтобы утешить скорбящих.

Несколько дней спустя, в утро похорон Джесси, группа из шестидесяти человек из клуба «Юнион Лиг» прошла строем по Пятой авеню от здания своего клуба до храма Эману-Эль, чтобы выразить свое почтение.

В храме хор, состоящий из 150 детей из Еврейского приюта для сирот, исполнил скорбный гимн. Эмануэль Леман, давний друг Джесси, живший через несколько домов от него на Восточной 46-й улице, был в числе провожающих. Леман и Селигман тесно сотрудничали в благотворительных проектах и разделяли страсть к Еврейскому приюту для сирот, куда они приходили на заседания совета директоров «связанные друг с другом, словно свадебная пара доброжелательности и гуманности», вспоминал управляющий приютом Герман Баар.

«Для меня, знавшего его столько лет, эта потеря кажется невосполнимой», — сказал Леман о смерти своего друга. В дальнейшем он сменит Джесси на посту президента приюта.

Джейкоб Шифф, другой филантропический брат Селигмана, не смог присутствовать на похоронах Джесси. Он получил известие о смерти Джесси во Франкфурте и прислал свои сожаления, назвав Джесси «самым достойным американцем еврейского происхождения этого поколения».

После службы похоронный кортеж направился к паромному депо на 23-й улице, где три лодки перевезли скорбящих через Ист-Ривер в мавзолей семьи Селигман на Салем-Филдс. Оставшиеся в живых братья — Авраам умер во Франкфурте в 1885 году — дожили до восьмидесяти и девяноста лет. Исаак, последний из них, дожил до девяноста трех лет и умер за год до краха 1929 года. Но смерть Джесси закрыла главу в истории Селигманов; вместе с ним ушла часть значительного престижа J. & W. Seligman & Co., и по мере того, как она теряла позиции, Kuhn Loeb Шиффа превосходила ее в международных банковских кругах.

* * *

По словам внука Джозефа, Джорджа Хеллмана, руководство фирмой перешло ко второму поколению, которое «не воспользовалось всеми возможностями, завещанными их отцами». Сыновья Джеймса, Джесси и Джозефа выросли в комфортном достатке, и им не хватало драйва своих отцов. Они уже жили в американской истории успеха, так зачем же писать новую?

По словам Хеллмана, двоюродные братья Селигманы в целом были рады уступить «львиную долю финансовой работы» братьям Штраусам, Альберту и Фредерику, которые стали первыми партнерами фирмы, не принадлежавшими к семье. «Сами Селигманы уделяли много времени путешествиям, спорту и своим культурным вкусам.»

После смерти Джесси сын Джозефа Исаак Ньютон (Айк) фактически взял на себя управление семейной фирмой. (Старший брат Айка, Дэвид, также партнер по бизнесу, скоропостижно скончался в 1897 году в возрасте сорока семи лет после операции по удалению аппендицита. Младший из сыновей Джозефа, Альфред Линкольн, также погиб молодым, когда в результате столкновения он вылетел из машины головой вперед на бордюр.) В 1883 году Айк женился на красивой, но эмоционально хрупкой дочери Соломона Лёба Гуте, что сделало его шурином Якоба Шиффа и укрепило связи Селигманов с Кун Лёбом. Подтянутый и красивый, с характерной кустистой бородой, которую он носил на подбородке, Айк был атлетичен, граждански настроен и, как и его покойный отец, был сторонником добросовестного управления и членом Общества этической культуры. Он занимался греблей в Колумбийском университете и работал в многочисленных комитетах и благотворительных советах, отстаивая самые разные цели — от регулирования детского труда до декриминализации проституции. Обаятельный и любезный, Айк также имел репутацию жулика в гольфе, хитроумно выбивая ошибочный мяч из-под ног и сбривая удар то тут, то там. Однако его партнеры по гольфу находили его уловки терпимыми, если не восхитительными, потому что он не был эгоистичным в этом. Джордж Хеллман вспоминал: «Если мяч его противника — особенно женский — плохо лежал, он осматривал его с вопросом: «Это ваш или мой?». Затем, заявив, что это не его, он заменял его в таком положении, чтобы сделать хороший удар для своего противника».

Сын Джесси Генри, любитель скачек, и сын Джеймса Джефферсон также были старшими партнерами в фирме. Джефф унаследовал место своего отца на Нью-Йоркской фондовой бирже. Он был человеком с эксцентричными привычками и регулярно раздавал партнерам и сотрудникам J. & W. Seligman & Co. фрукты и имбирь, полагая, что эти продукты повысят остроту их ума. Он придерживался теории, что поцелуи более гигиеничны, чем рукопожатия, и жил в номере-люкс отеля в Верхнем Ист-Сайде, где его шкафы были забиты женскими платьями, которые он раздавал своей свите любовниц.

Причудливость была определяющей чертой большинства потомков Джеймса. Внучка Джеймса Пегги Гуггенхайм писала, что ее тети и дяди из Селигмана «были своеобразными, если не сказать сумасшедшими», за исключением ДеВитта, неопубликованного драматурга, которого она считала «почти нормальным». Ее дядя Вашингтон, писала она, «жил на древесном угле, который он ел, чтобы успокоить желудок, — и в результате его зубы были черными. В кармане с цинковой подкладкой он носил колотый лед, который постоянно сосал. Он пил виски перед завтраком и почти не ел. Он играл в азартные игры, как и большинство моих тетушек и дядюшек, а когда у него не было денег, он грозился покончить с собой, чтобы вытянуть из моего деда больше денег.»

Это были не просто угрозы. В 1887 году его семья заставила Вашингтона разорвать отношения с молодой женщиной, которая, скорее всего, была проституткой — газета описала ее как уроженку провинциального городка и эвфемистично отметила, что «ее деревенский цвет еще не был изжит несколько рассеянной жизнью, которую она вела с момента приезда в город». Вашингтон застрелился из револьвера «Смит и Вессон» в номере отеля в Сент-Огастине, штат Флорида. Он выжил, но спустя годы предпринял вторую попытку. Его обнаружили в другом отеле с глубокой раной на горле. И снова он выжил, сказав полицейскому: «Последние двадцать лет я страдаю от нервного расстройства, и только несколько дней назад я заметил, что мне стало намного хуже, и я боялся с этим столкнуться. Кроме того, в последнее время у меня было много неприятностей на Уолл-стрит, и я решил покончить со всем этим». В 1912 году Вашингтон снова попытался покончить с собой, и на этот раз ему это удалось. Он выстрелил себе в голову в своих апартаментах в нью-йоркском отеле «Жерар», оставив на конверте однострочную записку: «Я устал болеть всю свою жизнь».

Психические заболевания поразили и другие ветви семьи Селигманов. Через несколько лет после самоубийства Вашингтона СМИ сообщат о другой драматической смерти Селигманов, когда внук и однофамилец Джесси Л. Селигман застрелил свою жену, а затем себя, в то время как их трехлетняя дочь находилась в соседней комнате. «Это единственный выход», — написал он в своей загадочной предсмертной записке. Спустя десятилетия Джозеф Л. Селигман, сын Айка, названный в честь своего деда, также покончил с собой.

Джозеф, а затем и Джесси удерживали семейное партнерство на протяжении многих лет препирательств и язвительности, но Айк после смерти своего дяди стремился его разрушить. Он часто враждовал с членами семьи, управлявшими европейскими филиалами бизнеса, как и его отец. Уильям был «слишком жадным», считал он, а Генри — «слишком осторожным». Дядю Исаака, между тем, он называл «лондонским Шейлоком».

Неудачные инвестиции во Франкфурте и Париже угрожали капиталу нью-йоркской фирмы, и Айк увидел, что его дяди идут не в ногу со временем. Их поколение финансировало строительство железных дорог, финансировало коммунальные предприятия и крупные промышленные концерны. Его поколение специализировалось на реорганизации этих обремененных долгами предприятий, слияниях и консолидации отраслей путем создания крупных комбинаций — то, что в народе называли морганизацией, в знак уважения к технике создания монополий, которую Пьерпонт Морган довел до совершенства. Тем временем баланс банковских сил начал смещаться в сторону Соединенных Штатов.

Айк и его нью-йоркские кузены задумали провести собственную реорганизацию, и весной 1897 года он отправился в Европу, чтобы провести ряд спорных встреч со своими дядями по поводу расторжения «семейного соглашения». 1 июля 1897 года Селигманы и душеприказчики их ушедших братьев подписали соглашение о расторжении многолетнего партнерства. Капитал, подлежащий разделу между, составил $7 831 175,64, более половины которого было связано в лабиринте инвестиций. Ликвидация этого клубка активов — процесс, растянувшийся на пять лет, — была поручена ДеВитту Селигману, «почти нормальному» сыну Джеймса. Однако Селигманы не разорвали свои деловые связи полностью. После более чем полувекового перерыва как они могли терпеть? Европейские фирмы вкладывали деньги в J. & W. Seligman & Co., а нью-йоркская фирма, в свою очередь, делала доли в своих европейских филиалах. Но эпоха «американских Ротшильдов» закончилась.

* * *

21 июня 1897 года, когда Айк и его дяди обсуждали последние детали разделения своих фирм, другое партнерство, насчитывающее полвека, двух неразлучных братьев из Римпара, закончилось совсем по-другому: Майер Леман внезапно умер после операции по поводу гангрены. В утро его похорон на той же неделе Хлопковая биржа закрылась в знак уважения. Скамьи храма Эману-Эль, где Майер долгое время был членом правления, вновь заполнились скорбящими. А потом он тоже отправился на Салемские поля, его гроб несли Якоб Шифф и другие друзья семьи.

Когда Майер умер, в бухгалтерской книге Lehman Brothers значилось около 8 миллионов долларов, по сравнению с чуть более чем 2 миллионами долларов в 1879 году. Партнер Lehman Фрэнк Манхейм в своей корпоративной истории фирмы отметил, что стабильный рост компании был достойным восхищения, но ни в коем случае не примечательным по стандартам высокого полета того времени. «В контексте той эпохи сказочного богатства это ни в коем случае не было впечатляющим достижением. Сотни соседей и коллег Леманов по Уолл-стрит заработали гораздо больше, сделали это быстрее и более эффектно.» Другие же потеряли состояния с не меньшей зрелищностью. Леманы пережили несколько финансовых паник, потому что были в целом консервативны и очень разборчивы в выборе деловых партнеров. «Мы говорили, что фирма должна была знать вашего дедушку, прежде чем снисходительно отнестись к вашему бизнесу», — вспоминала Элис Бреннер, старший секретарь Майера и Эмануэля.

Леманы в основном игнорировали железнодорожную манию, которая одновременно обогащала и разоряла их коллег с Уолл-стрит; то немногое, чем они владели, было сосредоточено в основном на Юге. Однако они приняли участие в консолидационной мании конца XIX века. Братья участвовали в организации Треста хлопкового масла, как его называли, когда десятки компаний, включая одну, в которой Леманам принадлежал большой пакет акций, были объединены в Американскую хлопковую нефтяную компанию. Леманы также присоединились к так называемому Cotton Duck Trust, объединив принадлежавшую им в Алабаме хлопчатобумажную фабрику на 76 000 веретен в текстильный конгломерат, который контролировал 85 процентов рынка хлопкового утка (плотной тканой ткани).

Основу их бизнеса по-прежнему составляли сырьевые товары, но Леманы занимались и другими отраслями, от горнодобывающей и обрабатывающей промышленности до недвижимости и страхования. Братья помогли основать или возглавить ряд нью-йоркских банков, а Эмануэль инвестировал в коммунальные компании, став директором East River Gas Company и вице-президентом Consolidated Gas of New Jersey. Кроме того, братья владели крупными долями в паромных линиях.

В 1892 году Lehman Brothers переехала в более просторное помещение на Уильям-стрит, 16, где у фирмы был свой этаж. Партнеры занимали кабинеты, выходящие в большую комнату, где в течение дня трудились около четырнадцати сотрудников. В офисе был один телефон, который связывал фирму по частным проводам с центрами торговли сырьевыми товарами, включая Чикаго и Новый Орлеан. Элис Бреннер вспоминала интимную обстановку, в которой сотрудники фирмы часто приглашались на семейные торжества, и «мы чувствовали себя частью клана Lehman».

Через офис регулярно проходили различные финансовые деятели, чтобы побеседовать с братьями, в том числе Джулиус Розенвальд, совладелец Sears Roebuck. А политики Юга иногда заглядывали к Леманам, которые, в отличие от многих своих коллег с Уолл-стрит, оставались убежденными демократами благодаря своим алабамским корням.

Дети Майера росли, слушая горькие жалобы отца на выборы 1876 года, когда губернатор-демократ Нью-Йорка Сэмюэл Тилден проиграл Резерфорду Б. Хейсу в одном из самых спорных выборов в истории Америки — второй раз с момента основания страны, когда проигравший кандидат победил в народном голосовании. Республиканцы, утверждал Майер, украли президентский пост. На выборах 1884 года Леманы поддержали Гровера Кливленда, еще одного губернатора Нью-Йорка, который после победы в Белом доме назначил старого друга Майера по Конфедерации полковника Хилари Герберта военно-морским министром.

На последних в своей жизни президентских выборах Майер оказался перед сложным выбором. В условиях, когда экономика США все еще погружалась в депрессию, в которую она вошла после Паники 1893 года, выборы фактически стали референдумом по серебру. Как и его коллеги-банкиры, Майер был сторонником «разумных денег». Однако его любимая Демократическая партия выбрала своим знаменосцем популиста Уильяма Дженнингса Брайана, одного из самых ярых сторонников «свободного серебра», который построил свою политическую карьеру на обличении элиты Уолл-стрит. Двухсрочный конгрессмен из Небраски пришел на съезд Демократической партии в качестве «темной лошадки». Он стал ее номинантом во многом благодаря мастерской речи по валютному вопросу, которую он произнес во время дебатов по платформе партии.

«Вы приходите к нам и говорите, что великие города выступают за золотой стандарт; мы отвечаем, что великие города покоятся на наших широких и плодородных прериях», — кричал он. «Сожгите ваши города и оставьте наши фермы, и ваши города возникнут вновь, как по волшебству; но уничтожьте наши фермы, и трава вырастет на улицах каждого города в стране». Некоторые делегаты стояли на стульях, другие били ногами, пока Брайан мастерски доводил аудиторию до исступления. «Вы не должны возлагать на чело труда этот терновый венец. Вы не распнете человечество на золотом кресте», — заключил он.

Перспектива президентства Брайана приводила Уолл-стрит в ужас; Майер и его друзья из финансового мира были убеждены, что инфляционная денежная политика, которую проводил Брайан, приведет к катастрофе. Поэтому Майер зажал нос и проголосовал за кандидата от республиканцев Уильяма Маккинли. Через несколько месяцев после начала президентства Маккинли, в 1897 году, Майер умер, так что он не увидел, как президент-республиканец окончательно решил серебряный вопрос: в 1900 году Маккинли подписал закон, формально переводящий Соединенные Штаты на золотой стандарт.

* * *

В год смерти Майера Эмануэль отпраздновал свое семидесятилетие, отметив это событие созданием трастового фонда в размере 100 000 долларов для помощи выпускникам Еврейского приюта для сирот. В течение следующих нескольких лет он постепенно отошел от дел фирмы, чтобы сосредоточиться на филантропической деятельности, передав ее повседневные операции новому поколению партнеров Lehman.

Мейер Х. Леман, младший сын покойного брата Майера и Эмануэля Генри, начал работать в семейном бизнесе в 1870 году, а к 1880 году стал младшим партнером. Как и его дядя Майер, он был экспертом по хлопку и часто присутствовал на хлопковой бирже. Через несколько лет, в 1882 году, старший сын Майера, Зигмунд, стал партнером, а в 1887 году фирма приобрела на его имя место на Нью-Йоркской фондовой бирже. После окончания Гарварда в 1894 году другой сын Майера, Артур, присоединился к Lehman Brothers.

Майер предполагал, что в фирме будут работать только два его старших сына; на двух младших, Ирвинга и Герберта, у него были другие планы. С детства Ирвинг поражал родителей и учителей своим интеллектом. Он был обучаем и сдержан, проявлял интерес к еврейской истории и эрудиции. Подготовленный для карьеры юриста, он поднялся на вершину своей профессии. Он был избран самым молодым судьей Верховного суда Нью-Йорка и стал главным судьей апелляционного суда штата.

Путь Герберта казался более неопределенным, и никто не предполагал, что его траектория приведет к креслу губернатора Нью-Йорка, а затем к Сенату США. В детстве он был настолько нервным, что обеспокоенные родители в какой-то момент забрали его из школы на целый год. Друг Герберта и одноклассник по колледжу Сакс, Пол Сакс, вспоминал Лемана как «очень серьезного мальчика, у которого всегда были чернила на пальцах».

По непонятным для Герберта причинам Майер считал, что его младший сын, который всегда был посредственным учеником, должен стать инженером. К счастью, любимый учитель Герберта в Sachs' Collegiate, Фрэнк Эрвин, отговорил Майера от отправки сына в инженерную школу. «Он сказал моему отцу, что портит того, кто мог бы стать достаточно хорошим бизнесменом, а вместо этого из него получится очень плохой инженер», — вспоминал Герберт. Эрвин рекомендовал Уильямс-колледж, гуманитарную школу на северо-западе Массачусетса, которую он сам посещал; Майер последовал совету учителя.

Вскоре после того, как Герберт поступил в Уильямс, Майер прислал ему короткое письмо, содержащее несколько строк отеческого напутствия. «Я призываю тебя только к одному, — писал Майер, — используй свое время с пользой, эти несколько лет проходят быстро и не возвращаются. Не делай ничего такого, за что тебе было бы стыдно. Если же ты по своей вине или без нее попадешь в беду, обращайся ко мне как к лучшему интимному другу и ничего от меня не скрывай». После Уильямса, где Герберт получал в основном четверки и пятерки, он поступил в нью-йоркскую комиссионную компанию J. Spencer Turner & Co., которая вела дела с Lehman Brothers; он провел там почти десять лет, прежде чем в 1908 году присоединился к семейной компании.

У Эмануэля, чья жена Полина умерла в возрасте двадцати восьми лет, было двое сыновей. О старшем сыне, Милтоне, который учился в Колумбийском университете и получил степень доктора философии в Гейдельбергском университете, известно немного. В справочнике выпускников Колумбийского университета он указал свой адрес в офисе Lehman Brothers, хотя нет никаких признаков того, что он когда-либо добился партнерства. Однако есть намеки на то, что Милтон страдал от какого-то изнурительного физического или психического заболевания. В письме к своим детям с изложением последних пожеланий, написанном через полгода после смерти Майера, Эмануэль отметил, что создал трастовый фонд в размере 100 000 долларов для поддержки своего сына. «К сожалению, — писал он, — мой сын Милтон уже никогда не будет здоров».

Младший сын Эмануэля, Филипп, присоединился к партнерству в 1885 году, и его первоначальные обязанности в основном сводились к представлению интересов фирмы на Нью-Йоркской кофейной бирже. Филипп был умным, царственным и яростным конкурентом. Он излучал патрицианские качества, и один из коллег вспоминал, что он не позволял произносить в офисе даже слово «ад» и скандалил, когда один из его партнеров демонстрировал экземпляр журнала Esquire.

* * *

В тридцать шесть лет Филип стал неофициальным лидером фирмы после смерти своего дяди. С детства приобщенный к Уолл-стрит, он был более «банковским», чем его отец и дядя, писал Фрэнк Манхейм, подталкивая Эмануэля к участию в инвестиционно-банковских синдикатах. Филипп был очарован технологиями, особенно новыми «безлошадными повозками», которые начали появляться на американских дорогах. Его отец был одним из первых жителей Нью-Йорка, владевших одним из этих ранних автомобилей, на котором Эмануэль регулярно ездил домой после работы, хотя и не без некоторого смущения от этой показушной штуковины, вызывавшей взгляды прохожих. В 1897 году Филипп и Зигмунд помогли основать одну из первых в стране автомобильных компаний, Electric Vehicle Company. Двоюродные братья также сделали ставку на предприятие из Огайо под названием Rubber Tire Wheel Company, которое производило пневматические шины, используемые в 90 процентах автомобилей на дорогах в то время.

Компания Electric Vehicle Company вынашивала грандиозные планы по созданию монополии на электрические такси в крупнейших городах Америки. Она обладала широким патентом, который распространялся и на бензиновые автомобили, что позволяло ей получать выгодные роялти с других начинающих автопроизводителей. Но таксомоторные парки так и не появились, а агрессивная защита патента привела компанию к затяжному судебному противостоянию с молодым, начинающим автопроизводителем Генри Фордом. В итоге детройтский промышленник одержал верх, и Electric Vehicle Company стала сноской в автомобильной истории Америки, объявив о банкротстве в 1907 году.

Первые автомобили вызывали у публики как восхищение, так и настороженность; из-за отсутствия правил дорожного движения и требований к лицензированию водителей некоторые считали их угрозой общественной безопасности. И горожане, и городские власти высказывали опасения, что «безлошадные кареты» могут напугать настоящих лошадей, которые тянули кареты и троллейбусы, на которых ездили многие жители Нью-Йорка.

Банкиры, одни из немногих людей, достаточно состоятельных, чтобы владеть автомобилями, часто оказывались втянутыми в споры, связанные с транспортными средствами. Джефф Селигман, который продал своих лошадей и приобрел конюшню из трех электромобилей, публично поспорил с комиссаром парков Нью-Йорка после того, как ему запретили ездить на своем брабансоне по Центральному парку, обвинив чиновника в попытке «остановить движение прогресса». А в 1902 году его шофер был арестован за превышение недавно установленного ограничения скорости — двенадцать миль в час.

Позже Филип Леман стал участником более серьезного эпизода, связанного с автомобилем. В Новый год 1906 года он ехал по Пятой авеню, когда на улицу перед ним выскочил человек в погоне за своей шляпой. Леман свернул, но не смог объехать пешехода, пятидесятипятилетнего торговца очками по имени Орландо Пек. От удара Пэка отбросило на двадцать футов, и автомобиль Лемана заскочил на него. Полицейские вытащили тело Пека из-под машины и отнесли его в близлежащий отель, где Леман в состоянии паники увещевал потерявшего сознание мужчину говорить. Собравшаяся толпа «осуждала и угрожала Леману», сообщает New York Sun, пока банкир пытался объяснить, что столкновение произошло не по его вине. Прибывший на место происшествия полицейский арестовал Филипа, которому было предъявлено обвинение в преступной халатности. Через неделю Пек скончался от полученных травм. Впоследствии дознание признало смерть Пека случайной и сняло с Лемана обвинения.

* * *

Возглавив Lehman Brothers и став, как и Майер, обходительным «фронтменом» фирмы, Филип заказал новый дом для своей семьи на Западной 54-й улице, 7. В 1885 году он женился на дочери видного торгового банкира с корнями из Цинциннати, и у пары было двое детей, Полин (в честь покойной матери Филипа) и Роберт. Для строительства пятиэтажного известнякового таунхауса Филип нанял архитектора, спроектировавшего гробницу Гранта, с мансардной крышей которого смотрели три окошка с медной отделкой. Богато украшенный особняк в стиле Beaux Arts отвечал амбициям не простого миллионера — таких в округе было полно, — а магната. Адрес тоже был примечательным. Леман находился прямо напротив самого богатого человека Америки, Джона Д. Рокфеллера, который возглавлял колоссальную монополию Standard Oil.

Другие наследники довольствовались состоянием своих отцов, но Филип был полон решимости заявить о себе. Вместе со своими двоюродными братьями он возглавил Lehman Brothers на новом этапе, который ознаменовал переход фирмы из комиссионного дома, занимавшегося также инвестиционным банкингом, в инвестиционный банк, торгующий сырьевыми товарами. В отличие от своих друзей Селигманов, чей расцвет банковского дела уже прошел, лучшие дни Леманов были еще впереди.

ЧАСТЬ III. ЗОЛОТОЙ ВЕК

Глава 12. СЛИЯНИЯ И ПОГЛОЩЕНИЯ

Одна из самых значимых сделок в истории Kuhn Loeb была заключена 19 марта 1895 года. Слияние произошло не в зале заседаний совета директоров, а у алтаря, где девятнадцатилетняя Фрида Шифф вышла замуж за двадцатичетырехлетнего Феликса Морица Варбурга, безрассудного четвертого ребенка из гамбургской банковской династии.

Варбурги были старыми знакомыми Якоба Шиффа. После того как в 1873 году распалась компания Budge, Schiff & Co., отец Феликса, Мориц, нанял молодого банкира для управления гамбургским отделением Лондонского и Ганзейского банка — учреждения, которое фирма Морица, M.M. Warburg & Co., недавно помогла основать. Во время короткого пребывания Шиффа в Гамбурге он навещал Морица, его жену Шарлотту и их семью в их оживленном доме на Миттельвег, 17, где музыка и поэзия, казалось, всегда отдавались эхом в залах. Феликсу, родившемуся в январе 1871 года, на тот момент было чуть больше двух лет, и он резвился среди толпы братьев и сестер. Шифф подарил детям Варбурга игрушечный форт.

В Гамбурге Морица и Шарлотту в шутку называли «парой, которая не может сидеть», потому что Мориц предпочитал откидываться назад, а Шарлотта имела привычку сидеть прямо на краю стула. Она была такой же целеустремленной, как и он. В качестве хобби она писала стихи и прозу, иногда публикуя короткие статьи в немецких газетах. С хорошим чувством юмора и немного тщеславный, Мориц маскировал свою лысину с помощью одного из трех париков, каждый из которых был разной длины. Однажды, после того как один из его внуков зашел на сайт без привычной прически, Мориц раскрыл тайны своих париков: «Этот я надеваю, когда мне нужно постричься. Этот я надеваю, когда уже подстригся. А этот — для промежуточных случаев».

К моменту свадьбы Феликса и Фриды компания M.M. Warburg & Co. вела свой бизнес уже почти сто лет. Это был почтенный банк, расположенный в оживленном портовом городе, хотя и не обладавший такой высокой международной репутацией, как Kuhn Loeb или Ротшильды, с которыми вели дела Варбурги. М.М. Варбург считал свои отношения с Ротшильдами настолько важными, что держал отдельный запас канцелярских принадлежностей для эксклюзивного использования при переписке с ними и их представителями. Консервативный и стабильно прибыльный, банк Варбурга вел энергичный бизнес по посредничеству в обменных векселях и осторожно входил в более авантюрные формы финансирования, принимая скромное участие в суверенных займах и размещении акций железных дорог и коммерческих банков.

Братья Мозес и Герсон Варбурги, перенявшие у отца бизнес по обмену денег, основали компанию M.M. Warburg в 1798 году. Но корни семьи в сфере финансов уходят по меньшей мере в XVI век, когда Симон фон Кассель, от которого вел свое происхождение клан, поселился в вестфальском городе Варбург. Евреям запрещалось брать фамилии, поэтому их часто называли по городам, где им разрешалось жить. Симон из Касселя, получив охранное соглашение, разрешающее ему жить в Варбурге, стал Симоном из Варбурга. В городском реестре Симон значился как «меняла, ломбардщик и ссужающий деньги под зерно». В 1773 году потомки Симона Варбурга поселились в Гамбурге, городе с более просвещенным отношением к евреям, где люди их веры не были заперты в гетто и пользовались свободами, недоступными для их собратьев в других немецких землях.

Братья-основатели М.М. Варбурга в сравнении с ними казались почти гармоничными селигманами. Мозес, трезвый и сдержанный, и Герсон, непочтительный и беззаботный, постоянно ссорились. Согласно одной семейной истории, братья, занимавшие на гамбургской бирже места спина к спине, однажды перестали разговаривать почти на год. Согласно другой, в 1812 году, когда наполеоновские войска заняли Гамбург и взяли в заложники самых богатых людей города, в том числе и Герсона, Мозес поначалу отказывался платить выкуп за освобождение брата. Когда Герсон был в конце концов освобожден, Мозес, казалось, был слегка разочарован. «Почему бы им не оставить его насовсем!» — воскликнул он.

Через поколение банк контролировала уже другая пара враждующих братьев Варбургов: Зигмунд и Мориц, внуки Моисея, умершего в 1831 году. Не имея наследника мужского пола, Моисей выдал свою единственную дочь Сару замуж за троюродного брата Абрахама (Аби) С. Варбурга, который не отличался ни привлекательностью, ни особыми амбициями. Его главным достоинством было то, что он был Варбургом. Хотя технически банком управлял ее муж, Сара, формальная и пугающая, была скрытой рукой, стоящей за ним. Каждый вечер Эби осторожно передавал жене бухгалтерскую книгу банка для просмотра. Этот ритуал продолжился и после смерти отца в 1856 году, когда сыновья Сары управляли банком: братья являлись к матери после закрытия биржи для ежедневной проверки. Как и Моисей и Герсон, Зигмунд и Мориц были разными личностями. Зигмунд, который был старше, был жестким и вспыльчивым, с суровым, утомленным миром лицом. Мориц, выделявшийся среди своих домашних братьев и сестер красивыми чертами лица, обладал обаянием, которого не хватало его брату, и в два раза меньшим драйвом. Небольшой офис банка, освещенный масляными лампами, где стояла большая зеленая кушетка, на которой иногда дремал Мориц, часто оглашался грохотом от звонких перепалок братьев.

И вдруг оказалось, что спорить не с кем.

В мае 1889 года Зигмунд умер от сердечного приступа. Их мать скончалась пятью годами ранее. Мориц остался один руководить банком M.M. Warburg, который приближался к первому столетию своего существования. К счастью для Морица, компетентного, но не предприимчивого банкира, он не столкнулся с той же проблемой, что и его дед: у него были свободные сыновья.

Мориц и Шарлотта, сильный матриарх по образцу своей свекрови, вырастили семерых детей. Братья и сестры Варбурги — Эби, Макс, Пауль, Феликс, Ольга и близнецы Луиза и Фриц — образовали тесную конфедерацию. В разлуке они смотрели на семь звезд Большой Медведицы — созвездие, которому Варбурги придавали особое значение и через которое, по их мнению, они могли космически общаться друг с другом.

В банковских кланах старший сын традиционно получал партнерство в семейной фирме, готовясь в один прекрасный день возглавить компанию. Банковское дело не интересовало Эби, старшего сына Варбурга, который обладал высоким интеллектом и буйной натурой; его гений был из тех, что располагают к безумию. Будучи подростком, Эби заключил сделку со своим младшим братом Максом, вторым по старшинству сыном Варбургов, импульсивным и развязным типом. «Когда мне было двенадцать лет, Эби предложил мне купить у его право первородства, но не за деньги, а под мое обещание, что я всегда буду оплачивать его покупки книг», — вспоминал Макс. «Я был ребенком, но сделка показалась мне великолепной».

Освободившись от своего первородного долга, Эби стал новаторским историком искусства и культуры, но его карьера прерывалась приступами психоза и пребыванием в психиатрических клиниках. Макс, который поначалу считал, что ему досталась лучшая доля, выполнил свою часть сделки, даже когда его брат прожорливо собирал обширную библиотеку, насчитывающую около шестидесяти тысяч томов, которые сейчас хранятся в Институте Варбурга в Лондоне.

Пауль, третий из пяти сыновей Морица, также стал партнером фирмы. Он был вундеркиндом в банковском деле, носил, как и его братья, кустистые, поникшие усы и выдавал нотки меланхолии даже — а может, и особенно — когда улыбался. Пол был интроспективным и сдержанным, но, как и его братья, не лишен был и некоторой доли лукавства. На одной из его визитных карточек была напечатана на иврите немецкая фраза Leck mich im arsch — «Поцелуй меня в задницу».

Прежде чем занять свое место в семейном банке, Макс, а затем и Пол прошли стажировку в крупнейших финансовых центрах Европы. Мориц отправил Макса во Франкфурт, Амстердам, Париж и Лондон, где в 1890 году он завершил свое обучение в банке N.M. Rothschild. В этот период Макс также служил в Третьей баварской легкой кавалерии, недолго думая о карьере военного офицера. (Когда Макс изложил этот план отцу, Мориц ответил, что он «meschugge» — сумасшедший, и его военные мечты, похоже, на этом умерли).

Тем временем Пауль стажировался в лондонской компании Samuel Montagu & Co. и в парижском филиале Русского банка иностранной торговли — части банковских операций богатого русского клана и одной из редких еврейских семей, облагодетельствованных правящей семьей империи Романовых. Оба брата использовали время, проведенное вдали от Гамбурга, чтобы посеять свой овес. Когда позднее Макс посетил Париж, он любил шутить, узнавая на Елисейских полях своих прошлых возлюбленных: «А вот и Филиппина. О, как хорошо я ее знал!» [Поль, в свою очередь, заразился гонореей во время одного из своих свиданий. «К черту женщин, которые хотят секса», — в отчаянии писал он своему брату Эби, молясь, чтобы через пять месяцев он наконец-то поборол венерическую болезнь.

Пол завершил свое обучение банковскому делу кругосветным путешествием, в ходе которого он побывал в Египте, Индии, Японии и Китае. В Макао, бывшей в то время португальской колонией, он продемонстрировал следы своих будущих банковских гениальностей. В своем дневнике он подсчитал, сколько португальское правительство сэкономит в год, если откажется от колонии, вычислив расходы на полицейских, солдат, бюрократов и других лиц, необходимых для удержания Макао под своим контролем.

В отличие от предыдущих поколений братьев Варбургов, Макс и Пол отлично сработались. «Их темпераменты прекрасно дополняли друг друга», — вспоминал сын Пола, Джеймс. Макс проявлял инициативу, а Пол тщательно анализировал новые проекты.

* * *

Мориц и его жена выбрали другой путь для своего следующего младшего сына, Феликса, прозванного «Физзи» как за содовую воду, которую он постоянно пил, так и за его шипучий характер. Красивый и стильный, с хорошим певческим голосом и любовью к легкомыслию во всех его проявлениях, Феликс обладал многими прекрасными качествами, но Мориц не считал, что у него есть способности к финансам. «Моего отца считали слишком глупым, чтобы брать его в банк», — сказал однажды сын Феликса Эдвард. В этом не было ни капли иронии, ведь Феликсу суждено было вступить в банковское партнерство с одним из крупнейших финансистов мира, Якобом Шиффом, создав связь между М.М. Варбургом и Kuhn Loeb, которая окажется более важной для процветания его семейной фирмы, чем даже его ранняя связь с Ротшильдами. Сын Шиффа, Мортимер, вспоминал: «М.М. Варбург со временем стал фактически официальным представителем Kuhn, Loeb & Co. в континентальной Европе, где они оказывали самые блестящие услуги, одновременно получая большие финансовые прибыли и повышая престиж для себя».

Пока его братья занимались банковской карьерой, а Эби писал докторскую диссертацию по двум мифологическим шедеврам Сандро Боттичелли — «Рождение Венеры» и «Весна», — Феликс в шестнадцать лет отправился во Франкфурт, чтобы жить с бабушкой и дедушкой по материнской линии и учиться у своего деда, Натана Оппенгейма, который торговал бриллиантами и драгоценными камнями. Оппенгейм любил искусство и языки (он владел семью) и поощрял Феликса к изучению английского, французского и итальянского. «Влияние, которое оказал на меня этот замечательный дед, я ощущаю каждый день», — размышлял позже Феликс, отмечая, что «знания и понимание Оппенгейма в искусстве, будь то живопись, резьба по дереву или другие области, заложили основу для того немногого, что я приобрел с тех пор». Отпечаток деда проявился и в других отношениях, например, в пожизненной привычке Феликса сидеть с плотно сложенными на груди руками. Это было незыблемым пережитком тех лет, когда он работал на Оппенгейма, и Феликс, отправляясь к клиентам с драгоценными камнями, вшитыми в подкладку пиджака, принимал эту позу в качестве защиты от карманников, когда дремал в ночных поездах.

Феликс прожил во Франкфурте около шести лет, когда в мае 1894 года Шиффы приехали с одним из своих периодических визитов. Вместе с женой и дочерью Якоб отправился в кругосветное путешествие по Европе, в ходе которого они уже успели побывать в Афинах, Будапеште, Константинополе, Праге и Вене. В феврале Фриде исполнилось восемнадцать лет, и поездка была как в честь этого знаменательного события, так и в качестве хитрого способа Джейкоба отсрочить официальный дебют Фриды в нью-йоркском обществе — в знак того, что она уже достигла брачного возраста.

Во время их пребывания во Франкфурте Исаак Дрейфус, шурин Филиппа Шиффа, устроил прием в их честь. Он пригласил Морица и Шарлотту Варбург, которые случайно оказались в городе, а также Феликса, который ворчал, что не хочет присутствовать на приеме. «Ты же знаешь, во Франкфурте устраивают самые скучные вечеринки», — жаловался он. За ужином Фрида сидела между Феликсом и другим молодым человеком, который показался ей «невротичным и утомительным». Тогда она завязала разговор с Феликсом. «Не думаю, что я флиртовала», — говорила Фрида позже; ее воспитание было настолько уединенным, что она не имела представления о ритуалах ухаживания. К концу вечера Феликс пересмотрел свое отношение к званым вечерам Исаака Дрейфуса. Уже за полночь он взволнованно постучал в дверь родительской спальни. «Я встретил девушку, на которой собираюсь жениться», — объявил он.

Когда Шиффы посещали скачки во Франкфурте, Феликс задерживался рядом с Фридой, в то время как кровь ее отца кипела. Из Франкфурта Шиффы отправились в Париж, затем в Лондон и в конце концов в австрийский курортный городок Бад-Гаштайн. Отчаянно желая снова увидеть Фриду, Феликс ломал голову в поисках предлога, чтобы появиться там. Он попытался вовлечь Эби в сложный план, согласно которому его брат симулирует болезнь, требующую его выздоровления в Гаштайне. Тогда — о, какое совпадение — Феликс приедет через несколько дней после приезда Эби, чтобы присмотреть за якобы больным братом. Аби, однако, не был заинтересован в участии в том, что Феликс назвал «благочестивым мошенничеством». Его раздражал американский любовный интерес брата — почему бы ему не жениться на дочери ювелира во Франкфурте, сказал он Феликсу.

Феликс нашел другой способ: он выбил приглашение присоединиться к Морти Шиффу и его двоюродному брату в пешей экспедиции по Альпам, которая должна была завершиться в Гаштейне. (Феликсу не нравилось подниматься в горы, но он выдержал этот поход, потому что в итоге ему удалось побыть наедине с Фридой. Однажды, когда они прогуливались, Феликс спросил ее, может ли она представить себя живущей в Германии. Фрида была с белым лицом, когда позже присоединилась к своей матери. «Кажется, этот парень сделал мне предложение!» — заикаясь, проговорила она. Мать и дочь не сомкнули глаз до трех часов ночи, пересказывая произошедшее и взвешивая, как сообщить новость отцу Фриды.

Предсказуемо, Джейкоб воспринял это не очень хорошо. На бумаге пара между Фридой и Феликсом казалась идеальной. Оба были детьми из состоятельных банковских семей, а связь с М.М. Варбургом укрепила бы и без того разветвленную сеть европейских филиалов Kuhn Loeb. Феликс вырос в ортодоксальной семье с сильными филантропическими традициями; его отец считался лидером еврейской общины Гамбурга. И все же поначалу Шифф был в ярости против этой встречи, отчасти потому, что не играл никакой роли в ее организации, а отчасти потому, что она произошла не по его жесткому расписанию — двадцать лет, по его мнению, были подходящим возрастом для помолвки дочери.

Шифф был требовательным человеком. Это делало его грозным в бизнесе, потому что он не упускал из виду ни одной детали, в некоторых случаях лично проверяя компании, которые обслуживала его фирма, вплоть до железнодорожного полотна. Это же качество делало его властным и непреклонным патриархом. Для Фриды это означало, что годы ее становления прошли в замкнутом, строго опекаемом существовании. Шифф твердо, почти религиозно, верил в то, что женская добродетель в его семье должна быть на страже. Его внучка Дороти (которую звали Долли), ставшая впоследствии владелицей и издателем газеты New York Post, вспоминала, как девочкой пришла к деду и продемонстрировала свой макияж. Он попросил показать ему ее косметичку. Когда она передала ему косметичку, он тут же выбросил ее в окно.

Для Шиффа цветущие отношения его дочери с щеголеватым сыном Морица Варбурга — который даже не был признан достойным партнерства в семейном банке — были кризисом. Эрнест Кассель, британский банкир, входивший в число ближайших друзей Шиффа, путешествовал с семьей, и он взял Якоб на долгую прогулку. «Я взял ее в Европу, чтобы избавить от соблазна, и тут такое!» — возмущался Шифф. возмущался Шифф.

«Не надо так говорить!» ответил Кассель. «На два года раньше, чем вы ожидали, но что вы хотите от зятя?»

Шифф начал приходить в себя. К тому времени, когда Феликс покинул Гаштайн, они с Фридой были практически помолвлены — хотя Шифф не позволял ему даже написать дочери напрямую. Поскольку новость еще не была официальной, Мориц и Шарлотта решили не отправлять Шиффам официальные поздравления, а предложили встретиться в бельгийском прибрежном городе Остенде, где они проводили отпуск. В этом письме они также дали понять, что не будут препятствовать переезду сына в Нью-Йорк, устранив одно из возможных препятствий для брака, поскольку Шифф, желавший, чтобы его дочь была рядом, не потерпел бы, чтобы она жила в Германии.

В сентябре 1894 года Шиффы устроили обед для Варбургов в Остенде. Начало обеда было напряженным. Варбурги соблюдали кошерность, поэтому Шифф велел метрдотелю подать филе подошвы вместо омара. «Когда мы сели за стол, на каждом месте были некошерные раки», — вспоминала Фрида. «Мой отец был очень расстроен, но будущий свекор отнесся ко всему с юмором».

Шарлотта находила Джейкоба строгим и жестким, но тем не менее ей было приятно, что Шиффы не были «показушными», как можно было бы ожидать от семьи одного из выдающихся финансистов Уолл-стрит. Они «вели себя очень хорошо», — позже писала она своему сыну Эби.

Во время встречи на высшем уровне Шиффы и Варбурги достигли взаимопонимания относительно ухаживания за своими детьми. Помолвка Феликса и Фриды должна была пока держаться в секрете; в ноябре он должен был отправиться в Соединенные Штаты, чтобы сделать эту новость официальной. Однако в это время Шифф все еще не разрешал Феликсу писать Фриде, как будто письмо от ее жениха могло запятнать ее невинность. Вместо этого, вспоминала Фрида, «мой отец писал ему еженедельные письма с новостями обо мне, а я писала его матери».

Осенью того года Феликс, как и планировал, сел на пароход и отправился в Нью-Йорк. Перед отъездом отец трезво рассудил с ним. «У меня к тебе только одна просьба». Феликс приготовился к лекции о соблюдении кошерности — чего он делать не собирался, но зачем говорить об этом отцу? У Морица, однако, была другая забота: «Не бери с собой ледяные напитки, которые портят американцам пищеварение и заставляют их ездить в Карлсбад за ежегодным лечением».

* * *

Давно запланированный прием по случаю выхода Фриды в свет превратился в вечеринку по случаю помолвки, где несколько сотен гостей подняли тост за молодую пару. В честь помолвки Шифф выписал чек на 25 000 долларов в пользу дома Монтефиоре. А своему будущему зятю он вручил самый ценный приз, который мог предложить после руки дочери: партнерство Kuhn Loeb. Это позволило Феликсу сохранить для дочери тот стиль жизни, к которому она привыкла. Шифф также купил супругам пятиэтажный таунхаус из известняка на Восточной 72-й улице, 18, в двух кварталах от своего собственного дома.

Во время помолвки Фрида становилась все более тревожной, что объяснялось не только обилием светских мероприятий, на которых она и Феликс появлялись, но и ее невежеством в вопросах секса, о котором отец позаботился, чтобы она была в полном неведении. «Я дошла до того, что разрыдалась бы, если бы кто-нибудь посмотрел на меня», — писала Фрида. Феликс, тем временем, легко ориентировался в новой обстановке. Он еще не овладел английским языком, поэтому имел привычку бормотать в усы, чтобы скрыть свои грамматические ошибки. Отдаленность от семьи он, несомненно, остро ощущал, и можно представить, как он часто смотрел на Большую Медведицу в первые дни жизни в Нью-Йорке.

Порывистым мартовским вечером Феликс и Фрида поженились в таунхаусе Шиффов на Пятой авеню. Церемонию проводили два раввина, по одному от каждого из храмов, которые посещали Шиффы, — Эману-Эль и Бет-Эль. У алтаря Фрида, миниатюрная и почти кукольная, практически провисла под тяжестью своего атласного платья.

Мориц и Шарлотта не поехали в Нью-Йорк — Мориц страшно боялся плавать на большие расстояния: «Das Wasser hat keine Balken!» (Вода не очень твердая.) Ольга и Пол приехали в качестве эмиссаров семьи Варбургов, причем Ольга была одной из подружек невесты Фриды, а Пол — шафером Феликса. Прием был организован в ресторане Sherry's, популярном среди нью-йоркской элиты в центре города, и 125 гостей собрались на нижнем уровне дома Шиффов, где было накрыто пятнадцать столов. В списке гостей, который был составлен в основном из финансовых и филантропических кругов Джейкоба, присутствовали различные Голдманы, Саксы и Селигманы, включая Джесси и Айка, который со своей женой Гутой сидел за свадебным столом вместе с новоиспеченной супружеской парой.

За соседним столиком сидели кокетливые молодые холостяки и холостячки, члены свадебного торжества. Вместе с Полом и Ольгой сидели брат Фриды Морти, Пол Кон-Спейер, успешный лондонский торговец металлами и давний приятель братьев Варбург, Нина Лоеб, подружка невесты, и Адди Вольфф, близкая подруга Фриды и младшая дочь партнера Шиффа по Kuhn Loeb Абрахама Вольффа. За столом также сидел хорошо одетый молодой банкир, носивший вощеные усы и говоривший с немецким акцентом. Отто Герман Кан родился в Мангейме и недавно переехал в Нью-Йорк из Лондона, чтобы устроиться на работу в инвестиционный банк Speyer & Co. Он соперничал с Феликсом в качестве бонвивана и клинка, хотя, в отличие от жениха, ставшего впоследствии одним из его близких друзей, он был еще и грозным финансистом.

Перед медовым месяцем в Европе Феликс и Фрида остановились в отеле Plaza. Тереза Шифф навестила там дочь и зятя за день до их отъезда. Джейкоб не присоединился к ней, как подозревала Фрида, «потому что не мог заставить себя… попросить меня под новым именем». Вечером того же дня, ужиная с родителями в их доме, Джейкоб вспыхнул, когда дочь спросила его мнение по какому-то пустяковому вопросу. «Почему ты спрашиваешь меня? Теперь у тебя есть муж, к которому ты можешь обратиться!»

Когда на следующий день Фрида и Феликс отплыли в Италию, Шифф отправил с ними горничную своей жены, Гермину Штайнметц. Под ее бдительным взглядом молодожены провели нелегкое путешествие. Феликс чувствовал себя так, словно его вернули в детство, и он снова оказался под присмотром гувернантки.

Во время медового месяца невинная Фрида узнала о фактах жизни. В Гамбурге она почувствовала первые признаки беременности их дочери Каролы. Она поделилась своими подозрениями с Омой Лёб, которая тоже была в Гамбурге: «Тебе не кажется, что у меня будет ребенок?».

«Такие вещи уже случались во время медового месяца», — со знанием дела ответила ее бабушка.

* * *

Однажды весной 1895 года, вскоре после возвращения домой со свадьбы Феликса и Фриды, Пауль Варбург спускался по ступенькам своего офиса в Гамбурге. Он едва не столкнулся со своей матерью, которая поднималась к мужу. «Я помолвлен с Ниной Лёб!» — воскликнул он.

«И ты сообщишь мне эту новость на лестнице?» отрывисто ответила Шарлотта.

Пол и Нина впервые встретились в 1892 году, когда он проезжал через Нью-Йорк во время своего путешествия по миру. Когда три года спустя они встретились снова в качестве шафера и подружки невесты на свадьбе Феликса и Фриды, притяжение между ними было неоспоримым.

Нина, которую родственники называли «Пусс» или «Пусси», была младшей из детей Соломона и Бетти. Будучи на пять лет старше Фриды, она формально приходилась ей тетей, хотя их отношения скорее напоминали отношения особо близких кузин. Стройная и симпатичная, Нина ходила с выраженной хромотой — следствие перелома бедра, полученного в детстве при падении с телеги, запряженной козами. «Поскольку тогда не было рентгеновских снимков, травму лечили неправильно, и кость так и не срослась», — вспоминал ее сын Джеймс. «Из-за этого она была прикована к постели на вытяжении в течение года и стала инвалидом на большую часть детства». Несчастный случай разрушил девичью мечту Нины стать балериной, хотя ее инвалидность никогда не омрачала ее жизнерадостный характер. Она также не страдала от нервных расстройств и меланхолии, которыми страдали другие ее братья и сестры, включая Гуту, чья взрослая жизнь была отмечена срывами и пребыванием в санаториях.

Когда Павел и Ольга возвращались в Германию после свадьбы Феликса и Фриды, Нина сопровождала их. Влюбленный Павел сделал ей предложение во время путешествия. Но прежде чем она смогла ответить, ей пришлось посоветоваться с родителями, которые отдыхали в Карловых Варах. В Гамбурге Павел с тревогой ждал ее телеграммы, и когда она наконец пришла, он едва сдерживал свое волнение. Резкая реакция матери на его сообщение стала внутренней шуткой в семьях Лоэбов, Шиффов и Варбургов, члены которых любили произносить эту фразу: «А ты сообщи мне новость на лестнице!» — когда получали неожиданные известия.

Во время их визита в Нью-Йорк Ольга влюбилась в брата Нины, Джеймса, которого Фрида Шифф назвала «самой яркой, блестящей личностью» из всех тетушек и дядюшек Лоэбов. «Он очаровывал всех, был отличным ученым, прекрасным музыкантом и эстетом в лучшем смысле этого слова». Джеймс не был банкиром, хотя он заставил себя им стать, чтобы угодить отцу, и провел пятнадцать несчастных лет, сожалея об этом.

В своей биографии клана Варбургов Рон Чернов написал, что «Лёбы и Варбурги категорически возражали против брака между Джимом и Ольгой». Он предположил, что одной из причин того, что их отношения так и не дошли до брака, могла быть Нина, которая возвела своего брата на пьедестал и обожала его до степени, близкой к инцестуозной. В последующие годы жизнь Джеймса и Ольги приняла мрачный оборот. Во время работы в Kuhn Loeb у Джеймса неоднократно случались срывы, и в 1901 году, когда его хрупкая психика больше не выдерживала, он ушел из фирмы. Вскоре после этого он переехал в Германию, где лечился от депрессии и эпилепсии. Он тихо жил в поместье под Мюнхеном, окруженный томами греческой классики и древностей в кожаных переплетах, и никогда больше не ступал в Нью-Йорк. Свое состояние он направил на филантропию, финансируя то, что стало нью-йоркской Джульярдской школой, Гарвардской классической библиотекой Лёба (попытка Джеймса сделать великие литературные произведения греков и римлян доступными для широких масс) и всемирно известным институтом психиатрических исследований в Мюнхене. (Во время правления Адольфа Гитлера этот институт был превращен в исследовательский центр евгеники).

Судьба Ольги оказалась еще более трагичной. Несмотря на то что она пылала любовью к Джеймсу, она согласилась выйти замуж за друга своих братьев Пола Кон-Спейера, торжественного, недемонстративного и делового человека, который не мог быть более непохожим на того, в кого она влюбилась. В 1904 году, вскоре после рождения четвертого ребенка, она выпрыгнула из окна третьего этажа швейцарского отеля и разбилась насмерть.

* * *

1 октября 1895 года Пол и Нина поженились в Сансет-Хилле, загородном доме Соломона и Бетти Лоэб, украшенном цветами и расположенном в поместье семей Шифф и Лоэб на побережье Нью-Джерси. Соединившись в браке, они добавили новую сложную ветвь к и без того запутанному семейному древу. Тетя Фриды теперь стала ее невесткой. Пол тем временем стал шурином тестя своего брата.

На этот раз семью представлял Эби, миниатюрный и смуглый старший брат Варбургов. Иконоборец и скиталец, он решил продолжить академическую жизнь, хотя его еврейские корни делали маловероятным получение им профессорской должности в Германии, где антисемитизм был особенно ярко выражен в академических кругах. Обладая острым умом, всегда улавливающим скрытый смысл в окружающем мире, Эби мог быть восхитительно увлекательным и колко смешным. Но его настроение также непредсказуемо колебалось между легкомыслием и яростью. Ужасный энфантер семьи, он обладал возвышенным чувством собственного достоинства, особенно когда дело касалось новых приобретений для его любимой библиотеки, на которые он не столько просил денег у братьев, сколько требовал их.

Свой светский визит в США Эби совместил с исследовательской поездкой для изучения искусства и культуры коренных американцев. Увлеченный американским Западом с детства, он путешествовал по Восточному побережью, посещая музеи и консультируясь с ведущими антропологами и археологами. Поскольку у них были общие интересы, Эби установил тесную связь с Джеймсом Лоэбом, который привез его в Кембридж для осмотра Гарвардского музея Пибоди, в коллекции которого хранились артефакты доисторического прошлого Северной Америки. Затем, надев ковбойскую шляпу с плоским верхом и повязав на шею бандану, Эби отправился в поле. Он проехал по железной дороге столько, сколько смог, а затем отправился на двуколке в отдаленные деревни хопи на юго-западе Аризоны. Он стал свидетелем древних обрядов и церемоний, в том числе танца змей с участием живых змей, и тщательно документировал свое путешествие, делая фотографии, ведя подробные записи в своем дневнике, зарисовывая карты и изображения традиционной одежды.

Письмо, полученное Эби, когда он еще путешествовал по Западу, свидетельствует о том, что его полевая работа также приняла тревожный оборот. В марте 1896 года Айк Селигман — новый шурин Пола — сообщил Эби, что «только что получил известие от почтмейстера в Санта-Фе, что семья индейцев (по имени Ра-ба, что значит «красные глаза») предлагает подать на вас иск о возмещении ущерба, и что молодая скво Миннемоса… выдвигает серьезные обвинения, суть которых я не решаюсь изложить на бумаге!». Не раскрывая сути обвинений, Селигман намекнул на некую сексуальную непристойность, пошутив, что не считает «нужным посылать папуаса» — термин, обозначающий ребенка коренных американцев, — «вам в подарок на день рождения». (Селигман отметил, что дело можно «уладить за 2 лошади, прядь волос и выплату 150 долларов», и пообещал уладить его незаметно. «Я постараюсь избежать любой огласки».

* * *

Пока Эби продолжал свои путешествия (и, возможно, шалости), Пол вернулся в Германию вместе с Ниной после короткого медового месяца в Атланте, где они посетили Международную выставку «Хлопковые штаты» — феерию, похожую на Всемирную ярмарку, демонстрирующую послевоенный экономический прогресс Юга. Пол и Нина, которая в сокращении Варбурга стала Паниной, так же как Феликс и Фрида были известны под именем Фридафликс, а Макс и его жена Алиса — под именем Малис, поселились на Фонтеней-авеню, в квартале от озера Внешний Альстер, где Пол и его братья в детстве катались на маленькой гребной лодке. В августе 1897 года, через десять месяцев после свадьбы, у Паниной родился мальчик. Они назвали его Джеймсом, в честь любимого брата Нины. («В юности у меня была большая психологическая путаница, потому что моя мать была очень привязана к своему брату Джиму, и я помню, как она говорила в разных случаях, что есть два мужчины, которых она любит, — мой дядя Джим и мой отец», — вспоминал Джеймс. «Я никогда не был уверен, кто из них на первом месте. Конечно, отец, но для ребенка это было непонятно».

Нина отчаянно скучала по своей семье, но той осенью, когда она поселилась в Гамбурге среди неподражаемых Варбургов и растила своего младенца-сына, гость из Нью-Йорка помог ей немного развеять тоску по дому. 25 октября приехал ее девятнадцатилетний племянник Морти Шифф, чтобы начать девятимесячную стажировку у М.М. Варбурга. Прибыв на место, он сообщил родителям, что «Пусс выглядит очень хорошо и совсем немного подросла». А о своей новой кузине: «Ее мальчик — душка, не красавец, но очень здоровый на вид человечек».

Морти, младший из двух детей Шиффа, был красивым, хотя и немного пухлым, бледноглазым юношей, дальтоником, как и его дед. Казалось, он всегда отчаянно старался угодить отцу и так же часто не попадал в цель. Во время детства Морти, когда Якоб тщательно выискивал в сыне недостатки, отец и сын часто конфликтовали. «В детстве моего брата постоянно наказывали за различные проступки», — вспоминает Фрида. «Морти часто выпроваживали из-за стола, неделю не давали десерта или иным способом заставляли раскаиваться.» Их отец был особенно одержим депортированием сына — категорией, по которой оценивали учеников в подготовительной школе Джулиуса Сакса. Когда Морти получал порицания в этой области, Шифф яростно изгонял из него дурные привычки на сеансах, которые Фрида эвфемистически называла «сеансами». После одного из таких сеансов порки она вспоминала, как ее брат кричал: «Я не могу сесть! Я не могу сесть!»

Одаренный ученик, Морти окончил Sachs' Collegiate в пятнадцать лет. Из школы можно было попасть в Гарвард, куда осенью отправлялись многие одноклассники Морти. Морти тоже хотел туда поступить, но это стало еще одним источником конфликта между отцом и сыном. Шифф беспокоился о «многочисленных соблазнах, которым подвержен молодой человек, когда вокруг столько студентов». По словам Фриды, «отец говорил, что Гарвард слишком большой, что там учится много богатых мальчиков, что Морти склонен к экстравагантности и станет там еще более экстравагантным».

Поэтому Джейкоб отправил Морти в Амхерст, небольшой гуманитарный колледж на западе Массачусетса, где среди его однокурсников были будущий президент Калвин Кулидж и Дуайт Морроу, впоследствии влиятельный партнер J.P. Morgan & Co. и посол в Мексике. Оказавшись там, Морти все же сумел заслужить осуждение отца, когда купил новый велосипед. Родители также осудили его после того, как в одном из своих регулярных писем домой он сообщил, что на выходных посетил расположенный неподалеку женский колледж Маунт Холиок.

Морти присоединился к баскетбольной команде и вступил в братство Beta Theta Pi. Морроу, выходец из бедной семьи, был одним из братьев Морти по братству; Морти постоянно снабжал своего друга вещами с рук. На его хорошо сшитых рубашках были монограммы с его инициалами — MLS, которые, как шутил Морроу, означали «Маленькие рубашки Морроу».

Морти получал высокие оценки и, как и его отец, интересовался судьбой русских иммигрантов. «Хотя я и выступаю за ограниченную иммиграцию, я не вижу, какое право — я имею в виду моральное право — отказывать в приеме в нашу страну тем, кто жаждет приема…. Разве это не справедливая страна и разве она не должна быть домом для беженцев, изгнанных из своих домов гонениями тирана?» — писал он в одном из эссе, озаглавленном «Мольба за иммигранта».

За свою ученость Морти иногда дразнили и преследовали его сверстники. На уроках французского языка, вспоминал один из его одноклассников, «любимым развлечением в моем классе было изгнание Мортимера Шиффа из комнаты. Шифф был, пожалуй, единственным серьезным студентом в группе, и его декламации, когда ему разрешали их закончить, были всем, что можно было попросить. Однако ему почти никогда не давали закончить». Часто, когда он читал вслух, несколько однокурсников поднимались со своих мест и, пока профессор стучал по столу для порядка, выносили Шиффа из аудитории. Они «спокойно возвращались на свои места, а Шифф, успев отдышаться, пробирался на свое место».

После окончания первого курса Морти попросил перевестись в Гарвард, но его отец отверг эту идею. «Ты доказал мою правоту, — сказал Шифф сыну, по словам Фриды. «Ты экстравагантен в Амхерсте и не готов к поступлению в Гарвард». Морти провел еще один год в Амхерсте, а затем снова попросился в Гарвард. На этот раз Шифф согласился, что Морти готов начать следующий этап своего образования, но вместо Кембриджа отправил сына в Сент-Пол, штат Миннесота, учиться железнодорожному делу у своего друга Джеймса Дж. Хилла, главы Great Northern Railway, в совет директоров которой входил Шифф.

Морти с пользой провел время, пройдя через различные отделы Great Northern, от бухгалтерии до оперативного отдела и ремонтного депо. Опыт был ценным, впрочем, как и разведданные, которые Морти собирал о работе Хилла. «Я держу глаза и уши открытыми и поэтому узнаю много нового», — сообщал он отцу в одном письме. В другом он сообщал: «Непопулярность Great Northern здесь — это нечто удивительное. Ни у кого нет доброго слова в ее адрес…. Однако больше всего она непопулярна среди своих работников, которым она недоплачивает и перерабатывает. Ни на одной другой железной дороге нет таких длинных рабочих часов. Кроме того, она имеет репутацию компании с худшим оборудованием среди всех трансконтинентальных линий. Я пишу вам об этих фактах не из враждебности к дороге, а потому, что узнал их и считаю, что вы, дорогой отец, должны их знать».

В свободное от работы время Морти катался на велосипеде по окрестностям Сент-Пола, ходил на утиную охоту с сыном Хилла, Луисом, и пытался проникнуть в местную светскую тусовку. Он подал заявку на членство в эксклюзивном клубе Сент-Пола Town & Country Club и получил отказ, вероятно, из-за своего еврейского происхождения.

К маю 1896 года Морти сменил практически все ключевые должности в компании, и Хилл почувствовал, что ему больше нечему его учить. «Думаю, вы согласитесь со мной, что он показал себя очень достойно», — писал Хилл Шиффу. «Он справился лучше, чем я ожидал, хотя я ожидал, что он справится».

* * *

Вскоре он отправился в Гамбург, чтобы пройти следующий этап обучения Морти — банковское дело. В среду утром в конце октября 1896 года Морти снял комнату на Eichenallee 33, причудливый двухкомнатный номер с балконом, выходящим на улицу, и явился на службу в M.M. Warburg. Макс и Пауль устроили Морти в обменный отдел банка. «Дела здесь ведутся иначе, чем у нас; особенно любопытны часы работы», — писал он домой после своего первого дня в офисе. «Я прихожу около девяти и остаюсь до часу. Потом мне нечего делать до трех, а потом я снова начинаю работать до шести или семи». Однажды Морти сопровождал братьев Варбург на Гамбургскую биржу, где непринужденная атмосфера удивила его. «Похоже, они собираются там только для того, чтобы посплетничать, и… мне показалось довольно любопытным видеть, как они все сидят, болтают и не напрягаются», — сообщил он отцу.

В Гамбурге Морти стал свидетелем не только бизнеса семьи Варбургов, но и семейной драмы. В то время Эби, вернувшийся из путешествия по Соединенным Штатам, вызвал скандал в семье, объявив о своем намерении жениться на Марии Герц, дочери гамбургского грузоотправителя. Талантливая художница, она была темпераментной, терпеливой и красивой, а главное — терпела бурные настроения Эби. Но она не была еврейкой. Мориц, отчаявшись, что его будущие внуки могут быть воспитаны вне их веры, умолял сына передумать, даже прибегал к подкупу. Если Аби одумается, говорил страдающий отец, он удвоит его содержание. Но Аби было не переубедить.

«Сейчас дела обстоят не лучшим образом, но мы надеемся, что скоро все прояснится», — писал Морти домой. «Мисс Герц совершенно очаровательна и как раз та жена для Эби, которая сделает из него мужчину. Очень жаль, что религиозный вопрос стоит на пути, и я прекрасно понимаю, как мистер Варбург относится к этому….Макс, для которого Эби бесполезен, делает все возможное, чтобы сгладить ситуацию, и я надеюсь, что ему это удастся, но в настоящее время небо очень мрачное.»

Мориц не смог заставить себя присутствовать при официальном объявлении о помолвке, и они с Шарлоттой не присутствовали на свадьбе, даже попросили, чтобы она не проходила в Гамбурге, но впоследствии они смирились с браком.

По выходным Морти ездил на велосипеде в Кёстерберг, летнее убежище семьи Варбургов в Бланкенезе, расположенное на вершине холма с видом на реку Эльбу. Он часто обедал с Ниной и Полом, проводя долгие часы с тетей, отдыхая в курительной комнате ее уютного дома и вспоминая о своих «близких» в Нью-Йорке. В последние недели своего пребывания в Гамбурге Морти получил неожиданный визит от своего друга Артура Лемана. Вместе они осмотрели город, и за сигарами Морти выпытывал у Артура информацию о семье и друзьях на родине. Менее чем через месяц, все еще находясь в заграничном путешествии, Артур получит известие о смерти своего отца, Майера.

В конце июля 1897 года Морти завершил свое обучение в M.M. Warburg, а члены фирмы отправили ему на память о работе булавку для шарфа из черного жемчуга. Из Гамбурга он отплыл в Лондон, чтобы начать работать по найму, организованному его отцом. Он снял шикарную квартиру на Парк-Лейн, 12, в очередной раз вызвав недовольство родителей своей расточительностью.

Как и Пол до него, Морти был направлен в компанию Samuel Montagu & Co., где он жаловался, что из него постоянно «выкачивают информацию» о Kuhn Loeb и M.M. Warburg. В конце концов Морти поступил в ученики к старому другу своего отца Эрнесту Касселю, который стал для него чем-то вроде наставника. Кассель, который в то время был на грани получения рыцарского звания, вращался в высших кругах британского общества и был одним из самых близких доверенных лиц Эдуарда VII, который взошел на трон в 1901 году. Дородный, бородатый и лысый, Кассель выглядел так, словно мог быть братом Эдуарда, и это сходство банкир подчеркивал, подстригая свою бороду в том же стиле, что и король. Кассель управлял деньгами Эдуарда по необычной схеме, при которой все убытки по инвестициям ложились на него. Такова была цена сохранения его доступа к власти.

Обучая его благородным приемам континентального банковского дела, Кассель в то же время воспитывал в Морти склонность к транжирству. Как позже Кассель сказал Фриде: «Не думаю, что ваш отец был слишком доволен тем, что я сделал для вашего брата; я скорее поощрял его траты, потому что считаю, что джентльмен должен научиться тратить изящно, но не показушно. Ваш отец, вы знаете, обычно не разделял многие мои идеи».

Морти приобщился к жизни английского дворянства, играл в теннис и гольф и посещал балы с представителями аристократии. Его двоюродный брат Отто Шифф водил его по городу. Он также проводил время с лондонскими Селигманами, особенно с сыном Исаака Чарльзом, который был примерно ровесником Морти. К тому времени Исаак и его семья уже три десятка лет жили в Лондоне, и они были на пути к тому, чтобы занять самые верхние ступени английского общества. И Чарльз, и его брат Ричард в конце концов были посвящены в рыцари.

По выходным Морти часто бывал в Далби-Холле в Лестершире, одном из двух загородных поместий Касселя. Он так часто писал домой о том, как проводит ленивые выходные в деревне, или о том, как играет в гольф с Чарли Селигманом, или об охотничьих экскурсиях, что его родители начали удивляться, как он находит время для работы. «Мне было жаль видеть… что вы недовольны тем, что я так часто езжу в деревню», — написал он в ответ на одно предположительно раздраженное письмо от отца, объясняя, что у него «очень мало настоящей работы».

Во время его пребывания в Лондоне между Соединенными Штатами и Испанией разразился дипломатический кризис из-за Кубы, находившейся в то время под испанским контролем и охваченной восстанием населения против своих колониальных владык. В феврале 1898 года загадочное затопление крейсера USS Maine, отправленного президентом Маккинли в гавань Гаваны для защиты американских интересов на острове, открыло путь к испано-американской войне. Стремясь оправдать ожидания отца, Морти предложил ему поступить на службу: «Если в какой-то момент вы сочтете, что мой долг как американского гражданина — записаться добровольцем, ведь там вы можете судить об этом гораздо лучше, пожалуйста, дайте мне знать, и я немедленно вернусь домой». Джейкоб согласился, что его сыну пора возвращаться домой, но у него были другие планы на него.

Пришло время присоединиться к партнерству.

Глава 13. ПАРТНЕРЫ И КОНКУРЕНТЫ

Олдман и Сакс. В истории современных финансов не было союза более значимого, чем тот, который создал самый могущественный в мире инвестиционный банк. Но деловое партнерство, возникшее в результате женитьбы Сэма Сакса на Луизе Голдман в 1877 году, посеяло горькую обиду, которая в конечном итоге привела к разрыву семей Голдман и Сакс. Чем больше процветал банк, тем больше страдали семейные отношения.

В 1881 году Маркусу исполнилось шестьдесят лет. Его бизнес постепенно рос, и теперь он размещал коммерческие бумаги на сумму около 30 миллионов долларов в год. Его дочь Роза и ее муж Юлиус Сакс устроили ему праздник по случаю дня рождения, и во время торжества он поднялся, чтобы сказать несколько слов. Маркус рассказал о том, как удачно сложилась его жизнь — от торговца до банкира, а затем удивил собравшихся Голдманов и Саксов, обратившись к Сэму и предложив ему партнерство. Отныне компания будет называться «М. Голдман и Сакс», а не «М. Голдман и сын».

Маркус предоставил Саксу 15 000 долларов, чтобы покрыть его вклад в капитал только что переименованной компании. Кредит выплачивался тремя частями, но Маркус отказался от последнего платежа в честь рождения своего внука Уолтера, младшего из трех мальчиков Сэма и Луизы. «Похоже, что в самый первый день моего появления на свет я заключил свою первую деловую сделку для Goldman, Sachs», — любил шутить Уолтер.

Несомненно, Маркус разглядел в надежном и трудолюбивом Сэме Саксе частичку себя. Но никто в зале во время того праздничного ужина не упустил из виду, что, выбирая первого партнера, Маркус обошел стороной своего сына Генри, который с нетерпением ждал возможности присоединиться к отцу в бизнесе. (Старший сын Голдманов, Джулиус, уже начал успешную юридическую карьеру и занимался благотворительностью в еврейской общине).

Генри, который носил толстые очки для коррекции близорукости и в юности уже лысел, отцовская грубость, возможно, вызвала болезненные воспоминания детства. Его отношения с Луизой, которая была на два года старше, всегда были неспокойными. Он считал ее любимицей родителей (и это впечатление, вероятно, было верным), переживал, когда они вставали на ее сторону в детских ссорах, и выходил из себя в приступах ревности. Теперь его отец передавал мужу Луизы свое право первородства. Если Генри и нуждался в подтверждении своего второсортного статуса в семье, то это было именно так.

Несмотря на плохое зрение, из-за которого ему было трудно читать, Генри отлично учился в школе, а в шестнадцать лет последовал за своим старшим братом Джулиусом в Гарвард. Но на полпути к первому курсу Генри бросил учебу, обвинив свое зрение в неспособности успевать. Маркус, беспокоясь за будущее Генри, не скрывал своего разочарования, и его решение обойти сына и предоставить партнерство зятю, вероятно, было обусловлено его убежденностью в том, что Генри не справится с этой задачей. «Я всегда считала, что отец считал Генри неспособным справиться с такой ролью из-за его физических недугов», — вспоминает внучка Генри, Джун Бретон Фишер, в своей биографии деда. «Хотя решение Маркуса было основано на здравом смысле, а не на эмоциях, оно стало сокрушительным ударом для Генри».

Получив отказ, Генри пошел работать продавцом в фирму «Дрейфус, Уиллер и К°», которая частично принадлежала семье его шурина, Людвига Дрейфуса, элегантного и строго одетого мужа старшей сестры Генри, Ребекки. Следующие три года он провел в изгнании в дребезжащих вагонах, путешествуя по стране с образцами текстиля. Очевидно, он проявил некоторую инициативу в качестве коммивояжера. В 1885 году Маркус принял Генри и Людвига Дрейфусов в свою фирму, которая была переименована в Goldman, Sachs & Co. Однако порядок в фирме оставался четким: Генри вошел в нее на младшей позиции по отношению к Сэму Саксу, и свояки не достигнут равного положения до 1904 года, когда Маркус умер и в своем завещании возвел Генри в старшее партнерство.

К моменту прихода Генри в фирму компания переехала из подвального помещения в двухкомнатный офис на втором этаже дома 9 по Пайн-стрит, где название компании было напечатано позолоченными буквами на стеклянных витражах. Партнеры сидели в передней части офиса, а заднюю часть занимали стенографистка г-жа Шрайбер («писец» по-немецки), горстка посыльных и восемь-десять клерков, работавших «с подтянутыми резинками рукавами рубашек, с зелеными тенями на глазах, стоя за высокими столами, кропотливо внося записи в толстые бухгалтерские книги», вспоминал Уолтер Сакс, который, будучи подростком, иногда сопровождал отца, когда тот отправлялся на работу по утрам в субботу.

В 1894 году Сэм привел в фирму своего младшего брата Гарри, и в течение следующего десятилетия, когда каждый из трех его сыновей окончил Гарвард, они тоже стали работать в Goldman Sachs. Это усугубило недовольство Генри Голдмана по отношению к своему шурину, который пополнял фирму своего отца Саксами. Генри также раздражало, что, поскольку Сэм вступил в партнерство раньше и занимал руководящую должность, его состояние превосходило его собственное. Финансовое неравенство стало очевидным для Голдмана, когда его шурин заказал роскошный дом, который он назвал Эленкорт (в честь своей дочери Эллы), в городке Лонг-Бранч на побережье Нью-Джерси, рядом с летними домами друзей с Уолл-стрит, таких как Шиффы. (Уолтер сравнивал этот дом с «Версалем в очень маленьком масштабе»).

По словам внучки Генриха, «он считал несправедливым дисбаланс власти и денег между двумя ветвями семьи».

* * *

Кровь и деньги всегда были непостоянной смесью. Для еврейских бизнесменов, испытывавших определенную долю предрассудков, создание деловых сетей на основе семейных отношений имело смысл, особенно при проведении рискованных трансатлантических сделок. Кому можно доверять больше, чем родственникам? Для Kuhn Loeb и M.M. Warburg межродственные браки способствовали укреплению обеих фирм. Но смешение семьи и финансов также имело тенденцию увеличивать споры, разжигать соперничество и создавать осложнения, совершенно не связанные с и без того сложным ведением бизнеса на огромных расстояниях с помощью писем и коротких (часто закодированных) телеграфных сообщений. Это создавало почву для споров о приеме новых партнеров и о преемственности, а также вносило сентиментальность и эмоции в деловые решения, от которых лучше отказаться.

Когда в делах участвовала семья, бизнес никогда не был просто бизнесом.

Брачные узы привели Селигманов в партнерство с динамичными братьями Хеллманами, уроженцами Мюнхена: Макс, управлявший новоорлеанским, а затем и парижским филиалами компании, был шурином Джесси; его младший брат Теодор, возглавивший новоорлеанскую фирму, женился на дочери Джозефа Селигмана Фрэнсис. Однако брак также заставил Джозефа и его братьев вступить в деловые отношения с мужем их сестры Бабетты, Максом Штетгеймером, и его братом Джейкобом, которых Селигманы рассматривали как помеху в своей деятельности. Штетгеймеры, которые цеплялись за импортный бизнес, в то время как Селигманы перешли в банковский, были постоянным источником раздражения для Джозефа, который отчаянно хотел выкинуть Макса из партнерства, но боялся оттолкнуть от себя сестру. (Безвременная смерть Макса в 1873 году в возрасте пятидесяти пяти лет решила эту проблему, не обостряя семейных противоречий). О брате Макса Джозеф однажды пожаловался, что их семья «лишилась многих тысяч долларов, и все из-за нашей глупости, что мы так долго держали Джейкоба Штетгеймера в качестве партнера».

Леманы были в некотором роде уникальны среди своих друзей в немецко-еврейском банковском мире Нью-Йорка, поскольку Lehman Brothers (в отличие от их новоорлеанской фирмы) не принимала в партнеры родственников. На протяжении десятилетий все партнеры были Леманами, и эта традиция была несколько резко нарушена в 1924 году, когда в фирму пришел Джон Хэнкок, бывший морской офицер, который не был ни Леманом, ни евреем. Майер и Эмануэль предприняли шаги для того, чтобы их семьи и деловое партнерство оставались тесно связанными в следующем поколении, организовав брак между своими старшими детьми, Зигмундом и Гарриет. (В качестве свадебного подарка Майер подарил своему сыну 30 000 долларов, а Эмануэль — своей дочери 50 000 долларов — современный эквивалент передачи детям около 2 миллионов долларов).

Но эта мера не помешала семейной драме разразиться из-за бизнеса. Одним из зятьев Майера был Исайас Хеллман, который перешел из сферы торговли сухими товарами в банковское дело и стал одним из самых богатых финансистов Калифорнии. Хеллман и Леманы часто вели совместные дела, перемещая инвестиционный капитал между Нью-Йорком и Лос-Анджелесом, пограничным городом, который Исайас помог превратить в американскую метрополию.

Исайас и Майер были также лично близки. Когда Хеллман женился на сестре Бабетты Эстер в Нью-Йорке, Леманы устроили свадебную вечеринку в своем доме, а когда Исайас сколотил свое состояние в Калифорнии, он часто обращался к Майеру как к доверенному лицу. И все же потребовалась всего одна сделка, чтобы вбить между ними глубокий клин.

Коммерческие банки, такие как Невадский национальный банк Хеллман, который он позже объединил с Wells Fargo, работали через сеть банков-корреспондентов, позволяя своим клиентам выставлять тратты и снимать деньги в разных городах США, а также за рубежом. В Нью-Йорке Хеллман держал на депозите в Lehman Brothers крупную сумму, чтобы покрывать операции своих клиентов. Lehman Brothers выплачивали скромные проценты по средствам Хеллмана — около 3 процентов. Он мог бы получить более выгодные ставки в другом месте, но семья есть семья.

В 1891 году, когда денежный рынок в Калифорнии стал напряженным, остаток наличности в банке Невады упал слишком низко, чтобы Хеллман мог чувствовать себя комфортно. В панике он отправил телеграмму Lehman Brothers с просьбой снять наличные деньги, чтобы пополнить резервы. Леманы прочитали его телеграмму в недоумении. Они тоже испытывали дефицит наличности, и внезапная просьба Хеллмана пришла как нельзя кстати.

Прослушка Хеллмана привела к бурному обмену сообщениями между Майером и Исайей, пока свояки не перестали разговаривать. В порыве гнева Леманы продали свои акции в банке Хеллмана. Тем временем Исайас приказал своей жене держаться подальше от сестры и зятя.

«По правде говоря, Леманы уже много лет подряд оказывают мне всяческие услуги», — писал Исайя Бенджамину Ньюгассу, брату Бабетты и Эстер.

Они завладели сотнями тысяч моих денег, не имея даже векселя или акцепта и не имея залога, они позволяли мне брать проценты, какие считали нужными (никогда не слишком большие)…. Я никогда не получал из их рук услуг, они всегда находили отговорку, когда я даже намекал, что мне что-то нужно, но я, напротив, никогда не уставал быть им полезным.

Холодок в их отношениях длился два года, оттепель наступила только после того, как Майер и Бабетта прислали известие о помолвке своей дочери Клары. Исайас ответил примирительной нотой, написав, что «это счастливое событие прокладывает путь к примирению и добрым чувствам между нами».

* * *

В офисе отношения между Генри Голдманом и Сэмом Саксом были напряженными. По стилю и темпераменту партнеры конфликтовали, не обращая внимания на личный багаж, накопившийся между ними. Генри был творческим, энергичным и откровенным человеком, часто выходящим из себя, с здоровым аппетитом к риску и боевым характером. Он стал экспертом в торговле железнодорожными ценными бумагами и мечтал превратить консервативный бизнес своего отца в эмиссионный дом — фирму, занимающуюся размещением акций и облигаций. Летом Генри работал с закатанными рукавами рубашки, над его головой клубился дым от одной из его вездесущих кубинских сигар. Сэм, учтивый и степенный, настаивал на ношении официальной одежды в офисе, хотя в самые знойные дни позволял себе тонкое пальто из альпаки. Ему не хватало оригинальности Генри, хотя у него тоже было большое видение Goldman Sachs.

«Мой отец был великим консервативным коммерческим банкиром, внушавшим доверие», — вспоминал Уолтер Сакс.

Достаточно было взглянуть на него, чтобы понять, каким замечательным человеком он был. А Генри Голдман был великой динамичной личностью с богатым воображением. Между этими двумя людьми существовало равновесие и баланс. Возможно, в каком-то смысле между ними существовало определенное соперничество. Они были партнерами и родными братьями, и, возможно, терзали друг друга, потому что имели диаметрально противоположные взгляды на многие темы, важные и неважные.

Зятья спорили не только по поводу важных бизнес-решений, но и по таким мелочам, как, например, кто заплатит мальчику, доставлявшему им обед из ближайшего гастронома. Генри обладал особым талантом вызывать ярость Сэма с красным лицом — Саксы славились своим вулканическим темпераментом, — но Сакс также знал, как залезть под кожу своего шурина. Ему доставляло особое удовольствие напоминать Генри, когда его шурин сетовал, что сыновья Сакса слишком неопытны для продаж, что его парни — «выпускники Гарварда».

Трения внутри фирмы не повлияли на ее работу. Объем продаж коммерческих бумаг продолжал расти, достигнув 67 миллионов долларов в 1894 году. К этому году оборотный капитал Goldman Sachs составлял 585 000 долларов, по сравнению со 100 000 долларов, когда Сэм Сакс пришел в фирму; после расходов партнеры получили 200 000 долларов прибыли. «Отсутствие подоходного налога позволяло быстро наращивать капитал в течение последующих двадцати лет», — вспоминал Уолтер.

Когда Генри и Сэм пытались построить бизнес, их усилия, по крайней мере на время, казались взаимодополняющими. Генри, привыкший к длительным поездкам в качестве коммивояжера, объездил весь Средний Запад — Чикаго, Сент-Пол, Канзас-Сити, чтобы расширить коммерческий бумажный бизнес фирмы. Для увеличения количества счетов по коммерческим бумагам требовалось больше точек для продажи краткосрочных кредитов, поэтому он и его партнеры отправились вверх и вниз по Восточному побережью, устанавливая новые банковские отношения в таких городах, как Бостон, Хартфорд и Филадельфия. Генри, тем временем, никогда не терял из виду свою цель — направить Goldman Sachs в сферу железнодорожного финансирования, которая была исключительной сферой деятельности самых крутых игроков Уолл-стрит. И в годы после паники 1893 года он проницательно скупал железнодорожные ценные бумаги по бросовым ценам.

Сэм, в свою очередь, стремился к интернационализации бизнеса Goldman. Если он надеялся вывести бизнес компании на глобальный уровень, то начать следовало с Лондона, мировой финансовой столицы. Он планировал предоставлять растущему числу клиентов Goldman коммерческие аккредитивы и услуги по обмену валюты, чтобы облегчить их зарубежные операции, и предвидел арбитражные возможности, которые можно было бы использовать благодаря обычно более низким процентным ставкам в Лондоне, что позволило бы Goldman брать кредиты в Лондоне и выдавать их в Нью-Йорке с небольшой прибылью. Но сначала ему нужен был надежный партнер.

В конце 1890-х годов Сэм рассказал Герману и Александру Клейнвортам, братьям, управляющим одним из крупнейших лондонских торговых банков Kleinwort, о своей идее создания трансатлантического альянса. Так получилось, что он привел свои доводы как раз в нужный момент. Кляйнворты искали замену своему нью-йоркскому финансовому агенту, который постоянно упускал выгодные возможности для бизнеса на американском рынке. Они никогда не слышали о Goldman Sachs, но после того как их расследование деловой репутации этой фирмы не выявило никаких тревожных сигналов, они решили рискнуть и начать бизнес с неизвестным домом.

О доверии, существовавшем в то время между банкирами, — а именно доверие лежало в основе всей мировой кредитной системы, — говорит тот факт, что, когда Kleinwort Sons и Goldman Sachs официально оформили свое партнерство, открыв совместный счет, они сделали это без заключения письменного соглашения.

Маркусу Голдману было уже далеко за семьдесят, и он подумывал о пенсии. Недавно он приобрел за 15 000 долларов место на Нью-Йоркской фондовой бирже, что означало появление его фирмы в качестве полноценного финансового игрока. Теперь казалось, что кредитные репортеры, которые годами ранее считали банкира слишком осторожным для процветания, ошиблись в его оценке. Возможно, он был не таким робким, как они думали.

* * *

Когда Джейкобу Шиффу исполнилось пятьдесят, он начал подумывать о том, чтобы отойти от дел. Ведь его собственный отец умер в шестьдесят два года. Он чувствовал, что его тянет в разные стороны, разрываясь между Kuhn Loeb, различными благотворительными организациями, которым он уделял много времени и денег, и продолжающимся кризисом с российскими беженцами, когда каждый корабль с иммигрантами увеличивал груз обязательств, которые Шифф и его коллеги-филантропы взвалили на себя, чтобы позаботиться о своих собственных. Он начал задумываться о преемственности.

С 1894 года Kuhn Loeb начала принимать в свои ряды новых партнеров: Джеймс Лоэб, его двоюродный брат Луис Хайнсхаймер, который начал работать в фирме около двадцати лет назад, и Феликс Варбург, который не смог бы отказаться от партнерства, даже если бы захотел. Морти Шифф, только что прошедший трехлетнюю стажировку в банковском деле и на железной дороге, должен был занять достойное место в фирме, руководство которой, по замыслу отца, он должен был когда-нибудь унаследовать.

К досаде Якоба Шиффа, в фирме появился пятый новый партнер: Отто Кан, который в январе 1896 года женился на миниатюрной, светлокожей дочери Абрахама Вольфа, Адди. Кан происходил из процветающей немецкой семьи, которая уже в детстве Отто поднялась от провинциальных корней до удобного положения в среде мангеймской буржуазии. Его дед по отцовской линии начал небольшой бизнес по производству перьев в своем сельском доме в близлежащем Штеббахе, а затем открыл фабрику в Мангейме, а затем и небольшой банк.

Отец Отто, Бернхард, был политически мыслящим человеком и, как многие молодые люди того времени, горячо верил в либеральную доктрину равенства и самоуправления, которая стала причиной восстаний 1848 года в Германии и других странах Европы. Молодой человек двадцати одного года, когда в его юго-западной провинции Германии начались восстания, Бернхард примкнул к революционерам, а затем бежал, спасая свою жизнь, когда прусские войска жестоко подавили восстание. Следующее десятилетие он провел в Соединенных Штатах, где нашел работу банковского клерка в Олбани, штат Нью-Йорк, и стал американским гражданином, после чего в 1860 году вернулся на родину в Германию. Все еще приверженный либеральным принципам, за которые проливали кровь революционеры 48-го года, Бернхард был избран в городской совет Мангейма, где проработал более двадцати пяти лет. В возрасте около тридцати лет он женился на яркой и энергичной Эмме Эберштадт, которая родила ему восемь детей — хотя, по словам одного из биографов Кана, «только каждый второй ребенок принадлежал Бернхарду».

По происхождению Каны были евреями, но, что касается религии, они искали духовной самореализации в Национальном театре, расположенном в нескольких минутах ходьбы от их дома в самом привлекательном районе Мангейма, и на собраниях местного клуба Брамса, где анализировались и исполнялись произведения композитора. Отто и его братья и сестры, которые в основном обучались дома, были воспитаны в духе почитания искусства и музыки. К подростковому возрасту Отто играл на фортепиано, виолончели и скрипке. Он писал стихи и пьесы, хотя его мать, которая могла сурово критиковать детей, не являвшихся ее любимцами (а Отто относился именно к этой категории), очевидно, не очень-то жаловала его драматические произведения. Она посоветовала ему сжечь пьесы.

Хотя для начала музыкальной карьеры его старшего брата Роберта как композитора и дирижера не жалели средств и не использовали никаких связей — в этой профессии он заслужил если не славу, то выдающиеся достижения, — юному Отто было суждено получить более прагматичное призвание. В шестнадцать лет Бернхард отправил сына в Карлсруэ, чтобы тот стал учеником в небольшом банке, готовясь к тому, что однажды он присоединится к семейному банковскому бизнесу, и там он проводил свои дни, принося сосиски и пиво для партнеров, чистя чернильницы и выполняя другие рутинные задания. Возможно, это была тяжелая работа, но Отто выполнял ее хорошо. Свое первое повышение он получил после того, как босс обратил внимание на его удивительную скорость облизывания штампов, наклеиваемых на объемную корреспонденцию фирмы. «Человек должен научиться подчиняться, прежде чем он сможет командовать», — рапсодировал позже Кан о годах своего становления.

В девятнадцать лет он прервал обучение банковскому делу, чтобы отслужить в майнцских гусарах, решив добровольно пройти один год военной службы, а не три, если бы его призвали в армию. Он вынес из этого опыта стойкое отвращение к прусскому милитаризму, хотя ему очень нравились его гусарские усы. Он вернулся к банковской деятельности, провел год в одной из берлинских фирм, а затем отправился в Лондон. В 1888 году он устроился на работу в лондонский офис Deutsche Bank и со временем поднялся до должности младшего менеджера. Его первые годы жизни в Лондоне совпали с обучением Пола Варбурга в Samuel Montagu & Co., и некоторое время будущие партнеры, оба предназначенные для Kuhn Loeb, были соседями по квартире. Эта связь была не просто странным совпадением и могла возникнуть благодаря одному из двоюродных братьев Пола по материнской линии, другу Кана.

* * *

В Лондоне Отто погрузился в рутину, которой он будет придерживаться всю жизнь: дни он проводил в застегнутом на все пуговицы мире международных банковских операций, а ночи — среди художников, музыкантов и писателей, посещая литературные салоны и с жадностью поглощая театр и оперу. В самые редкие артистические круги Лондона он попал благодаря своей тете по материнской линии Элизабет, которая вышла замуж за видного адвоката сэра Джорджа Льюиса. В особняке Льюисов на Портленд-Плейс собирались творческие личности и интеллектуалы, включая Оскара Уайльда, который в то время находился на пике своей славы. Это было бурное время, и Отто, очарованный лондонской жизнью, стал британским подданным. Казалось, он намеревался пустить корни, но не успел.

В 1893 году он получил работу арбитражного клерка в нью-йоркском офисе Speyer & Co., которым в то время управлял старый друг Джейкоба Шиффа Уильям Бонн, уроженец Франкфурта, встретивший Шиффа в доках, когда тот впервые ступил на американскую землю. Speyer был грозным инвестиционным банком, который конкурировал (и сотрудничал) с ведущими фирмами Уолл-стрит, включая Kuhn Loeb и J.P. Morgan, и, возможно, именно поэтому Кан согласился на эту должность, которая технически была ступенькой ниже по уровню ответственности. Тем не менее, не его переход в Speyer & Co., а его женитьба на Адди Вольф в конечном итоге обеспечила Кану желанное повышение.

У Авраама Вольфа, вдовца, не было наследников, и он надавил на Якоба Шиффа, чтобы тот принял Кана в их партнерство. Трудно было отказать, учитывая, что Шифф недавно пообещал партнерство своему собственному зятю. Однако Шифф все еще не решался. Он находил в Кане что-то отталкивающее.

Было что-то несерьезное в этом щеголеватом молодом человеке, который общался с художниками и поэтами и иногда спонтанно врывался в арии. И еще — его отношение к иудаизму. Казалось, Кан рассматривал свое наследие не столько как предмет гордости, сколько как досадную помеху своим высоким социальным амбициям. Еще одним аргументом против него могла стать его связь со Шпайером — Шифф недолюбливал Джеймса Шпайера, сына покойного основателя фирмы. Шпейер был колючим парнем, который в то время пытался заявить о своих претензиях на управление нью-йоркским филиалом компании и в конце концов добился успеха, вытеснив из бизнеса друга Шиффа Бонна. Но, возможно, у Шиффа была еще одна причина для первоначального отвращения к Кану: в гладком молодом банкире он видел соперника, если не для себя, то для своего неопытного сына Морти.

«При нынешнем положении дел я, вероятно, должен последовать желанию Вольфа и согласиться на то, чтобы его зять, г-н Кан, вошел в нашу фирму, как бы неприятно мне это ни было», — признался Шифф Эрнесту Касселю в апреле 1896 года, когда только что поженившиеся Каны отправились в свой годичный медовый месяц. «Я не хочу, чтобы Вольфф чувствовал себя плохо из-за этого, ведь он всегда был мне очень хорошим другом. Он сказал мне, что будет очень несчастлив, если его старший зять не станет его преемником. Как только Морти станет на несколько лет старше, я надеюсь, что смогу отойти от активной работы, а затем [sic] я также надеюсь, что Морти получит весь бизнес в свои руки». В отдельном письме, отправленном в следующем году, Шифф сообщил Касселю: «Я… обязан перед Морти сохранить имя фирмы до тех пор, пока он не сможет взять на себя руководство». Шифф нехотя умолчал о своих возражениях Кану, который вместе с Феликсом Варбургом присоединился к Kuhn Loeb в качестве младшего партнера в 1897 году.

Несомненно, зная о недоброжелательности Шиффа, Кан относился к старшему государственному деятелю Kuhn Loeb с учтивым почтением, даже когда тот стал самостоятельной финансовой и культурной иконой. «Я помню, как он быстро поднимался, когда Джейкоб Шифф подходил к его столу, чтобы поговорить с ним», — вспоминал Бенджамин Баттенвизер, который начал работать в Kuhn Loeb в 1918 году. «Он никогда не оставался на месте».

Несмотря на первоначальную сдержанность Шиффа, Кан, финансовый маэстро, который в последующие годы организовал несколько крупнейших сделок Kuhn Loeb, заслужил его уважение, даже если он не всегда одобрял его внеклассную деятельность. Покровитель искусств, наслаждавшийся публичностью (в конце концов он нанял гуру PR Айви Ли, чтобы отполировать свой имидж), Кан просматривал газеты в поисках своего имени и собрал вырезки в дюжину переплетенных томов, каждый из которых занимал более сотни страниц. Он так же часто попадал в новости в связи с железнодорожными сделками или размещением акций промышленных предприятий, как и в связи с финансовыми проблемами Метрополитен-оперы, которую он спас от забвения, став ее многолетним председателем и направляющей силой. Он наслаждался ролью импресарио, используя ее для ухаживания за молодыми звездами, стремящимися продолжить свою карьеру в шоу-бизнесе. Ходили слухи, что в его нью-йоркском особняке есть потайная лестница, ведущая в библиотеку, по которой он незаметно доставлял своих завоевательниц в спальню.

Кан обладал виртуозной силой убеждения и дипломатией зала заседаний. Баттенвизер вспоминал, как однажды субботним утром наблюдал за работой финансиста, когда тот проводил четыре встречи одновременно. Кан рассадил своих посетителей по маленьким кабинетам, окружавшим большую комнату для партнеров в штаб-квартире Kuhn Loeb в центре города. В двух из них сидели президенты конкурирующих железных дорог, оба клиента Kuhn Loeb, завязанные в спорном территориальном споре. Другую занимал Джулио Гатти-Касацца, генеральный менеджер «Метрополитен», которого Кан переманил из миланского театра «Ла Скала». В кабинете Феликса Варбурга, где была задняя дверь, ведущая прямо к лифту, сидела одна из примадонн Метрополитен, «но Гатти-Касацца не знал, что она там», — вспоминал Баттенвизер. Более двух часов Кан путешествовал между офисами. «И должен сказать, что он удовлетворил всех четверых, я полагаю, потому что дама, о которой идет речь, ушла, похоже, совершенно счастливой», — сказал Баттенвизер. «Ее выпроводили так же, как она вошла в заднюю дверь офиса Warburg…. Как он добился всего, что сделал, было для меня источником большого удивления и восхищения».

* * *

Авраам Вольф назначил Кана своим преемником в самый подходящий момент. 1 октября 1900 года он скончался от сердечного приступа в своем поместье в Моррис Тауншип, штат Нью-Джерси. Вольф и Шифф пришли в Kuhn Loeb одновременно двадцать пять лет назад, и после того, как Соломон Лёб отказался от ежедневного контроля над бизнесом в 1885 году, они управляли фирмой практически самостоятельно. «Никто не может понять, как много я потерял», — сказал Шифф Джеймсу Стиллману, президенту Национального городского банка, вскоре после смерти своего партнера. Похожие чувства он выразил Эрнесту Касселю: «Чем был для меня Вольф, никто не может знать, а что мы с фирмой потеряли из-за него, вряд ли кто-то может себе представить». И он признался: «Господин Вольф был настолько важным фактором в нашей деловой жизни, что мы будем вынуждены многое изменить. Особенно это будет необходимо сейчас, когда молодые партнеры возьмут на себя большую ответственность и привыкнут обходиться без меня». Кан, как выяснилось, стал бы грозной заменой своему тестю.

Друзья и коллеги Вулффа по Уолл-стрит были поражены, узнав об огромном состоянии, которое оставил после себя непритязательный банкир, оцениваемом некоторыми в 20 миллионов долларов. Размер его состояния говорил о том, что Kuhn Loeb превратился из небольшого торгового банка в джаггернаут Уолл-стрит, равных которому не было. «Теперь очевидно, что мистер Вольф — еще один «молчаливый человек с Уолл-стрит», и тайна его огромного состояния не на шутку заинтересовала финансистов», — писала одна из газет. «В каждой крупной железнодорожной корпорации Америки у него были акции. Во многих шахтах, давших большие прибыли, он был акционером; в городских, государственных и правительственных облигациях он мог бы насчитать несколько состояний».

Часть его огромного состояния в последнее время была получена благодаря дерзким маневрам Kuhn Loeb в железнодорожной отрасли, в частности, благодаря спасению Шиффом обанкротившейся Union Pacific Railroad, что вознесло его на самый пик банковской славы — место, которое он занимал вместе с еще одним финансистом, человеком, прозванным «Юпитером» за его богоподобное правление над финансовым миром: Джон Пирпонт Морган.

Глава 14. ТЕНЬ ЮПИТЕРА

Инслоу Пирс просунул голову в личную каюту Джейкоба Шиффа, когда их паром подплывал к берегу Нью-Джерси. Была осень 1895 года, и Шифф добирался с Уолл-стрит в свое поместье в Си-Брайт, где его семья жила все лето и начало осени, за исключением месячного перерыва в Бар-Харборе.

Пирс был молодым железнодорожным юристом, работавшим на Джея Гулда и теперь консультировавшим старшего сына покойного магната, Джорджа, который недавно унаследовал империю своего отца. У них было предложение для Шиффа: возьмется ли Kuhn Loeb за реорганизацию Union Pacific? Семье Гулдов принадлежала большая доля в легендарной железной дороге, которой в разные годы руководил Джей Гулд. До своей смерти он безуспешно пытался предотвратить финансовый крах компании.

В 1862 году администрация Линкольна утвердила устав компании «Юнион Пасифик», которая стремилась соединить разбросанные штаты распадающейся республики. Тем самым она помогла стране осуществить давнюю мечту о трансконтинентальной железнодорожной линии, но с тех пор железная дорога испытывала финансовые трудности и скандалы.

Как и многие другие ее конкуренты, Union Pacific сильно расширилась и брала на себя все больше и больше долгов, прокладывая милю за милей пути в гонке за территорию и утверждая свое господство. В конечном итоге протяженность ее сети превысила восемь тысяч миль. Затем наступила паника 1893 года, которая особенно сильно ударила по железнодорожной отрасли, доведя многие обремененные долгами линии, включая Union Pacific, до состояния дебиторской задолженности.

Джейкоб Шифф, погрузившийся в железнодорожные финансы практически с того момента, как сошел с корабля восемнадцатилетним иммигрантом, заслужил репутацию искусного мастера, чьи подвиги в финансовой алхимии исправили ситуацию в многочисленных провальных предприятиях. Сложный процесс реорганизации требовал не только финансовой хватки. Он требовал дипломатии и политической смекалки, а также человека, обладающего определенным авторитетом, чтобы вернуть доверие пугливым инвесторам. Реорганизация подразумевала не только разработку пути к рентабельности, но и продажу плана крупным акционерам — часто со своими собственными представлениями о том, как следует вытаскивать железную дорогу из неплатежеспособности. В случае с Union Pacific возникло дополнительное осложнение. Компания финансировалась за счет огромных федеральных субсидий. Это означало, что при попытке изменить ситуацию придется преодолевать целую плеяду правительственных препятствий.

Целью любой реорганизации было сокращение постоянных затрат до уровня, когда эти периодические расходы легко покрывались бы доходами. Этот процесс требовал обрезки нерентабельных ветвей и фидерных линий и оптимизации раздутых бэк-офисов. Помогало понимание не только финансовых, но и технических деталей железнодорожного транспорта — например, того, что более широкая ширина водопроводной трубы на каждой станции позволит быстрее охлаждать двигатель локомотива, сокращая время на каждой остановке.

Шифф хорошо понимал это, и это была одна из причин, по которой он отправил своего сына Морти в Сент-Пол, чтобы тот учился у Джеймса Хилла, который осматривал свою компанию с такой микроскопической тщательностью, что даже заметил неиспользованные железнодорожные шипы, валявшиеся на обочине путей, что не было незначительным проступком в глазах помешанного на расточительстве магната. Джейкоб часто уделял пристальное внимание финансовым и физическим операциям железной дороги, и это отличало его от других финансистов железных дорог, которые, как правило, мало знали о деятельности компаний, которые они поддерживали.

Шифф выслушал Пирса, но отнесся к этому с сомнением. Уже был сформирован комитет по возрождению Union Pacific, и Пирпонт Морган присоединился к нему. Почти два года эта группа работала над планом реорганизации, который удовлетворил бы кредиторов компании, а главное — правительство США, которое финансировало строительство Union Pacific и родственных ей линий Central Pacific и Northern Pacific, выпустив миллионные облигации, срок погашения которых уже подходил к концу. «Но это дело Дж. П. Моргана», — сказал Шифф Пирсу, когда изложил свое предложение. «Я не хочу вмешиваться в то, что он пытается сделать».

Тем не менее он был заинтригован. Вскоре после встречи с Пирсом Шифф нанес визит на Уолл-стрит, 23, в святилище Моргана, отделанное мрамором и красным деревом.

* * *

Морган и Шифф были бесспорными главами двух разных фракций Уолл-стрит: Морган — лидер патрицианских банкиров-янки с корнями из Новой Англии, а Шифф — вождь восходящих немецких евреев, чьи могущественные дома часто поднимались из скромных меркантильных истоков.

Морган был высок, широкоплеч и упитан, но именно его нос преобладал над остальными чертами лица — изрезанный и покрытый морщинами, он кричал, как огненно-красный маяк, над лохматыми моржовыми усами финансиста. Ворчливый и переменчивый характер Моргана соответствовал его внушительному облику. Возможно, слегка запуганный титаном, которого некоторые называли «Юпитером» или «Колоссом Уолл-стрит», Шифф вел себя по отношению к Моргану несколько почтительно. Обычно именно Шифф обращался к Моргану, а не наоборот.

При личной встрече Морган и Шифф относились друг к другу с преувеличенной вежливостью, которая скрывала намек на взаимную подозрительность. За спиной Шиффа Морган пренебрежительно называл немецкого эмигранта «этим иностранцем». Он вообще с презрением относился к растущему влиянию немецко-еврейских банковских фирм и к евреям вообще. В какой-то момент он сказал представителю другого банка, также управляемого протестантами, что их фирмы «единственные две в Нью-Йорке состоят из белых мужчин».

Каким бы ни было мнение Моргана о еврейских банкирах, его фирму и Kuhn Loeb связывали тесные и в некотором роде симбиотические рабочие отношения, причем каждый дом испытывал здоровое уважение к силе и влиянию другого. Когда одна фирма организовывала кредитный синдикат для железнодорожного, промышленного или государственного клиента, она часто предлагала другой принять участие в этом предприятии. Морган и Шифф вообще считали конкуренцию контрпродуктивной и нежелательной — выгоднее быть союзниками, чем врагами. Особенно в бурные и неспокойные первые годы существования железнодорожной отрасли компании доводили друг друга до неплатежеспособности путем разрушительных тарифных войн, когда соперничающие компании снижали плату за перевозку грузов и пассажиров до нерентабельности, чтобы урезать своих конкурентов.

Морган и Шифф предпочитали создавать «сообщества интересов» — красноречивый эвфемизм для монополистических и иногда незаконных альянсов, в которых конкуренты соглашались работать вместе или, по крайней мере, воздерживаться от работы друг против друга, чтобы избежать ненужных корпоративных войн. Обычно такие соглашения предполагали совместное владение акциями, когда компании владели долями своих конкурентов, чтобы стимулировать сотрудничество. Как однажды объяснил эту концепцию Шифф, «если я владею акциями компании «А», а вы — компании «Б», и стоимость моих акций снижается, потому что вы конкурируете со мной — каждый из нас снижает тарифы другого, — очевидно, что наши интересы будут лучше соблюдены, если вы будете владеть частью акций моей компании, а я — частью акций вашей компании. Другими словами, если бы у нас было сообщество интересов». Эти сообщества интересов управлялись и регулировались такими банкирами, как Шифф и Морган, которые вместе со своими партнерами занимали посты директоров в лабиринте тесно связанных между собой железнодорожных, банковских и трастовых компаний.

Банкиры начала века придерживались неписаного джентльменского кодекса, который по современным меркам кажется причудливым: Влезать в дела другого банкира или переманивать клиента, как правило, считалось недопустимым; агрессивное преследование бизнеса считалось неприличным, даже вульгарным. Как надменно заявила компания Kuhn Loeb, рекламируя свое создание, «Мы не гонимся за бизнесом…. Мы ведем дела с людьми, которые приходят к нам». Десятилетиями ранее, когда Шифф выиграл прибыльный бизнес Пенсильванской железной дороги, он, возможно, нарушил этикет банковского дела, обратившись к недовольному клиенту Drexel Morgan (фирмы-предшественницы J.P. Morgan & Co.). Став старше, мудрее и прочнее, Шифф счел за лучшее обратиться к Моргану, услышав предложение Пирса.

Морган, как оказалось, отказался от реорганизации. Политическая неразбериха в Вашингтоне, где одни законодатели пытались принять законопроект, освобождающий тихоокеанские дороги от непосильного долгового бремени, а другие осуждали его как корпоративную подачку за счет налогоплательщиков, была слишком запутанной, чтобы Морган мог в ней сориентироваться. В конце концов он опустил руки. Переворот «Юнион Пасифик», которую Морган теперь осуждал как «две полосы железной ржавчины по равнине», был полностью в руках Шиффа, если он хотел, чтобы это было неприятно. Морган был достаточно занят, организуя возрождение «Северного тихоокеанского».

Последующее решение Шиффа взяться за этот проект говорило о его глубокой уверенности. Если великий Дж. П. Морган отказался от политически опасной реорганизации, то почему Шифф думал, что у него все получится?

* * *

В ноябре 1895 года Шифф отменил запланированную поездку в Мексику, чтобы посвятить себя решению стоящей перед ним грандиозной задачи. Зная, что большинство инвесторов, как и Морган, считают, что Union Pacific вряд ли стоит спасать, Шифф тщательно подобрал комитет по реорганизации, набрав, в частности, Марвина Хьюитта, президента Chicago & Northwestern Railroad, и Чонси Депью из New York Central. Оба эти человека считались лейтенантами семьи Вандербильт, и их выбор вызвал в газетах разговоры о том, что Вандербильты, стремясь расширить свою железнодорожную империю на Западное побережье, стоят за реорганизацией — такое впечатление Шифф с удовольствием оставил, поскольку оно вызвало интерес в финансовом сообществе.

Политическая ситуация осложняла усилия Шиффа с самого начала. Его реорганизация пришлась на год президентских выборов, когда Уильям Дженнингс Брайан разжигал популистские настроения пламенными речами о том, что элитные денежные интересы Восточного побережья контролируют экономические судьбы фермеров Среднего Запада. Тем не менее, комитет Шиффа начал добиваться прогресса.

Они разработали план рекапитализации дороги путем выпуска новых ценных бумаг на сумму более 200 миллионов долларов для списания старых долгов, финансирования ремонта и улучшений, а также обеспечения текущих операционных потребностей дороги. Согласно плану, существующие держатели облигаций должны были обменять их на комбинацию новых облигаций и привилегированных акций; держатели акций должны были обменять свои старые акции на новые и внести по пятнадцать долларов за каждую принадлежащую им акцию, чтобы помочь финансировать реорганизацию, получив равную стоимость привилегированных акций за свой вклад. Постепенно инвесторы начали вносить свои пакеты акций.

Кроме того, существовали значительные государственные долги Union Pacific. В совокупности тихоокеанские дороги задолжали Казначейству США более 100 миллионов долларов. В течение многих лет, пока доходы падали, а железные дороги боролись за выплату процентов, Конгресс безрезультатно пытался принять закон, чтобы уменьшить их долговую нагрузку до приемлемых размеров. В апреле 1896 года представитель Г. Генри Пауэрс, республиканец из Вермонта, возглавлявший в Конгрессе комитет по тихоокеанским железным дорогам, предпринял еще одну попытку. Он представил законопроект о продлении на десятилетия срока действия государственных займов, предоставленных Union Pacific и другим дорогам, поддерживаемым федеральным правительством. Мера, похоже, получила поддержку, и был осторожный оптимизм по поводу ее принятия.

Но как только усилия Шиффа набрали обороты, они стали встречать недоуменное сопротивление со стороны различных кругов, включая некоторых законодателей и инвесторов Union Pacific. Противодействие было тонким, но тревожным. До Шиффа дошли слухи, что Морган изменил свое мнение и тайно организует сопротивление. Наконец Шифф нанес ему еще один визит. Морган заверил его, что по-прежнему не заинтересован в Union Pacific, и предложил незаметно расследовать, какие таинственные силы мешают работе комитета по реорганизации. Через несколько недель Морган назвал знакомое, но удивительное имя. «Это тот самый Гарриман, — сказал он Шиффу, — и вам стоит присмотреться к нему».

* * *

E. Гарриман, Нед для своих друзей, которых у него было не так уж много, был директором Иллинойской центральной железной дороги, которая из Чикаго шла на запад до Сиу-Сити, Южная Дакота, и на юг до Нового Орлеана. Шифф знал его, хотя и не очень хорошо. Недавно он несколько раз встречался с Гарриманом, чтобы обсудить возможность создания соединения между Illinois Central и Union Pacific, которая заканчивалась в Омахе, чуть менее чем в ста милях от Сиу-Сити. Во время этих встреч Гарриман не упоминал о своей заинтересованности в реорганизации.

Хотя впоследствии Гарриман станет крупной фигурой в американском железнодорожном бизнесе, пока он им не был. Маленький и хрупкий, с растрепанными усами, которые он иногда нервно жевал, погрузившись в раздумья, Гарриман был малоизвестным инвестором — «двухдолларовым брокером», по словам людей, знавших его в первые годы жизни, и казалось трудно представить, что у него хватит смелости взяться за Kuhn Loeb. Гарримана часто мучили различные недомогания, и он пристрастился к ведению дел по телефону. В Ардене, поместье Гарримана в нью-йоркской долине реки Гудзон, у него их было сто. «Чем кисть является для художника, чем резец для скульптора, тем телефон был для Гарримана», — заметил один из журналистов начала века.

Гарриман не был искусен ни в дипломатии, ни в умении владеть собой; казалось, он физически не способен на лесть, уговоры или заискивание. Скорее, это была его железная решимость, непоколебимое упрямство, которое он обрушивал, как кувалду, даже когда более деликатный инструмент сгодился бы — на любого врага или препятствие, которые вставали на его пути.

Шифф вызвал Гарримана на встречу и сразу перешел к делу. «Долгое время мы добивались хороших успехов, но теперь мы повсюду встречаем противодействие, и, как я понимаю, это противодействие направляется вами. Что вы можете сказать по этому поводу?» — поинтересовался он.

«Я — человек, — признался Гарриман.

«Но зачем ты это делаешь?»

«Потому что я намерен сам реорганизовать Union Pacific».

Высокомерие этого человека забавляло Шиффа. Но его уверенность в себе также настораживала. Шифф улыбнулся. «Как вы собираетесь это сделать, мистер Гарриман?» — спросил он. «Большинство ценных бумаг компании находится в нашем распоряжении. Какие у вас есть средства для реорганизации Union Pacific?»

«Эта дорога должна принадлежать компании Illinois Central, и мы собираемся взять на себя ответственность за ее реорганизацию. У нас лучший кредит в стране. Я собираюсь выпустить 100 000 000 долларов в трехпроцентных облигациях Центральной железнодорожной компании Иллинойса и собираюсь получить за них почти номинал. Вы же, в лучшем случае, не сможете получить деньги меньше чем за четыре с половиной процента. В этом отношении я сильнее вас».

«Вы хорошо проведете время, мистер Гарриман, — ответил Шифф, — а пока скажите, какова ваша цена?»

«Цены нет. Я намерен завладеть этой дорогой».

Не было ли условий, на которых они могли бы работать вместе? снова спросил Шифф.

«Если вы назначите меня председателем исполнительного комитета реорганизованной дороги, я подумаю о целесообразности объединения с вами усилий».

«Об этом не может быть и речи, — ответил Шифф. Комитет по реорганизации уже пообещал эту роль Уинслоу Пирсу.

«Очень хорошо, мистер Шифф. Идите вперед и посмотрите, что вы можете сделать».

* * *

В начале января 1897 года Конгресс принял законопроект Пауэрса, но его прохождение теперь не казалось чем-то гарантированным. Когда начались дебаты, законодатели ожесточенно спорили о судьбе тихоокеанских железных дорог, причем некоторые утверждали, что правительство должно установить свой контроль над этими линиями. Назвав прежнее управление тихоокеанскими дорогами «лабиринтом мошенничества и плутовства», сенатор Джон Тайлер Морган, демократ из Алабамы, представил новый законопроект, согласно которому управлять ими будет правительственная комиссия. Иллинойс Сентрал Гарримана, тем временем, развернула лоббистскую кампанию в поддержку другого плана, разжигая разногласия. 11 января, когда вопрос был поставлен на голосование, двухпартийная коалиция объединилась, чтобы решительно отвергнуть законопроект Пауэрса.

Шифф, внимательно следивший за ходом работы над законопроектом, готовился к его поражению. Его комитет настаивал на том, чтобы администрация Кливленда в случае провала законопроекта быстро санкционировала продажу акций с обращением взыскания на них. В некотором смысле этот вариант был предпочтительнее, поскольку позволил бы комитету по реорганизации начисто разорвать связи правительства с Union Pacific, хотя и требовал привлечения большого количества наличности в условиях все еще депрессивной экономики. Накануне голосования Шифф написал Пирсу, который находился в Вашингтоне и следил за ходом законодательной борьбы, и сообщил, что Kuhn Loeb за три дня собрал обязательства на сумму около 40 миллионов долларов, если Union Pacific будет конфискована — подвиг, по его словам, который «я считаю, никогда не совершался в истории финансов».

Менее чем через две недели после поражения законопроекта Пауэрса уходящая администрация Кливленда начала процедуру обращения взыскания, как и надеялся Шифф. К концу апреля 1897 года банкир был настолько уверен в неизбежности продажи, что его комитет заказал новую пластину для облигаций, чтобы немедленно начать печатать новые ценные бумаги, когда сделка будет закрыта.

Затем последовали новые неудачи. В мае появилась группа кредиторов, подавших ходатайство о вступлении в дело об обращении взыскания. А в июле сенатор Морган начал агитировать за блокирование обращения взыскания, утверждая, что продажа не может состояться без согласия Конгресса, и заявляя, что минимальная ставка (45.8 миллионов долларов), о которой комитет Шиффа договорился с правительством, была равносильна грабежу. «В Сенате наблюдается некоторая агитация со стороны популистского элемента с целью создать препятствия для продажи собственности», — устало сообщал Шифф своему другу Роберту Флемингу, шотландскому банкиру. «Мы сильно подозреваем, что за этими усилиями стоит небольшая клика партийцев, которые разочарованы тем, что им не удалось приложить руку к пирогу, и, потерпев неудачу в другом шантаже, они теперь используют всегда готовый популистский элемент в Сенате, чтобы добиться своих целей». Тем временем пресса становилась все более враждебной к плану реорганизации Шиффа.

Какую роль, задавался вопросом Шифф, играет Нед Гарриман в противодействии его планам? Пытаясь удержать реорганизацию на плаву, он организовал еще одну встречу с Гарриманом, где изложил свое предложение: «Если вы будете сотрудничать с нами, я позабочусь о том, чтобы вас назначили директором реорганизованной компании и членом исполнительного комитета. Тогда, если вы окажетесь самым сильным человеком в этом комитете, вы, вероятно, получите пост председателя».

Это был как раз тот тип вызова, на который Гарриман был способен. «Хорошо, — ответил он, — я с вами».

* * *

Тридцатилетний Отто Кан, присоединившись к партнерству Kuhn Loeb, оказался втянут в одну из самых крупных сделок, которые оно — и, конечно, он — когда-либо заключало. Гарриман заворожил его, и, возможно, его очарование было вызвано тем, что Гарриману не хватало тех качеств — такта, стиля, обаяния, которые молодой банкир так тщательно культивировал.

Гарриман был динамо-машиной, действовавшей благодаря силе своей натуры. «Все, о чем я прошу, — это быть одним из пятнадцати человек за столом», — сказал он однажды Кану. Как только Гарриман занял свое место за столом, вспоминал позже Кан, «я снова и снова наблюдал, как он склоняет людей и события к своей решимости, используя поистине удивительные способности своего мозга и воли».

Гарриман не боялся драки; более того, он был драчуном до мозга костей. «Когда существовал легкий и одновременно трудный путь решения задачи, мистер Гарриман склонялся к последнему», — вспоминал Кан. «Однажды я сказал ему, что подозреваю его в том, что он специально создает себе трудности и препятствия, чтобы просто спортивно их преодолевать».

Заключив союз с Гарриманом, Шифф устранил одно препятствие на пути реорганизации, хотя другие еще оставались. В сентябре 1897 года в новостях появились сообщения о том, что генеральный прокурор Уильяма Маккинли, Джозеф Маккенна, рассматривает возможность обжалования сделки по продаже акций с целью изменения ее условий для лучшей защиты интересов правительства. В том же месяце Шифф высказал свое недовольство сыну, который в то время заканчивал стажировку в Лондоне:

Мы пока не достигли взаимопонимания с генеральным прокурором по вопросам Union Pacific и сегодня уведомили его, что он должен окончательно решить, позволит ли он нам продолжить продажу дороги или подаст апелляцию, и что в последнем случае мы должны отказаться от некоторых уступок, которые мы сделали правительству в последнее время, чтобы устранить препятствия. Мы должны довести дело до конца.

Он опасался, что «если мы не сможем закончить с лишением прав до того, как Конгресс соберется в декабре», его планы могут быть разрушены залпом «популистских атак».

Стремясь ускорить процесс, комитет Шиффа согласился поднять начальную цену на Union Pacific до 50 миллионов долларов, а администрация Маккинли отказалась от угрозы подать апелляцию. Продажа была назначена на 1 ноября, и в течение нескольких недель Шифф только и мог, что удерживать свои планы от срыва. Газета Джозефа Пулитцера New York World начала полномасштабную атаку на сделку — точнее, на «кражу», как ее окрестила газета, — сообщив, что Union Pacific готова перейти к «банде спекулянтов-грабителей». Тем временем появились слухи о том, что формируются конкурирующие синдикаты, которые будут бороться с группой Шиффа за железную дорогу. Внезапно, менее чем за неделю до аукциона, генеральный прокурор Маккенна сообщил комитету по реорганизации, что он планирует отложить продажу до середины декабря. Очевидно, что он хотел дать больше времени для появления конкурирующих претендентов.

Отчаявшись спасти сделку, комитет Шиффа поднял ставку еще на 8 миллионов долларов, и Маккенна согласился приступить к обращению взыскания. Но даже когда Шифф садился в свой личный вагон, направляясь в Омаху, где должен был состояться аукцион, он не мог знать, что вот-вот упадет еще один ботинок.

Вечером 31 октября, накануне аукциона, Шифф нервно расхаживал по своему гостиничному номеру. Он беспокоился не только о том, все ли пойдет по плану, но и о том, что произойдет, когда его синдикат наконец получит контроль над железной дорогой. Он пошел на одну из самых крупных авантюр в своей карьере, и серьезность этого наконец-то стала осознаваться.

В одиннадцать утра следующего дня сотни людей собрались у грузового депо Union Pacific в Омахе, чтобы принять участие в аукционе, который газета Nebraska State Journal назвала «величайшим в истории мира». Зрители перешептывались о том, не возникнет ли конкурирующий синдикат, чтобы побороться за контроль над дорогой. Но когда пришло время, аукцион прошел без драмы. Единственным участником торгов стала группа Шиффа, предложившая в итоге чуть более 58 миллионов долларов.

Теперь, после двух лет тяжелых политических и финансовых разборок, наступило самое трудное: преобразование Union Pacific.

* * *

Верный своему слову, Шифф добился того, что Гарримана назначили директором Union Pacific и ввели в состав исполнительного комитета совета — органа, наделенного правом принимать решения и расходовать средства на содержание дороги. Включение Гарримана в элитный клуб банкиров и железнодорожных руководителей, возглавивших реорганизацию, вызвало недоумение и замешательство. Кто был этот напряженный, резкий маленький человек, который говорил быстрыми фразами, как будто его рот пытался угнаться за его разумом? «На него смотрели настороженно, как на незваного гостя», — вспоминал Кан, который вместе с Шиффом также входил в совет директоров Union Pacific. «Его манеры и поведение раздражали некоторых из его новых коллег, и некоторые считали его не совсем принадлежащим к их классу, с точки зрения делового положения, достижений или финансового положения, вольным стрелком, не железнодорожником, не банкиром и не торговцем». Иными словами, в глазах некоторых своих коллег он оставался не более чем «двухдолларовым брокером».

Этот образ сохранялся недолго. Благодаря ясности своего видения, безграничной уверенности и остроте интеллекта Гарриман покорил своих коллег по совету директоров. Его динамизм удивил даже Шиффа, который, прорабатывая вопрос о назначении Гарримана в совет директоров, думал, что просто нейтрализует врага.

Уинслоу Пирс начал свою деятельность в качестве председателя правления и исполнительного комитета. К маю 1898 года, когда обязанности Пирса в юридической сфере возросли, правление выдвинуло Гарримана на желанное для него место председателя исполнительного комитета, которое фактически давало ему полномочия по управлению железной дорогой. Вскоре после этого Гарриман отправился в двадцатитрехдневную экспедицию, чтобы осмотреть «полосы ржавчины», с которыми приходилось работать компании. «Ездить с ним в инспекционную поездку было сущим испытанием», — вспоминал один из коллег Гарримана. «Он замечал все, спрашивал обо всем».

Он заметил, что, несмотря на репутацию «Юнион Пасифик» как ветхого судна, оно было в достаточно хорошем состоянии. Устарела? Да. Нуждалась в ремонте и улучшениях? Конечно. Но у нее был прочный фундамент, на котором можно было строить. Более того, пока его личный вагон поезда мчался на запад, он видел, как повсюду расцветает промышленность и коммерческая деятельность. Он понял, что современная железная дорога в ближайшие годы принесет ему огромную прибыль. Гарриман с воодушевлением обратился к исполнительному комитету за разрешением потратить 25 миллионов долларов на новое оборудование и модернизацию. В Нью-Йорке телеграмму Гарримана встретили с шоком, и когда он вернулся в город в июле 1898 года, чтобы убедительно доказать свою правоту в отношении расходов, состоялось напряженное заседание комитета. Он вернулся с 25 миллионами долларов, которые сразу же влил в новые, более мощные локомотивы, способные перевозить больше груза, и в усилия, направленные на то, чтобы сделать движение поездов Union Pacific более быстрым и плавным, выпрямив участки пути, которые неэффективно петляли, — в некоторых случаях сэкономив мили, — и уменьшив уклон на самых крутых участках.

Восстановление железной дороги было лишь одной частью головоломки. Гарриману, Шиффу и их коллегам также предстояло собрать ее заново. Во время управления компанией, когда кредиторы подавали один иск за другим, Union Pacific была расчленена на множество ответвлений и соединительных линий, а отдельные управляющие взяли на себя ответственность за различные активы. Купленная ими «Юнион Пасифик» состояла из малой части первоначальной системы — 1038 миль путей, протянувшихся от Совет-Блаффс (штат Айова) до Огдена (штат Юта). По воспоминаниям Кана, «от старой системы «Юнион Пасифик» не осталось ничего, кроме голого ствола»

Иными словами, Union Pacific больше не была трансконтинентальной железной дорогой. Для того чтобы вернуть ей прибыльность и уловить всплеск западных перевозок, который, как знал Гарриман, не за горами, потребовалось бы вновь приобрести некоторые из ее старых придатков или купить новые. В течение нескольких месяцев после выхода из-под ареста Union Pacific поглотила Kansas Pacific (курсирующую от Канзас-Сити до Денвера) и Denver Pacific (протянувшуюся от Денвера до Шайенна, штат Вайоминг). Шифф и Гарриман также положили глаз на Орегонскую короткую линию, которая когда-то была дочерней компанией Union Pacific, и Орегонскую железнодорожную и навигационную компанию, в которой короткая линия владела крупным (но не контрольным) пакетом акций. Вместе эти линии когда-то обеспечивали Union Pacific путь к западному побережью, ответвляясь от основной линии в Вайоминге и продолжая двигаться на север через Айдахо и Орегон, заканчиваясь в Портленде.

Гарриман и Кун Лёб начали незаметно скупать акции Oregon Short Line. К середине февраля 1898 года они собрали достаточно акций, чтобы Кан сообщил новоиспеченному президенту Union Pacific, напыщенному инженеру по имени Хорас Берт, что они обеспечили «практический контроль над собственностью».» Через пять дней Шифф отправил Бёрту восторженное письмо, в котором заявил, что «с практически гарантированным нам контролем над Орегонской короткой линией, мне кажется, что в новой системе Union Pacific мы получим всё, что в старой системе приносило реальный доход, и что, следовательно, реорганизованная компания не будет иметь никаких убыточных пробегов, какие бы они ни были. Вскоре контроль «Юнион Пасифик» над Орегонской короткой линией стал бы полным, и она также утвердила бы свое господство над Орегонской железнодорожной и навигационной компанией.

Новое руководство Union Pacific подтолкнуло компанию к извлечению большей прибыли из своих владений. Наряду с самой железной дорогой комитет по реорганизации приобрел миллионы акров земли, предоставленной компании федеральным правительством. Шифф напомнил Берту, что «земли Union Pacific» нуждаются в «более тщательном и энергичном управлении, чем раньше, так что продажа земли должна быть ускорена». Помимо средств, которые более быстрая продажа принесет в казну компании, это более выгодная политика — запустить земли в обработку и привлечь новый бизнес, чем держать их и платить за них налоги.»

Испано-американская война началась через несколько месяцев после реорганизации. Это был конфликт, — сказал Шифф Роберту Флемингу, — который «должен был произойти… в конце концов, это просто война цивилизации против варварства и методов конца девятнадцатого века против тех, которые еще сохранились с шестнадцатого века». Военное министерство быстро мобилизовало людей и материальные средства, и ведущие железные дороги Америки были жизненно важны для этих усилий. Для «Юнион Пасифик» конфликт стал шансом продемонстрировать возрождение железной дороги, проявить свой патриотизм и получить выгодные правительственные контракты.

Шифф и Кан хотели, чтобы Union Pacific играла значительную роль в развертывании. Банкиры пришли в ярость, когда узнали, что компания потеряла бизнес с батареей Астора — отрядом, который финансировал и снаряжал полковник Джон Джейкоб Астор IV, отпрыск богатой нью-йоркской семьи, добровольно предоставивший свои услуги военному министерству в начале войны. Соперничающие дороги доставили батарею на Западное побережье, откуда солдаты должны были отправиться на Филиппины, бывшие в то время испанской колонией.

Кан сообщил о своем разочаровании Хорасу Берту, написав:

Мистер Шифф и я были поражены тем фактом — и мы слышали, как это часто комментируют, — что… Union Pacific не получила должной доли этих перевозок. Так, например, несколько дней назад «Астор Бэттери» отправился в Сан-Франциско через «Миссури Пасифик», «Денвер и Рио-Гранде» и «Рио-Гранде Вестерн». Конечно, газетные сообщения могли быть неполными, и Union Pacific могла получить все, что имела право ожидать, но преобладает впечатление, что она этого не сделала, и люди спрашивают о причинах этого и думают, что кто-то, должно быть, был небрежен, позволив конкурентам U.P. опередить ее.

Оказалось, что гнев банкиров был неуместен. На самом деле Union Pacific перевезла большое количество войск — более десяти тысяч по состоянию на конец июня 1898 года. И, как объяснил Берт в своем терпеливом ответе Кану, железная дорога потеряла бизнес Астора, потому что федеральное правительство отказалось от конкурсных торгов. «Union Pacific была начеку и получила большую и удовлетворительную долю бизнеса, особенно с учетом очень острой конкуренции», — писал Берт.

Рынок почувствовал, что в Union Pacific назревают большие перемены. К концу 1898 года курс привилегированных акций вырос на 60 процентов, а обыкновенных — почти в три раза. И это было не просто шумихой на Уолл-стрит — поворот к лучшему был налицо. Через несколько лет годовой доход железной дороги составил 8167 долларов на милю пути, по сравнению с 5621 долларом в 1892 году, за год до того, как «Юнион Пасифик» потерпела крах и стала управляемой.

Гарриман настолько верил в перспективы компании и в свою способность возродить железную дорогу, что приобрел тысячи акций Union Pacific по бросовым ценам, хотя изначально считалось, что они имеют «небольшую внутреннюю ценность», вспоминал Отто Кан. Его акции Union Pacific помогли превратить скромное состояние в грозное, а двухдолларового брокера — в магната.

* * *

В 1898 году Гарриману исполнилось пятьдесят лет, и он вступил в последнее десятилетие своей жизни в спринтерском темпе, движимый жадными амбициями, которые обычно свойственны молодым мужчинам. Имея в своем распоряжении Шиффа, Кана и ресурсы Kuhn Loeb, он приступил к реорганизации и поглощению, в результате чего десятки тысяч миль путей оказались под его полным или фактическим контролем.

«Все, кто работает с Гарриманом, делают деньги», — позже скажет Шифф. То же самое, конечно, можно было сказать и о Шиффе, который сделал финансовую работу, после которой расцвела возрожденная Union Pacific, наряду с другими предприятиями Гарримана. Азартная игра Шиффа в Union Pacific оказалась весьма прибыльной. Его фирма получила 6 миллионов долларов только в виде привилегированных акций за свою роль в создании синдиката андеррайтеров. Шифф выиграл и менее ощутимый, но не менее ценный приз. Занимаясь реорганизацией Union Pacific, он показал себя равным Дж. П. Моргану.

Однако, выйдя из тени Моргана, Шифф оказался прямо на его пути.

Глава 15. СОВЕРШЕННЫЙ МИР

«Единственное, что я могу предложить, — сказал Шифф Горасу Берту, после того как инженер возглавил «Юнион Пасифик», — это постараться сохранить гармонию с соседями и между ними, поскольку, как мне кажется, железнодорожные компании, как правило, сами являются своими злейшими врагами в вопросах тарифов и т. д.»

Гармония: все крупные железнодорожники — Шифф, Морган, Гарриман, Хилл — говорили о ней, внимательно следя за своими флангами на предмет засады или вторжения. Конечно, они хотели мира, но только если он наступит на их условиях. Лабиринт союзов поддерживал видимость порядка, но перемирия, избирательные тресты и транспортные соглашения, не позволявшие отрасли скатиться к прежней жестокой анархии, всегда были под угрозой срыва. Сообщества по интересам работали, пока интересы одной из сторон не расходились.

Проблемы начались на Северо-Западе, где в 1899 году Union Pacific, возглавляемая Гарриманом, получила контроль над Орегонской железнодорожной и навигационной компанией, обеспечивающей выход к Портленду и тихоокеанскому побережью. Три конкурирующие компании — Union Pacific, Northern Pacific и Great Northern Джеймса Хилла — ранее контролировали эту линию, заключив соглашение о сохранении нейтралитета, чтобы избежать ненужного и дорогостоящего строительства новых линий. Хилл вел переговоры о сохранении нейтралитета железной дороги, и в письме он предупредил Гарримана, что если соглашение не будет достигнуто, то его рука будет навязана. «Я думаю, что с пятью миллионами долларов я мог бы построить гораздо лучшую линию от нашей дороги в Портленд; и, скажем, еще с двумя миллионами, достичь самых продуктивных участков Навигационной компании». Хилл угрожал продвинуться на территорию Union Pacific. Переговоры продолжались вполголоса, но хрупкая разрядка явно нарушилась.

«Кто такой Гарриман, черт возьми?» задавался вопросом Джеймс Хилл всего несколько лет назад, когда заметил имя Гарримана в списке вновь назначенных директоров Union Pacific. Ответ быстро стал ясен: Гарриман был опасным соперником.

Шифф все чаще оказывался в неловком положении, оказавшись между двумя неукротимыми железнодорожными титанами: своим старым другом Хиллом, который наставлял его сына Морти в железнодорожном бизнесе, и новым союзником Гарриманом, маловероятным джаггернаутом, с которым он вступил в ряд железнодорожных авантюр. Гарриман и Хилл шли наперегонки, что также ставило их банкиров, Шиффа и Дж. П. Моргана, на неумолимый путь к конфронтации.

Обеим сторонам было что терять и что приобретать в грядущем эпическом столкновении за контроль над главными артериями трансконтинентальных железнодорожных перевозок. Их борьба ярко продемонстрировала беспредельное финансовое влияние, накопленное этими титанами. Она так сильно взбудоражила Уолл-стрит, что Гарриман, Хилл, Морган и Шифф в конечном счете невольно привели к необходимости ограничения и регулирования той огромной власти, которой они так свободно пользовались в прошлом, и навсегда изменили отношения между корпорациями и правительством США.

* * *

Хилл был таким же выносливым, как и болезненный Гарриман, — крепким медведем, который однажды, когда в его офисе в Сент-Поле начался пожар, вытащил трехсотфунтовый письменный стол с роликовой столешницей из окна второго этажа, чтобы спасти его содержимое. Ослепший на правый глаз после несчастного случая с луком и стрелами в детстве, Хилл обладал легендарным нравом и суровым характером. Под его суровым лицом скрывался удивительно культурный человек, цитировавший Шекспира, а в его особняке на Саммит-авеню в Сент-Поле находилась двухэтажная картинная галерея, заполненная пейзажами французских мастеров XIX века. (После посещения массивного дома Хилла, в котором было двадцать два камина, шестнадцать ванных комнат и трехъярусный орган, Морти сообщил отцу, что он «очень чопорный» и изобилует «этими огромными люстрами из граненого стекла», которые «уродуют каждую комнату, в которой их размещают»).

Родившись в Онтарио, Хилл приехал в Сент-Пол в восемнадцать лет, работал клерком в пароходной компании, а затем управляющим на пристани. Вникнув в судоходный бизнес, он собрал деньги на строительство склада на берегу дамбы реки Миссисипи в Сент-Поле. Вскоре он организовал небольшую пароходную линию на Красной реке, которая курсировала между Мурхедом, расположенным на западной границе Миннесоты, и Виннипегом. В конце 1870-х годов он поставил свое растущее состояние на железную дорогу Сент-Пол и Пасифик, 437-мильную линию, проходящую через внутренние районы Миннесоты. Там, где другие видели гибельную цель, Хилл, евангелист экономического потенциала Северо-Запада, увидел краеугольный камень транспортной империи, которая станет Великой Северной железной дорогой. В течение пятнадцати лет Хилл прокладывал милю за милей пути через северную окраину Соединенных Штатов, через реки, равнины и горные перевалы, пока Great Northern не достигла Сиэтла. (Ответвление в Спокане соединяло линию с Портлендом, через Орегонскую железную дорогу.) Это достижение было тем более значительным, что Хилл завершил строительство своей трансконтинентальной линии без единого доллара федеральной помощи.

Будучи провидцем в области транспорта, Хилл предвидел не только экономический бум на Северо-Западе, но и возможность использования своей линии в качестве канала для доставки американских товаров в Азию. По его железной дороге вагоны, груженные лесом, отправлялись на восток, а возвращались на запад с зерном, предназначенным для Китая и Японии.

Хилл завершил строительство своей трансконтинентальной линии в 1893 году — как раз в то время, когда экономика страны переживала крах. Железная дорога Хилла (несмотря на доклад Морти своему отцу о низком моральном духе его сотрудников) была, возможно, самой надежной и лучшей в стране. В то время как другие магнаты грабили свои линии ради быстрой прибыли, Хилл построил систему, которая выдержала финансовые водовороты, захлестнувшие его конкурентов с избыточной капитализацией. Теперь он наблюдал за тем, как его конкуренты один за другим погружаются в дефолт. Как и большинство финансовых катастроф, эта принесла возможность.

Хилл уже давно собирался возглавить Northern Pacific, которая шла примерно параллельно Great Northern и охватывала Великие озера до Пьюджет-Саунд. Как и «Юнион Пасифик», «Северная тихоокеанская» была зафрахтована Конгрессом во время Гражданской войны. Плохо управляемая и погрязшая в долгах, она обанкротилась уже во второй раз. Первый крах произошел двадцатью годами ранее, в 1873 году, когда катастрофическое финансовое управление Джея Кука способствовало национальному экономическому кризису. К началу 1895 года Хилл с воодушевлением писал Шиффу о возможности приобретения Northern Pacific. «Можно добиться очень большой экономии на эксплуатационных расходах и растрате доходов Northern Pacific, а также сократить ненужный пробег поездов. Чистый результат будет настолько велик, что поразит вас», — писал он Шиффу в январе того года. В другом письме Хилл сообщал банкиру Kuhn Loeb: «Каждый день показывает, какое огромное преимущество даст нам контроль над Northern Pacific в вопросах тарифов, и особенно в контроле над ненужными поездами и затратами на ведение бизнеса обеих компаний».

Подобно тому, как возрождение Union Pacific втянуло Гарримана в орбиту Шиффа, стремление Хилла к Northern Pacific привело его к союзу с Пьерпонтом Морганом, который возглавлял ее реорганизацию. В мае 1895 года в лондонском особняке Моргана Хилл подписал соглашение с Deutsche Bank, крупнейшим инвестором Northern Pacific, о приобретении Great Northern этой железной дороги. Но сделка, разжигавшая страхи перед железнодорожной монополией на Северо-Западе, вскоре сорвалась, став предметом судебного разбирательства, дошедшего до Верховного суда США, который в итоге заблокировал слияние. Морган и Хилл ожидали неблагоприятного решения, поэтому железнодорожный титан из Миннесоты лично приобрел крупный миноритарный пакет акций Northern Pacific, что позволило ему участвовать в управлении железной дорогой и обойти антимонопольные законы штата и федеральные законы. Весной 1896 года, через несколько дней после решения Верховного суда, Хилл вернулся в Англию, чтобы встретиться с Морганом, который проводил там часть года, перемещаясь между своим особняком в Кенсингтоне и Дувр-Хаусом, загородным поместьем к юго-западу от Лондона. Они заключили новую сделку, сформировав «постоянный союз» между Great Northern и Northern Pacific, который был «оборонительным и, в случае необходимости, наступательным, с целью избежать конкуренции и агрессивной политики и в целом защитить общие интересы обеих компаний». В течение следующих четырех лет Морган управлял Northern Pacific через контролируемый им траст. Наконец, осенью 1900 года он передал бразды правления Хиллу.

В то время как Хилл с нетерпением и, порой, раздражением ждал своего шанса получить контроль над Northern Pacific, Гарриман рыскал по стране в поисках линий для укрепления и усиления своей растущей империи. Эпоха небольших независимых железнодорожных систем закончилась. Отрасль быстро консолидировалась за счет слияний и более творческих альянсов, созданных, чтобы избежать контроля со стороны правительства в соответствии с новыми антимонопольными законами, разделив железнодорожную систему страны на региональные вотчины, контролируемые горсткой магнатов. Подобная тенденция наблюдалась и в других секторах американской экономики: независимые промышленные концерны объединялись, чтобы противостоять более крупным конкурентам. Волна консолидации и реорганизации, потребовавшая от финансистов мобилизации капитала в огромных масштабах, сделала таких банкиров, как Шифф и Морган, возмутительно богатыми. Некоторые из этих же тенденций разжигали повсеместные трудовые конфликты и подпитывали анархистское подполье, завезенное европейскими иммигрантами, члены которого в некоторых случаях обрушивались на своих капиталистических врагов с насилием.

* * *

Укрепив позиции Union Pacific на Северо-Западе, Гарриман переключил свое внимание на восток. Его целью стала компания Chicago, Burlington & Quincy, железнодорожная система среднего размера, линии которой проходили через центральную часть Среднего Запада и тянулись от Чикаго на запад до Денвера, штат Колорадо, и Биллингса, штат Монтана. В ее разветвленную сеть входила линия, ранее известная как Rockford, Rock Island & St. Louis Railroad — компания, чей скандальный крах, похоже, послужил причиной резкого распада первого инвестиционного партнерства Шиффа, Budge, Schiff & Co.

Приобретя Burlington — или Q, как иногда называли эту линию, — Union Pacific устранила бы возможную угрозу своей трансконтинентальной гегемонии. Из своих западных форпостов Burlington в любой момент могла решить продолжить строительство до Тихоокеанского побережья. Как позже объяснял Шифф, «считалось, что при сравнительно небольших расходах «Берлингтон» может, а со временем, вероятно, и построит ряд ответвлений, чтобы задействовать многие из наиболее важных районов, производящих перевозки, вдоль линии железной дороги «Юнион Пасифик», и что в конечном итоге «Чикаго, Берлингтон и Квинси», по всей вероятности, продлит свои линии до Огдена и Солт-Лейк-Сити, если не до Сан-Франциско». Действительно, ходили слухи, что «Берлингтон» планирует расширение. Одна из газет сообщила «частично подтвержденную» информацию о том, что руководители «Берлингтона» планируют построить линию до Портленда — сердца недавно отвоеванной территории «Юнион Пасифик». Это оказалось беспочвенной сплетней, но это не имело значения. Если Burlington не построит свою собственную линию до побережья, она будет готова к поглощению одной из крупных систем.

В январе 1900 года Гарриман обратился к Чарльзу Эллиоту Перкинсу, президенту Burlington на протяжении почти двух десятилетий, с просьбой посоветовать ему что-нибудь приобрести. Перкинс, как никто другой, понимал, что железнодорожная отрасль претерпевает значительные изменения и что «дни мелочей», как он позже скажет, заканчиваются. Он знал, что выживание его компании в конечном итоге будет означать ее женитьбу на более крупном конкуренте. Но в качестве потенциального покупателя ему не нравился Гарриман, которого он считал напористым, высокомерным и лишенным обаяния.

Burlington не была выставлена на продажу, холодно сообщил Перкинс Гарриману. Хотя он оставил дверь приоткрытой, отметив, что если бы она продавалась, то цена была бы минимум 200 долларов за акцию. (Обыкновенные акции Burlington тогда торговались по цене около 122 долларов). Гарриман предпринял еще несколько попыток наехать на Перкинса в течение весны и лета, но тот не сдвинулся с места. Не добившись ничего, Шифф и Гарриман провели пару месяцев, тихо скупая акции компании, чтобы тайно получить контроль над Burlington, но в конце концов отказались от этого плана, когда стало ясно, что им не удастся получить контрольный пакет.

Гарриман и Шифф были не единственными претендентами на Burlington. Хилл и Морган решили, что им нужен выход в Чикаго для своих железных дорог. К началу 1901 года Хилл тихо начал переговоры с Перкинсом, который придерживался своей цены в 200 долларов за акцию, но теперь казался более открытым для заключения сделки. Отчасти это было связано с тем, что Перкинс считал Great Northern Хилла подходящим партнером для Burlington; тот факт, что Хилл также предлагал Моргану и Northern Pacific, только подсластил сделку.

В то время как Хилл переезжал на новое место, Гарриман и Шифф были отвлечены отдельными переговорами. В августе умер семидесятивосьмилетний Коллис П. Хантингтон, железнодорожный магнат, владевший Южной Тихоокеанской железной дорогой (в которую также входила система Центральной Тихоокеанской железной дороги), и его огромные владения оказались в игре. Если бы Union Pacific удалось получить контроль над железными дорогами Хантингтона, она не только заняла бы доминирующее положение в железнодорожном сообщении на юге США, но и обеспечила бы себе прямое сообщение с Сан-Франциско через Центральную Тихоокеанскую железную дорогу. Гарриман не терял времени даром, начав переговоры с банкирами Хантингтона о приобретении контрольного пакета акций Southern Pacific.

Поначалу Шифф не считал Хилла своим противником, хотя грядущий конфликт между ними был бы очевиден любому, кто умел читать железнодорожную карту. Тем не менее он чувствовал растущую дистанцию между ними. В их переписке Хилл становился все более осмотрительным и загадочным. Во время визита в Нью-Йорк в конце декабря 1900 года Хилл навестил Шиффа в его доме на Пятой авеню, и пара неловко танцевала вокруг причины его поездки на восток, которая, по предположению Шиффа, была связана со встречами с Морганом, но он так и не смог выпытать правду у своего друга. (Примерно в это время Хилл впервые обратился к исполнительному комитету «Берлингтона»).

4 февраля 1901 года, после того как компания Kuhn Loeb успешно провела переговоры о покупке 37,5 % акций компании Хантингтона от имени Union Pacific, Шифф отправил Хиллу беззаботную записку. «Мы наконец-то приземлили птицу Southern Pacific, и я уверен, что вы это одобрите», — писал он. Но Хиллу-то что было праздновать? Сделка, давшая Union Pacific фактический контроль над перевозками в Сан-Франциско и из Сан-Франциско и ценную железнодорожную сеть через хлопковый пояс, лишь подтвердила убежденность Хилла в том, что Union Pacific представляет непосредственную угрозу его империи. Если Гарриман также получит контроль над Burlington, объяснял Хилл позже, «и Northern Pacific, и Great Northern будут в значительной степени закрыты от штатов Небраска, Канзас, Миссури, Южная Дакота, Айова, Иллинойс и Висконсин, за исключением использования других железнодорожных линий, некоторые из которых находятся на рынке для продажи и могут в любое время перейти под контроль или быть объединены с интересами Union Pacific.»

Через несколько дней после заключения сделки с Southern Pacific, которую газета The New York Times на первой полосе назвала «одной из крупнейших» сделок «в железнодорожной и финансовой истории страны», Гарриман вновь обратил свое внимание на Burlington. 10 февраля он вновь встретился с Перкинсом, на этот раз предложив приобрести половину акций Burlington. Перкинс отклонил это предложение. На следующий день, неизвестный Гарриману, Перкинс встретился с другим посетителем, у которого было свое предложение. Это был Хилл.

* * *

Скупые сообщения о предстоящем поглощении то и дело появлялись на финансовых страницах страны, вызывая рост акций Burlington. Он перевалил за 140, за 150, за 160, за 170. К началу апреля она перевалила за 180. Шиффа стало беспокоить то, что он позже назвал «большой и непрерывной скупкой акций компании, независимо от цены», и он заподозрил, что за этим могут стоять Хилл и Морган. В конце концов Шифф решил обратиться к Хиллу. В середине или конце марта он и Гарриман встретились с Хиллом, и Шифф прямо спросил его, не стремится ли он получить контроль над Burlington. Хилл, как и в тот раз, когда репортеры задали ему тот же вопрос, отрицал наличие у него какого-либо интереса к железной дороге. «Я принял это заявление г-на Хилла, — сказал Шифф. Хилла, — скажет позже Шифф, — поскольку не мог поверить, что человек, которого я знал и с которым был тесно связан около пятнадцати лет, которого я никогда не обижал, но к которому проявлял дружеские чувства без всяких ограничений и которого считал своим другом, захочет ввести меня в заблуждение или обмануть». Хилл, очевидно, так и поступил. На самом деле они с Морганом уже приближались к заключению сделки по приобретению Burlington. К концу марта газеты сообщили, что сделка неизбежна.

Учитывая распространенные слухи о консолидации Burlington с Great Northern и Northern Pacific, есть основания подозревать, что Шифф с самого начала видел, как Хилл отрицает свою вину. Но он, несомненно, чувствовал себя глубоко преданным обманом своего друга. Вспыльчивый Гарриман был готов к бою.

Стремясь избежать губительного столкновения между Гарриманом и Хиллом, Шифф в начале апреля 1901 года обратился к Моргану. Он надеялся, что Union Pacific сможет присоединиться к Great Northern и Northern Pacific в сделке с Burlington, устранив опасения, что железная дорога будет использована для вторжения на территорию Union Pacific. Морган, который собирался отплыть в Европу, не был заинтересован в разговоре, сказав Шиффу, чтобы он переслал в Лондон любой план, который у него есть. Тогда Шифф обратился к одному из партнеров Моргана, Роберту Бэкону, предложив на месте оплатить третью часть сделки. Бэкон ответил, что уже слишком поздно. Шифф предупредил, что «Юнион Пасифик» вынуждена оказаться в «невыносимом» положении, «от которого ей придется защищаться».

7 апреля, в Пасхальное воскресенье, Шифф и Гарриман снова столкнулись с Хиллом, который обедал в особняке Мюррей-Хилл у Джорджа Ф. Бейкера, президента Первого национального банка. Хилл и Бейкер должны были отправиться ночным поездом в Бостон, где они планировали встретиться с Перкинсом и другими представителями Burlington, чтобы окончательно решить вопрос о выкупе.

Все еще уязвленный обманом Хилла, Шифф прямо спросил его, почему он солгал ему в лицо. Хилл извинился. По его словам, связь Шиффа с «Юнион Пасифик» не оставила ему выбора.

Шифф и Гарриман настойчиво убеждали Хилла отложить сделку с Берлингтоном до тех пор, пока они не смогут выработать соглашение, по которому Union Pacific «могла бы и была бы защищена от агрессии на своей законной территории», как позже вспоминал Шифф. И они снова попросили профинансировать третью часть покупки Берлингтона. Хилл отказался, заявив позже, что их участие в сделке «лишило бы нас цели купить Burlington».

По одной из версий, горячий разговор продолжался в вагоне Бейкера по дороге в Гранд-Сентрал и длился до тех пор, пока поезд Бейкера и Хилла не отъехал от станции. «Очень хорошо, — заявил Гарриман, наконец, когда обе стороны сошлись во мнениях, — это враждебный акт, и вы должны принять на себя последствия».

Последствия? Что имел в виду Гарриман? Шифф слишком хорошо понимал, и от этой перспективы его тошнило. Пока Шифф пытался заключить мир, они с Гарриманом одновременно готовились к битве. Гарриман разработал план, настолько дерзкий, что он напоминал попытку Джея Гулда захватить рынок золота тридцатью годами ранее. Они должны были отобрать Northern Pacific у Хилла и Моргана, предоставив им 50-процентный контроль над Burlington. По сути, Гарриман предлагал создать сообщество интересов с помощью грубой силы.

Борьба за корпоративный контроль с тайной скупкой акций была не редкостью в железнодорожной отрасли — Корнелиус Вандербильт однажды тайно скупил акции Erie, но Дэниел Дрю и его единомышленники наводнили рынок новыми акциями, размывая долю владения. Но особенно дерзкой схему Гарримана делал размер компании, на которую он нацелился, и то, против кого он собирался выступить — а именно против Моргана.

В отличие от неудачной попытки Гарримана и Шиффа захватить Burlington, купить контрольный пакет акций Northern Pacific представлялось технически возможным. Морган и Хилл владели менее чем половиной привилегированных и обыкновенных акций Northern. Крупные пакеты акций Northern регулярно переходили из рук в руки. Но вопрос заключался не только в том, можно ли это сделать, но и в том, нужно ли это делать.

Поначалу Шифф отшатнулся от этой идеи, которая казалась ему не менее подлой, чем обман Хилла. Он опасался непоправимого разрыва их дружбы; кроме того, он боялся вызвать легендарный гнев Моргана. «Мистер Гарриман — очень замечательный человек, — признался он Отто Кану, — но я, честно говоря, не чувствую, что должен платить за его дружбу потерей дружбы мистера Хилла и ставить под угрозу добрую волю, уважение и почтение, которые так долго царили между мной и мистером Морганом».

Кан, который сблизился с Гарриманом, поддержал его план; Шифф неохотно согласился. Он рассудил, что «целью предлагаемой сделки было не причинить вред или антагонизм интересам Northern Pacific-Great Northern, а установить честные, дружеские и взаимовыгодные рабочие отношения между ними и интересами Union Pacific», как позже вспоминал Кан. По словам младшего партнера Шиффа, Шифф также считал, что его долг как члена правления Union Pacific — защищать железную дорогу. Но если это было так, то Шифф не проявлял такой же лояльности по отношению к Great Northern, где он оставался директором, даже когда замышлял подмять под себя ее президента.

На следующий день после спорной встречи в доме Бейкера Шифф написал Хиллу проникновенное письмо, зная, что должен сделать, но опасаясь последствий. Казалось, оно было написано не только для того, чтобы успокоить Шиффа, но и для того, чтобы убедить Хилла в прочности их дружбы. «Куда бы ни привели нас наши деловые интересы, я считаю, что в нашей жизни уже слишком поздно расходиться. Дружба не имеет особой ценности, если она определяется только личными интересами и разваливается на куски при первом же столкновении интересов». И он отметил: «Что касается «Юнион Пасифик», то она должна позаботиться о себе сама, как она сможет это сделать, но в любом случае я хочу чувствовать, что между нами ничего не было».

Хилл ответил, что «ни один мой поступок или мысль никогда не смогут сознательно разрушить или ослабить чувство дружеской привязанности, которое я питаю как к вам, так и к тем, кто находится рядом с вами».

После нежных выражений дружбы каждый из магнатов удалился в свой угол для битвы, которая, как знал Шифф, приближалась и которая вскоре должна была дойти до порога Хилла.

* * *

Шифф и его партнеры из Kuhn Loeb умело выполнили план Гарримана. Фирма задействовала разветвленную сеть брокеров, которые незаметно прочесывали весь мир в поисках акций Northern Pacific. Тем временем Kuhn Loeb незаметно продала достаточное количество акций Northern Pacific, чтобы замаскировать схему. В течение апреля и в начале мая цена акций компании неуклонно росла благодаря масштабной скупке. Морган, уехавший в Европу скупать предметы искусства, казалось, не замечал ничего особенного. Хилл тоже не придал этому значения. Рынок переживал рекордный ажиотаж на железнодорожные и другие ценные бумаги на фоне постоянных слухов о различных слияниях, и Northern Pacific была едва ли не единственной, кому удалось добиться больших успехов.

30 апреля объем торгов на Нью-Йоркской фондовой бирже превысил рекордный показатель, установленный накануне: более 3,2 миллиона акций перешли из рук в руки. В тот же день Морти Шифф женился на Адель Нойштадт, дочери друзей семьи. Якоб и его жена подарили молодоженам в качестве свадебного подарка дом 932 по Пятой авеню и переехали в еще более величественный таунхаус в квартале выше — 965 по Пятой авеню. «Замечательно быть хозяином в доме, где тебя так часто шлепали», — пошутил Морти по поводу подарка.

Гарриман и его жена посетили пышную свадьбу Морти и Адель. Но Хилла не было видно. По одной из апокрифических версий, в этот день он находился в Сиэтле, где, как гласит история, ему во сне явился «ангел в темной форме»; приняв это за предзнаменование того, что его железнодорожной империи грозят неприятности, он помчался через всю страну в Нью-Йорк в своем личном железнодорожном вагоне, установив трансконтинентальный рекорд. Но на самом деле 30 апреля Хилл уже был в Нью-Йорке, провожая своих дочерей, которые уезжали в Европу. Прошло еще несколько дней, прежде чем он, к своему шоку, узнал, что имел в виду Гарриман, когда угрожал «последствиями».

Утром в пятницу, 3 мая, Хилл навестил Шиффа в офисе Kuhn Loeb, располагавшемся в то время на Пайн-стрит, 27 (где Хилл также имел офис на другом этаже). Неизвестно, кто созвал эту встречу и что Хилл мог заподозрить о недавних покупках акций Northern Pacific, но Шифф, видимо, считая контроль над Northern Pacific свершившимся фактом, рассказал своему старому другу, чем он и Гарриман занимались в течение предыдущего месяца.

Хилл сначала не поверил ему. «Но вы не можете получить контроль», — пробурчал он. Вместе он, Морган и их союзники контролировали акции Northern Pacific на сумму от 35 до 40 миллионов долларов. Но он не понимал, что некоторые из его союзников продали куски акций, когда акции компании достигли рекордных высот; в какой-то момент в предыдущем месяце сама компания J.P. Morgan & Co. рассталась с акциями Northern на сумму 1 миллион долларов, чтобы заработать на росте их стоимости.

Затратив 60 миллионов долларов, Шиффу удалось заполучить 420 000 из 750 000 привилегированных акций Northern Pacific и 370 000 из 800 000 обыкновенных акций. В совокупности это составляло большинство акций компании, находящихся в обращении.

«С какой целью вы это сделали?» Хилл заикался.

«Чтобы обеспечить мир на Северо-Западе», — ответил Шифф, объяснив, что намерен стать посредником в создании «сообщества интересов», от которого ранее отказался Хилл. Шифф хотел получить хотя бы некоторое влияние Union Pacific на дела Northern Pacific, а в идеале — представительство в совете директоров Burlington.

Позже Хилл рассказывал, что Шифф и Гарриман, который, по его словам, также присутствовал на части встречи, изложили грандиозный план по объединению Union Pacific с Northern Pacific, Great Northern и Burlington и предложили Хиллу возглавить эту громадину. В этом плане подразумевалось, что Морган будет вытеснен из руководства. Хилл также утверждал, что Гарриман и его союзники в какой-то момент во время драмы с Northern Pacific «хвастались, что покажут всему миру, что Morgan & Co. не единственный финансовый дом в Америке». Но есть основания сомневаться, что Шифф и Гарриман действительно задумывали столь дерзкое лобовое нападение на Моргана, который был в состоянии ответить с равной, если не большей, силой. На протяжении многих лет Хилл рассказывал различные, порой противоречивые истории о сражении; он также не любил скрывать, когда это соответствовало его целям.

Что бы ни происходило во время встречи, Хилл ушел, прекрасно понимая, что его планы находятся под угрозой. Он также дал понять, что готов к сделке, поскольку принял приглашение присоединиться к Шиффам на субботний ужин, после которого Хилл и Шифф засиделись за полночь, обсуждая, как привести к гармонии свои конкурирующие вотчины. По словам Шиффа, Хилл «неоднократно заверял» его, что они могут прийти к соглашению.

Ранее в тот же день Шифф признался Кану в своем облегчении по поводу того, что тот признался Хиллу. Но Кан и Гарриман не разделяли его хладнокровия. Теперь, когда их план был раскрыт, они испытывали глубокое беспокойство по поводу того, как отреагируют на него интересы Хилла и Моргана. И они не доверяли Хиллу. Как оказалось, это было мудро.

После встречи с Шиффом и перед ужином в его доме Хилл поспешил на Уолл-стрит, 23. Вместе с партнерами и клерками Morgan он просматривал бухгалтерские книги, чтобы определить, сколько акций принадлежит каждой стороне. И он понял, что игра еще не окончена. Положение устава Northern Pacific позволяло компании выпустить свои привилегированные акции с 1 января 1902 года, передав контроль над компанией тому, кто владел большинством обыкновенных акций. Шиффу и Гарриману не хватало более 30 000 акций. Если бы совет директоров, в котором доминировали Хилл и Морган, смог собрать большинство обыкновенных акций, а затем отложить проведение ежегодного собрания компании осенью, на котором Гарриман и Шифф наверняка назначат своих союзников, у них был бы шанс сохранить контроль. Заверения Хилла, данные Шиффу, были лишь притворством — тактикой выжидания. Он собирался привести в действие свой собственный секретный план.

* * *

Утром в субботу, 4 мая, Гарриман лежал в постели и лечил очередную из своих частых простуд. Он и Шифф знали о положении о привилегированных акциях. Юристы посоветовали им, что это не помешает им контролировать компанию; они смогут воспользоваться своим правом голоса, сформировав новый совет директоров, до Нового года. И все же он не мог избавиться от чувства тревоги. Этот вопрос не давал ему покоя. Он снял трубку стоявшего у его кровати телефона и позвонил Луису Хайнсхаймеру, одному из младших партнеров Шиффа и специалисту фирмы по трейдингу. Купите 40 000 обыкновенных акций Northern Pacific за мой счет, — прохрипел он в трубку. «Хорошо», — ответил Хайнсхаймер.

Чтобы выполнить приказ Гарримана до закрытия рынка в полдень того же дня, Хайнсхаймеру нужно было сначала согласовать его с Шиффом, который, как и почти каждое субботнее утро, находился в храме. Хайнсхаймеру удалось найти Шиффа и передать ему распоряжение Гарримана. Шифф отменил приказ Гарримана — он только зря потратит свои деньги. Они и так уже контролируют ситуацию, рассуждал Шифф.

Пока Шифф отмахивался от Хайнсхаймера, партнер Morgan Роберт Бэкон отправил закодированную телеграмму Дж. П. Моргану, совершавшему свой ежегодный визит во французский курортный городок Экс-ле-Бен, в которой объяснил Гарриману и Шиффу их гамбит и попросил разрешения купить 150 000 акций Northern Pacific. Морган, широко раскрыв глаза от ярости, быстро ответил, предоставив Бэкону карт-бланш на покупку по любой цене.

Гарриман узнал о том, что Шифф отменил его распоряжение, только в понедельник утром, когда целая армия трейдеров, работающих от имени J.P. Morgan & Co., заполонила Лондон, а затем и Нью-Йорк, лихорадочно скупая Northern Pacific. Встревоженный тем, что не получил подтверждения сделки, заключенной в выходные, Гарриман позвонил Хайнсхаймеру и сообщил новость. Гарриман забеспокоился, что они совершили роковую ошибку. «Я понял, что вся цель нашей работы может быть потеряна», — вспоминал он позже. Он помчался в центр города, чтобы выработать стратегию вместе с Шиффом и, возможно, обругать его. Вместе они наблюдали, как акции Northern Pacific — или «Ниппер», как ее иногда называли, из-за ее символа NPPR — подскочили до 133 пунктов с предыдущего закрытия в 110 пунктов.

Почему Шифф отказался укрепить их позиции, когда у него была такая возможность? Отчасти это было связано с его дружбой с Хиллом. Хотя Хилл уже однажды солгал ему, Шифф отказывался верить, что его снова обманули. «Он чувствовал, что покупка с нашей стороны дополнительных обыкновенных акций после разговора с мистером Хиллом свидетельствовала бы о недоверии к профессии мистера Хилла, а он не хотел ставить себя в такое положение, — вспоминает Кан. Более того, он был уверен в том, что у них достаточно акций для достижения своей цели — права голоса в управлении Burlington. По словам Кана, Шифф оставался тверд даже после того, как началась бешеная скупка.

Он предвидел, что если другая сторона действительно решит пойти вперед и купить все доступные акции Northern Pacific Common, то возникнет тревожная, если не критическая, ситуация, и он хотел иметь возможность сказать, если такая ситуация возникнет, что он и те, с кем и от имени кого он действовал, не причастны к ее возникновению и не купили ни одной акции Common Stock с того дня, когда состоялся его разговор с мистером Хиллом.

И действительно, вскоре разразилась катастрофа. Ко вторнику, 7 мая, группа Хилла-Моргана в основном завершила свою скупку, полагая, что теперь контролирует большинство обыкновенных акций Northern Pacific. Вместе фракции Hill-Morgan и Harriman-Schiff теперь владели почти всеми акциями компании. Но массовая скупка привела к непредвиденным последствиям. Акции Northern Pacific стало так трудно найти, что короткие продавцы оказывались во все более отчаянном положении.

Даже при самых благоприятных условиях короткие продажи были рискованным предприятием. Она предполагала продажу акций, которыми вы еще не владели, в расчете на то, что цена на них упадет, и вы сможете купить их по более низкой цене, выполнить свой контракт и получить прибыль. Например, если вы продали одну акцию Northern Pacific по 125 долларов, а затем смогли купить ее по 110 долларов, вы получили бы 15 долларов. В противном случае, если бы акции выросли до 140 долларов, вы были бы вынуждены покрыть свою позицию с убытком в 15 долларов. Именно последний сценарий и начал реализовываться, поскольку нехватка акций Northern Pacific привела к резкому росту их цены. Произошедшее иногда называют «коротким сжатием» (short squeeze), один из вариантов которого стал известен более века спустя, когда розничные инвесторы подняли цену GameStop более чем на 1400 процентов, вынудив хедж-фонды и других трейдеров, чьи накопленные короткие позиции превышали количество находящихся в обращении акций, сдерживать свои потери, покрывая их по бросовым ценам.

Трейдеры предлагали Northern Pacific все выше и выше: Во вторник она почти достигла отметки 150, а закончила день на уровне 143½. Тем временем, пока Northern Pacific взлетала вверх, другие акции в списке падали — результат того, что трейдеры распродавали ценные бумаги, чтобы покрыть свои короткие позиции (то есть купить акции, которые они уже продали) в Nipper.

В тот вечер репортеры разыскали Хилла в отеле Netherland, где он остановился, и спросили его о широко распространившихся слухах, что он и Морган вступили в титаническую борьбу с Гарриманом за Northern Pacific. Хилл притворился невежественным. «Я не купил ни одной акции Northern Pacific за шесть месяцев», — сказал он. «Я президент Great Northern, вы знаете, и меня не интересует Northern Pacific. Я ничего не знаю об отношениях мистера Моргана с этой дорогой — мы два разных человека».

Спекулятивные колеса Уолл-стрит крутились, а контроль над Northern Pacific был поставлен на карту. Это был, пожалуй, самый напряженный и напряженный период в карьере Шиффа. Однако, как ни странно, даже в самый разгар борьбы он находил время для своих филантропических обязательств. Он и Джулиус Голдман запланировали поездку, чтобы посетить Вудбайн, сельскохозяйственную коммуну, которую фонд барона де Хирша помог создать за пределами Филадельфии. Незадолго до того, как они должны были отправиться в путь, Шифф сообщил Голдману, что ему придется сесть на более поздний поезд, чтобы заняться неотложными делами в Нью-Йорке. В Филадельфии Голдман столкнулся с общим другом, который ввел его в курс интриги на Уолл-стрит. «Мистер Шифф не встретится с вами ни сегодня вечером, ни завтра утром, потому что он глубоко заинтересован в конкурсе Northern Pacific», — уверенно заявил друг. Но на следующее утро Голдман обнаружил Шиффа, ожидающего его в холле. В течение всего дня Шифф казался рассеянным, часто звонил в свой офис, а когда вечером они вместе ехали домой, Голдман упомянул о борьбе с Northern Pacific. «Боюсь, мы выбрали довольно неподходящий момент для нашего визита», — сказал он. Шифф улыбнулся. Время, по его словам, было неудачным, но он не хотел нарушать их планы.

В среду, 8 мая, акции Northern Pacific совершали дикие колебания, то взлетая до 180 пунктов, то опускаясь до 140 пунктов. За мгновение, которое требовалось для размещения заявки на покупку, Nipper могла подняться или опуститься на 20 пунктов. Чтобы успокоить бушующий рынок, контингенты Гарримана и Хилла начали предоставлять часть своих акций шортистам. Молодой брокер по имени Эл Стерн, который организовывал некоторые покупки Northern Pacific для Kuhn Loeb, был едва не растерзан в процессе. Выйдя на биржевую площадку, он громко объявил: «Кто хочет взять Northern Pacific? У меня есть блок, чтобы одолжить».

Из толпы раздался «оглушительный крик», а затем толпа, толкаясь, окружила Штерна, вспоминал финансист Бернард Барух, который был свидетелем этой сцены. «Они были похожи на измученных жаждой людей, сражающихся за воду, причем лучше всех справлялись самые большие, сильные и громкие». Один из бешеных брокеров выхватил у Стерна шляпу и начал агрессивно бить его по голове, чтобы привлечь его внимание. Выдав все акции, которые он мог предложить, Стерн, белолицый и взъерошенный, наконец скрылся.

Попытки утихомирить бушующий рынок не возымели должного эффекта. После открытия биржи в четверг первые акции Northern Pacific продавались по 170. Затем началось столпотворение. Акции скакали на 100, 200, 300 пунктов между сделками. Вскоре после одиннадцати утра 300 акций Northern Pacific были проданы за поразительную сумму в 1000 долларов за акцию. Разгневанные короткие продавцы, невольно оказавшиеся втянутыми в столкновение между железнодорожными гигантами, больше не могли купить или одолжить акции, необходимые для покрытия своих позиций. Они были вынуждены беспомощно наблюдать за тем, как на бегущей ленте вырисовывается их финансовый крах.

«Это было так неожиданно, что консервативные люди потеряли голову, а от уважаемых членов общества прозвучали выражения, которые при обычных обстоятельствах не повторились бы в баре даже второго класса», — сказал один брокер репортеру. Впервые, насколько кто-либо помнит, смотровые галереи биржи были закрыты для публики.

Когда фондовый рынок вышел из-под контроля, Отто Кан предложил Шиффу воспользоваться ситуацией и скупить ценные бумаги по бросовым ценам. Шифф бросил на него язвительный взгляд. «Если вы хотите покупать акции лично, вы вольны это делать», — ответил он. «Но Kuhn, Loeb & Co. не получит, с моего согласия, ни одного доллара прибыли от этого бедствия».

* * *

Положить конец хаосу могли только магнаты, по вине которых рынок взлетел на дыбы. В итоге Гарримана, Хилла и их банкиров вынудил сесть за стол переговоров судебный иск, требовавший запретить им требовать поставки акций, причитающихся им от коротких продавцов. Обе стороны, каждая из которых была уверена, что контролирует Northern Pacific, совещались в течение дня, а поздно вечером встретились в офисе J.P. Morgan & Co. Вопрос о том, кто контролирует Northern Pacific, должен был подождать. Сейчас они должны были совместно найти решение для выхода из кризиса. Наконец Шифф вышел из офиса Morgan, и обе фирмы объявили, что урегулируют открытые контракты с короткими продавцами по 150 долларов за акцию — вполне разумная сделка, учитывая, что акции Northern Pacific в последнее время торговались в разы дороже. Но и эта цена принесла бы фракциям Гарримана и Хилла солидную прибыль, ознаменовав почти 60-процентный рост стоимости акций компании всего за месяц.

Учитывая хаотичную ситуацию на Уолл-стрит, никто не стал бы винить Шиффа за то, что он отменил свои планы на этот вечер. Но к удивлению Лилиан Уолд, которая читала газетные заметки о борьбе в Northern Pacific, ее покровитель и его жена явились, как и было запланировано, на ужин с ней в Henry Street Settlement House.

Угол был сломан, дальше последовала обратная реакция.

В яростной редакционной статье в пятницу, 10 мая, газета The New York Times осудила Гарримана, Хилла и их сторонников за «демонстрацию огромной власти для достижения частных целей, не сдерживаемых никаким чувством общественной ответственности. Обладая силой титанов, они вели себя как ковбои на гулянке, обезумевшие от рома, и дико стреляли друг в друга, совершенно не заботясь о безопасности прохожих». По одной из оценок, «сторонние наблюдатели» понесли убытки на сумму около 10 миллионов долларов во время драки в Northern Pacific. Один расстроенный инвестор, по сообщениям, утопился в чане с горячим пивом. Огнедышащий обзор завершился меткими строками из шекспировской «Меры за меру». «О, прекрасно иметь силу великана; но тиранично использовать ее, как великан».

* * *

Ключевые участники этой драмы выражали разный уровень публичного и частного раскаяния — от легкого раскаяния до полного отсутствия такового. Через несколько дней после паники репортер обнаружил Дж. П. Моргана возле его парижского отеля, куда он поспешил в начале недели, чтобы следить за ходом борьбы с Northern Pacific из офиса французского филиала своей фирмы Morgan, Harjes & Co. Ранее в тот день финансист был замечен вышагивающим, разминающим руки и бормочущим про себя. «Не кажется ли вам, что раз уж вас обвиняют в панике, которая погубила тысячи людей и взбудоражила целую нацию, необходимо сделать какое-то заявление перед общественностью?» — спросил репортер. Печально известный ответ Моргана стал определяющим для хищной эпохи безудержного капитализма. «Я ничего не должен обществу», — прорычал Морган.

В своих собственных комментариях для прессы Хилл обвинил своих соперников в «нечестивой работе» и сказал — что, похоже, было явным укором Гарриману и Шиффу — что «есть люди, которые пришли к убеждению, что деньги могут сделать все в этой стране. Если мы дошли до этого, то деньги должны быть лишены своей силы причинять вред…. Я не желаю иметь такую силу, и, по моему мнению, события четверга сделают многое для принятия законов, которые сделают их невозможными в будущем.»

Отто Кан дал первые развернутые комментарии своей фирмы по поводу паники. «Нас обвиняют в том, что мы привели к повороту, и мистера Моргана обвиняют в том же. Мы не имеем никакого отношения к «загону» акций в угол: вернее, любая вина за поворот не должна возлагаться на нас». Он упрекнул Хилла в том, что тот вынужден был устроить разборки. «Никто из нас не ожидал, что произойдет то, что произошло, и я не сомневаюсь, что нам всем немного стыдно за себя».

Под маской спокойствия и властности Шиффа скрывалось глубокое потрясение, вызванное его ссорой с Хиллом и Морганом и финансовой катастрофой, ставшей результатом их столкновения. «Переживания, напряжение и сожаления привели к серьезному ухудшению его здоровья, от которого он долго не мог оправиться», — вспоминал Кан. Сразу после этого Шифф, казалось, был больше всего озабочен тем, чтобы объясниться не с общественностью, а с Морганом. Он написал ему покорное письмо, в котором заявил, что «интересы Union Pacific» на сайте никогда не были «антагонистическими по отношению к вам или вашей фирме» и что он и его партнеры «всегда желали и продолжают желать, чтобы нам было позволено помогать поддерживать ваш личный престиж, столь заслуженный».

Шифф рискнул предположить, что, возможно, паника послужила положительной цели, поскольку лопнул спекулятивный пузырь, который надувался в течение нескольких месяцев:

Хотя всегда приходится сожалеть о том, что общество вынуждено страдать, я считаю, что если бы этого не произошло и безумные спекуляции продолжались бы еще месяц или два, случилось бы нечто другое, что привело бы к гораздо более серьезной катастрофе, такого характера, что, возможно, нанесло бы долгосрочный ущерб всей стране.

Несмотря на оливковую ветвь, сотрудничество с Морганом привело к тому результату, которого Шифф опасался: оно нарушило давние отношения сотрудничества между их фирмами и, вероятно, подтвердило и без того предвзятое отношение Моргана к еврейским банкирам.

Шиффу придется столкнуться и с общественностью — по крайней мере, в некоторой степени. Через две недели после обвала рынка Промышленная комиссия США, назначенная президентом Уильямом Маккинли для изучения консолидации железнодорожной отрасли и ценообразования, вызвала его на слушания в отель на Пятой авеню. Учитывая серьезность только что произошедших событий, допрос Шиффа был относительно дружелюбным — к нему относились скорее как к эксперту в отрасли, чем как к центральному игроку в разгорающемся финансовом скандале. Один из членов комиссии позже утверждал, что администрация Маккинли проинструктировала комиссию, чтобы та вела себя осторожно: «Комиссия получила приказ из Вашингтона нажимать на мягкую педаль, и вместо того, чтобы допрашивать его в открытую, его допрашивали в задней комнате».

«Примите ли вы присягу?» — спросил председатель комиссии, газетный издатель и железнодорожник из Новой Англии по имени Альберт Кларк, когда утром 22 мая начался процесс.

«Разве я вынужден?» Шифф отмахнулся. «Я никогда не люблю ругаться, потому что считаю, что моего слова достаточно».

«Тогда вы делаете торжественное заявление, не так ли?»

Кларк начал с того, что спросил Шиффа о «великих движениях», происходящих среди крупных железных дорог, что является отсылкой к волне слияний и поглощений, сосредоточивших контроль над отраслью в руках горстки магнатов.

«Движения, на которые вы ссылаетесь, я полагаю, являются теми, которые обычно понимаются под выражением «общность интересов», — ответил Шифф, пояснив, что деструктивная конкуренция была

привел к постепенному сближению интересов железных дорог и побудил их скупать собственность друг друга…. Проще говоря, это процесс, который в больших масштабах происходит между железными дорогами и который, по моему мнению, хотя он еще не завершен, естественно, приведет к некоторой защите, поскольку путь к совершенному миру всегда лежит через войну.

Когда речь наконец зашла о «конкурсе» Northern Pacific, Шифф был осмотрителен и отрицал, что «конкурс» вообще имел место. «Возможно, были какие-то спекуляции на Уолл-стрит, о которых я ничего не знаю, — сказал он, — но я не знаю, что был какой-то конкурс». (На отдельном слушании Гарриман выскажет аналогичное утверждение: «Мы не участвовали в конкурсе на покупку Northern Pacific. Мы приобрели большинство акций. Мы приобрели акции до предполагаемого конкурса, и никакие акции не были приобретены во время майской паники»)

Член комиссии Джон Фаркухар, бывший конгрессмен-республиканец из Буффало, спросил: «Как бы вы, как финансист, объяснили тот факт, что одна акция Northern Pacific подорожала до 1000 долларов наличными?»

«Игроки, которые продавали то, чего у них не было, и пытались вернуть то, чем они не владели, обнаруживали, что этого нет», — ответил Шифф.

В «битве гигантов», как окрестили газетчики борьбу Northern Pacific, стороны зашли в тупик. Продолжение перепалки в судах вызвало бы только еще большее осуждение общественности. Они должны были договориться о перемирии. Спустя чуть больше недели после слушаний в промышленной комиссии Хилл и Гарриман начертали свои имена на соглашении, призванном устранить неопределенность в отношении будущего Northern Pacific; в нем говорилось, что обе стороны работают вместе, чтобы разработать план для «полной и постоянной гармонии».

Морган и Шифф подталкивали волевых железнодорожных магнатов, и постепенно сделка была заключена. 12 ноября 1901 года Хилл и Морган создали Northern Securities Company в соответствии с разрешительными корпоративными законами Нью-Джерси. В эту гигантскую холдинговую компанию с капиталом в 200 миллионов долларов вошли акции Great Northern и Northern Pacific, а инвесторы получили акции новой компании в обмен на свои пакеты. Это было сообщество интересов почти беспрецедентного масштаба, в котором, помимо интересов Хилла и Гарримана, за столом сидели представители систем Гулда, Рокфеллера и Вандербильта.

Внешне сделка казалась безоговорочной победой Хилла и Моргана. Избранный председателем новой корпорации, Хилл сохранил контроль над железными дорогами, а Морган получил право назначать совет директоров. Поскольку акции Гарримана были надежно заперты в новой компании, им не нужно было беспокоиться о том, что он предпримет еще одно поглощение. Корпорация была настолько огромной, что практически не подвергалась набегам на акции и из других регионов. Хилл с гордостью описывал компанию как «сильную крепость, где в мире или на войне те, кто видел, как дело их рук становится великим, могли бы утвердить его против всех нападений и на все времена».

Но если Морган и Хилл оказались на высоте, то Шифф и Гарриман тоже добились своего. Морган включил их и нескольких их союзников в совет директоров Northern Securities, состоящий из пятнадцати человек, что дало им право голоса в новой компании. Кроме того, они нейтрализовали угрозу, исходящую от Burlington, что было их первоначальной целью. Была создана отдельная холдинговая компания, которая арендовала «Берлингтон» на 999 лет, а Union Pacific и Northern Pacific получили по 50 процентов акций. Чтобы подсластить общую сделку, Хилл и Морган выплатили контингенту Гарримана премию в размере 9 миллионов долларов за обмен их акций Northern Pacific на акции Northern Securities.

Хотя «Юнион Пасифик» находится в меньшинстве в этой холдинговой компании, — объяснил Шифф в письме Эрнесту Касселю,

Тем не менее, она будет оказывать сильное влияние на управление двумя северными линиями, опираясь на свои довольно крупные владения. Кроме того, «Юнион Пасифик» заключила территориальное соглашение с двумя компаниями, которое защищает ее от любого вторжения и дает ей возможность широко использовать важные линии на северном тихоокеанском побережье. Я считаю, что все это соглашение имеет огромное значение и выгоду для «Юнион Пасифик» и всячески оправдывает нашу попытку прошлой весной уберечь «Юнион Пасифик» от ущерба.

Корпоративная гармония наконец-то наступила. Или все так думали.

* * *

Поздно вечером 6 сентября 1901 года президент Уильям Маккинли, которому шел второй срок, раздавал подарки сторонникам на Панамериканской выставке в Буффало, штат Нью-Йорк. К нему подошел человек с белым платком, прикрывавшим его правую руку, и выпустил две пули в живот президента. Поначалу казалось, что Маккинли выживет после нападения, совершенного анархистом по имени Леон Чолгош. 10 сентября Шифф направил вице-президенту Теодору Рузвельту телеграмму, в которой выразил «глубокое удовлетворение» в связи с сообщениями о том, что состояние здоровья президента улучшается. Но раны Маккинли оказались гангренозными, и его состояние ухудшилось. Он умер рано утром 14 сентября; Рузвельт принял присягу во второй половине дня.

Уолл-стрит процветала при Маккинли, надежном друге крупного бизнеса, который решил острую проблему с серебром, подписав закон о золотом стандарте. Он спокойно относился к сговору трестов и монополистических комбинаций, распространявшихся по всему промышленному ландшафту. Но уже через два месяца после вступления в должность преемник Маккинли дал сигнал к резкому отходу от политики laissez-faire предыдущей администрации.

3 декабря в своем первом ежегодном обращении к Конгрессу Рузвельт начал формулировать новую корпоративную доктрину, которая станет определяющей для его президентства. «Целью тех, кто стремится к социальному улучшению, должно быть избавление делового мира от преступлений коварства, как и избавление всего политического тела от преступлений насилия», — сказал он. «Великие корпорации существуют только потому, что их создают и защищают наши институты; поэтому наше право и наш долг — следить за тем, чтобы они работали в гармонии с этими институтами». Он утверждал, что, поскольку крупные корпорации «ведут бизнес во многих штатах, зачастую не делая почти ничего в том штате, где они зарегистрированы», федеральное правительство должно взять на себя «полномочия по надзору и регулированию всех корпораций, ведущих межштатный бизнес».

Несмотря на зловещие заявления Рузвельта о необходимости обуздать корпоративные излишества, Гарриман и Хилл были ошеломлены тем, что произошло дальше. 19 февраля 1902 года генеральный прокурор Тедди Рузвельта Филандер Нокс, миниатюрный адвокат, разбогатевший на представлении интересов баронов-разбойников и их корпоративных трастов, объявил, что Министерство юстиции подает иск о ликвидации Northern Securities на основании Антитрестовского закона Шермана, закона 1890 года, который до этого редко применялся против корпоративных конгломератов. Рузвельт, испытывая растущую озабоченность по поводу концентрации корпоративной власти и ориентируясь на предстоящие выборы 1904 года, решил использовать Northern Securities в качестве пробного варианта, чтобы напрячь мускулы федерального правительства в области регулирования.

J. П. Морган поспешил в Вашингтон, где в субботу, 22 февраля, встретился с Рузвельтом и Ноксом. Морган, казалось, был искренне озадачен тем, почему Рузвельт без предупреждения выбрал Northern Securities. Почему он сначала не проконсультировался с Морганом по поводу тех частей соглашения, которые правительство сочло неприемлемыми? Еще было время уладить дело, не прибегая к юридическому цирку.

«Если мы сделали что-то не так, пошлите своего человека к моему человеку, и они все исправят», — сказал Морган.

«Этого нельзя сделать», — ответил Рузвельт.

«Мы не хотим исправлять это», — добавил Нокс. «Мы хотим остановить это».

Если Моргану не было ясно это раньше, то теперь стало ясно: наступает новая корпоративная эра — та, которую он и Шифф в своей борьбе за Northern Pacific, сотрясающей рынок, сыграли ключевую роль.

Шифф также попытался обратиться к Рузвельту. 25 февраля, когда оба присутствовали на крещении новой гоночной яхты германского императора Вильгельма II на острове у Нью-Йорка, Шифф отозвал президента в сторону, чтобы выразить свою озабоченность по поводу иска Northern Securities. Он даже попытался повлиять на него через друга и бывшего соседа Рузвельта по Гарварду Люциуса Литтауэра, который в то время был конгрессменом-республиканцем от Нью-Йорка. «Чем больше я думаю о ситуации, которая сейчас сложилась, тем больше я наполняюсь опасениями и тревожными предчувствиями», — написал Шифф Литтауэру 24 марта. Он отметил, что, хотя Рузвельт, по его мнению, действовал из «самых высоких и чистых» побуждений, решение суда против Northern Securities Company может иметь далеко идущие последствия.

Решение, которого добивается администрация против Северной компании ценных бумаг, в случае его принятия нанесет мощный удар почти по каждой железнодорожной компании в этой стране…. Оно вызовет дезорганизацию и хаос, подобных которым еще не было в нашей истории, и потрясет структуру, на которой зиждется наше процветание, до самых ее основ.

Через несколько дней, после того как Литтауэр показал ему письмо Шиффа, Рузвельт пригласил Шиффа в Вашингтон, чтобы «обсудить ситуацию» с ним и Ноксом. Во время их последующей встречи Шифф предупредил Рузвельта, что тот «вступает на тернистый путь, который в конце концов приведет к разгулу радикализма».

Шифф также воспользовался возможностью обратиться к Рузвельту по поводу преследуемого еврейского населения Румынии, которое сталкивалось с жесткими образовательными и экономическими ограничениями, включая закон 1902 года, запрещающий им заниматься большинством профессий. Как и российские евреи, румынские евреи массово бежали из страны. Рузвельт с пониманием отнесся к их беде; в ответ на лоббирование Шиффа, Оскара Страуса и других, его государственный секретарь Джон Хэй летом того же года направил дипломатический упрек румынскому правительству. Но Рузвельт не сдвинулся с места в деле Northern Securities. В течение следующих двух лет дело дошло до Верховного суда, который 14 марта 1904 года принял решение 5:4 в пользу администрации Рузвельта.

Процесс разворачивания холдинга неизбежно привел к возобновлению вражды между Гарриманом и Хиллом. Магнаты разошлись во мнениях относительно того, как распустить компанию. Гарриман хотел получить акции Northern Pacific, которые он первоначально вложил в холдинг; у Хилла были другие идеи. Он хотел выплатить инвесторам компенсацию, независимо от того, что они изначально обменяли, в виде комбинации акций Northern Pacific и Great Northern. Это была разница между тем, что Гарриман уйдет с большим, если не контрольным, пакетом акций Northern Pacific или станет миноритарным инвестором в обеих компаниях. Совет директоров, в основном лояльный к Хиллу и Моргану, встал на сторону Хилла. Когда Гарриман проиграл в совете директоров, он обратился в суд, подав иск, в конечном счете безуспешный, чтобы остановить распределение любых акций. И снова Гарриман и Хилл сцепились в схватке.

* * *

После борьбы с Northern Pacific Шифф приобрел определенный мифический статус. «В стране нет банкира, который был бы более тесно связан с интересами крупных корпораций, особенно железных дорог, чем Джейкоб Х. Шифф», — писала газета Wall Street Journal. Одно издание назвало его «некоронованным королем трансатлантических финансов». Другое издание официально короновало его. Назвав его «новым королем денег», газета Philadelphia Press смело утверждала, что Шифф затмил самого Юпитера:

И мистер Морган, и мистер Шифф финансировали очень крупные сделки, но более влиятельные банкиры с Уолл-стрит заметили, что постепенно, понемногу власть мистера Шиффа, с финансовой точки зрения, над железными дорогами Соединенных Штатов сравнялась, а затем и превзошла власть мистера Моргана, пока, наконец, не было признано, что нет никого другого, кто мог бы сравниться по объему или силе своей власти с тем, что получил мистер Шифф.

В ноябре 1904 года Шифф пригласил своих друзей Роберта Флеминга и Эрнеста Касселя — обоих крупных инвесторов в Union Pacific и другие предприятия, финансируемые Kuhn Loeb, — в турне по его железнодорожному царству. Частный поезд из трех вагонов доставил финансистов из Нью-Йорка в Калифорнию по линиям Pennsylvania и Union Pacific. «Совокупного богатства партии достаточно, чтобы выкупить весь штат Луизиана по его собственной оценке», — удивлялась одна из газет.

Пресса внимательно следила за их поездками, предполагая, что финансисты вынашивают планы новой железнодорожной комбинации. «Есть ли доля правды в утверждении, что вы совершаете это турне с целью добиться слияния железных дорог?» — спросил Шиффа репортер, когда он заселял свою компанию в десятикомнатный номер отеля Van Nuys в Лос-Анджелесе. Одной рукой Шифф дергал себя за бороду, а в другой сжимал большую пачку писем и телеграмм. «Ничего такого, уверяю вас», — ответил он. «Мы здесь для удовольствия, и ничего, кроме удовольствия. Мне нечего сказать, и я должен попросить прощения».

Финансисты вернулись на восток по системе Southern Pacific и остановились в Вашингтоне, чтобы получить аудиенцию у Тедди Рузвельта, который только что был избран на свой первый полный срок. Во время предвыборной гонки, когда Рузвельт беспокоился о возможном вызове на номинацию республиканцев со стороны сенатора Марка Ханны из Огайо, до Рузвельта дошли слухи, что Гарриман — и, возможно, Шифф — работают против него. Николас Мюррей Батлер, тогдашний президент Колумбийского университета, предупредил Рузвельта, что «заговорщики против вас активны как никогда». И он сообщил о «особенно сочной информации», касающейся Гарримана, который был назначен делегатом на предстоящий Республиканский национальный съезд:

Мистер Гарриман только что вернулся из поездки по Западу и сообщает, что вы, несомненно, потерпели поражение, поскольку Запад сейчас бунтует против вас. Он считает, что ему самому удалось заложить основу для антагонистических или индифферентных делегаций из Айовы, Небраски и Калифорнии. Мистер Шифф на, услышав это на частной встрече, философски заметил, что, возможно, так оно и есть, но сам он опасается, что с наступлением сентября все они будут бросать за вас шапки и, кроме того, давать деньги.

Почитав «чайные листья», Шифф быстро встал на сторону Рузвельта, пообещав в письме от 31 января 1904 года «сделать все, что в моих силах, чтобы помочь добиться его избрания». К этому времени становилось все менее вероятным, что Ханна бросит вызов Рузвельту. За день до того, как Шифф написал свое письмо Рузвельту, Ханну, у которого ухудшилось здоровье и который плохо выглядел, спросили о его состоянии на ужине в клубе Gridiron. Он ответил: «Не очень». Через две недели он умер.

Помимо щедрой финансовой поддержки кандидатуры Рузвельта, Шифф открыто выступал в его поддержку, восхваляя президента в газетных интервью и заявляя, что «еврейский гражданин должен и будет считать долгом перед своей расой отдать свой голос за сохранение поста президента Рузвельта» из-за «глубокого патриотизма президента и его бесстрашного мужества в защиту угнетенных и преследуемых». «Шифф даже публично признал, что ошибался, предсказывая катастрофические результаты усилий Рузвельта по ликвидации Northern Securities. «Когда по настоянию президента Рузвельта начался судебный процесс против Northern Securities Company, я подумал, что была допущена ошибка в суждениях», — сказал он. «Но ход событий подтвердил мудрость и оправдал курс президента в этом важном случае».

* * *

Несмотря на то, что Рузвельт подорвал доверие, Шифф нашел в нем союзника в других областях, восприимчивого, хотя и не всегда полностью сговорчивого к просьбам еврейской общины относительно их преследуемых братьев в Восточной Европе и России, где евреи столкнулись с новой волной насилия, по сравнению с которой погромы 1880-х годов покажутся мягкими. Битва за еврейскую эмансипацию, по мнению Шиффа, была больше, чем борьба за власть двух упрямых железнодорожных титанов.

Первое из этих новых нападений, как это часто случалось, произошло в 1903 году на Пасху. В течение двух дней кровожадные мародеры терроризировали еврейское население Кишинева (столицы современной Молдовы, сегодня известной как Кишинев). Орудуя дубинками, ломами и топорами — всем, что можно было использовать для нанесения ударов, ударов и ударов, — погромщики разграбили сотни еврейских домов и предприятий; совершили групповое изнасилование многочисленных женщин, иногда на глазах у их мужей и детей; и зверски убили сорок девять мужчин, женщин и детей, обезглавив одних и изуродовав тела других до неузнаваемости. Во время погрома наряду с криками «Смерть евреям» участники беспорядков также выкрикивали имя Павла Крушевана. Он был основателем «Бессарабца», популярной и яро антисемитской ежедневной газеты, которая помогла спровоцировать погром, неоднократно публикуя утверждения о том, что евреи убили двух христианских детей в соседних деревнях, чтобы их кровь можно было использовать для приготовления пасхальной мацы. (Через несколько месяцев после Кишинева Крушеван нанесет еврейству еще одну — и по своим будущим последствиям гораздо более смертельную — рану, опубликовав в сериализованной форме части «Протоколов сионских старейшин», поддельного трактата, якобы являвшегося секретным еврейским планом мирового господства).

Массовое убийство, о котором писали мировые газеты, вызвало международное возмущение. Американские евреи, как и в прошлом, быстро мобилизовались, чтобы собрать средства для жертв и предать огласке зверства, организовав митинг протеста, который заполнил Карнеги-холл и на котором выступили такие известные ораторы, как мэр Нью-Йорка Сет Лоу и бывший президент Гровер Кливленд. Они также настаивали на дипломатическом ответе.

По настоянию еврейских лидеров Рузвельт приказал своему Госдепартаменту направить русскому царю петицию, организованную еврейской братской организацией B'nai B'rith, решительно осуждающую нападения и призывающую к «религиозной свободе и терпимости». Царь, через своего министра иностранных дел, отказался принять этот документ. Тем не менее, сам факт его отправки и широкая огласка, которую он вызвал, дали понять, что Америка не оставит без внимания антиеврейское насилие в пределах российских границ. В эпоху, когда американская внешняя политика по умолчанию придерживалась изоляционизма, это было смелое заявление, отчасти потому, что оно приглашало Россию и другие страны к критике внутренней политики Соединенных Штатов, у которых была своя тревожная история насилия в отношении меньшинств. Одна известная петербургская газета прямо указала на это в статье под названием «Погромы в Соединенных Штатах», отметив линчевание южных негров.

Шифф считал, что дипломатический протест — это неправильный курс. Поскольку нападение в Кишиневе технически не затрагивало интересов США, а режим мог легко снять с себя ответственность за насилие толпы, он предпочитал более агрессивную стратегию. Он хотел, чтобы Рузвельт оказал давление на Россию по другому вопросу, беспокоившему американских евреев, — так называемому «паспортному вопросу». Российская империя отказывала владельцам еврейско-американских паспортов в доступе на свою территорию без специального разрешения, нарушая условия договора 1832 года о «взаимной свободе торговли и мореплавания» между гражданами Соединенных Штатов и России. В некотором смысле паспортный вопрос был пустяком: мало кто из американских евреев имел желание ступить на территорию России или ее владений. Но Шифф считал его крайне важным по символическим причинам. «Действительно, — писал он Рузвельту в июне 1903 года, — пришло время настаивать на том, чтобы американский паспорт был в руках любого американского гражданина, и если это не будет признано, дружеские отношения с преступником должны прекратиться». Если то, что он предлагал, казалось радикальным, то это было потому, что «ничто, кроме крайних мер, не приведет Россию к пониманию того, что для того, чтобы считаться цивилизованным правительством, она должна также вести себя как цивилизованное правительство».

Рузвельт отказался принять непримиримую тактику Шиффа, которая сводилась к разрыву дипломатических отношений с Россией, если та не признает паспорта американских евреев, но он понимал, как важно держать Шиффа рядом с собой. Банкир был в числе трио видных евреев, которых президент пригласил в Ойстер-Бей, анклав на Лонг-Айленде, где у него был летний дом, в июле 1904 года, чтобы увидеть официальное уведомление о том, что он получил республиканскую номинацию. («Мне кажется, если бы мы могли пригласить сюда одного или двух наших добрых еврейских друзей, чтобы увидеть мое уведомление, все было бы в порядке…. Не слишком ли много будет троих?». написал Рузвельт Корнелиусу Блиссу, казначею Республиканской партии, перед тем как пригласить Шиффа на мероприятие.) А в письме, принимая номинацию, Рузвельт поднял вопрос о паспорте: «Одна из главных трудностей возникает в связи с некоторыми американскими гражданами иностранного происхождения или определенного вероисповедания, которые хотят отправиться за границу. Россия, например, отказывается принимать и защищать евреев….Наше правительство последовательно требует равной защиты за границей для всех американских граждан».

Настойчивость Шиффа и шквал писем и телеграмм с просьбой принять меры по защите российских евреев порой раздражали президента и членов его кабинета. После одного из залпов «истерических» телеграмм Рузвельт проворчал: «Он хочет, чтобы я вступил в войну с Россией?» К этому моменту Шифф уже решил поступить именно так.

Глава 16. СИЛКИ ВОЙНЫ

Чиф стукнул костяшками пальцев по столу, и его гости в середине разговора замолчали.

Вечером 6 февраля 1904 года в особняке Шиффа на Пятой авеню собралась элитная клика нью-йоркских евреев, называвших себя «Странниками». Группа, в которую входила горстка финансистов, юристов, журналистов и ученых, собиралась ежемесячно, чтобы покурить сигары и подискутировать на злободневные темы. В тот субботний вечер присутствовали зятья Шиффа — Моррис Лёб и Айк Селигман; Оскар Страус, в то время занимавший пост министра Рузвельта в Гааге; адвокат Луис Маршалл; лидер еврейской общины и ученый Сайрус Адлер; владелец и издатель газеты New York Times Адольф Очс.

Адлер, Очс и Страус обсуждали нарастающую напряженность между Японией и Россией, чьи экспансионистские амбиции поставили эти страны на грань войны. Корни конфликта уходят более чем на десятилетие назад, когда Россия встревожила Японию, начав строительство Транссибирской магистрали, которая в итоге должна была протянуться почти на шесть тысяч миль, соединив Москву с портовым городом Владивостоком, расположенным на берегу Японского моря и граничащим с Кореей и Маньчжурией.

Япония, только начинавшая становиться современной державой, стала больше опасаться вторжения России после китайско-японской войны 1894 и 1895 годов. В ходе этого конфликта Япония захватила у Китая Ляодунский полуостров в Маньчжурии и стратегическую жемчужину на его оконечности — сильно укрепленную военно-морскую базу, известную как Порт-Артур. Под дипломатическим давлением России и ее европейских союзников Япония отказалась от полуострова в соответствии с условиями мирного договора с Китаем. Не успела она это сделать, как Россия вступила в дело, чтобы арендовать эту ценную территорию у Китая, а также заключила сделку с недавно побежденным соперником Японии о продлении Транссибирской магистрали в Маньчжурию по линии, названной Китайско-Восточной железной дорогой.

В 1900 году произошло Боксерское восстание — националистическое восстание на севере Китая, направленное на уничтожение иностранных колонизаторов и влияния. Россия направила войска в Маньчжурию, якобы для защиты своих коммерческих интересов, но после жестокого подавления восстания оставила в регионе отряд в сто тысяч человек. Последовали годы дипломатических разборок.

Но срок вывода войск Россией уже истек, а переговоры между странами о разделе территорий в Корее и Маньчжурии зашли в тупик. В тот же день, когда Странники встретились, Япония официально разорвала дипломатические отношения с Россией, обострив противостояние.

«Джентльмены, я должен сказать вам нечто очень серьезное», — серьезно произнес Шифф, когда в комнате воцарилась тишина. В отличие от Очса и Страуса, которые считали, что конфликт можно разрядить, Шифф был уверен, что война неизбежна; к нему обратились с предложением о ее финансировании. «Мне был представлен вопрос о предоставлении займа Японии», — сказал он. «Я хотел бы узнать ваше мнение о том, какое влияние окажет мое решение на судьбу еврейского народа в России».

Сайрус Адлер вспоминал об этом эпизоде почти два десятилетия спустя в письме к сыну Шиффа, когда Адлер собирал материал для своей двухтомной биографии Шиффа. Адлер не записал, что произошло после того, как Шифф затронул тему финансирования Японии, но, несомненно, дискуссия была оживленной, поскольку группа обсуждала возможные последствия вступления в войну с царем. Станет ли он мстить своим еврейским подданным, ухудшая их и без того безрадостное существование?

Пока Странники рассуждали, флотилия японских эсминцев тайно проследовала к Порт-Артуру. Сразу после полуночи 9 февраля корабли вошли в устье гавани, прицелились в стоящий на якоре русский флот и произвели залп торпедами Уайтхеда.

Последовавшая за этим восемнадцатимесячная война, в которой Шифф сыграл решающую финансовую роль, стала одной из самых захватывающих глав его богатой карьеры. Она способствовала созданию легенды о нем как о бесстрашном титане, которому мало равных, не побоявшемся пустить свои финансовые ресурсы в праведный бой. Но этот период также послужил толчком к появлению многочисленных теорий заговора — в том числе и тех, что вошли в нацистский канон, — касающихся участия Шиффа в свержении дома Романовых и предполагаемой монолитной финансовой власти евреев. Его решение о вмешательстве определит судьбы России и Японии, самого Шиффа и еврейского народа так, как он вряд ли мог себе представить.

* * *

Через три месяца после начала войны Шифф, возвращаясь в Нью-Йорк из поездки в Германию, заехал в Лондон. 3 мая он присутствовал на встрече в доме банкира Артура Хилла, партнера Спиеров по лондонским банковским операциям. Когда подали ужин, Шифф занял место рядом с Такахаси Корэкиё, пятидесятилетним вице-губернатором Банка Японии, который искал на Западе займы для финансирования дорогостоящей войны своей страны.

Невысокий, бородатый, с круглым лицом и телосложением, Такахаси получил прозвище «Дарума» из-за сходства с традиционной японской куклой, изображавшей буддийского монаха пятого века Бодхидхарму и считавшейся символом удачи. Такахаси, который впоследствии стал премьер-министром Японии, проделал путь от скромного происхождения до вершины финансовой и политической элиты своей страны. Родившись незаконнорожденным сыном художника школы Кано при дворе сёгуна и служанки-подростка, Такахаси в детстве выучил английский язык у миссионеров. В годы его странствующего образования он был вынужден находиться в подневольном рабстве в Северной Калифорнии, куда он отправился, чтобы продолжить изучение языка. Свободное владение английским языком позволило ему подняться на ряд бюрократических должностей, включая пост главы зарождающегося патентного бюро Японии, и сделало его идеальным кандидатом для выполнения важной финансовой миссии по обеспечению финансирования войны — хотя его задание оказалось удручающе трудным.

Перед поездкой в Лондон Такахаси провел пять тоскливых дней, встречаясь с ведущими банкирами в Нью-Йорке, где он нашел много сочувствия к делу Японии, но никакого интереса к размещению ее облигаций. Отчасти это было связано с тем, что американские банкиры в то время были больше сосредоточены на направлении капитала в американскую промышленность и не имели большого опыта работы с иностранными займами. Но это также было связано с тем, что американские финансисты, как и их коллеги в других странах мира, считали, что у Японии мало шансов победить могущественную Российскую империю.

Такахаси возлагал большие надежды на получение финансирования в Лондоне, поскольку за пару лет до этого британцы заключили союз с Японией. Но и там он нашел поддержку военной борьбы Японии и сдержанность в отношении ее финансирования. «Во время моих бесед с британскими банкирами Японию часто сравнивали с многообещающим молодым человеком, у которого есть шансы как на успех, так и на крах, в то время как Россия была похожа на помещика, чей залог останется в безопасности независимо от сиюминутных превратностей», — говорит Такахаси. Благодаря настойчивости, упорству и личным связям он в конце концов уговорил несколько банков присоединиться к нему, включая Hongkong and Shanghai Bank Corporation (HSBC) и Parr's Bank, где Александр Аллан Шанд, когда-то работавший у Такахаси в Йокогаме домработником, управлял отделением на Ломбард-стрит. Однако британские банкиры сначала были готовы взять на себя финансирование только половины выпуска облигаций на сумму 10 миллионов фунтов стерлингов, которого хотело правительство Такахаси. Они также хотели участия американцев, чтобы военный заем не выглядел чисто британской затеей.

На ужине в Хилле, где присутствовали представители различных банков, Такахаси объяснил свое затруднительное положение Шиффу, который, как он вспоминал, был представлен ему просто как «американский финансист, возвращающийся домой после визита на континент». Такахаси обнаружил, что американский банкир «необычайно заинтересован в войне, а также в делах Японии», и Шифф засыпал его вопросами об экономике Японии и моральном состоянии ее народа. Интерес Шиффа к этой стране, по сути, восходил по крайней мере к 1872 году, когда он, будучи двадцатипятилетним банкиром в компании Budge, Schiff & Co. Он считал, что этот бизнес может открыть дверь к более широким возможностям в империи, только что вышедшей из многовекового феодального правления, и, возможно, даже позволит ему обеспечить своему другу и клиенту Джеймсу Х. Уилсону, генералу Гражданской войны, выследившему Джефферсона Дэвиса, «участие в создании системы и строительстве железных дорог Японской империи», как он писал в то время. Из японского бизнеса тогда ничего не вышло, но теперь, три десятилетия спустя, появилась другая возможность.

На следующий день после встречи с Шиффом Такахаси получил сообщение, что банкир Kuhn Loeb предложил взять на себя вторую половину японского облигационного займа, эквивалентную 25 миллионам долларов. Позже Такахаси скажет, что был «ошеломлен» неожиданным предложением Шиффа, которое он объяснил «удачей… из-за случайной встречи». Но их встреча почти наверняка не была случайной, даже если Такахаси не знал об этом факте.

Позднее Такахаси предположил, что через своего друга Эрнеста Касселя Шифф «был особенно хорошо осведомлен обо всех аспектах японского конфликта» и «должен был знать, что американское участие в японском займе было горячо желаемо в Англии». Действительно, Кассель, скорее всего, приложил руку к сближению Такахаси и Шиффа. Как Кассель позже сказал Такахаси: «Я хотел сблизить американский и британский народы…. Я помог осуществить выпуск японских облигаций в двух странах, чтобы объединить их симпатии к Японии и создать близость между Соединенными Штатами и Великобританией». Через два дня после того, как Kuhn Loeb официально подписался под японским займом, Кассель сопровождал Шиффа на аудиенцию к королю Эдуарду VII, который выразил свою благодарность банкиру и сказал, что он «рад, что его страна одна не должна поставлять деньги Японии», как вспоминал Такахаси в своем дневнике.

Во многих историях о том, как был получен кредит, утверждается, что Шифф принял решение о финансировании Японии на месте после встречи с Такахаси. Это миф. Шифф тщательно обдумывал возможность поддержки Японии в течение нескольких недель, если не месяцев — почти трех месяцев, как утверждает Сайрус Адлер. Сделка также состоялась слишком быстро, чтобы быть спонтанной, и не случайно молодой партнер Шиффа, Отто Кан, в это время находился в Лондоне, чтобы помочь проработать детали выпуска облигаций. К 10 мая кредитный синдикат распространил проспект среди инвесторов. Через день в Лондоне и Нью-Йорке открылась подписка. К тому времени прошло чуть больше недели с тех пор, как Шифф и Такахаси вместе обедали у Артура Хилла — встреча, скорее всего, была просто формальностью, поскольку Шифф уже принял решение поддержать японский выпуск.

Инвесторы по обе стороны океана набросились на облигации — в Соединенных Штатах спрос превысил предложение в пять раз. Условия были заманчивыми. Облигации выплачивали 6 процентов годовых и обеспечивались таможенными пошлинами Японии в случае дефолта. Да и время было подходящее: ранее в том же месяце Япония одержала победу в первой крупной сухопутной кампании войны, битве на реке Ялу, развеяв все представления о том, что Япония будет легко побеждена.

Успех займа также объяснялся тем, что Япония вызвала значительную поддержку в Соединенных Штатах — среди тех, кто болел за страну, был и президент Рузвельт, хотя официально его администрация сохраняла нейтралитет, — в то время как Россия все больше вызывала враждебность. Соединенные Штаты традиционно поддерживали тесные дипломатические связи с Россией, но Кишинев и новости о других антиеврейских нападениях постепенно изменили общественное мнение. Добиваясь того, чтобы подобные нападения и притеснения получили широкую огласку, Шифф и его союзники помогли превратить преимущественно еврейское оскорбление в американское.

* * *

Огромный спрос на облигации застал Kuhn Loeb врасплох. Большинство партнеров фирмы уже разъехались по своим летним домам или на европейские курорты, поэтому утомительная работа по подписанию ценных бумаг, чтобы подтвердить их подлинность, выпала в основном на долю нового партнера Kuhn Loeb Пола Варбурга. «Нужно было подписать тысячи и тысячи облигаций, и основную часть работы приходилось выполнять, когда нас оставалось всего трое», — вспоминал он.

Пол пришел в фирму за два года до этого, заполнив вакансию, образовавшуюся после внезапной смерти Абрахама Вольфа. В отличие от своего брата Феликса, единственным условием для вступления в партнерство которого был брак с Фридой, Пауль был блестящим банкиром и финансовым теоретиком. «Он станет отличным приобретением», — заметил Морти Шифф своему отцу, когда Пауль появился на борту.

Отъезд из Гамбурга причинял Полу боль. В то время как он решал свое будущее, он был фактически втянут и четвертован противоположным давлением родителей, братьев и сестер, с одной стороны, и жены — с другой. Нина, родившая еще одного ребенка, дочь по имени Беттина, не скрывала своих страданий в Гамбурге. Казалось, она оживлялась в основном тогда, когда родственники приезжали в гости из Нью-Йорка, привозя новости о других «дорогих». Чувство изоляции становилось все острее по мере того, как ухудшалось здоровье матери, а ее брат Джим боролся с душевными демонами, которые все больше мешали ему работать банкиром. Нина убеждала Пола согласиться на партнерство с Kuhn Loeb, и из чувства долга он в конце концов подчинился ее желанию, хотя это означало отказ от недавно завоеванного места в городском совете Гамбурга.

Но что бы М.М. Варбург делал без Пола? Аби, как обычно, был самым суровым критиком своего брата. Феликс, хорошо знакомый с властными наклонностями своего тестя, также беспокоился, что Пол совершает ошибку. Переполненный чувством вины и раздражения, Пол впал в уныние и отправился в клинику к швейцарскому психиатру Отто Бинсвангеру, который когда-то лечил Фридриха Ницше. Психические заболевания были широко распространены в семье Варбургов. Дочь Пауля, Беттина, под влиянием борьбы своих дядей Эби Варбурга и Джеймса Лёба, стала опытным психиатром; она аннотировала семейное древо Варбургов с указанием недугов их членов — маниакальная депрессия, эпилепсия, мания, шизофрения. «Идиот», — нацарапала она рядом с именем одного из родственников.

Подозрительно относясь к методам Бинсвангера, Макс тем не менее надеялся, что лечение на сайте вернет его брату здоровье. «Пауль страдает от слишком большого количества забот, которые он создает сам и которые приносит с собой, что при его темпераменте слишком тяжело», — признавался Макс в письме к Аби, также пациенту Бинсвангера.

Макс отнесся к отъезду брата более прагматично, поставив перед ним лишь одно условие: чтобы он оставался партнером M.M. Warburg. Причина этого была двоякой, объяснил Морти Шифф: «Его партнеры… желали продолжения его участия в капитале и хотели получить конкретное доказательство близости отношений между двумя фирмами». По словам Морти, это соглашение «еще больше укрепило» альянс Kuhn Loeb-M.M. Warburg, и в последующие годы каждая фирма редко оставляла другую в стороне от каких-либо значительных деловых начинаний. В том числе и японские облигации, которые M.M. Warburg помог разместить на немецком рынке.

Панина приехала в Нью-Йорк в октябре 1902 года, через месяц после того, как Бетти Лоеб умерла во время визита в Фиш-Рок-Кэмп, адирондакское поместье на Верхнем Саранакском озере, принадлежавшее ее зятю Айку Селигману. Смерть матриарха Лоэбов «соответствовала ее яркой жизни», вспоминала ее внучка Фрида. Придерживаясь строгой диеты для борьбы с диабетом, Бетти однажды вечером пренебрегла предписаниями врача и, к тревоге мужа, заявила, что планирует съесть вторую порцию десерта, даже «если это будет стоить мне десяти лет жизни». Через двадцать четыре часа она умерла. В следующем году Соломона Лоэба настиг смертельный сердечный приступ.

По мере того как Пол осваивался в Нью-Йорке, он вошел в утренний распорядок и стал сопровождать Шиффа в его ежедневной прогулке по центру города. Полу не нравился этот показной ритуал, но он безропотно выполнял его в интересах семейной и деловой гармонии. Однако он позволял себе отлучиться примерно через сорок кварталов, в то время как Шифф продолжал идти пешком еще двадцать или более кварталов. Поскольку он видел в Поле равного, если не равного, Шифф, похоже, предпочитал его компанию компании Феликса — хотя Феликс тоже участвовал в походах своего тестя в центр города.

Для Пола, новичка в банковском деле США, их ежедневные прогулки стали своего рода мастер-классом по американским финансам, хотя их беседы, по крайней мере на первых порах, также были источником серьезного беспокойства. «Я постоянно боялся, что мистер Шифф спросит меня о какой-нибудь детали, с которой я не знаком», — говорит Пол. «Зная, что наступит момент, когда неожиданный вопрос будет задан, но не для того, чтобы поставить меня в неловкое положение, а просто потому, что он хочет знать, я держал себя в курсе, как мог».

Шифф учил Варбурга и в других областях. Однажды утром, когда он встретился с Шиффом на прогулке, Пол заметил, как глаза партнера задержались на его черной шляпе-котелке с неодобрительным прищуром. «Мне тут же сделали замечание и сказали, что перспективному члену банковского братства и партнеру его фирмы подобает носить шелковую шляпу», — рассказывает Пол. Хотя новый влиятельный партнер несколько пугал его, Пол наблюдал за ним с чувством благоговения, описывая его как «самого систематичного из всех людей, которых я когда-либо знал». Он вспоминал: «Японцы обладают редким даром рисовать смелые контуры и не портить смелость картины, даже если они добавляют к ней мельчайшие детали». Деловой гений мистера Шиффа был очень похож на этот. Он мог задумывать финансовые операции в гигантских масштабах, но в то же время ни одна деталь бизнеса не ускользала от его внимания».

По словам Варбурга, Шифф обычно носил в кармане серебряный блокнот с двумя планшетами из слоновой кости, на которых он в течение дня записывал список дел, ставя черточку напротив каждого пункта по мере его выполнения. «Деловые мысли величайшей важности запечатлевались на этих маленьких планшетах так же, как и самые тривиальные вещи», — вспоминал Пол. «Все тысячи мелких услуг, которые мистер Шифф оказывал людям, как высокого, так и низкого ранга, отмечались заранее и выполнялись в течение дня. Было удивительно, как ему удавалось находить время для этих мелких дел наряду с крупными».

Работая бок о бок с Шиффом, Пол не раз сталкивался с печально известным гневом финансиста — «люди, ставшие объектом его критики, нелегко ее забывали», — но также и с добротой, которой он славился. Летом 1904 года Пол был завален японскими облигациями и вспоминал, как таскал сумки с сертификатами на пароме в Си-Брайт, куда они с Шиффом ездили каждый вечер. «Он никогда не мог видеть, как я подписываю облигации, не садясь на другой конец маленького столика в каюте и не присоединяясь к моей работе, несмотря на мои протесты», — вспоминал Варбург. «И вот вечером, когда после ужина я садился за стол в его письменном зале, чтобы продолжить свою скучную работу, он, несмотря на жару и возраст, приходил разделить мои мучения».

Возможно, большее впечатление на Варбурга произвело решение Шиффа вообще взяться за выпуск японских облигаций. Хотя он разделял презрение своего шурина к царю, он также понимал, что Шифф взял на себя значительный риск для финансов своей фирмы и ее репутации, если заем не получит поддержки в Соединенных Штатах. «Одна из характерных черт мистера Шиффа заключалась в том, что там, где пробуждалось его чувство справедливости и гордости, его мужество и энергия не знали границ», — сказал он.

* * *

Такахаси был доволен — но поначалу озадачен — тем, с какой готовностью Шифф помогал своей стране, в то время как другие финансисты отшатывались. «Инвестиции Шиффа в Японию казались другим банкирам слишком авантюрными», — вспоминал он в своих мемуарах. По мере того как Такахаси узнавал Шиффа лучше — его поражало «острое чувство справедливости, доходящее до крайности», — он в конце концов понял, почему Шифф решил рискнуть Японией. «У него была неприязнь к России из-за ее расовой принадлежности», — сказал Такахаси. Шифф, по его словам, хотел «преподать правящему классу России наглядный урок», и война страны с Японией давала такую возможность. «Он был уверен, что в случае поражения Россия встанет на путь исправления, будь то революция или реформация.»

На протяжении многих лет многие историки тщательно исследовали причины, побудившие Шиффа оказать помощь Японии, задаваясь вопросом, руководствовался ли он моральным возмущением или более низменным инстинктом — стремлением к прибыли. Его письма того периода недвусмысленно отражают его желание отомстить царю, создав условия для смены режима, но поддержка Японии была также разумным, хотя и, безусловно, смелым, деловым шагом. А. Дж. Шерман, бывший банкир Kuhn Loeb и постоянный историк фирмы, оценил мотивы Шиффа в статье 1983 года, заключив:

Наказание царя за жестокое обращение с евреями было лишь одним из факторов, которые он, как благоразумный банкир, должен был принять во внимание. Японский кредит — это риск, но риск, который банкир мог оценить, сопоставить с потенциальной выгодой и в определенной степени обезопасить себя. Деньги инвесторов не должны были быть выброшены на ветер ради политических целей. Короче говоря, военные займы имели большой смысл с чисто деловой точки зрения. Возможно, они были смелыми; неосмотрительными или просто мстительными — точно нет.

Шифф не просто поставлял то, что Такахаси назвал «сухожилиями войны» (заимствуя фразу Цицерона, который однажды написал, что «безграничное предложение денег» формирует «сухожилия войны»). Он также оказывал свое влияние в противоположном направлении — лишал Россию международного финансирования, необходимого ей для ведения войны. В самом начале конфликта Шифф написал длинное и прямое письмо лорду Натаниэлю Ротшильду, внуку основателя компании N.M. Rothschild & Sons, который занимал в Англии такую же роль, как Шифф в США, будучи деловым и общественным лидером. Предсказывая, что «смутные времена еще ожидают наших несчастных единоверцев в царском владычестве», он писал о своей надежде, ради них и ради России, что война «приведет к такому перевороту в основных условиях, на которых сейчас управляется Россия, что элементы в России, стремящиеся привести свою страну к конституционному правительству, наконец, восторжествуют». Работа будет кропотливой, «но тем временем мы все можем помочь ей, делая, каждый в меру своих сил, невозможным усиление русского правительства в его нынешнем составе».

По крайней мере с 1892 года, когда Шифф отказался от возможности финансировать Транссибирскую магистраль, он отказывался от любого российского бизнеса. Но только совсем недавно он предпринял активные шаги, чтобы перекрыть России доступ к американскому капиталу. Около 1900 года тогдашний министр финансов России граф Сергей Витте направил петербургского банкира для переговоров с Шиффом по поводу выпуска российских казначейских обязательств. Банкир, крещеный еврей по имени Адольф Ротштейн, обещал сотрудничество с Витте в попытке отменить антиеврейские майские законы в России. Шифф отверг это предложение, сказав Ротштейну, что «обещания стоят дешево». Пока он не увидит доказательств реформ, он поклялся «приложить все свое влияние, чтобы Россия не смогла закрепиться на американских денежных рынках». И он именно так и поступил.

Шифф сказал Ротшильду, что гордится тем, что «все усилия, которые в разное время в течение последних четырех или пяти лет предпринимала Россия, чтобы добиться благосклонности американских рынков для своих займов, мне удалось свести на нет». И он добивался от Ротшильда обещания оказать аналогичное давление в Европе, где Россия в прошлом привлекала финансирование от своих союзников — Франции и Германии.

Когда российское правительство вновь обратится к европейским денежным рынкам, что оно должно сделать в ближайшее время и в значительной степени, можем ли мы надеяться, что влиятельные еврейские банкиры не удовлетворятся обещаниями российского правительства относительно его хорошего поведения по отношению к своим несчастным еврейским подданным — обещаниями, которые так же легко нарушаются, как и даются, — и не только откажутся от сотрудничества, но и будут всеми силами противодействовать любым российским займам, пока сохраняются существующие условия.

Ротшильд ответил: «У России нет абсолютно никаких шансов получить заем в Англии, ни от еврейских, ни от нееврейских домов, и я также убежден, что месье де Ротшильд Фрер в Париже не мог и не стал бы предоставлять заем России в нынешних условиях».

Вступая в войну, Россия вполне обоснованно полагала, что имеет финансовый перевес. «Японцы не могут противостоять нашим финансам», — смело утверждал Витте. «Мне нечего сказать о двух других факторах — армии и флоте. Возможно, японцы смогут вести войну полтора, два, максимум два с половиной года. Учитывая только финансы, мы можем продержаться четыре года. Если не принимать во внимание другие факторы, то, следовательно, японцы могут быть вынуждены к миру своим финансовым разорением». Но именно Россия, а не Япония, вскоре оказалась в тревожном финансовом положении, прожигая свою казну в поисках финансирования. Тем временем в Российской империи нарастали социальные волнения и падал моральный дух из-за нарастающих военных поражений от японцев.

Признавая причастность Шиффа к своему падению, российское правительство, как и раньше, пыталось задобрить его. В июне 1904 года, через несколько недель после того, как Kuhn Loeb организовал размещение облигаций японской компании в Нью-Йорке, министр внутренних дел России Вячеслав фон Плехве, проводник антиеврейской политики царя, связался с Шиффом через посредника с предложением встретиться для обсуждения мер по улучшению положения российских евреев. Шифф ответил, что с радостью встретится с Плехве — и может быть в Петербурге уже этой осенью, — если российское правительство выполнит несколько условий. Отказавшись предстать перед Плеве в качестве «просителя», он потребовал прямого приглашения от министра внутренних дел. Он также отказался въезжать в Россию по специальному разрешению — правительство должно было отменить ограничения на въезд в страну американцев еврейского происхождения, прежде чем Шифф рассмотрит возможность въезда в страну.

Переговоры так и не были продолжены. В следующем месяце социалистический революционер бросил бомбу в карету Плеве, когда тот возвращался с еженедельной встречи с царем. Шифф назвал убийство Плеве уроком того, что «даже самые великие и могущественные, будь то отдельный человек или целая империя, не могут согрешить и остаться безнаказанными, и что рано или поздно правосудие свыше настигнет даже самые могущественные нации».

* * *

Российское правительство пыталось и другими способами заручиться сотрудничеством Шиффа и еврейских банкиров в его орбите. Примерно в то же время, когда Плехве сделал свое предложение по «черному каналу», Россия направила в Вашингтон в качестве своего финансового посланника Григория Виленкина. Член старой и богатой еврейской семьи в Санкт-Петербурге, Виленкин был взят из бюрократической среды в 1895 году Витте, который направил его в Лондон в поисках финансирования для содействия промышленному развитию России. Помимо еврейской родословной, Виленкин обладал еще одной верительной грамотой, полезной для его русских хозяев. Он был зятем Селигмана — женат на дочери Авраама Селигмана, Ирме.

Искушать Шиффа щедрыми финансовыми предложениями оказалось бесполезно — финансист оставался непоколебим в своем требовании, чтобы Россия предприняла конкретные шаги по реформированию своей антиеврейской политики, прежде чем он рассмотрит возможность оказания помощи. А до тех пор, прямо объяснял Шифф в письме Виленкину, «моя собственная фирма, занимающая более или менее ведущее положение в области финансов в Соединенных Штатах, считала своим долгом препятствовать благоприятному восприятию российских предложений до тех пор, пока Россия сохраняла свое суровое отношение к своим еврейским подданным и свою убийственную дискриминацию иностранных евреев».

Виленкин выпытывал у партнеров J. & W. Seligman & Co. информацию о Kuhn Loeb, в том числе о ее отношениях с J.P. Morgan & Co. (которая симпатизировала России). «Я бы сказал, что господа J.P. Morgan & Co. и Kuhn, Loeb & Co. не были дружны в течение многих лет, и их разногласия стали особенно острыми после инцидента, связанного с углом в акциях Northern Pacific и борьбой за контроль над этой компанией», — сказал Виленкину партнер Seligman Альберт Штраус. Он добавил, что, «к большому удивлению Уолл-стрит», обе компании объединили свои усилия в недавних выпусках облигаций, что свидетельствует о том, «что при наличии подходящего предложения эти два дома теперь могут быть побуждены к сотрудничеству».

Как и Kuhn Loeb, J. & W. Seligman & Co. отказалась участвовать в русском займе, но охотно сотрудничала с Виленкиным по другим вопросам, связанным с войной. Поработав в сфере государственных подрядов, производя униформу для армии США во время Гражданской войны, Селигманы теперь владели крупным пакетом акций филадельфийской судостроительной компании William Cramp & Sons, которая снабжала военно-морские флоты Соединенных Штатов и различных иностранных держав, включая Японию и Россию. Пока русские и японские линкоры сражались в водах вокруг Корейского полуострова, представители J. & W. Seligman & Co. добивались от Cramp & Sons заключения российских военно-морских контрактов. Виленкин — «Грейша» для Селигманов — и русский военный чиновник барон Петр Врангель служили посредниками для их правительства; в качестве отката J. & W. Seligman & Co. предлагала русским «комиссионные в размере двух с половиной процентов от закупочной цены судов, поставленных через вас».

Даже когда фирма стремилась к российскому бизнесу, а также проявляла интерес к контрактам с Японией, Альберт Штраус беспокоился о законности поставок военных кораблей воюющим сторонам в конфликте, в котором Соединенные Штаты не принимали ничью сторону. В начале декабря 1904 года он написал Генри Гроуву, президенту компании Cramp & Sons, интересуясь, не нужно ли «защитить себя в контракте» от «любого действия», которое может нарушить «законы о нейтралитете Соединенных Штатов». Штраус продолжал:

Я не знаю, каковы эти требования, но, возможно, отправка военного корабля в порт страны-покупателя без боеприпасов и без собственного экипажа не противоречит нашим законам. Мы не хотим вставлять никаких неприятных оговорок, если только это не будет абсолютно необходимо, чтобы уберечь нас от неприятностей. Излишне говорить, что он должен быть как можно более кратким и невинно сформулированным, насколько позволят обстоятельства.

В начале следующего года Гроув отправился в Санкт-Петербург, где обнаружил еще одного американского конкурента — сталелитейного магната Чарльза Шваба. Штраус узнал, что Шваб предложил принимать казначейские билеты в оплату от российского правительства, испытывающего недостаток наличности, и посоветовал Гроуву быть готовым к переговорам на аналогичной основе.

Когда Гроув приехал в Россию, страна находилась на ранней стадии революции. За несколько недель до этого императорская гвардия открыла огонь по демонстрантам, которые шли к его петербургскому дворцу, чтобы передать петицию с требованием прекратить войну и улучшить зарплаты и условия труда. Этот эпизод, в котором погибли сотни людей, зажег фитиль на пороховой бочке недовольства. В последующие месяцы крестьяне взбунтовались, миллионы рабочих устроили забастовки, в результате чего российская промышленность остановилась, а осажденный царь Николай II вынужден был бороться за контроль над империей, ведя все более непопулярную внешнюю войну.

В начале марта, пока продолжались переговоры Гроува, Япония вытеснила русскую армию из южной Маньчжурии в кульминации трехнедельного сражения, одного из самых кровопролитных в истории. Более 160 000 солдат с обеих сторон погибли в битве под Мукденом, которая предвещала окончательное поражение русской армии, которое произошло пару месяцев спустя, когда Япония уничтожила или захватила большую часть ее военно-морского флота в Цусимском сражении. Вооруженные силы разрушены, казна пуста, население бунтует, и Россия больше не в состоянии покупать новые корабли — и Шваб, и Селигманов остались без выгодных контрактов, которых они добивались.

Кредит России был подорван, но кредит Японии был как никогда силен. Через несколько недель после победы Японии под Мукденом компания Kuhn Loeb разместила очередной транш облигаций. Реакция была маниакальной. Прибыв на работу 29 марта 1905 года, сотрудники Kuhn Loeb пробивались сквозь плотную толпу, окружавшую вход в 52 William Street, двадцатиэтажное здание, которое фирма построила двумя годами ранее и где ее сверкающие новые офисы занимали весь первый этаж. Хаотичная сцена напоминала классическое ограбление банка, только в данном случае толпа жаждала не снять свои деньги, а отдать их ошеломленным клеркам Kuhn Loeb.

Шифф превозносил военные победы Японии, следя за ходом войны настолько внимательно, что отправил Такахаси сообщение о поражении России при Цусиме еще до того, как японский банкир узнал эту новость от собственного правительства. «Господин Шифф ликовал от радости по поводу значительных успехов нашего оружия», — рассказывал Такахаси.

В течение войны и сразу после ее окончания Kuhn Loeb выступил гарантом пяти японских займов на общую сумму 180 миллионов долларов. Это составило более 20 процентов расходов Японии в военное время. Правительства обеих сторон признали ключевую роль Шиффа. Еще до окончания войны японский император наградил его вторым орденом Священного сокровища, который вручается тем, кто оказал империи выдающиеся услуги. При этом Шифф заслужил особое презрение, которое царское правительство приберегало для своих самых отъявленных врагов. «Наше правительство никогда не простит и не забудет того, что сделал с нами этот еврей Шифф», — прорычал министр финансов России во время конфликта Владимир Коковцов спустя шесть лет после войны. «Он нанес нам страшный удар, оказав помощь нашему врагу, Японии, в самый критический момент нашей войны против Японии. Только благодаря ему Япония смогла получить заем в Америке. Он был одним из самых опасных людей, которых мы имели против нас за границей».

* * *

В марте 1905 года, когда Япония завершила разгром русской армии под Мукденом, президент Рузвельт тихо предложил посредничество между враждующими странами, хотя поначалу ни одна из сторон не была готова сесть за стол переговоров. В конце того же месяца, перед тем как исчезнуть в в пустыне Колорадо для неудачной шестинедельной охоты на медведя, Рузвельт пригласил на обед своего старого однокурсника по Гарварду Канэко Кентаро. Канеко, ныне японский дипломат, был направлен в Вашингтон во время войны благодаря своей давней дружбе с президентом. Канеко не мог не отметить непреднамеренный символизм предстоящей охоты Рузвельта. «Если вы убьете медведя, — прокомментировал он, — это будет предзнаменованием победы японского флота». Во время своей поездки Рузвельт убил не одного, а трех медведей. Японский флот, в свою очередь, уничтожил русский флот в Цусимском проливе в кульминационном сражении войны.

Через несколько дней после этой победы Япония дала понять, что готова принять предложение Рузвельта. Страна, тратившая деньги так быстро, как только могла их собрать, не могла долго продолжать финансировать конфликт. Финансовое положение России было еще более шатким. «Мы исчерпали все свои средства и потеряли кредит за границей», — вспоминал Витте в своих мемуарах. «Не было ни малейшей надежды на получение ни внутреннего, ни внешнего займа. Мы могли продолжать войну, только прибегнув к новым выпускам бумажных денег, то есть подготовив почву для полного финансового и, соответственно, экономического краха». В начале июня 1905 года царь Николай II, большая часть флота которого была потоплена или уничтожена у берегов Кореи, а внутри страны бушевала революция, сообщил американскому послу в России, что он тоже склонен к мирным переговорам. К июлю полномочные представители обеих сторон выбрали Портсмут, Нью-Гэмпшир, в качестве места проведения переговоров, которые должны были начаться в августе. (На самом деле переговоры проходили не в Портсмуте, а на военно-морской базе через реку Пискатакуа в Киттери, штат Мэн).

Царь Николай II назначил Витте главой российской делегации по вопросам мира. Обладая огромным ростом в шесть футов семь дюймов, Витте был не только физически внушительным, но и возвышенной политической фигурой в России, известной тем, что давал прямые, недвусмысленные советы. Это откровенное качество привязало его к Александру III, но раздражало его сына. Ярко выраженная оппозиция Витте империалистической политике Российской империи в Маньчжурии в 1903 году стоила ему должности министра финансов, с которой он был «продвинут» на роль председателя совета министров Николая, не имевшую реальных полномочий. Была только одна причина, по которой Николай выбрал Витте в качестве посланника России по вопросам мира: его лучшие кандидаты отказались от этой должности.

Витте, вторая жена которого приняла иудаизм, относился к евреям более благосклонно, чем многие высокопоставленные российские чиновники. Айк Селигман рассматривал назначение Витте как «обнадеживающий знак» — не только для установления мира, но и потому, что он был «дружелюбен к более либеральной политике в отношении русского народа и евреев». Селигман, Шифф, Оскар Страус и еще два видных американских еврея договорились о встрече с Витте во время мирной конференции, чтобы заступиться за своих русских собратьев, чье положение во время войны стало еще более тяжелым. Все чаще русские евреи сталкивались с вспышками насилия, включая погромы, спровоцированные ложным обвинением в том, что они вступили в союз с Японией. (На самом деле более тридцати тысяч евреев воевали за Россию во время конфликта.)

Внешне эта громкая встреча была посвящена правам человека, но в ней также присутствовал неизбежный финансовый подтекст. Часть миссии Витте в Соединенных Штатах включала в себя переговоры о займе для стабилизации экономического кризиса Российской империи. Столкнувшись с финансовым крахом, правительство Витте отчаянно пыталось прорвать блокаду, которую Шифф, Селигман и другие банкиры наложили на доступ России к американскому капиталу. Шифф и Селигман, тем временем, оставались непреклонны в своем намерении не сдаваться, пока Россия не изменит свою политику в отношении евреев.

Григорий Виленкин служил заместителем Витте в Портсмуте. В начале июля, еще до прибытия Витте в США, он встретился с Шиффом и Селигманом, чтобы проверить возможность получения российского займа в случае успеха мирных переговоров, предложив J.P. Morgan & Co., Kuhn Loeb и J. & W. Seligman & Co. выступить инициаторами выпуска облигаций. Позже в том же месяце Виленкин пригласил Айка Селигмана и Оскара Страуса на званый ужин, который он устраивал для нового посла России в США барона Романа Розена, где вновь зашла речь о займе. По словам Селигмана, во время беседы с послом они стремились «подготовить мысли Розена до приезда Витте по еврейскому вопросу, который так неразрывно связан с финансовым вопросом на этой стороне». В Портсмуте, отметил он, они намеревались «внушить [Витте] абсолютную необходимость более либерального отношения к русским евреям за границей как непременное условие открытия наших рынков для русских ценных бумаг».

Когда началась мирная конференция, Шифф уже находился в Новой Англии. Каждый август клан Шиффов и их свита прислуги с трудом переезжали из Си-Брайта в Бар-Харбор, штат Мэн; даже их лошади совершали это путешествие. Мало кто из евреев отдыхал в этом приморском анклаве, где у новоанглийских браминов, включая друга Шиффа Чарльза Элиота, президента Гарвардского университета, были свои летние коттеджи. Это говорило о статусе Шиффа и его уверенности в себе — он преодолел социальные барьеры, которые оттолкнули бы других людей его веры.

В Бар-Харборе Шифф с удовольствием гулял по прибрежным тропам и покорял вершины острова Маунт-Дезерт в том месте, которое впоследствии станет Национальным парком Акадия. Он всегда пытался уговорить кого-нибудь из внуков сопровождать его, и именно во время одного из таких походов Эдвард Варбург вспомнил «шокирующее откровение», увидев, как его аристократический дед, потусторонняя фигура в его воображении, мочится в лесу. «Он тоже должен был выполнять такие земные функции, а я считал его выше всего этого!»

В преддверии встречи с Витте Шифф признался в своих опасениях в письме к Филипу Коуэну, редактору газеты The American Hebrew. «Во-первых, — объяснил он, — потому что я знаю, что это не принесет пользы, а во-вторых, потому что я не хочу, чтобы говорили, что я пошел обсуждать русские финансы с г-ном Витте». Он продолжал: «Мы можем сделать только одно: нанести России как можно больше ударов, когда представится возможность, не принимать никаких обещаний в обмен на нашу помощь как банкиров, когда о ней попросят, и ничего не делать для России, пока она не предоставит гражданские права своим еврейским подданным».

Тем не менее 14 августа Шифф отбыл из Бар-Харбора в отель «Вентворт», обширный курортный комплекс за пределами Портсмута, где русская и японская делегации занимали противоположные крылья. В восемь тридцать вечера, после завершения еще одного напряженного дня переговоров, Витте принял Шиффа и его коллег-еврейских эмиссаров в своем двухкомнатном номере, где также присутствовали Виленкин, выступавший в качестве переводчика Витте, и барон Розен.

Шифф, фактический лидер группы, вошел первым. Еврейская делегация подняла вопрос о резне в Кишиневе, о том, как это нападение возмутило «цивилизованный мир», и заявила, что Россия не вернет себе расположение американского народа и не утихомирит разногласия внутри своих границ, пока не предоставит равные права своим еврейским гражданам. Даже когда его коллеги пытались смягчить его высказывания, Шифф не сдержался. Ткнув пальцем в Виленкина, он резко спросил Витте: «Скажите, пожалуйста, почему вы, как русский, имеете полные права в своей стране, а он, тоже русский, не имеет никаких?»

Витте не стал защищать антиеврейскую политику своего правительства, но при этом заявил, что «ужасы еврейской ситуации в России были представлены миру в несколько преувеличенном свете». Он согласился с тем, что антиеврейские ограничения должны быть сняты, но, по его мнению, это должно происходить постепенно. Слишком быстрые шаги, по его мнению, могут привести к внутренним потрясениям в Российской империи. Он утверждал, что евреи были лидерами революции и что от царя вряд ли можно ожидать улучшения условий для российских евреев, пока его трон находится в осаде. Он предложил Шиффу и его коллегам использовать свое влияние, чтобы убедить молодых евреев сохранять верность царю, который в таком случае с большей вероятностью поможет евреям.

«У нас нет такого влияния», — насмехается Шифф. «Влияние должно исходить изнутри, а не извне. И разве не вероятно, что молодые люди стали революционерами в надежде на то, что республика даст им справедливые законы, в которых им отказано под властью императора?»

«Революционеры не смогут добиться успеха, — отвечал Витте. «Когда-нибудь может быть установлена республика, но мы не доживем до этого дня, потому что Романовы будут править Россией по крайней мере еще сто лет». Витте, умерший в 1915 году, не дожил до падения дома Романовых, хотя оно наступило бы гораздо раньше, чем он предсказывал.

* * *

Еврейская делегация вышла из номера Витте ближе к полуночи. Их беседа продолжалась более трех часов. Шифф сделал заявление для представителей прессы, которые с нетерпением ждали подведения итогов: «Хотя обсуждение по своей природе не могло привести к каким-либо немедленным практическим результатам, присутствовавшие на конференции джентльмены… считают, что с течением времени и косвенно взаимный откровенный обмен мнениями и взглядами не может не привести к благоприятным последствиям».

Шифф отправил более полный отчет Филипу Коуэну из The American Hebrew. «Пожалуйста, не используйте мое имя в качестве информатора», — проинструктировал он журналиста.

Витте настроен наиболее либерально и сочувственно, но опасается, что все, кроме постепенного устранения инвалидности, неосуществимо. Мы искренне пытались внушить ему необходимость предоставления полных гражданских прав и без обиняков заявили, что если это не будет сделано, то постоянно растущее еврейское влияние в Америке будет направлено против России…. Мы чувствуем, что произвели впечатление на Витте лично. Окажет ли это какое-либо влияние на российское правительство, покажет будущее.

Как и опасался Шифф, газеты предположили, что на его широко разрекламированной встрече с Витте наверняка обсуждался вопрос о выпуске российских облигаций. Но и Шифф, и Селигман резко отрицали, что какие-либо финансовые вопросы обсуждались. «Не было ни малейшего намека на вопрос о финансировании каких-либо займов», — написал Селигман президенту Рузвельту через несколько дней после встречи с Витте. «Газеты сфабриковали этот вопрос из ничего, и в подобных сообщениях нет ни капли правды».

Но если тема финансирования России не обсуждалась в деталях, то в общих чертах она все же прозвучала. По словам Витте, Шифф повторил свое предупреждение о том, что если Россия не изменит своих взглядов, то он всеми силами будет стараться отказать империи в американском капитале. Русский не мог не восхититься бравадой Шиффа, хотя и считал поведение банкира временами антагонистичным, даже воинственным. «Я никогда прежде не встречал такого еврея, как Шифф», — вспоминал Витте много лет спустя.

Гордый, величественный, осознающий свою власть, он торжественно заявил мне, что до тех пор, пока царское правительство будет продолжать свою антиеврейскую политику, он приложит все усилия, чтобы сделать невозможным для России получение копейки в Соединенных Штатах. Он стукнул кулаком по столу и заявил, что правительству, потворствующему резне и бесчеловечным преследованиям по религиозным мотивам, нельзя доверять, что такое правительство — пятно на цивилизации и не может долго существовать, ибо несет в себе семена разрушения.

Шифф вернулся в Бар-Харбор и узнал, что в офис Kuhn Loeb на Манхэттене доставлена бомба, предназначенная для него. Она прибыла с утренней почтой, спрятанная в пакете, обернутом оливково-зеленой бумагой. Предполагаемый отправитель, чье имя было напечатано на внешней стороне посылки, сразу же привлек внимание клерка: Король Эдуард VII. Внутри находилась сосновая коробка с раздвижной крышкой, похожая на пенал. На коробке золочеными буквами было написано имя короля Эдуарда. Заподозрив неладное, клерк поднял крышку, вместо того чтобы сдвинуть ее, и, возможно, тем самым спас себе жизнь. Потенциальный террорист сконструировал грубое устройство таким образом, чтобы оно взрывалось при откидывании крышки, зажигало спички и цилиндр с порохом, который, в свою очередь, воспламенял пули 38-го калибра и свинцовые пули. Потянув крышку вверх, клерк невольно обезвредил импровизированную бомбу.

Когда репортеры пришли в офис Kuhn Loeb за комментариями, Отто Кан назвал письмо-бомбу розыгрышем. «В первую очередь, — сказал он,

Любой, кто хоть что-то понимает, знает, что мистер Шифф не открывает свою почту. Если бы вещь была действительно опасной и взорвалась, пострадал бы клерк, в чьи обязанности входит открывать почту. Кроме того, мистер Шифф находится в Бар-Харборе. Кроме того, если кто-то послал ее со злым умыслом, он должен был быть странным человеком, чтобы не знать, что тот факт, что на коробке написано имя короля Эдуарда VII, привлечет к ней внимание и вызовет подозрения. Однако я думаю, что это сделал какой-то практичный шутник. Конечно, я не вижу в этом особой шутки, но шутки бывают странными, а шутники — еще страннее.

В Бар-Харборе Шифф отнесся к покушению на свою жизнь, которое было совершено собственноручно, достаточно серьезно, чтобы выставить охрану у коттеджа Бан-и-Брин, где жила его семья.

Кто стоял за бомбой? Детектив нью-йоркской полиции, занимавшийся этим делом, предположил, что это «дело рук какого-то чудака, проигравшегося в спекуляциях на Уолл-стрит». Но время для взрыва было выбрано странное: он произошел сразу после встречи Шиффа с Витте. В некоторых сообщениях в прессе высказывалось предположение, что Шиффа выбрали мишенью из-за его финансовой блокады России. В то время Шифф не придал этому значения, но несколькими месяцами ранее он получил угрозу убийства от человека, который называл себя Зантисом Парозицем (очевидно, вымышленное имя) и утверждал, что он русский. Парозиц утверждал, что представляет группу, которую он окрестил «Тайным обществом угнетателей эгоистичных и жадных евреев Западного полушария», и заявлял, что ее задача — «убить любого еврея, занимающего видное положение или богатого… в Северной или Южной Америке».

Полиция так и не нашла виновного в заговоре с бомбой. Не удалось обнаружить и того, кто стоял за другой бомбой с письмом, оформленным как подарок к еврейскому Новому году, которая была перехвачена в следующем году, прежде чем попала к Шиффу. Газета New York Times сообщила, что устройство содержало «достаточно пороха, хлопка и нитроглицерина, чтобы взорвать дом».

* * *

В четыре часа дня 29 августа по всему Портсмуту раздалась какофония церковных колоколов, заводских свистков и сирен. Это были звуки мира. После почти месяца напряженных переговоров японская делегация объявила, что примет условия России. К удивлению Витте, Япония отказалась от своего требования о репарациях — одного из последних камней преткновения. По условиям договора Россия отказывалась от Ляодунского полуострова и своих железнодорожных интересов на нем, а также обе страны делили между собой спорный остров Сахалин, южная половина которого отходила Японии. Во второй половине дня Витте, выглядевший осунувшимся, но воодушевленным, был замечен обнимающим барона Розена и целующим посла в обе щеки.

За четыре дня до этого Шифф направил японскому полномочному представителю барону Комуре откровенное письмо, в котором подталкивал его правительство к заключению сделки с Россией. Он заверил Комуру, что Kuhn Loeb готов оказать Японии помощь независимо от результатов переговоров, но предупредил, что другие банкиры не будут благосклонно смотреть на решение о возобновлении войны и что «денежные рынки Соединенных Штатов, Англии и Германии… больше не будут готовы финансировать требования Японии в какой-либо значительной степени».

Узнав о наступлении мира, Шифф отправил Такахаси поздравительную телеграмму: «Банзай». В тот же день Шифф отправил еще одно сообщение — Джеймсу Стиллману, президенту Национального городского банка, где Шифф занимал место в совете директоров. На Уолл-стрит ходили слухи, что Стиллман подумывает о вступлении в российский кредитный синдикат, организованный J.P. Morgan & Co. Вежливо, но твердо Шифф дал понять, на чем он остановился. «Хотя я ни в коем случае не хочу вмешиваться в то, что можно считать интересами ваших акционеров, — писал он, — будет правильно, если я скажу вам, что если отчет верен, то самоуважение потребует моего выхода из совета директоров». Шифф был настолько категоричен против финансирования России, что когда эта тема была поднята на встрече ведущих нью-йоркских банкиров, он поднялся со своего кресла и объявил, что запрещает своей фирме иметь какие-либо дела с Россией не только при его жизни, но и навсегда, до тех пор, пока будет продолжаться ее антиеврейская политика.

Война Японии с Россией завершилась, но война Шиффа продолжалась. Когда во время их встречи в Портсмуте Витте попросил Шиффа использовать свое влияние, чтобы помочь умиротворить революцию, бушевавшую в его стране, Шифф откланялся, но Шифф не сказал, что он предпринял прямые шаги для разжигания восстания, грозившего свергнуть российское самодержавие. В месяцы, предшествовавшие Портсмутской мирной конференции и после нее, он финансировал пропагандистскую кампанию, направленную на то, чтобы посеять антицаристские настроения среди русских военнопленных в надежде, что эти солдаты, вернувшись домой, пополнят ряды революционеров.

Это было детище Джорджа Кеннана, журналиста, с которым Шифф подружился благодаря их общему участию в Обществе друзей русской свободы и его журнале «Свободная Россия». После начала войны Кеннан отправился в Японию, чтобы освещать конфликт для журнала Outlook. В начале поездки он вместе с другими иностранными корреспондентами посетил лагерь для заключенных в Мацуяме, организованный японским правительством, которое хотело показать всему миру, что оно гуманно обращается с русскими военнопленными. Кеннан взял интервью у некоторых заключенных, которые выразили одну основную жалобу: сокрушительная скука. Им нечего было делать, нечего читать. «Я готов читать даже кулинарные книги и арифметику, если они будут только на русском языке», — сказал ему один заключенный.

Возникла идея. Кеннан увидел возможность утешить русских солдат и одновременно просветить их относительно деспотических методов царя. Он добился от военного министерства Японии разрешения распространять среди русских военнопленных подрывную русскую литературу, в том числе либеральный журнал «Освобождение». Затем он написал в нью-йоркское отделение организации «Друзья русской свободы» с просьбой присылать ему все русскоязычные материалы, которые удастся собрать.

В июне 1905 года запрошенная литература прибыла в Токио вместе с доктором Николаем Расселом, которого «Друзья русской свободы» направили для наблюдения за пропагандистской кампанией. Настоящее имя Рассела — Николай Константинович Судзиловский. Ветеран-социалист, организатор революционной деятельности, он был вынужден бежать из России в 1870-х годах. Расселу было около пятидесяти лет, он был седобородым и в последнее время жил на Гавайях. Хотя он вырос на западе России и учился в медицинской школе в Киеве и Бухаресте, он безупречно говорил по-английски.

К концу войны Япония взяла в плен около семидесяти тысяч русских солдат, и Рассел немедленно приступил к распространению антицаристских брошюр по лагерям. Японцы разрешили харизматичному доктору устраивать массовые собрания, на которых он выступал перед большими группами заключенных.

Руссель также убедил японцев отпустить под его опеку политических заключенных, содержавшихся в русской колонии на острове Сахалин. Привлекая этих диссидентов для помощи в организации русских военнопленных, Руссель преумножал свои усилия. «У большинства из них не было ни денег, ни подходящей одежды, — вспоминал Кеннан о политических заключенных, — но благодаря влиятельному и богатому другу в Нью-Йорке, который финансировал наше предприятие, мы смогли снабдить их всем необходимым». Этим богатым меценатом был Шифф, который финансировал большую часть, если не всю работу Кеннана и Рассела, хотя его роль в разжигании революционного пыла среди русских солдат будет оставаться тайной более десяти лет.

По некоторым данным, пропагандистский блиц, финансируемый Шиффом, был необычайно эффективным. В конце 1905 года газета The New York Times сообщила (с некоторым явным преувеличением), что Рассел

Успех превзошел все ожидания, о чем свидетельствует тот факт, что он организовал под знаменем социализма почти всех русских солдат, взятых в плен японцами, которые сейчас находятся в лагерях в Японии в ожидании отправки на родину. Куда бы они ни отправились, следует ожидать, что люди из Японии будут действовать как закваска и что, как бы ни старались власти, они не смогут искоренить эффект пробуждения, которому подверглись пленные.

В частном письме Шиффу, написанном вскоре после того, как русская революция 1917 года окончательно свергла царя Николая II с престола, Кеннан поблагодарил его за

Вы оказали очень большую услугу делу человеческой свободы, финансируя пропаганду среди русских офицеров и солдат в тюремных лагерях Японии. Вы не только позволили посеять семена свободы, возможно, в сотне различных полков русской армии, но и дали возможность доктору Расселу и мне позаботиться обо всех русских политических заключенных, которых японцы освободили, когда завладели островом Сахалин. Расселу и мне позаботиться обо всех русских политических заключенных, которых японцы освободили, когда завладели островом Сахалин…. Все эти люди помогали нам в нашей революционной пропаганде, а затем вернулись либо в Россию, либо в Соединенные Штаты.

В руках конспирологов деятельность Шиффа в военное время — помощь в финансировании конфликта, финансирование революционной пропаганды и прозелитизма — стала сырой глиной для лепки гротескной мифологии якобы всемогущего банкира. В этой версии, с осколками правды, собранными для правдоподобности портрета, наполненного ложью и домыслами, Шифф, которого иногда идентифицируют как члена Иллюминатов или, возможно, масона тридцать третьей степени, был безжалостным крестным отцом русской революции; он был тайным финансовым ангелом Леона Троцкого и Владимира Ленина, который не только организовал коммунистический захват России, но и лично отдал приказ о казни русской царской семьи, находившейся в заложниках во время второй русской революции, разворачивавшейся во время Первой мировой войны. Из десятилетия в десятилетие детали заговора менялись, но неизменной оставалась опасная ложь, лежащая в его основе: еврейский банкир был тайным хореографом событий, изменивших мир.

Теории заговора Шиффа перекликались с темами «Протоколов сионских старейшин» — мистификационного текста, в котором якобы подробно излагалась еврейская программа по установлению мирового контроля, в том числе путем разжигания различных форм гражданских и экономических беспорядков. Не случайно первые полные версии «Протоколов» — части были напечатаны в 1903 году — были опубликованы в 1905 и 1906 годах, когда союзники российской монархии пытались обвинить евреев в унизительном поражении империи в русско-японской войне и вызванном ею внутреннем хаосе.

* * *

К осени 1905 года революция оказала достаточное давление на царя Николая II, и он, наконец, согласился с требованиями о создании конституционного правительства. 17 октября он издал Октябрьский манифест — документ, на который большое влияние оказал Витте, — в котором обещал провести политические реформы, включая создание конституции, которая защищала бы гражданские права всех россиян (включая евреев), и создание парламента, Думы, которая утверждала бы все новые законы. Николай назначил Витте первым премьер-министром России с задачей управлять этим переходным периодом и умиротворить внутренние разногласия в стране.

Едва Россия сделала первые шаги к политическим реформам, как на улицах еврейских анклавов вновь полилась кровь. Истощенная войной экономика в сочетании с обещанием равных прав для евреев и ошибочной верой в то, что они были причиной российских трудностей, вызвали лесной пожар антиеврейского насилия, охвативший все Палестинское поселение. Члены «Черной сотни», ультранационалистической группы, возникшей во время революции для защиты российской монархии, часто подстрекали к нападениям, используя фальшивые «Протоколы» для оправдания антиеврейских бесчинств. На следующий день после того, как царь издал Октябрьский манифест, в Одессе, портовом городе на Черном море, где евреи составляли более четверти населения, разразилась ужасающая четырехдневная оргия насилия. По некоторым оценкам, число погибших достигало восьмисот человек. Число раненых исчислялось тысячами.

«Американский народ потрясен зверствами в Одессе и других местах», — написал Шифф в телеграмме Витте. «Ни одно правительство не должно рассчитывать на моральную поддержку других стран, если оно при любых условиях допускает продолжение подобной ситуации».

Витте ответил, что его правительство «в ужасе от этих бесчинств», но отметил, что в стране, находящейся в таком «возбужденном состоянии, местные власти часто бессильны».

Шифф, лорд Ротшильд и другие еврейские лидеры обсуждали, как справиться с кризисом, и координировали свои действия. Днем 7 ноября 1905 года Шифф и Оскар Страус созвали массовое собрание в храме Эману-Эль, где были представлены все разрозненные фракции нью-йоркского еврейства: социалисты Нижнего Ист-Сайда, сионисты, ратующие за создание суверенного еврейского государства, и, конечно же, элита верхнего города. Шифф зачитал вслух ужасающие телеграммы, полученные им из России. «Кабелеграммы говорят громче слов», — заявил Шифф. «Настало время действовать».

Вместе со Страусом и Сайрусом Сульцбергером, филадельфийским купцом и филантропом, Шифф основал Комитет помощи пострадавшим от русской резни и с головой ушел в работу, которую он делал лучше всего, будь то на Уолл-стрит или в общинных делах: сбор денег. Он немедленно внес 50 000 долларов в фонд помощи, который, по его мнению, должен был помочь не только евреям, но и всем жертвам русской резни, и комитет разослал по всей стране более четырнадцатисот телеграмм с просьбой о пожертвованиях. В течение нескольких недель фонд перевалил за миллион долларов.

Но достаточно ли денег? Преисполненный негодования и отчаяния, Шифф вновь обратился с пламенной мольбой к президенту Рузвельту, на этот раз зайдя так далеко, что посоветовал Соединенным Штатам напрямую вмешаться, чтобы остановить русское насилие, и призвал президента обратиться к Конгрессу за одобрением «для принятия таких мер, которые могут оказаться целесообразными». Он утверждал, что если Соединенные Штаты были оправданы, придя на помощь угнетенным кубинцам во время испано-американской войны, то «разве перед лицом ужасов, которые сейчас происходят в России и которые, как заявляет само ее правительство, оно бессильно предотвратить, долг цивилизованного мира не состоит в том, чтобы вмешаться?»

Едва сдерживая свое раздражение по отношению к вспыльчивому банкиру, Рузвельт заявил Шиффу, что его рекомендация «сделает правительство Соединенных Штатов смешным» и, скорее всего, приведет к обратному результату, навредив не только евреям России, но и евреям Соединенных Штатов. «Я глубоко убежден, — сказал Рузвельт Шиффу, — что в национальных делах мы должны действовать в соответствии с пословицей равнин, когда я занимался ранчо: «Никогда не рисуй, если не собираешься стрелять».

Пик русской революции пришелся на осень 1905 года, а затем она начала медленно затухать. После нее царь сохранил свою власть, а положение российских евреев — несмотря на обещания равенства — оставалось таким же непрочным, как и прежде. Вспышки насилия продолжались, в итоге тысячи людей погибли, получили ранения и лишились собственности. По мере того как в России восстанавливался политический статус-кво, Шифф и его союзники начали пересматривать свою тактику. Прежний подход еврейской общины к кризисным ситуациям — митинги протеста, сбор средств, заступничество хорошо знакомых евреев перед политическими лидерами — больше не казался адекватным.

Собравшись в декабре 1905 года, члены «Странников» обсудили создание новой организации, призванной защищать права евреев, где бы они ни оказались под угрозой. Группа должна была согласовывать усилия по оказанию помощи и защите прав евреев в разветвленной сети еврейских групп помощи и выступать от имени всего американского еврейства. Несколько недель спустя на страницах журнала The American Hebrew Сайрус Адлер сформулировал их видение, написав, что «дела евреев во всем мире настолько важны, что делают необходимым и желательным существование в Соединенных Штатах национальной еврейской организации, которая в случае необходимости могла бы сотрудничать с аналогичными организациями в других странах для обеспечения благополучия евреев в других местах.»

Вечером 3 февраля 1906 года еврейские лидеры со всей страны собрались в конференц-зале здания Еврейской благотворительной организации на Второй авеню, чтобы обсудить это предложение. Наряду с Шиффом и представителями элиты Верхнего Ист-Сайда, среди участников были Джулиан Мак, судья окружного суда из Чикаго, сионистский раввин Иуда Магнес, Адольф Краус из «Бнай Брит» и Сайрус Сульцбергер (чей сын, Артур Хейс, после женитьбы на единственной дочери Адольфа Очса станет издателем «Нью-Йорк Таймс»).

Концепция создания комитета, представляющего интересы раздробленной еврейской общины Америки, вызывала споры. Некоторые беспокоились, что создание еврейского лобби рискует подогреть давнее и пагубное обвинение в том, что евреи существуют как государство в государстве, лояльное не к странам, где они живут, а к своему собственному народу. Они опасались поднять «еврейский вопрос» на собственном заднем дворе. Но продолжающийся кризис в России в конечном итоге перевесил опасения разжечь антисемитизм.

Шифф решительно поддержал идею создания центрального комитета, отчасти потому, что считал, что это снимет с него часть обязательств. Работа по сбору средств после одесского погрома, в значительной степени предпринятая Шиффом и еще двумя людьми, оставила у него чувство горечи. За свой труд он получил мало благодарности, но много жалоб на то, как и куда были потрачены средства.

Организация, возникшая в результате этой встречи и других обсуждений в последующие месяцы, была названа Американским еврейским комитетом. Появившись на сцене в тот момент, когда еврейский народ столкнулся с целым рядом угроз своему выживанию в ближайшие десятилетия, он станет единственной силой в борьбе с преследованиями евреев — и Шифф, не снимая с себя бремени лидерства, станет единственной силой внутри этой организации.

* * *

После окончания войны, когда темные тучи кризиса распространились за границу, Шифф также заметил тревожные предвестники ближе к дому. Национальная экономика после многолетнего бума, подпитываемого бешеной индустриализацией, строительством железных дорог и реструктуризацией, демонстрировала признаки спада. По всей стране нарастали популистские настроения, объединявшие общественность против корпоративных титанов, которым, казалось, принадлежало столько богатства и неподотчетной власти.

После выборов 1904 года Рузвельт получил мандат на агрессивное продолжение корпоративных реформ, начатых им во время неполного срока, который он унаследовал от Маккинли. Он заявлял о своей решительной программе, направленной на ликвидацию монополистических комбинаций и искоренение корпоративных злоупотреблений, — крестовый поход, который больше нельзя было игнорировать или отвергать. В начале 1906 года, во время той же речи, в которой он ввел в обиход термин muckraker, Рузвельт заявил, что «национальное правительство должно в той или иной форме осуществлять надзор за корпорациями, занимающимися межгосударственным бизнесом». А в отрывке, который прозвучал зловещим аккордом на усеянной особняками Пятой авеню, известной как улица Миллионеров, Рузвельт сказал: «Мы должны самым резким образом различать удачные и неудачные удачи; удачи, полученные в результате оказания больших услуг обществу в целом, и удачи, полученные во зло, если они не выходят за рамки простой юридической честности». Разумеется, никакая благотворительность при расходовании таких состояний ни в коей мере не компенсирует нечестность при их зарабатывании».

Шифф, который считал, что корпоративные излишества должны быть обузданы, но беспокоился о том, как далеко может зайти администрация Рузвельта, знал, что не стоит пренебрегать риторикой президента. Та же ковбойская мудрость, которая подсказывала Рузвельту, что он не должен давать жесткий ответ на русское варварство, которого желал Шифф, также подсказывала, что он не делает пустых угроз в адрес корпораций.

Глава 17. ЛИГА УНИЧТОЖЕНИЯ ГАРРИМАНА

В январе 1907 года Айк Селигман дал длинное интервью газете Los Angeles Times и с удивительной откровенностью поведал о мошеннической природе Уолл-стрит и непрочном состоянии американской судьбы. На нем было черное пальто, полосатые брюки и лимонного цвета шлепанцы. На вид худой и старше своих пятидесяти одного года, он лишь отдаленно напоминал спортсмена из колледжа, которым был когда-то.

«Есть ли у человека, не имеющего информации о целях важных спекулянтов, возможность сделать деньги на Уолл-стрит?» — спросил репортер.

Селигман обдумал вопрос. «У него есть один шанс выиграть против четырех или пяти шансов проиграть», — ответил он.

Один широко известный биржевой оператор, не раз становившийся творцом рынка, заявил, что, зная все о намерениях своих конкурентов на улицах, он считает себя счастливчиком, если выигрывает четыре раза из семи. Ягненок», как его называют, который ничего не знает и является нищим среди королей, может определить свое будущее на основе этой гипотезы.

«Борьба за богатство становится почти тревожной», — размышляет он. «Состоятельные люди больше не довольствуются лошадьми. У них должны быть автомобили….Мужчины должны делать деньги, чтобы не отставать от парада, и дикая погоня за ними богатых, и манера их жизни ускорили шаг всей нации, пока все, почти все, не перешли на бег.»

Инквизиторы конгресса и следственные комиссии штатов все чаще преследовали корпоративных гигантов, возглавлявших финансовую гонку. Goldman Sachs и Lehman Brothers, еще не вошедшие в высший эшелон американских инвестиционных банков, пока что оставались вне фронта политических бурь, окружавших некоторых их друзей и конкурентов. Фирма Айка Селигмана, отстающая от лидеров Уолл-стрит, получала слишком мало крупных сделок, чтобы вызвать большой скандал. Но Kuhn Loeb, после борьбы с Northern Pacific, стала олицетворением той финансовой силы, которую Рузвельт и другие политики считали столь опасной. Гарриман, ставший одним из самых важных клиентов партнерства, был магнитом для споров. Более того, казалось, что он сталкивается с ними с головой. Отчасти благодаря тесной связи с Гарриманом Джейкоб Шифф и Kuhn Loeb пережили бурный период проверок и скандалов.

* * *

26 февраля 1906 года обычно немногословная компания Kuhn Loeb выступила с неожиданным заявлением. Партнеры фирмы массово ушли в отставку со своих постов директоров железных дорог. Репортеры, посетившие 52 William Street в поисках дополнительных комментариев старшего партнера фирмы по поводу этого переломного события, обнаружили бы, что Шифф недоступен для интервью. В тот момент он находился за тысячи миль от Нью-Йорка, пробираясь на запад через заснеженные равнины Юты на частном поезде, предоставленном компанией Union Pacific (из правления которой он только что вышел); Чтобы гарантировать, что во время его путешествия не будет упущено ни одной комфортной или кулинарной детали, железная дорога также направила своего помощника суперинтенданта по обслуживанию столовых, чтобы лично обслужить Шиффа и его компанию, в которую входили его жена Тереза, их племянник Эрнст Шифф, их родственники Нойстадты и старый деловой партнер Джейкоба Генри Бадж в сопровождении своей жены Эммы. Они направлялись в Сан-Франциско, где должны были сесть на пароход и отправиться в конечный пункт назначения: Япония.

Kuhn Loeb объяснила свой внезапный отход от управления более чем дюжиной железных дорог «постоянно растущими трудностями, которые испытывают члены фирмы в удовлетворении потребностей собственного бизнеса». Однако такое обоснование казалось любопытным, учитывая, что партнеры Kuhn Loeb не отказались от директорства в различных банках, трастовых компаниях и других концернах. Они просто отошли от дел на железной дороге. Подозрительным было и время: столь радикальный шаг был предпринят на волне скандала, который преследовал Шиффа и его главного клиента, Э. Х. Гарримана, в течение последнего года.

Конфликт начался с борьбы за корпоративный контроль над крупнейшим в стране страховщиком Equitable Life Assurance Society, где Шифф и Гарриман занимали места в совете директоров. Джеймс Александер, президент компании, разжег конфликт, когда попытался отстранить от управления Джеймса Хейзена Хайда, сына-дилетанта и наследника покойного основателя и главного акционера Equitable Генри Б. Хайда. За каждым из соперников образовались группировки, и спор быстро перекинулся из зала заседаний совета директоров на первые полосы нью-йоркских ежедневных газет, где каждая сторона вываливала на жаждущих журналистов компромат о корпоративных злоупотреблениях другой стороны. Нечаянно обнажив сомнительную практику в нерегулируемой страховой отрасли, враждующие члены совета директоров спровоцировали расследование специального комитета, созданного законодательным собранием Нью-Йорка и возглавляемого сенатором-республиканцем Уильямом В. Армстронгом из Рочестера.

Поскольку страховщики контролировали огромные капиталы — активы Equitable составляли около 380 миллионов долларов, — они все чаще устанавливали уютные отношения с инвестиционными банками. Такие фирмы, как Kuhn Loeb и J.P. Morgan, полагались на капитал страховых компаний для финансирования некоторых из своих крупнейших сделок, и они также считали страховщиков одними из лучших клиентов для крупных пакетов корпоративных ценных бумаг. В то же время руководители и директора страховых компаний часто использовали корпоративные ресурсы для участия в биржевых спекуляциях и финансирования личных инвестиций, рискуя при этом вкладами страхователей.

Генри Хайд, управляющий Equitable, использовал капитал, находящийся в его ведении, для выдачи «сладких» кредитов, которые он и его союзники направляли в инвестиционные синдикаты. В некоторых случаях они продавали ценные бумаги, купленные на деньги Equitable, обратно страховой компании с премией. Эта практика продолжалась и после смерти Хайда, хотя его сын, по слухам, пошел еще дальше, расхищая корпоративную казну для финансирования пышных званых вечеров.

До начала противостояния между Александром и Джеймсом Хайдом Гарриман не имел практически никакого отношения к Equitable, кроме участия в заседаниях совета директоров, но к тому времени, когда пыль рассеялась, он стал одним из главных злодеев скандала. Отто Кан позже качал головой по поводу решения Гарримана ввязаться в борьбу. «Не было ни малейшей причины, по которой он должен был быть втянут в яростное и ожесточенное состязание… но он вскочил на обе ноги и принялся за дело с такой энергией, что в конце концов стал едва ли не главной и, вероятно, самой атакуемой фигурой конфликта».

Гарриман выступил против захвата власти Александром, хотя и не совсем на стороне Хайда. Он решил, что лучший способ навести порядок в компании — это самому взять бразды правления в свои руки. И он добивался этой цели в манере, явно присущей Гарриману, то есть без всякого изящества. Во время слушаний в комитете Армстронга инвестор Томас Форчун Райан, который незаметно выкупил акции Hyde Equitable, когда страховой магнат наконец понял, что сохранять контроль над компанией бесполезно, рассказал об одной памятной встрече с Гарриманом, во время которой магнат практически приказал ему отдать половину своих акций. Когда Райан отказался, Гарриман пригрозил использовать против него все свое политическое влияние, если тот не согласится. Газеты изображали Гарримана безжалостным корпоративным варваром, стремящимся завладеть Equitable, возможно, в качестве первого шага к установлению своего контроля над страховой индустрией, как он контролировал железные дороги.

Схватка с Equitable также оказалась для Шиффа тяжелой, хотя и по другим причинам. Он столкнулся с обвинениями в том, что его фирма получила неправомерную прибыль от продажи облигаций Equitable, выступая одновременно в роли покупателя и продавца благодаря тому, что он был партнером Kuhn Loeb и членом финансового комитета страховой фирмы. Усугубляя этические проблемы, Шифф и его партнеры были директорами железнодорожных компаний, акции которых Kuhn Loeb продала Equitable. Из-за конфликта интересов Шиффа сенатор-республиканец от штата Саратога Эдгар Т. Брэкетт обратился к генеральному прокурору Нью-Йорка с просьбой исключить Шиффа из совета директоров Equitable.

Попав под обстрел, Шифф написал Тедди Рузвельту, который следил за скандалом, желая заверить президента, что «далеко не сделал ничего такого, что могло бы вызвать критику моей фирмы или меня, истинная история наших отношений с Equitable Society такова, что у нас есть все основания гордиться ею».

Шифф также связался с Адольфом Охсом из The New York Times и попросил его помочь опровергнуть обвинения в финансовых нарушениях, выдвинутые против него. Почти десять лет назад Шифф, инвестор газеты, помог Охсу получить контроль над «Таймс», порекомендовав его в качестве возможного покупателя борющейся с трудностями широкой газеты. С тех пор Охс привык к частым письмам Шиффа, написанным торопливой скорописью и содержащим непрошеные отзывы об освещении событий в газете. Чаще всего в этих записках содержалась просьба к «Таймс» больше освещать трагедии, постигшие их народы в России и Румынии, хотя иногда Шифф предоставлял Очсу вне протокола информацию о своих собственных громких сделках. (После завершения сделки по покупке Union Pacific Шифф в частном порядке предоставил Очсу подробный финансовый отчет о сделке и заметил, что «масштабы этой операции оправдывают редакционный комментарий, поскольку я считаю, что в этой стране нет ни одной подобной сделки»).

Отношения между издателем и банкиром, чье имя часто появлялось на страницах «Таймс», порой были непростыми. Так, в октябре 1904 года, когда дело Equitable еще кипело, между ними произошла ссора из-за статьи о железнодорожной сделке, посредником в которой выступил Kuhn Loeb. «Уже давно Уолл-стрит не была так разочарована исходом какой-либо сделки», — сообщала газета Times, отмечая, что некоторые акционеры не получили обещанных им в ходе переговоров уступок. Возможно, потому, что он чувствовал, что его честность уже находится под угрозой из-за неразберихи с Equitable, Шифф был крайне возмущен этой статьей, хотя в ней даже не называлась его фирма. Он в ярости вырезал статью из утренней газеты и отправил ее Очсу вместе с гневной запиской, в которой осуждал статью как «бесцеремонное и совершенно необоснованное, если не сказать клеветническое, нападение на добрую волю моей фирмы». И он ответил собственным выпадом, написав, что «общеизвестно, что тот, кто проявил к вам личную добрую волю, в ответ в определенное время подвергся злословию в N.Y. Times». Возмущенный, Очс ответил в тот же день, написав, что он «потрясен, поражен до глубины души, что даже в гневе вы должны настолько забыть о себе, чтобы написать мне так, как вы это делаете».

В течение следующих нескольких месяцев мужчины практически игнорировали друг друга в обществе, пока наконец Шифф не предложил оливковую ветвь. «Я полагаю, что вам так же неприятно, как и мне, что, встречаясь время от времени, мы должны быть чужими друг другу, и хотя пересмотр причин, приведших к нашему отчуждению, не принесет пользы, я вполне готов, если вы согласны, восстановить наши прежние отношения», — написал он Очсу.

Прошел всего месяц с момента их сближения, когда Шифф написал Очсу, несколько ехидно, о скандале с Equitable. Неужели «Таймс» ничего не скажет в мою защиту от нападок на меня…?» задался вопросом Шифф. «Думаю, все понимают, что эти обвинения необоснованны и несерьезны, но я не собираюсь ничего говорить в свою защиту, и если уважаемая пресса позволит очернить характер человека, который пытается вести праведную жизнь… тем хуже для прессы и общественного мнения, которое она представляет». На следующий день появилась благоприятная редакционная статья, в которой говорилось, что отстранение «Шиффа от любой роли или влияния в управлении Equitable представляется необоснованным. Это, как нам кажется, заходит слишком далеко.

«Мистер Шифф — один из первых финансистов в этом великом денежном центре», — продолжала редакционная статья. «Его опыт, способности, знание рынка инвестиций и честность сделают его, как мы полагаем, весьма желательным дополнением к дирекции любой финансовой корпорации.»

Тем не менее, Шифф вскоре вышел из состава совета директоров Equitable, так как барабанный бой скандала становился все громче. Вскоре за ним последовал Гарриман.

В конце сентября 1905 года Шифф предстал перед комитетом Армстронга и был допрошен его советником Чарльзом Эвансом Хьюзом, чья роль в громком расследовании стала стартовой площадкой для его политической карьеры, приведя его к должности губернатора Нью-Йорка, государственного секретаря и члена Верховного суда США. «Я не сознаю, что, будучи директором Equitable Life Assurance Society, когда-либо совершил какой-либо проступок», — заявил Шифф. «Возможно, я допустил какое-то упущение. Это дело задней мысли, а не предвидения, но моя совесть освобождает меня от всякой вины». Он признал, что за пять лет продал Equitable акций и облигаций на 33 миллиона долларов, что составило примерно одну шестую часть ценных бумаг, приобретенных компанией. А чтобы вписать эту цифру в контекст, он раскрыл еще одно число, которое показало ошеломляющий размах его бизнеса. В период с 1900 по 1905 год Kuhn Loeb продала ценных бумаг почти на 1,4 миллиарда долларов.

В начале следующего года комитет опубликовал отчет, призывающий к масштабной реформе страховой отрасли. В нем рекомендовалось резко ограничить виды инвестиций, которые могут делать страховые компании и их корпоративные директора, а также запретить их участие в инвестиционных синдикатах. Сообщение о выводах комитета появилось в утренних газетах 22 февраля 1906 года — в этот день внуки Шиффа и их родители торжественно собрались в доме 965 по Пятой авеню, чтобы проводить Якоба и Терезу в их дальневосточное путешествие. Через четыре дня после этого компания Kuhn Loeb объявила, что ее партнеры больше не будут входить в советы директоров железных дорог. Несомненно, отчасти это была реакция на дело Equitable, в котором железнодорожные связи Шиффа и его партнеров стали проблемой, но этот шаг был также дальновидным, упреждающим попытку снять вопросы о конфликте интересов, которые должны были возникнуть во время зарождающихся регулятивных усилий администрации Рузвельта, нацеленных на непутевых железных дорог. Лорд Натаниэль Ротшильд прокомментировал безупречное время поездки Шиффа в ехидном письме к своим парижским кузенам, отметив, что его «заслуженный отпуск» также позволил ему «отсутствовать в Нью-Йорке до тех пор, пока президент Рузвельт не наведет справки о железных дорогах».

Решив обуздать непокорных железнодорожных титанов, Рузвельт обратился к Межгосударственной торговой комиссии, некогда беззубому регулятивному органу, над укреплением полномочий которого работала его администрация. В начале 1906 года ICC начала проводить слушания по железнодорожным тарифам, слияниям и другим практикам в отрасли — расследование, которое в конечном итоге сфокусируется на партнере Шиффа по железнодорожной гегемонии: Гарриману.

* * *

Не обращая внимания на множащиеся вокруг него опасности, Гарриман был занят планом, более амбициозным, чем все, что он вынашивал за свою карьеру. Он контролировал крупнейшую в Соединенных Штатах сеть железных дорог — двадцать пять тысяч миль путей, протянувшихся паутиной по всей стране. Но в его планах было еще большее царство: транспортная сеть, опоясывающая весь земной шар.

Победа Японии в Русско-японской войне и тесные связи, которые Шифф установил с ее благодарным правительством, дали ему возможность сделать свой ход. В результате Портсмутских переговоров Япония приобрела у России (с некоторыми условиями) южную ветку Китайской Восточной железной дороги, протянувшуюся от города Харбина на северо-востоке Китая до Порт-Артура на южной оконечности Ляодунского полуострова. Гарриман рассматривал получение контроля над железной дорогой, которую Япония переименовала в Южно-Маньчжурскую железную дорогу, как первый шаг к осуществлению своего замысла. Как он объяснил ошарашенному министру США в Японии Ллойду Грискому, «если я смогу получить контроль над Южно-Маньчжурской железной дорогой у Японии, я куплю у России Китайскую Восточную, приобрету пути по Транссибу до Балтики и организую линию пароходов в Соединенные Штаты. Затем я смогу подключиться к американским трансконтинентальным линиям и объединить Тихоокеанскую почту и японские транстихоокеанские пароходы. Это будет самая чудесная транспортная система в мире. Мы опояшем всю землю».

Гарриман не терял времени, пытаясь воплотить свою идею в жизнь. В середине августа 1905 года, когда российская и японская мирные делегации еще дорабатывали условия перемирия, он отплыл в Иокогаму. Его отношения с Шиффом открыли двери для ключевых японских чиновников, и осенью Гарриман отправился домой, заключив предварительное соглашение о совместном владении Южно-Маньчжурской железной дорогой с правительством Японии. Но эта предварительная сделка вскоре сорвалась. Вернувшись в Японию через несколько дней после отъезда Гарримана, министр иностранных дел барон Комура, который вел переговоры по Портсмутскому договору, отметил, что партнерство с Гарриманом было в лучшем случае преждевременным, поскольку детали передачи железной дороги еще нужно было согласовать с Китаем, через территорию которого проходила железная дорога. Сделка с Гарриманом также казалась неразумной по политическим причинам. Неспособность Японии добиться выплаты репараций в Портсмуте взбудоражила общественность до такой степени, что в Токио начались беспорядки. Участие американского железнодорожного магната в строительстве железной дороги — одна из немногих ощутимых уступок, которые получила Япония, — рисковало еще больше разозлить население. Пока Гарриман плыл в сторону Сан-Франциско, мысленно прикидывая шахматные ходы, которые сделают его мировым транспортным титаном, он получил телеграмму, в которой говорилось, что сделка приостановлена.

Спустя несколько месяцев Шифф отправился в собственное путешествие в Японию — длительный отпуск, который банкир использовал для укрепления деловых связей, налаженных им за два предыдущих года. После семнадцатидневного путешествия на борту судна SS Manchuria он и его спутники причалили в Иокогаме 25 марта 1906 года.

Шиффа приняли в Японии как знаменитость, и на протяжении всей его шестинедельной поездки в местных газетах почти ежедневно появлялись статьи о его приездах и отъездах. Каждый день в его честь устраивались новые торжества или званые обеды, Шиффа чествовали дипломаты и высокопоставленные лица, финансисты и министры правительства, его возили с одной встречи на высшем уровне на другую. По поручению Гарримана Шифф пытался возобновить переговоры о строительстве Южно-Маньчжурской железной дороги. В сопровождении Такахаси Корэкиё он в течение двух часов встречался с премьер-министром страны, чтобы обсудить железную дорогу и другие японские финансовые вопросы. Премьер-министр, записал Шифф в своем дневнике, «уверяет меня, что взгляды, которые я высказываю, во многом сблизятся с его собственными, в частности, в отношении финансирования Маньчжурской железной дороги и порядка ее контроля со стороны Японии и Китая». Однако ему не удалось добиться значительного прогресса в спасении сделки из бюрократического тупика.

Во время своего визита Шифф общался практически со всеми политическими деятелями, которые играли или могли сыграть центральную роль в становлении современной Японии, укрепляя связи Kuhn Loeb с этой страной, переживавшей промышленное пробуждение. Друг Шиффа Такахаси в последующие годы станет министром финансов Японии и дважды премьер-министром. Но самая важная аудиенция Шиффа состоялась через несколько дней его поездки, когда его провели через ворота императорского дворца для встречи с императором Мэйдзи, который наблюдал за драматическим превращением Японии из изолированного сегуната в зарождающуюся капиталистическую сверхдержаву.

«Император протягивает мне руку и приветствует в Японии, говоря, что он слышал о той важной помощи, которую я оказал нации в критический момент, и что он рад возможности лично поблагодарить меня за это», — вспоминает Шифф об их встрече. «Я ответил, что мои заслуги были переоценены, но с самого начала я и мои соратники, веря в праведность дела Японии, когда у нас появилась возможность практически доказать свою симпатию, с радостью приняли ее». Император наградил Шиффа орденом Восходящего солнца, повысив низшую награду, которую финансист получил в предыдущем году, до одной из высших наград, присуждаемых японским правительством.

Благодарность японцев к Шиффу распространялась не только на правящий класс страны, как он обнаружил однажды, посетив дантиста в Токио. Поставив Шиффу временную пломбу, дантист поначалу отказался принимать оплату. «По всей Японии я обнаружил, что люди, которые слышали обо мне, стремятся оказать мне любую услугу, какую только могут; это действительно трогательно — признательность и благодарность этих людей», — написал Шифф в своем дневнике.

Легенда Шиффа глубоко вошла в национальное сознание Японии, настолько, что спустя семьдесят лет к партнерам Kuhn Loeb по-прежнему с благоговением относились японские банкиры, хорошо знакомые с наследием Шиффа. В 1972 году капеллан ВВС США, служивший в Японии, написал Долли Шифф о магическом эффекте, который имя ее деда произвело в стране. «Трудно описать, как много значил для меня Джейкоб Шифф за четыре года моего пребывания в Японии», — писал он.

Как талисман, это имя открывало передо мной двери и сердца от Вакканай на крайнем холодном севере до южной оконечности Кюсю. Три года назад, во время посещения деревни айнов (аборигенов) на Хоккайдо, группа японских студентов сделала пренебрежительные замечания, указывая на мою форму ВВС. Я подошел к группе и сказал: «Ватакуши ва Юдая дзин десу» — «Я еврей». Это остановило их. Тогда я добавил, что я из того же народа, что и Джейкоб Шифф. Следующим ответом был зажигательный набор из трех банзаев. Затем меня угостили газировкой и устроили грандиозную экскурсию по деревне и музею — все расходы оплачены.

В 2012 году Дэвид Шифф, правнук Якова, был удивлен, получив письмо от заместителя главы миссии Японии в Нью-Йорке, в котором он представлялся и просил о встрече: «Япония никогда не забывала доброту, проявленную вашим прадедом к японскому народу в разгар русско-японской войны. В час серьезнейшей национальной опасности Ваш прадед пошел на большой риск, проявив доверие к нашему народу и правительству, и мы навсегда останемся благодарны ему».

Известность Шиффа в Японии повлияла на отношение ее жителей к евреям глубоким и неожиданным образом, в том числе укрепив стереотипы о финансовом могуществе евреев, содержащиеся в развенчанных и дискредитированных «Протоколах старейшин Сиона». Его сложное наследие в стране никогда не проявлялось так ярко, как в преддверии Второй мировой войны, когда Япония спасла тысячи еврейских жизней, предоставив временное убежище беженцам, бежавшим из Европы. Благоприятная политика страны по отношению к евреям исходила от японских чиновников, считавшихся «еврейскими экспертами», которые купились на конспирологические мифы о еврейских целях мирового господства. Принимая еврейских беженцев, они стремились сблизить Японию с предполагаемым международным финансовым кабалом, контролирующим рычаги мировых финансов, и использовать еврейскую силу для удовлетворения собственных амбиций по строительству империи.

* * *

18 мая 1906 года, когда Шиффы поднялись на борт парохода, их компания увеличилась на четыре человека. К ним добавились пятнадцатилетняя дочь Такахаси, Вакико, гувернантка подростка и пара игривых японских спаниелей по кличке Фуджи и Китти. В начале путешествия, во время визита к Такахаси и его семье, Шифф невинно спросил Вакико: «Как ты смотришь на то, чтобы однажды приехать в Америку?». Однако Такахаси и его дочь восприняли это формальное приглашение гораздо серьезнее, чем предполагал Шифф. Как поведала Фрида Шифф в своих мемуарах, на следующий день Такахаси появился в отеле Шиффа и сказал своему другу: «Мы с женой говорили о вашем замечательном приглашении для Вакико. У японских девушек не принято уезжать из дома. Но это такой необычный шанс, что мы будем рады позволить ей приехать к вам на два года». Шифф, видимо, хорошо скрыл свое потрясение, решив, что лучше выполнить свое обещание, чем вызвать неловкость у обеих сторон, отказавшись от него. Тереза, однако, поначалу была в шоке от того, что ее муж обязал их воспитывать подростка, который не говорил по-английски и не имел ни малейшего представления об американских обычаях. В дальнейшем Вакико стала желанным членом семьи Шифф, называя Джейкоба и Терезу «дядей» и «тетей» и прожив с ними почти три года до возвращения в Японию.

После триумфального турне по Японии возвращение Шиффа на родину могло стать шокирующим. От Пенсильвания-авеню 1600 до центральных улиц Среднего Запада нарастало восстание популистов против корпоративных титанов страны. Эптон Синклер недавно опубликовал свой роман «Джунгли», в котором во всех подробностях описал жизнь эксплуатируемых рабочих-иммигрантов на чикагских мясокомбинатах. Книга стала национальной сенсацией. Тем временем рабочее движение, насчитывавшее уже миллионы человек, начало проявлять невиданную ранее политическую силу. Сэмюэл Гомперс, президент Американской федерации труда, призвал своих членов «наградить друзей» и «наказать врагов» у избирательных урн во время выборов 1906 года и «перенести войну за справедливость… глубже в политику». Конгресс рассматривал целый ряд мер по ограничению злоупотреблений корпораций. 9 июня 1906 года, на следующий день после возвращения Шиффа домой, Сенат принял закон Тиллмана, запрещающий корпоративные взносы в политические кампании. Несколько недель спустя Рузвельт подписал два важнейших закона: Закон о чистых продуктах питания и лекарствах, вдохновленный романом Синклера и приведший к созданию Управления по контролю за продуктами питания и лекарствами, и Закон Хепберна, который расширил регулирующие полномочия Межгосударственной торговой комиссии и дал ей право устанавливать цены на железнодорожные перевозки.

Союзник Шиффа, Гарриман, быстро оказался под прицелом вновь усиленного ведомства. «Верный своему роковому дару попадать в неприятности, он сумел стать центром бури, вокруг которого наиболее яростно бушевала агитация за реформу железнодорожного законодательства», — вспоминал Отто Кан. Время начала интенсивной проверки ICC казалось Гарриману и его друзьям неслучайным: оно наступило после горькой размолвки между железнодорожным магнатом и президентом Рузвельтом. Они были в дружеских отношениях еще со времен губернаторства Рузвельта в Нью-Йорке, и их отношения даже смогли пережить напряжение, вызванное регулятивной атакой администрации Рузвельта на Northern Securities. Президент, похоже, обладал особым талантом обхаживать богатых бизнесменов, которые были нужны ему для подпитки политических амбиций, и в то же время обрушиваться на них с антикорпоративной риторикой и действиями. Гарриман, между тем, понимал, как полезно иметь в Овальном кабинете друга, пусть и ненадежного.

Причиной их окончательного разрыва стали последние недели выборов 1904 года, когда Рузвельт узнал, что казна республиканского комитета штата Нью-Йорк иссякла, что поставило под угрозу список кандидатов от GOP. Рузвельт забеспокоился, что может потерпеть унизительное поражение даже в своем родном штате. Он вызвал Гарримана, который согласился помочь выкопать комитет штата из ямы. В итоге Гарриман собрал 250 000 долларов, внеся 50 000 долларов собственных средств, чтобы спасти республиканский билет в Нью-Йорке. В обмен на помощь Гарриман попросил Рузвельта назначить его друга Чонси Депью, который в то время заканчивал свой первый срок в качестве сенатора США, послом во Францию. Рузвельт согласился, но, по словам Гарримана, президент впоследствии отказался. Рузвельт еще больше разогрел ярость Гарримана, приняв закон Хепберна о регулировании цен на железнодорожные перевозки. Гарриман молчал, пока во время предвыборной кампании 1906 года председатель Республиканского комитета Конгресса, представитель Джеймс Шерман из Нью-Йорка, не обратился к Гарриману, чтобы узнать, не может ли он повторить свою роль финансового спасителя. В ответ Гарриман с горечью рассказал о предательстве Рузвельта и отказался дать Республиканской партии хоть пенни.

Шерман рассказал о своей встрече с Гарриманом Рузвельту, который, в свою очередь, запечатлел свой разговор с Шерманом в шестистраничном письме, которое он разрешил конгрессмену показать Гарриману. В нем Рузвельт отрицал, что просил Гарримана собрать средства для спасения Республиканской партии Нью-Йорка, и обвинял его в «глубокой коррупции». Гарриман, писал Рузвельт, был «по меньшей мере таким же нежелательным гражданином», как и самый радикальный левый агитатор страны Юджин Дебс, глава Социалистической партии. «Настоящая беда Гарримана и его соратников, — признался Рузвельт одному сенатору-республиканцу, — заключается в том, что они оказались абсолютно бессильны контролировать любые действия национального правительства. Нет такой формы лживости, взяточничества или коррупции, к которой они не прибегли бы в попытке отомстить»

Непростой человек, Гарриман приобрел множество врагов. Кан, один из немногих финансистов с Уолл-стрит, который не только хорошо знал Гарримана, но и, похоже, понимал его, окрестил недоброжелателей магната «Лигой уничтожения Гарримана». Члены этой антигарримановской клики, по мнению Кана, были ответственны за «отравление сознания президента Рузвельта против мистера Гарримана», заставив его «видеть в мистере Гарримане воплощение всего, что его собственное моральное чувство больше всего ненавидело, и архетип класса, разоблачение и уничтожение которого он рассматривал как торжественный патриотический долг.»

Через три дня после выборов 1906 года газеты сообщили, что ICC планирует начать федеральное расследование железнодорожных операций Гарримана — расследование, которое неизбежно втянет Kuhn Loeb в драку. К началу следующего года расследование началось всерьез. И вместе с ним пришло то, что Кан назвал «кризисом в карьере мистера Гарримана». Кан отметил, что Гарриман, то ли из-за своих колоссальных амбиций, то ли из-за редкого промаха в суждениях, совершил «одну серьезную ошибку» в своем управлении Union Pacific, которая помогла разжечь натиск регуляторов против него. После того как Верховный суд постановил распустить Northern Securities, Гарриман решил продать принадлежащие Union Pacific пакеты акций Great Northern и Northern Pacific, цены на акции которых значительно выросли после того, как он и Шифф предприняли попытку поглощения. На вырученные деньги он приобрел от имени Union Pacific крупные пакеты акций семи других железнодорожных компаний. Помимо того, что этот шаг обеспечил Union Pacific большой и стабильный поток дивидендов, он дал Гарриману право голоса в управлении этими линиями, хотя и выглядел как вопиющий пример того типа сговора, который администрация Рузвельта пыталась искоренить.

В конце февраля 1907 года Кан и Гарриман предстали перед ICC, где показания Кана были столь же любезными и отточенными, сколь Гарримана — вздорными и вызывающими. Комиссия допрашивала Гарримана о его череде приобретений железных дорог. Где она остановится? Чего будет достаточно?

Если бы ICC не стояла на его пути, Гарриман прямо заявил: «Я бы продолжал работать, пока жив».

Комиссар Франклин Лейн спросил его дальше. «И ваша власть, которой вы обладаете, будет постепенно возрастать по мере того, как вы будете прокладывать одну дорогу за другой, так что вы сможете распространиться не только по тихоокеанскому, но и по атлантическому побережью?»

«Да, — ответил Гарриман, — но разве ваша организация не увеличила свою власть?»

Впоследствии Гарриман сказал репортеру Wall Street Journal: «Я предпочитаю пенитенциарную тюрьму, если это награда за развитие железнодорожной собственности этой страны, а не богадельню, которая является наградой за непрогрессивное управление железными дорогами».

* * *

Расследование ICC проходило на фоне ухудшающегося финансового климата. В течение нескольких предыдущих лет страна переживала адреналиновый всплеск процветания. Цены на акции взлетели, и за два года, с 1904 по 1906 год, промышленный индекс Доу-Джонса удвоился. Спекулятивная лихорадка вновь охватила Уолл-стрит.

Ничем хорошим это не закончится. И никогда не заканчивалось.

Спекулятивная возня на Уолл-стрит создавала все большую нагрузку на финансовую систему Америки. Уже больше года Шифф наблюдал тревожные признаки. В начале 1906 года, за месяц до своего отъезда на Дальний Восток, он выступил на заседании Нью-Йоркской торговой палаты с грозным предупреждением о состоянии экономики. Он указал на «условия на нью-йоркском денежном рынке, которые являются не чем иным, как позором для любой цивилизованной страны». Процентные ставки колебались в диких пределах, доходя до 125 процентов. По его словам, причиной этих потрясений была «неэластичная» валюта страны — количество денег в обращении оставалось неизменным. Это делало Соединенные Штаты уникальной страной среди крупнейших мировых финансовых держав, которые полагались на центральные банки, управляемые правительством, чтобы сокращать или расширять предложение валюты в зависимости от текущих экономических потребностей. Если Рузвельт направит на реформу валюты лишь часть той энергии, которую он направил на регулирование железнодорожных тарифов, сказал Шифф, «материальные интересы этой страны могут быть защищены на очень долгое время вперед».

«Мне не нравится играть роль Кассандры, но запомните мои слова», — предупредил он. «Если это положение дел не изменится, и изменится в ближайшее время, мы получим панику в этой стране, по сравнению с которой три предшествующих ей будут лишь детскими играми».

Прозвучавший за час до закрытия Уолл-стрит, призыв Шиффа к реформе валюты — или к чему-то еще — вызвал падение акций на весь день.

Вернувшись из Японии, он столкнулся с ухудшением финансового положения. В первой половине 1906 года акции упали в цене почти на 20 %. Затем был принят закон Хепберна, который ударил по ценным бумагам железных дорог. Шифф предостерег своих партнеров от новых сделок. «Я очень против того, чтобы связывать себя какими-либо обязательствами в настоящее время, потому что денежные условия повсюду настолько неопределенны, а здесь, в частности, ведется такая агитация против всех корпораций, что никто не знает, что принесет утро», — сказал он Полу Варбургу.

Теперь Шифф наблюдал за публичным издевательством над Гарриманом с нарастающей тревогой. Антипатия к железным дорогам, усугубляемая усиливающимися нападками Рузвельта на корпорации, беспокоила банкира. Он жаловался Эрнесту Касселю, что при администрации Рузвельта «крупные состояния запрещены, а… влияние и власть, которые приносит богатство, считаются опасными для государства и поэтому постоянно подвергаются нападкам» Правительство недавно заявило о своем праве устанавливать цены на железнодорожные перевозки. К чему в конечном итоге приведет натиск регуляторов?

В феврале 1907 года, примерно в то время, когда Гарриман и Кан давали показания в ICC, Шифф встретился с Рузвельтом наедине. «Мистер Шифф, — заверил его президент, — мне не за что мстить, но я хочу быть уверенным, что в будущем мы будем защищены от злоупотреблений прошлого».

В марте 1907 года цены на американские акции стремительно упали, и рынок снизился почти на 10 процентов. В один из ужасных дней торгов акции компании Union Pacific, ставшей вместе с Гарриманом мишенью для расследования ICC, упали более чем на 20 пунктов. Финансовое потрясение, названное «тихим крахом» или «паникой богачей», как считалось, ограничилось Уолл-стрит, и некоторые банкиры предсказывали, что оно не перекинется на остальную экономику.

Шифф, однако, был настроен скептически. «Мы имеем дело уже не с теорией, а с состоянием», — написал он Рузвельту в конце того же месяца. «События развиваются стремительно. Мы столкнулись с ситуацией не только серьезной, но и такой, которая, если не взять ее в руки и не применить благоразумные меры, наверняка принесет стране огромные страдания»

В июле ICC опубликовала результаты своего расследования в отношении Гарримана и Union Pacific. В язвительном отчете Гарриман был представлен как пиратский «железнодорожный диктатор», по выражению The Saturday Evening Post. Противники Гарримана в железнодорожной отрасли едва сдерживали ликование; один президент железной дороги заявил, что он «в восторге» от публичного разгрома Гарримана.

В ходе широкомасштабного расследования ICC обратила внимание на одну сделку, которую железнодорожный магнат заключил совместно с Kuhn Loeb: поглощение в 1899 году компании Chicago & Alton Railroad, средней по величине линии на Среднем Западе, имевшей стабильную рентабельность, но нуждавшейся в модернизации. Комиссия отметила эту сделку как пример «неоправданного финансирования» и указала на Гарримана как на главного виновника «эксплуатации» железной дороги. В частности, комиссия обвинила Гарримана и его союзников в разграблении некогда сильной в финансовом отношении железной дороги, в том числе с помощью тактики, знакомой современным корпоративным рейдерам. Захватив «Алтон», синдикат Гарримана увеличил дивиденды по акциям более чем в три раза, до 30 процентов, извлекая из казны компании 7 миллионов долларов. По обвинению комиссии, группа Гарримана также расплачивалась облигациями по ставкам ниже рыночных и вообще чрезмерно капитализировала железную дорогу, которая пришла в упадок, пока интересы Гарримана извлекали прибыль.

Сделка в Альтоне запятнала наследие Гарримана больше, чем любое другое непримиримое предприятие, которое он возглавлял в последние годы своей карьеры, включая угол Northern Pacific, превратив его в алчного барона-грабителя карикатурных размеров, Джея Гулда своего поколения. Джордж Кеннан, авторизованный биограф Гарримана, позже при содействии Отто Кана предпримет активную защиту Альтонского выкупа, написав пространный трактат о «неправильно понятой» сделке, в котором он, в частности, утверждал, что Гарриман и его товарищи получили скромную прибыль и что облигации были проданы некоторым инвесторам по низким ценам, чтобы подстегнуть рынок для них. Но кропотливый, методичный анализ Кеннана не смог развеять гнусный образ Гарримана.

Рузвельт, чья вражда с железнодорожным бароном стала достоянием общественности, раздул антигарримановские настроения. В своей речи в конце августа 1907 года он осудил «злоумышленников, владеющих огромным богатством», которых он обвинил в организации «финансового стресса», переживаемого нацией, в циничной попытке дискредитировать его политику. Рузвельт не называл имен, но было ясно, что Гарриман был главным среди «хищных капиталистов», которых он имел в виду.

«По стране прокатилась своего рода истерия ярости против него», — вспоминал Кан. «Его осуждали и предавали анафеме как ужасный пример капиталистической жадности, беззакония и беспредела».

* * *

Через два месяца после речи Рузвельта, после периода относительного финансового спокойствия, фондовый рынок пришел в упадок, предсказанный Шиффом. Неудавшаяся схема по захвату акций Объединенной медной компании спровоцировала крах, вызвав эффект домино и финансовый хаос. Вкладчики бросились забирать свои деньги из банков и трастовых компаний, включая Knickerbocker Trust Company, которая была вынуждена приостановить операции после того, как сгорели ее денежные резервы. Зараза перекинулась на другие банки и трасты, так как запаниковавшие клиенты выстроились в очередь, чтобы сохранить свои сбережения. По знакомому сценарию, сильные в финансовом отношении учреждения, опасаясь набега на свои хранилища, отказывались кредитовать более слабые.

J. П. Морган, присутствовавший на съезде епископальной церкви в Ричмонде, помчался домой, пока кризис нарастал. В свои семьдесят лет Морган был уже частично на пенсии, а повседневным управлением фирмой занимался его единственный сын, Джон Пирпонт-младший («Джек»), но он сыграл выдающуюся роль в спасении финансовой системы США от краха. Взяв на себя роль центрального банкира в эпоху, когда в Соединенных Штатах все еще не было центрального банка, он руководил спасательной операцией из своей библиотеки — величественного здания в стиле итальянского ренессанса, примыкающего к его особняку на Восточной 36-й улице. В роскошном и парящем помещении, спроектированном знаменитым архитектором Чарльзом Маккимом, в три яруса стояли книжные шкафы из орехового дерева и бронзы, в которых хранилась коллекция редких средневековых и ренессансных рукописей Моргана. Над ними возвышались богато расписанные апсиды и люнеты, вдохновленные художественным творчеством Рафаэля и Пинтуриккьо. А над массивным мраморным камином висел фламандский гобелен XVI века, один из серии, изображающей семь смертных грехов. Он был назван «Триумф скупости» и снабжен латинской надписью: «Как Тантал вечно жаждет воды, так скупец вечно жаждет богатства».

Куря гаванские сигары длиной восемь дюймов, он по предписанию врача ограничивал себя не более чем двадцатью сигарами в день. Морган руководил марафонскими совещаниями, на которых присутствовали ведущие финансовые умы Нью-Йорка, включая Шиффа, Айка Селигмана и даже старого заклятого врага Моргана, Гарримана. Используя тактику, которую он применял в прошлом, Морган в одном случае запер группу ссорящихся президентов трастовых компаний в своей библиотеке, пока они не согласились внести деньги для спасения более слабых конкурентов. Когда президент Нью-Йоркской фондовой биржи сообщил Моргану, что десятки брокерских контор рискуют разориться, если не удастся немедленно собрать 25 миллионов долларов, банкир собрал эту сумму за полдня. До окончания кризиса Морган даже спасет город Нью-Йорк от банкротства.

Пользуясь удивительной для частного лица властью, он решал, какие учреждения заслуживают спасения, а какие не подлежат спасению. Как столетие спустя, во время финансового кризиса 2007–8 годов, председатель Федеральной резервной системы Бен Бернанке и министр финансов Генри Полсон списали Lehman Brothers, Морган посчитал, что Knickerbocker слишком далеко зашел, чтобы его реанимировать, и даже отказался видеть его президента Чарльза Т. Барни, когда банкир нервно посетил библиотеку Моргана, чтобы попросить о помощи. Опальный руководитель вскоре воткнул револьвер себе в живот и покончил с жизнью.

Шифф, тем временем, выступал перед общественностью с успокаивающими заявлениями, заявляя, что «ситуация находится под контролем», хотя в частном порядке он сомневался, что кризис под контролем. Зная, что больше всего пострадает рабочий класс, он призвал нью-йоркское филантропическое сообщество не допустить превращения финансовой катастрофы в гуманитарную. «Я говорю богачам, что человек, имеющий доход сверх необходимого, прежде чем добавить что-либо к своему капиталу в такой кризис, как этот, должен убедиться, что среди нас не существует больших страданий, которые можно было бы облегчить», — заявил он во время одной из речей. «Давайте будем более либеральны в невзгодах, чем когда-либо в процветании, — ведь это и есть истинное милосердие».

Зимой того года, когда паника прошла, Шифф отправился в очередное путешествие по миру, направляясь в Палестину и Египет. Визит Шиффа на Святую землю стал для него неожиданностью. Он резко конфликтовал с сионистским движением, приверженцы которого стремились создать там еврейскую родину. Он считал, что будущее еврейского народа — в Соединенных Штатах, и говорил об «американском Израиле», состоящем из «детей детей мужчин и женщин, которые в этом поколении приехали со всех концов земного шара к этим благословенным берегам». Более того, он считал, что сионизм противоречит «истинному американизму» и рискует подтвердить антисемитские утверждения, которые веками использовались для маргинализации евреев, — что евреи являются самостоятельной нацией и поэтому не могут проявлять истинную лояльность к какому-либо государству. В результате его откровенных взглядов сионисты осудили Шиффа как «предателя», хотя его сионистские критики обрадовались, когда Шифф появился в Иерусалиме, чтобы осмотреть еврейские поселения.

Часть своего отпуска Шифф провел в круизе по Нилу в сопровождении Эрнеста Касселя. Когда он проплывал мимо занесенных песком остатков древней цивилизации, его мысли обратились к Гарриману, чья железнодорожная империя, как и царства фараонов, однажды превратится в пыль. Пейзажи привели его в задумчивое настроение, и он сел за стол, чтобы написать Гарриману короткое письмо: «Внушительные руины на берегу напоминают мне о том, как пусто все земное; как часто мы стремимся впустую; как недолго мы живем и как долго потом умираем. Примите мой совет, мой добрый друг, не работайте так постоянно». Он призвал Гарримана уйти с постов президента различных железных дорог, которые он занимал, и сократить свои деловые обязательства.

Гарриман в основном игнорировал эти советы, даже когда его хрупкое, израненное болью тело стало заметно слабеть, порождая слухи о его здоровье, которые разрушали акции компаний, связанных с Гарриманом. В последний год его жизни натиск на него ослабел так же быстро, как и возник. Рузвельт завершал свой последний срок пребывания на посту президента, и вскоре его сменил военный министр Уильям Говард Тафт. Нападки ослабли. Кан написал Гарриману нежное письмо, в котором поздравил его с тем, что он выстоял в этом водовороте. «Я видел вас рядом в часы ваших многочисленных успехов и триумфов, а также в периоды разочарований и тревог, и, наконец, в прошлом году в период испытаний, бурь и стрессов», — писал Кан. «Зависть, ревность, ненависть и непонимание объединились в нечестивый союз, чтобы уничтожить вас, финансовая паника добавила свое нервное напряжение, но вы стояли спокойно, решительно, непоколебимо, среди слабеющих друзей и могущественных врагов… смело встречая, сражаясь и в конце концов преодолевая натиск, достаточно грозный, чтобы привести в ужас почти любого, кроме вас».

Глобальные амбиции Гарримана даже казались досягаемыми. Шифф узнал от Григория Виленкина, который теперь служил финансовым агентом России в Японии, что Россия рассмотрит возможность расстаться с Китайско-Восточной железной дорогой, если Япония продаст свою долю в Южно-Маньчжурской железной дороге. Китай, жаждущий иностранного капитала, поддержал план создания международного синдиката, состоящего из британских, французских, немецких и американских банковских интересов, для приобретения обеих линий — предложение было с энтузиазмом поддержано Государственным департаментом, который стремился создать американский коммерческий плацдарм в регионе. Kuhn Loeb и J.P. Morgan & Co. вошли в состав так называемой Американской группы. Макс Варбург участвовал в переговорах со стороны Германии.

Пока Гарриман работал над продвижением сделки, один из его врачей сообщил тяжелые новости о состоянии его здоровья. У него был рак желудка, причем неоперабельный. Он скрыл этот диагноз, хотя его исхудалое, восковое лицо выдавало его ухудшающееся состояние. В конце августа 1909 года Шифф навестил Гарримана в Ардене, обширном загородном поместье титана, расположенном на хребте с видом на долину реки Рамапо. Гарриман так убедительно рассказывал о своих планах на будущее, что обманул Шиффа, заставив его думать, что он вернется. Он умер через две недели.

Размышляя о жизни Гарримана, Кан считал его уход из жизни завершением целой главы финансовой истории Америки. У Гарримана не будет преемника, утверждал Кан, потому что никогда больше один человек не будет обладать такой огромной властью над железными дорогами. «К лучшему или к худшему — лично я считаю, что к лучшему, если только мы не зайдем слишком далеко и слишком быстро, — люди, похоже, полны решимости установить пределы и ограничения на осуществление экономической власти и владычества, как в прежние времена они устанавливали пределы и ограничения на абсолютизм правителей.»

* * *

Конец чего-либо — это начало чего-то другого. И когда эпоха железнодорожных баронов закончилась, открылись новые границы. Если в предыдущие десятилетия доминировали гиганты индустрии, то в ближайшие годы их будут определять новички и инвестиционно-банковский альянс, который изменит ход развития современных финансов.

Глава 18. «ЗОЛОТО В GOLDMAN SACHS»

Когда разразилась паника 1907 года, Уолтер Сакс, младший из трех сыновей Сэма, находился в Лондоне, где проходил обучение банковскому делу, прежде чем поступить на работу в семейную фирму. Как и его братья, он учился в Гарварде, который окончил в 1904 году в одном классе с Франклином Делано Рузвельтом. Хотя он вращался в других социальных кругах, чем «Фрэнк», он познакомился с Рузвельтом, когда они вместе работали над газетой The Harvard Crimson, в которую Уолтер попробовался на первом курсе, получив заверения, что его еврейское происхождение не станет препятствием.

В Гарварде Уолтер продолжал увлекаться театром и даже подумывал о карьере на сцене. «Потом я подумал и решил заняться банковским делом», — вспоминал он. Однако его отец и братья пытались направить его в другое русло, возможно, опасаясь вызвать новые разногласия с Генри Голдманом, приняв еще одного Сакса в партнерство, в котором теперь было больше Саксов, чем Голдманов. Почему бы не изучать право? Уолтер сопротивлялся, но, чтобы задобрить их, провел пару несчастных семестров на юридическом факультете Гарварда. «Я сдал экзамены, но не очень хорошо, потому что сердце мое не лежало к этому, — говорит он, — и я сказал отцу, что на самом деле хочу заниматься бизнесом». Сэм согласился, задействовав свои европейские банковские связи, чтобы организовать для Уолтера ряд стажировок.

Сначала его направили в Париж, где он научился валютному арбитражу, работая в частном банковском доме Луи Хирша. Затем он отправился в Берлин, где прошел краткий курс обучения работе с ценными бумагами в Direction der Disconto-Gesellschaft. В этом немецком банке Вальтер работал в одном офисе с другим молодым банкиром по имени Франц фон Ринтелен, впоследствии печально известным шпионом Первой мировой войны. Действуя тайно в США, Ринтелен саботировал поставки боеприпасов союзникам, закладывая бомбы замедленного действия в трюмы торговых судов и подстрекая к забастовкам рабочих на оружейных заводах, чтобы замедлить производство. После поимки Ринтелен провел последние годы войны в тюрьме в Атланте.

Последний этап своего обучения Уолтер завершил в Лондоне, работая в банковском доме S. Japhet & Co. Фирма, с которой Сэм Сакс ранее установил трансатлантическое партнерство, Kleinwort, Sons & Co., вежливо отказалась принять Уолтера в качестве стажера — «они не хотели, чтобы американец слишком много знал об их бизнесе», — предположил он, — хотя он часто общался с партнерами фирмы.

Первая встреча с семьей Клейнворт, произошедшая много лет назад, до сих пор вызывает у него чувство досады. Когда ему было пятнадцать лет, родители взяли его на званый ужин в викторианское поместье сэра Александра Клейнворта в Южном Лондоне. К всеобщему смущению, Уолтер представился дворецкому, приняв слугу в смокинге за облагороженного банкира, над воспитанием которого так усердно трудился его отец. Во время лондонской стажировки, стараясь показать себя с лучшей стороны, Уолтер нечаянно совершил еще один промах. За ужином один из лондонских банкиров рассказал Уолтеру о том, что в финансовых кругах в последнее время ходят разговоры о количестве финансовых векселей Kleinwort-Goldman, наводнивших рынок, — признак того, что обе фирмы могут быть финансово уязвимы. Уолтер послушно доложил об этих слухах Александру Кляйнворту, который выслушал его с каменным лицом. Только позже Уолтер узнал, что обидел банкира. «Молодой человек просто не стал сообщать одному из великих лондонских торговых банкиров, что кто-то поставил под сомнение его кредитоспособность», — сказал Уолтер.

Наплыв циркулирующих в Лондоне векселей лососевого цвета (отражавших займы, которые Kleinwort Sons выдал Goldman Sachs и теперь пытался продать на вторичном рынке) свидетельствовал о более широких экономических проблемах, предшествовавших панике 1907 года. Из-за неспокойной ситуации на американском денежном рынке такие банки, как Goldman, пытались привлечь большие суммы наличных денег за рубежом, что, в свою очередь, усиливало беспокойство в Лондоне. Летом 1907 года Банк Англии, защищаясь, ввел временный мораторий на американские финансовые векселя — шаг, который, возможно, способствовал кризису, разразившемуся осенью того года, создав дополнительную нагрузку на кредитную систему США.

В то время как в Лондон поступали ужасающие сообщения о банковских кражах в Нью-Йорке и ошеломляющем крахе «Никербокер», Уолтер готовился собрать вещи в своей квартире на Джермин-стрит и отправиться в кругосветное путешествие, которое отец обещал ему в качестве награды за окончание обучения. Но в условиях паники, парализовавшей Уолл-стрит, время для странствий было не самое подходящее. «Мой мальчик, — писал Сэм сыну, — тебе лучше вернуться домой и заняться работой».

* * *

1 января 1908 года Уолтер официально вступил в Goldman Sachs с окладом 1800 долларов в год. 2 января его старший брат Артур — несколько холодный и надменный человек с громовым характером, как и многие другие мужчины его клана, — отправил неофита-банкира в Хартфорд на семичасовом поезде, чтобы тот обзвонил местные банки и нашел покупателей для коммерческих бумаг Голдмана. Обучение было закончено. Вечером он вернулся в Нью-Йорк, не продав ровным счетом ничего — что не было совершенно непредвиденным из-за депрессивного состояния экономики — и с ушами, в которых все еще звенело от удара, нанесенного ему язвительным президентом Хартфордского национального банка, который пришел в ярость, когда Уолтер не смог дать удовлетворительный ответ о связи между двумя клиентами коммерческих бумаг с похожими именами.

Маркус Голдман умер четырьмя годами ранее в возрасте восьмидесяти трех лет. И партнерство, в которое вступил Уолтер, теперь прочно вошедшее в руки его отца и дяди, уже приобрело иной оттенок, чем тот стабильный, консервативный бизнес, который его дед построил на пустом месте. В течение многих лет Сэм работал над выходом Goldman Sachs на международный рынок, налаживая связи с сетью банков-корреспондентов по всей Европе. Генри же подталкивал фирму к тому, чтобы стать игроком на рынке ценных бумаг и андеррайтинга — и не всегда успешно. Например, он втянул компанию в то, что партнеры с горечью называли «той злополучной сделкой в Альтоне». Это была та самая сделка, за которую Гарримана обвинили в разграблении здоровой компании с целью извлечения неоправданных прибылей, хотя в итоге Goldman Sachs оказался в проигрыше. «Пожалуй, ни одна сделка не была более драматичной и не была сопряжена с большим количеством проблем», — вспоминает Уолтер. Синдикат Гарримана, возглавляемый Kuhn Loeb, рекапитализировал железную дорогу, выпустив облигации на сумму 45 миллионов долларов. Goldman Sachs приобрел 10 миллионов долларов из нового выпуска, разделив свою долю со страховой компанией New York Life Insurance Company. Компания разделила свою долю между различными инвестиционными домами, включая Lehman Brothers, который принял скромное участие в размере 100 000 долларов и оставил себе почти 1 миллион долларов облигаций для собственного счета. «Рынок облигаций вскоре стал «липким», и сделка в Альтоне с точки зрения денежного рынка оказалась сопряжена с трудностями», — вспоминал Уолтер. «Большая часть облигаций осталась непроданной». Сделка обернулась «значительными убытками».

Но Генри упорствовал, стремясь пробиться в элитный инвестиционно-банковский клуб, который фактически контролировал выпуск новых железнодорожных ценных бумаг, — клуб, в котором доминировали Шифф, Морган и Джеймс Спейер. Как и Гарриман в первые годы своей карьеры, Голдман пытался пробиться в элиту, скупая крупные пакеты железнодорожных ценных бумаг и делая себя фактором, который нельзя было игнорировать. «Я помню историю о том, как в юности он начал скупать акции одной железной дороги, чтобы обеспечить себе положение в картине и тем самым позволить фирме стать банкиром железной дороги», — вспоминал Уолтер. «Однажды Джимми Спейер, обнаруживший источник скупки, вызвал моего дядю в свой офис на Пайн-стрит, велел ему прекратить скупку и предложил забрать у него все купленные акции по цене плюс 6 процентов годовых». Kuhn Loeb, J.P. Morgan & Co. и его собственная Speyer & Co. контролировали бизнес по андеррайтингу железных дорог, прямо сказал Генри банкир. «Новичков не хотели».

Генри и Сэм сцепились, решая, что делать дальше. Goldman хотел держаться и бороться. Сакс был столь же непреклонен, что они должны продать компанию, получить быструю и безболезненную прибыль и избежать конфронтации со своими более могущественными конкурентами. Старший брат Генри Джулиус, хладнокровный юрист фирмы, в конце концов был призван стать посредником в этом ожесточенном споре. Он встал на сторону Сакса, указав, что противостояние с ведущими банкирами страны может поставить под угрозу фирму их отца. «Стало очевидно, что пробиться в железнодорожный бизнес в то время было безнадежно», — сказал Уолтер. «Воображение Генри Голдмана развернулось в другом направлении».

Его внимание переключилось на отрасли, которыми пренебрегали ведущие инвестиционные банки. Рынки капитала в значительной степени игнорировали розничных и оптовых торговцев, торговцев сухими товарами и диковинных универмагов, производителей и предпринимателей потребительских товаров. Лишь немногие из этих видов бизнеса были публичными и котировались на Нью-Йоркской фондовой бирже.

Традиционно компании оценивались по их физическому имуществу, которое обеспечивало выпуск акций и облигаций. Железные дороги пользовались популярностью у инвесторов, потому что их балансы были заполнены капитальными активами. Но как быть с производителем шин, заключившим контракты с ведущими автопроизводителями страны, или с универмагом, быстро обновляющим запасы и открывающим новые точки? У них часто не хватало твердых активов, их бухгалтерские книги не отражали ценные, но неосязаемые факторы, такие как их бренды, клиентская база, перспективы на будущее и доходность. Эти труднооцениваемые активы назывались гудвиллом, и наиболее успешные потребительские и торговые компании обладали его избытком. Голдман сделал ставку на то, что сможет капитализировать гудвилл как никогда раньше, привлекая общественность к инвестированию в новый класс компаний, основанных в основном на их потенциале заработка. Время для этого было как никогда удачным. Борьба Теодора Рузвельта с железными дорогами и другими монополиями заставила инвесторов искать новые направления для своих капиталов, которые могли бы быть защищены от антимонопольной борьбы президента. Это дало возможность финансистам среднего звена, ранее не участвовавшим в крупных промышленных сделках, таким как Генри Голдман, и целому поколению компаний, которые выиграли от притока инвестиционного капитала и стали известными на весь мир.

Голдмана часто мифологизируют как крестного отца современного IPO. Это преувеличение. Его гениальность и мастерство в финансовой и маркетинговой алхимии, необходимой для успешного размещения акций, никто не оспаривает, но он был не столько первопроходцем, сколько ранним участником широко открытого нового рынка корпоративного андеррайтинга. В начале 1906 года, когда Голдман начал переговоры со своим другом Фредом Вертхаймом о размещении акций его United Cigar Manufacturers Company, Леманы и Селигманы уже вовсю работали в этой сфере. В 1899 году J. & W. Seligman & Co. выпустила акции American Hide & Leather Company. В том же году Lehman Brothers выступила инициатором размещения акций International Steam Pump Company. По крайней мере, для Леманов эта самостоятельная попытка заняться андеррайтингом — до этого они были участниками многочисленных синдикатов — не была «ни блестящим успехом, ни провалом», — отметил партнер Леманов Фрэнк Манхейм в своей неопубликованной корпоративной истории фирмы. Прошло семь лет, прежде чем фирма, теперь уже под руководством Филипа Лемана, возглавила еще одно размещение акций. И на этот раз в партнерстве с Генри Голдманом и Goldman Sachs.

* * *

Генри и Филипп были друзьями детства и выросли в тесном сообществе немецко-еврейской финансовой элиты Нью-Йорка. Каждый из них был амбициозен и конкурентоспособен, каждый стремился выйти из тени своего отца. Помимо схожего происхождения, банкиров объединяла страсть к коллекционированию произведений искусства.

Друзья часто собирались на обед в ресторане Delmonico's на Саут-Уильям-стрит, обычно устраиваясь за столиком в задней части столовой на втором этаже, где у них было меньше шансов быть подслушанными конкурентами с Уолл-стрит. Возможно, именно во время одного из таких визитов, в начале 1906 года, Генри затронул тему совместного финансирования предложения United Cigar Manufacturers. Филипп и Генри сначала думали о том, чтобы самостоятельно заняться андеррайтингом, но вместо этого они создали партнерство между своими семейными фирмами.

В июне того года Goldman Sachs и Lehman Brothers разместили акции United Cigar, что стало началом долгого и чрезвычайно прибыльного сотрудничества, которое привело обе фирмы к новым высотам в инвестиционно-банковском братстве. Партнерство по андеррайтингу было вполне логичным. Их не только связывали крепкие личные узы — Артур Сакс и Артур Леман были также близкими друзьями, — но они хорошо дополняли друг друга. Благодаря своим операциям с коммерческими бумагами Goldman Sachs уже имел давние связи с компаниями, к которым он мог обратиться в качестве клиентов-андеррайтеров. У Леманов, между тем, было известное имя и свободный капитал. Кроме того, партнеры обеих фирм поддерживали тесные дружеские, а в некоторых случаях и родственные связи с другими немецко-еврейскими предпринимателями, которые со временем должны были пополнить их растущий список клиентов, например Гимбелами, основателями знаменитой сети универмагов; Гуггенхаймами, которые сколотили свое состояние на горно-металлургической промышленности и владели крупным пакетом акций Gimbels; и Штраусами, владельцами розничных империй Macy's и Abraham & Straus.

Уолтер Сакс объясняет успех своей фирмы в андеррайтинге ее авантюрным подходом: «Наша фирма была смелее и изобретательнее; и еще смелее была капитализация. Чтобы оправдать эту капитализацию, требовалась степень оптимизма, почти не поддающаяся диктату консерватизма». Другими словами, Goldman Sachs была готова пойти на финансовые ограничения, чтобы оправдать крупные размещения акций, привязанные к очень радужным прогнозам будущих показателей.

Оглядываясь назад, Сакс удивляется «простоте этих ранних сделок», совершенных без какого-либо государственного надзора, за десятилетия до появления на сцене таких регулирующих органов, как Комиссия по ценным бумагам и биржам. Он вспоминает, как его дядя набросал детали IPO на одном листе желтого блокнота. Был подписан договор между сторонами. И в оговоренную дату Goldman и Lehman приобрели акции компании, а затем через сеть банков и брокерских контор продали их инвесторам.

Сакс вспоминал о размещении акций United Cigar как о «затянувшемся деле». Но если размещение акций компании затянулось, то Генри Голдмана и Филипа Лемана это, похоже, не остановило. Через два месяца после выхода United Cigar на рынок их фирмы выступили инициаторами еще более амбициозного IPO: Sears Roebuck.

Основанная в начале 1890-х годов Ричардом Сирсом и Альвой Робуком, компания начинала с небольшого бизнеса по продаже часов по почте. Компания воспользовалась развивающейся железнодорожной системой страны, чтобы продавать и распространять свои товары — по ценам гораздо ниже, чем в местных магазинах, — среди клиентов, состоявших в основном из фермеров. Спрос был огромен, и компания постоянно добавляла новые товары в свой ассортимент: швейные машины, сельскохозяйственное оборудование, скобяные изделия, мебель, коляски, одежду. Каталог компании разросся с тридцати двух страниц в 1891 году до 322 к 1894 году.

Сирс рано выкупил Ройбука из компании и, нуждаясь в большем капитале, привлек нового партнера, молодого бизнесмена по имени Джулиус Розенвальд. Сын немецко-еврейских сорокалетних, обосновавшихся в Спрингфилде, штат Иллинойс, Розенвальд был дальним родственником семьи Сакс. Дядя Розенвальда по материнской линии, Сэмюэл Хаммерслау, женился на сестре Сэма Сакса Эмелии. После смерти родителей Сэм Сакс некоторое время жил у Хаммерслау, где и познакомился с Розенвальдом, который жил в их доме, пока подрабатывал в швейном бизнесе своих дядей. Розенвальд, Джей Ар для своих друзей, в конце концов вернулся в Иллинойс, поселился в Чикаго и стал партнером Сирса в 1895 году.

Вместе в течение следующего десятилетия Сирс и Розенвальд превратили бизнес в гигантскую розничную сеть, годовой объем продаж которой составлял около 50 миллионов долларов. Компания росла так быстро, что к 1906 году Сирс и Розенвальд решили построить новую огромную штаб-квартиру и распределительный центр, чтобы не отставать от поступающих заказов. Но для реализации проекта им потребовался крупный кредит. Розенвальд, вице-президент и казначей компании, в прошлом обращался в Goldman Sachs для привлечения относительно скромных сумм краткосрочного капитала путем продажи коммерческих бумаг. Теперь Розенвальд и его партнер обратились в инвестиционный банк с просьбой о выделении 5 миллионов долларов. Выслушав их, Генри Голдман сделал более смелое предложение — публичное размещение акций на сумму $40 млн, которое принесет Sears и Розенвальду по $4,5 млн.

Будучи экономным человеком, Розенвальд снял себе небольшой недорогой номер в отеле на время пребывания в Нью-Йорке, и, когда начались переговоры, некоторые из них проходили в его тесных покоях, а участники были вынуждены неловко сидеть на краю кровати. К августу 1906 года Sears стала публичной компанией. В некоторых кругах, особенно в фермерских общинах, где уже высказывались опасения, что Сирс вытеснит магазины в маленьких городках, к выпуску акций отнеслись скептически, а то и откровенно враждебно. «Фермеры преданы Уолл-стрит», — писала канзасская газета Hanover Democrat and Enterprise, описывая размещение акций как откровенный захват денег. «Похоже, что план состоит в том, чтобы позволить Уолл-стрит получить деньги фермеров и финансировать гигантский трест почтовых заказов. Другими словами, фермер оплачивает счет».

Для инвесторов это предложение оказалось чрезвычайно выгодным — по крайней мере, в долгосрочной перспективе. Первоначальные инвестиции в размере 1000 долларов, составлявшие в 1906 году двадцать обыкновенных акций, через два десятилетия стоили более 62 000 долларов с учетом дивидендов. В краткосрочной перспективе, однако, Ричарду Сирсу и Джулиусу Розенвальду, а также их банкирам, возможно, пришлось пережить несколько бессонных ночей. Акции Sears Roebuck вышли на рынок в бурный год, предшествовавший Панике 1907 года, и впоследствии оказались под ударом вместе с другими промышленными ценными бумагами.

Отдыхая в Париже в июле 1907 года, Генри Голдман дал интервью корреспонденту New York Times, в котором рассказал о мрачной экономической картине на родине. Он обвинил в нестабильности «дебош спекуляций». Но инвестирующая публика, «в достаточной степени обжегшая пальцы», возвращалась в себя. Он оптимистично предсказал, что «изменившиеся условия проявят себя до конца года на явно легком денежном рынке». На самом деле, несколько месяцев спустя произошло прямо противоположное: кредитная система зашаталась. Во время сильнейшей паники обыкновенные акции Sears, первоначально предлагавшиеся по 50 долларов, упали до тридцатых; привилегированные акции, первоначально оценивавшиеся в 100 долларов, упали до шестидесятых.

Финансовый кризис нанес значительный, хотя и не сокрушительный удар по Goldman Sachs, отняв почти 17 % капитала компании. «Из-за падения курса ценных бумаг, — беззаботно сообщала фирма Kleinwort Sons в одном из сообщений, — вместо того чтобы сказать, что у нас есть 4½ миллиона, мы потеряли 750 000 долларов». Дела Goldman шли бы еще хуже, если бы не ее связи с британским банком; в условиях рыночной неразберихи Александр Клейнворт предоставил Сэму Саксу свободу действий, чтобы тот при необходимости пользовался услугами его банка, что породило в Лондоне досадные слухи о финансовом положении обеих компаний. То, что Kleinwort был готов рискнуть своим положением, говорило об углублении его отношений с Goldman Sachs. Их трансатлантическое партнерство недавно вступило в новую фазу, когда Kleinwort присоединилась к Goldman и Lehman Brothers в размещении акций Sears, занимаясь лондонской частью бизнеса и размещая акции в Европе через сеть брокеров на континенте. Поскольку Европа была крупнейшим рынком для американских промышленных ценных бумаг, альянс с Kleinwort стал важнейшим (хотя его часто упускают из виду) компонентом в становлении Goldman Sachs и Lehman Brothers.

Паника 1907 года и последовавшая за ней рецессия заставили начинающий триумвират приостановить свою деятельность по андеррайтингу. После размещения акций Sears прошло почти три года, прежде чем «Трио» — так фирмы называли свое партнерство — предприняло еще одну осторожную попытку публичного размещения акций. В июне 1909 года они разместили акции National Enameling & Stamping Company, после чего последовала целая череда IPO: Underwood Typewriter, May Department Stores, Stern Brothers (еще одна сеть универмагов), Studebaker, Knickerbocker Ice Company и B.F. Goodrich.

Фирмы установили специальные адреса для совместного бизнеса: Kleingold — для лондонского трафика, Goldwortco — для депеш, отправляемых в Нью-Йорк, и общались по коду, чтобы конкуренты не могли узнать об их планах. Изредка, когда требовалось обсудить особо важные дела, Генри Голдман садился на пароход в Лондоне, чтобы лично встретиться с партнерами из Kleinwort.

Более консервативные, чем их американские коллеги, британские банкиры иногда беспокоились, что сделки, которые заключали Goldman Sachs и Lehman Brothers, были слишком смелыми, и предупреждали о «нескольких ошибках в оценке обыкновенных акций», которые, в отличие от привилегированных акций, привязанных к твердым активам, основывались на гораздо менее научной оценке деловой репутации и способности компании зарабатывать. Это привело к тому, что ценные бумаги можно было купить ниже цены размещения в течение нескольких недель после их выпуска, как это произошло с акциями Stern Brothers и производителя шин B.F. Goodrich.

Разочарование было и в другом направлении. «Вы вполне можете оценить, что это нас очень смутило», — написал Goldman Sachs в Kleinwort после того, как узнал, что акции выпуска Stern Brothers продавались во Франции по сниженным ценам через неавторизованных брокеров.

Несмотря на периодические заминки и напряженность, сотрудничество Goldman-Lehman-Kleinwort было весьма успешным. «Мы завалены заявками на андеррайтинг сверх всякой меры», — сообщал Goldman своим лондонским партнерам. А Пол Сакс хвастался Герману Андреаэ, одному из самых новых партнеров британской фирмы: «К нам ежедневно стучатся важные люди, желающие рано или поздно начать с нами бизнес».

* * *

Бизнес по андеррайтингу был настолько прибыльным, что к тридцати годам Пол Сакс почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы выйти из партнерства и заняться своей настоящей страстью — искусством и антиквариатом. Как и Джеймс Лоэб, Пол, старший сын Сакса, пришел в семейный бизнес неохотно. В Гарварде он учился у Чарльза Герберта Мура, историка искусства, который был директором-основателем университетского музея Фогга; когда Пол окончил университет, Мур предложил ему место ассистента. Однако Сэм Сакс отказался увеличить мизерную зарплату в 750 долларов, которую ему предлагали, и Пол был вынужден выбирать между аскетичной жизнью в искусстве и снисходительной в инвестиционном банкинге. Пол присоединился к партнерству, хотя, как он позже вспоминал в своих мемуарах, «я поклялся никогда не отказываться от мысли о конечной профессиональной карьере в искусстве».

В 1911 году Эдвард Уолдо Форбс, внук Ральфа Уолдо Эмерсона, который теперь возглавлял Фогг, пригласил Пола войти в состав комитета по посещению музея. Эта возможность привела его в восторг, и он воспринял приглашение как «клин, открывающий путь» к академической жизни, о которой он мечтал. Когда Форбс позже предложил Саксу работу помощника директора музея, тот без колебаний согласился. Позже он говорил о Джеймсе Лоэбе как о вдохновителе своего решения уйти из банковской сферы. Уход Лоэба из Kuhn Loeb, чтобы заняться своими настоящими увлечениями, «укрепил мою решимость подражать его примеру в какой-то день….Он проиллюстрировал мое представление о том, каким может быть ученый меценат».

Должность Фогга не предусматривала никакой зарплаты. Но Сакс и не нуждался в деньгах. Он сколотил огромное состояние на Уолл-стрит, в немалой степени благодаря череде IPO, организованных Генри Голдманом и Филипом Леманом. Вместе с женой Метой и тремя дочерьми он переехал в Кембридж. Семья поселилась в Шейди-Хилл, внушительном особняке на окраине Гарвардского кампуса, на который когда-то выходила комната Пола в общежитии колледжа.

«Многие люди на «Стрит» считали меня чертовым дураком и не могли этого понять», — вспоминал Сакс. Его контакты на Уолл-стрит, однако, оказались ценными в его новом призвании: они стали спонсорами музея с большими деньгами. Среди жертвователей, которых привлек Сакс, был его друг Феликс Варбург, сам ценитель искусства. Новый массивный особняк Варбурга, построенный по проекту К.П.Х. Гилберта на Пятой авеню, 1109, с видом на водохранилище Центрального парка, сам по себе был музеем, наполненным ксилографиями, гравюрами, гобеленами и другими предметами искусства эпохи барокко и Ренессанса, собранными во время путешествий Варбургов. (Шестиэтажный особняк в стиле французской готики с площадкой для игры в сквош был экстравагантным даже по меркам позолоченного века. Якоб Шифф был потрясен показным шато своего зятя — возможно, еще больше из-за времени его строительства. Он был завершен в 1908 году на фоне рецессии, наступившей после паники на Уолл-стрит в предыдущем году). Варбург стал одним из самых щедрых меценатов музея, в свое время выделив 500 000 долларов на строительство его нового дома.

Сакс, ростом в два метра и пузатый, излучал чувство собственного превосходства. Он обладал властным характером и был склонен к буйству. Генри Голдман считал своего племянника «раздражающим маленьким петушком-бантом», и его уход из фирмы, вероятно, обрадовал его.

«Его страсть и знания были в большей степени связаны с искусством, чем с банковским делом», — говорит Эрнест Пол Сакс, которого зовут Расти и чье второе имя является отсылкой к «дяде Полу». (Дед Расти, также носивший имя Эрнест и бывший нейрохирургом, был двоюродным братом Пола). «Каким замечательным персонажем он был».

Пол не был особым банкиром — он часто на несколько часов отлучался из офиса, чтобы побродить по нью-йоркским антикварным книжным магазинам и галереям, — но он внес весомый вклад в будущее фирмы, заметив проблеск таланта в бруклинском выпускнике средней школы, работавшем в Goldman Sachs за три доллара в неделю помощником уборщика. Впечатленный приятным молодым человеком, Сакс повысил его в должности и, чтобы отшлифовать грубые черты подростка, оплатил его обучение в Бруклинском бизнес-колледже Брауна. Спустя десятилетия Сидни Вайнберг будет руководить Goldman Sachs. Возможно, самый известный генеральный директор компании, задиристый банкир со шрамами на спине от мальчишеских ножевых драк, вывел компанию из финансового кризиса Великой депрессии и в течение следующих сорока лет превратил Goldman Sachs в глобальную инвестиционно-банковскую структуру.

Освободившись от обязательств перед фирмой, Пол создал собственное значительное наследие. Дойдя до должности директора Фогга и получив звание профессора в Гарварде, он преподавал годовой курс по управлению музеями, воспитав целое поколение кураторов, которые разошлись по самым известным учреждениям страны, а в некоторых случаях создали свои собственные. Среди его учеников были основатели нью-йоркского Музея современного искусства, и Сакс рекомендовал первого директора MoMA и помог сформировать его миссию в качестве попечителя-учредителя. Во время Второй мировой войны Сакс помог создать оперативную группу союзников, известную как «Люди-памятники», и его протеже занимали видное место в этом отряде кураторов, искусствоведов и архитекторов, которые восстанавливали произведения, похищенные нацистами.

Эдвард Варбург, младший сын Феликса и Фриды, учившийся у Сакса, вспоминал о нем как о «маленьком пушечном ядре энергии без юмора». Друг и одноклассник Эдди Линкольн Кирштейн, еще один ученик Сакса, вспоминал о нем как о «маленьком и нервном человеке, который ненавидел быть евреем». Если его ученики и не любили его повсеместно, он, тем не менее, через своих учеников наложил отпечаток на эволюцию художественного вкуса. Его влияние было настолько глубоким и всепроникающим, что отразилось даже на способах демонстрации произведений искусства. Миниатюрный куратор вешал картины горизонтально на уровне глаз, предположительно для того, чтобы их было лучше видно, — отход от европейской манеры располагать произведения искусства вертикально и плотными группами. Метод Сакса, продолженный его учениками, стал доминирующим в американских музеях и галереях.

* * *

Окрыленные успехом в андеррайтинге, Генри Голдман и Филип Леман также потворствовали своим художественным интересам. В 1911 году Леман совершил свою первую значительную покупку — «Портрет мужчины, сидящего в кресле» Рембрандта. Она стала краеугольным камнем коллекции, пополненной его сыном Бобби и насчитывающей около 2600 работ, которая сегодня занимает одно из крыльев музея Метрополитен.

Через год после того, как Филипп приобрел своего Рембрандта, Генри Голдман заплатил 100 000 долларов за «Святого Варфоломея» голландского мастера; хотя он коллекционировал еще в колледже, это было его первое крупное приобретение. За ней последовали шедевры эпохи Возрождения и барокко Рубенса, Ван Дейка и Донателло.

Историк искусства Вильгельм Валентинер сказал, что Голдман обладал «одной из лучших американских частных коллекций». В отличие от таких крупных коллекционеров, как Дж. П. Морган, которые собирали «шедевры всех периодов и школ», отметил Валентинер, Голдман придерживался более интеллектуально любопытного подхода, избегая модных работ барбизонской школы, английских и французских мастеров XVIII века и тяготея к их предшественникам. В качестве доказательства своего острого глаза и новаторской натуры Гольдман указал на Рембрандта. Голландский художник написал картину «Святой Варфоломей» в последние годы своей жизни, после того как обанкротился и пережил ряд личных несчастий. Этот период многие коллекционеры не замечают, но в это время «художник раскрыл самые сокровенные тайны своей души», — сказал Валентинер.

Покупка компанией Goldman компании Saint Bartholomew произошла после одного из самых успешных IPO: F.W. Woolworth & Co.

Фрэнк Уинфилд Вулворт стал пионером концепции магазина «пять с небольшим», в котором продавались товары со скидкой. Из единственного магазина в Ланкастере, штат Пенсильвания, он построил царство розничной торговли, состоящее из более чем трехсот магазинов Woolworth's. В 1911 году он убедил четырех своих крупнейших конкурентов, которые контролировали еще три сотни магазинов, объединить свой бизнес в империю. Высокий и крепкий, с серебряными усами и пылающими голубыми глазами, Вулворт искал инвестиционно-банковский дом, который разместил бы акции объединенной компании, носящей его имя. Goldman Sachs активно преследовал его, но один из друзей Вулворта, Льюис Пирсон, управлявший небольшим банком, порекомендовал ему J.P. Morgan & Co. Пирсон предложил сделку партнеру Morgan, который посмеялся над идеей, что его фирма будет финансировать сеть дисконтных магазинов. Через несколько дней партнер Morgan позвонил Пирсону и сказал, что его фирма, возможно, и в самом деле согласится на этот бизнес. Возможно, он слышал, что Вулворт и его коллеги из «Пяти и десяти» имеют годовой оборот около 50 миллионов долларов. К тому времени Goldman Sachs уже заключил сделку. «Вот так мистер Морган не смог разместить наши ценные бумаги, и Goldman Sachs & Co. занялась ими», — вспоминал Вулворт.

В начале 1912 года «Трио», к которому присоединился синдикат Kuhn Loeb, выступило гарантом размещения акций Woolworth на сумму 65 миллионов долларов. IPO вызвало такой ажиотаж, что привилегированные и обыкновенные акции компании поступили в продажу по цене на десять и двадцать один пункт выше цены размещения, соответственно.

В следующем году Фрэнк Вулворт, как бы сигнализируя о своем восхождении, добился того, что стало его навязчивой идеей: возвел самое высокое здание в мире. Возвышаясь на 792 фута в Нижнем Манхэттене, шестидесятиэтажное здание Вулворта, рассчитанное на тысячи жильцов, почти на сто футов возвышалось над небоскребом Метрополитен-билдинг, который ранее носил звание самого высокого в мире. (Эйфелева башня, достигавшая почти тысячи футов, оставалась самым высоким сооружением в мире). Здание обошлось в 13,5 миллионов долларов. Компания Woolworth заплатила за него наличными.

Вечером 24 апреля 1913 года восемьсот гостей собрались на двадцать седьмом этаже башни, чтобы чествовать Вулворта и проектировщика здания, К.П.Х. «Касса» Гилберта, самого востребованного нью-йоркского архитектора (который также построил новый роскошный дом Феликса и Фриды Варбург). Представители политической, финансовой и культурной элиты страны заполнили огромные банкетные столы. Восемьдесят членов Конгресса приехали из Вашингтона, чтобы присутствовать на мероприятии. Там был Отто Кан, для которого Гилберт позже спроектирует особняк. Был и Чарльз Шваб. В качестве церемониймейстера выступал бестселлер Ф. Хопкинсон Смит. В семь тридцать вечера свет погас, и по нажатию кнопки восемьдесят тысяч лампочек осветили здание. Оркестр заиграл национальный гимн, соревнуясь в том, чтобы его услышали сквозь аплодисменты.

По словам Уолтера Сакса, во время последовавшей за этим речи Вулворт, воодушевленный исполнением своей мечты, хлопнул одной рукой по спине Генри Голдмана, а другой — Каса Гилберта, воскликнув: «Вот два человека, которые сделали возможным это замечательное здание».

Эта история, возможно апокрифическая, говорит о более широкой правде, связанной с Генри Голдманом и его легендой. По словам Сакса, из всех сделок, которые Goldman Sachs до этого момента выводила на рынок, ни одна «не укрепила репутацию фирмы больше, чем сделка с Woolworth». Те же банкиры, которые отказывали ему в месте в своих железнодорожных правлениях и синдикатах, теперь гадали, что они с Филипом Леманом будут делать дальше. Как позже скажет Леман, «Генри Голдман вложил золото в Goldman-Sachs!»

Вместе Генри и Филипп определили не только судьбы своих фирм и клиентов — компаний, которые стали основой жизни Америки в XX веке. Они также оказали глубокое влияние на траекторию развития Уолл-стрит. Ничто и никогда уже не будет прежним.

Глава 19. И ВСЕ РАВНО ОНИ ПРИХОДЯТ

Наша местность менялась — и не только на Уолл-стрит. Само представление о Соединенных Штатах как о прибежище для иммигрантов — «матери изгнанников», как поэтесса Эмма Лазарус окрестила статую Свободы, главный символ американского этоса, — казалось, было под вопросом. В период с 1880 по 1910 год в страну въехало более 17 миллионов иммигрантов, большинство из которых были выходцами из Северной и Западной Европы. Евреи, многие из которых бежали из России и ее окрестностей, составили более 1,5 миллиона новоприбывших. Они в большом количестве осели в Нью-Йорке, тяготея к основному еврейскому анклаву Манхэттена — Нижнему Ист-Сайду.

«Говорят, что нигде в мире на одной квадратной миле не теснится столько людей, как здесь», — писал журналист Джейкоб Риис об этом районе, который он называл «Еврейским городом», в своем знаменитом исследовании о жизни в доходных домах «Как живет другая половина», написанном в начале века. Это был рассадник болезней и отчаяния — полмиллиона еврейских иммигрантов теснились в ветхих, унылых квартирах, где не было электричества и водопровода, а естественное освещение и вентиляция были редкой роскошью. Нередко в двух маленьких комнатах жили по двадцать человек.

«Жизнь здесь означает тяжелейший труд почти с колыбели», — писал Риис, отмечая, что «дома еврейского квартала — это и его мастерские тоже…. Вы в полной мере осознаете это, еще не пройдя ни одного квартала на любой из этих улиц Ист-Сайда, под вой тысячи швейных машин, работающих под высоким давлением с самого раннего рассвета, пока разум и мышцы не сдадут вместе. Каждый член семьи, от младшего до старшего, прикладывает руку, закрывшись в комнатах Квалми, где готовят еду, стирают и сушат одежду, и так целый день.»

Помимо религии, у этих иммигрантов было мало общего с богатыми евреями, чья повседневная жизнь была столь же комфортной, сколь и обременительной. Но обстоятельства свели их вместе, как религиозные меньшинства, живущие в обществе, которое не принимало их как равных. Богатые или бедные, немцы или русские, инвестиционные банкиры или разносчики на тележках, они представляли свою общину широкой общественности. Не только дух благотворительности заставил немецко-еврейскую элиту озаботиться условиями жизни в Нижнем Ист-Сайде. У них также был свой имидж, который нужно было поддерживать. Чем больше этот имидж подвергался опасности, тем агрессивнее еврейская верхушка стремилась сформировать его с помощью мускулистой филантропии.

Резкие демографические изменения, вызванные масштабной иммиграцией, и опасения, что низкооплачиваемые иностранные рабочие (например, легион евреев, сгорбившихся над швейными машинками в потогонных цехах в центре города) вытеснят американцев на рынке труда, вызвали всплеск нативизма. Такие группы, как Лига ограничения иммиграции, основанная тройкой выпускников Гарварда, выступили против наплыва иностранцев, утверждая, что они приносят на американскую землю болезни, преступность и моральное разложение, отнимают рабочие места у американских граждан и становятся бременем для государственных ресурсов. Стараясь не выставлять себя антииммигрантами, члены группы утверждали, что они просто хотят помешать «нежелательным» эмигрантам укорениться в Соединенных Штатах. По мнению основателей Лиги ограничения иммиграции, среди которых был климатолог, увлекавшийся евгеникой, многие из этих нежелательных людей были якобы расово неполноценными еврейскими иммигрантами, прибывшими из России и Восточной Европы.

Объединившись с профсоюзами, патриотическими обществами и фермерскими ассоциациями, Лига ограничения иммиграции активно лоббировала жесткие меры по ограничению иммиграции, включая проверку грамотности и депортацию иностранцев, которые стали «общественным достоянием». Ожесточенные дебаты по поводу иммиграции бушевали в Конгрессе, который год за годом приближался к принятию масштабного законодательства. Сторонники ограничений нашли влиятельного союзника в лице сенатора Уильяма П. Диллингема, республиканца из Вермонта, который возглавлял комитет по иммиграции. В 1906 году он представил противоречивый законопроект, который противники назвали «неамериканским» и который представлял собой список пожеланий Лиги по ограничению иммиграции. Он повышал существующий «налог на голову» для прибывающих иммигрантов с двух до пяти долларов, вводил проверку грамотности и не допускал «имбецилов», «слабоумных» и других лиц, чьи физические или умственные недостатки могут помешать им иметь постоянную работу.

Законопроект прошел Сенат, но законодатели Палаты представителей радикально смягчили его, убрав тест на грамотность и снизив налог на голову. Люциус Литтауэр, еврейский конгрессмен из Нью-Йорка и союзник Шиффа, ввел в окончательный вариант законопроекта поправку, специально разработанную для защиты русских беженцев от депортации. Возмущенный тем, что законопроект был заблокирован, конгрессмен-республиканец Огастус Гарднер из Массачусетса, спонсор законопроекта в нижней палате, ходил по полу Палаты представителей, критически бормоча об «определенных влияниях», то есть еврейских влияниях, которые, как он утверждал, смогли ослабить меру, и намекал, что его коллеги убрали наиболее строгие положения законопроекта, чтобы умиротворить еврейских избирателей. Хотя противники иммиграции проиграли этот раунд, в рамках закона была создана комиссия под председательством Диллингема для тщательного изучения вопроса. В итоге эта комиссия проложила путь к самым жестким иммиграционным ограничениям двадцатого века.

Еще в 1880-х годах Якоб Шифф и другие еврейские лидеры противостояли попыткам ограничить еврейскую иммиграцию, включая последовательные попытки ввести требования к грамотности. Но к началу 1900-х годов нативизм стал мейнстримом.

Проблема иммиграции не давала покоя Шиффу, который иногда засыпал ранним утром, перебирая в уме этот вопрос. «Кто бы мог представить себе в начале восьмидесятых годов, когда началась массовая эмиграция евреев из страны царя, что менее чем за три десятилетия еврейское население в этой стране увеличится благодаря этому притоку с двухсот тысяч до двух миллионов: что в одном только городе Нью-Йорке число наших единоверцев возрастет до миллиона?» удивлялся Шифф во время выступления в 1909 году. «Таков, однако, факт, и все равно они приходят!»

И все равно они приходят.

На протяжении десятилетий американо-еврейские лидеры считали, что «еврейский вопрос» в России можно решить с помощью дипломатического давления и других средств. Шифф, благодаря своей финансовой и пропагандистской деятельности во время русско-японской войны, даже поддерживал более агрессивную стратегию смены режима. Но после неудавшейся революции личная антипатия царя к евреям, которых он считал главным источником революционной агитации против него, только усилилась, и Шифф опасался, что Николая II никогда не удастся заставить образумиться. Он колебался между надеждой на то, что «могучие силы свободы… еще больше и успешнее заявят о себе», и отчаянием, что если условия ухудшатся, «то настанет время для [евреев] покинуть Россию, как наши предки покинули Египет и Испанию».

Шифф также считал, что Нью-Йорк больше не в состоянии поглощать огромное количество русских и восточноевропейских беженцев, прибывающих ежедневно. Его периодические визиты в Нижний Ист-Сайд, чтобы навестить свою подругу Лилиан Уолд в поселении на Генри-стрит и проанализировать другие благотворительные проекты, которые он поддерживал, ясно давали ему это понять. Благотворительная сеть, которую поддерживал Шифф и другие еврейские филантропы, хоть и была впечатляюще прочной, но напрягалась под воздействием растущего спроса. А преступность и убожество Нижнего Ист-Сайда стали наглядным примером, на который могли ссылаться сторонники ограничений, выступая за прекращение притока иммигрантов.

Если бы приток иностранцев не прекращался, еврейская община могла бы поставить под угрозу свое с таким трудом завоеванное положение в американской социальной иерархии. Шифф и другие еврейские лидеры беспокоились об антисемитизме. «Нью-Йорк и североатлантические морские порты… находятся в состоянии перенасыщения еврейским населением», — заявил Шифф в одном из интервью. «Я, конечно, не сторонник ограничений, но что касается Нью-Йорка, то я с радостью приму любую законную меру, которая предотвратит дальнейшее расселение большого количества евреев в самом Нью-Йорке». Проблемы, которые порождает существующая перенаселенность — социальные, экономические, даже моральные — выходят, я чувствую, из-под нашего контроля.

Решение, по мнению Шиффа, заключается не в прекращении иммиграции, а в ее перенаправлении.

* * *

Когда в 1880-х годах в Соединенные Штаты хлынули первые волны русских иммигрантов, еврейская община Нью-Йорка поначалу стремилась рассеять некоторых из них по американской глубинке. Именно такая идея лежала в основе еврейских фермерских коммун, поддерживаемых фондом барона де Хирша. В 1890-х годах Шифф попытался поселить русских иммигрантов в Миннесоте на земле, принадлежащей Great Northern Railway Джеймса Дж. Хилла. Пообещав Хиллу, что «будут присланы только лучшие русские» и что Фонд Хирша обеспечит каждой семье не менее 500 долларов, Шифф убедил железнодорожного магната, что соглашение окажется взаимовыгодным: «Таким образом не только будет обеспечено значительное число несчастных бездомных людей, но и ваша дорога в конечном итоге получит значительную выгоду от этих предлагаемых поселений». Но там поселилось всего около дюжины семей, что эквивалентно капле дождя в ливень. Когда еврейские иммигранты приезжали в Нью-Йорк, они находили процветающую, хотя и обедневшую общину. После этого они редко хотели уезжать, даже если им обещали сорок акров земли в Милаке, штат Миннесота, и 500 долларов.

В 1901 году, чтобы систематизировать процесс расселения иммигрантов, Шифф и другие еврейские лидеры основали организацию Industrial Removal Office, задачей которой было найти работу для безработных еврейских иммигрантов по всей территории США и помочь им с переездом. Организация разместила тысячи иммигрантов в сотнях городов и поселков по всей стране. Но поскольку иммигранты прибывали ежедневно, даже эти усилия не принесли результатов.

Общественное мнение, тем временем, резко менялось в пользу ограничений. Во время своего ежегодного обращения к Конгрессу в декабре 1905 года президент Рузвельт дал понять, что он выступает за усиление регулирования. «Законы, существующие сейчас для исключения нежелательных иммигрантов, должны быть усилены», — сказал он. К началу следующего месяца Диллингем уже готовил свой законопроект. Примерно в это же время у Шиффа состоялся тревожный разговор с Фрэнком Сарджентом, комиссаром по иммиграции США, который прямо сказал финансисту, что портовые города Атлантики приближаются к той точке, когда они больше не смогут «переваривать иностранные элементы».

Во время недавнего выступления Рузвельта он предложил направить «правильную иммиграцию» «подальше от переполненных доходными домами районов больших городов» и «правильно распределить ее в этой стране». В беседе с Шиффом Сарджент выдвинул аналогичное предложение, но вместо того, чтобы переселять иммигрантов после их прибытия на Восточное побережье, он посоветовал направлять их прямо из Европы в южные порты.

Эта беседа положила начало тому, что станет одним из самых грандиозных, пусть и хитроумных, филантропических начинаний Шиффа. К августу 1906 года Шифф набросал контуры своего плана по перенаправлению потока иммиграции в письме к британскому писателю и активисту Исраэлю Зангвиллу, чьи работы, посвященные жизни иммигрантов, принесли ему прозвище «Диккенс из гетто». Сын русских иммигрантов и аколит Теодора Герцля, отца современного сионизма, Зангвилл порвал с сионистским движением после смерти его лидера в 1904 году, создав организацию под названием «Еврейская территориальная организация» (ИТО). В то время как сторонники сионизма настаивали на создании еврейской родины в Палестине, исключая другие варианты, включая предложение британского правительства о земле в Восточной Африке, Зангвилл и его ITO, реагируя на продолжающийся кризис в России, были открыты для изучения альтернативных территорий для массового заселения еврейскими иммигрантами.

В своей основе и сионизм, и территориализм опираются на идеологию еврейского национализма, которую Шифф считал неприятной, если не опасной. «Политический сионизм ставит залог на гражданство», — говорил он, отмечая, что создание еврейского государства «создает обособленность, которая является фатальной». Он утверждал, что сионисты «самим своим движением предоставляют антисемитам один из самых сильных аргументов для их гнусных нападок на нашу расу».

Оставив в стороне свои философские разногласия с Зангвиллом, Шифф обратился к ITO за помощью в реализации своего плана по направлению иммиграции из Нью-Йорка. «Мне кажется, что в сложившейся чрезвычайной ситуации Еврейская территориальная организация, если она на время займется чем-нибудь практически осуществимым и отложит свой заветный проект поиска отдельной земли-убежища, где еврей сможет жить в автономных условиях, может оказать очень большую услугу важному и неотложному делу, которое всем нам так дорого», — написал Шифф Зангвиллу, который после некоторых раздумий согласился присоединиться к усилиям. Автор, которого Шифф считал «грубым» и трудным, позже назовет операцию «единственной конструктивной идеей, которая когда-либо возникала у моего дорогого друга Шиффа».

Сначала Шифф выбрал Новый Орлеан в качестве порта прибытия для переброшенных иммигрантов, но в итоге он и его соотечественники остановились на Галвестоне, поскольку он находился дальше на запад, уже обслуживался бременской судоходной линией и был железнодорожным узлом, что упрощало транспортировку новоприбывших на новое место жительства. Они также выбрали Галвестон, потому что, в отличие от Нового Орлеана, он не был крупным городом, где у иммигрантов был бы соблазн обосноваться. Идея заключалась в том, чтобы Галвестон служил не пунктом назначения, а перевалочным пунктом, направляя евреев в города к западу от Миссисипи, где для них была заранее организована работа.

Наряду с ITO Зангвилла, Шифф также привлек к сотрудничеству Hilfsverein der Deutschen Juden, берлинскую группу помощи евреям, соучредителем которой был Мориц Варбург. Поскольку еврейские беженцы заполонили Германию, где находились основные трансатлантические порты, «Хильфсферайн» занимался содействием их иммиграции в Соединенные Штаты и другие страны. Поощряемый своим отцом, Макс Варбург сыграл важную роль в группе и в самом движении в Галвестоне. Ведя переговоры с представителями судоходной индустрии, «он добился снижения стоимости проезда в Соединенные Штаты примерно до 20 долларов, а на сайте ввел лучшие санитарные условия и обеспечил лучший общий уход за эмигрантами», — вспоминал Бернхард Кан, бывший генеральный секретарь Hilfsverein. «За десять лет с 1904 по 1914 год в США эмигрировало около 1 250 000 евреев. Своей эмиграционной деятельностью Макс Варбург в определенном смысле помог создать нынешнюю мощную еврейскую общину в Соединенных Штатах».

По плану Шиффа, ITO, уже имевшая представительство в России, должна была возглавить операции в этом регионе, пропагандируя населению преимущества американского Запада и тщательно отбирая иммигрантов для участия в программе Галвестона. ITO организовывало их транспортировку в Германию, где они попадали под опеку Hilfsverein, который размещал их на кораблях, направлявшихся в Галвестон. Управление по промышленному перемещению через недавно созданное подразделение, получившее название «Информационное бюро еврейских иммигрантов», принимало иммигрантов в Галвестоне, выдавало им деньги и отправляло их в один из девятнадцати городов, включая Де-Мойн, Денвер и Канзас-Сити, где были созданы местные комитеты для спонсирования иммигрантов и устройства их на работу. Информационное бюро дало понять ITO Зангвилла, что оно ищет только наиболее трудоспособных иммигрантов — рабочих и ремесленников, предпочтительно моложе сорока лет. Неоднозначным было требование ИТО не присылать иммигрантов, соблюдающих субботу (и не желающих работать по субботам).

Шифф пообещал выделить 500 000 долларов на финансирование движения в Галвестоне. Очень важно, что проект получил поддержку президента Рузвельта, который, как сообщил Шифф после визита в Вашингтон в начале 1907 года, «был особенно рад тому, что мы предпринимаем эти усилия». Шифф дополнительно заручился поддержкой Оскара Страуса, которого Рузвельт назначил своим министром торговли и труда и чье агентство обладало юрисдикцией над иммиграцией. С помощью Штрауса Шифф добился принятия закона о создании нового иммиграционного центра в Галвестоне.

В восемь утра 1 июля 1907 года первая группа еврейских беженцев спустилась по трапу в порту Галвестона. Инаугурационная партия Галвестонского движения состояла из восьмидесяти семи человек, в основном мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока двух лет. Одного за другим иммигрантов осматривал врач, проверяли иммиграционные инспекторы, таможенники досматривали их багаж. Затем они забирались в повозки, которые везли их полмили до просторного центра обработки информации Еврейского бюро информации для иммигрантов. После горячего обеда и ванны большинство из них вечером сели на поезда и отправились в свои новые дома; другие отбыли на следующий день по адресу. Через две недели прибыла вторая партия из двадцати шести иммигрантов, и процесс повторился. В начале августа прибыли еще семьдесят человек, а в конце того же месяца — восемьдесят девять. К концу года через Галвестон прошло девятьсот иммигрантов.

Но вскоре внешние обстоятельства остановили движение — Паника 1907 года и последовавшая за ней рецессия затруднили поиск работы для иммигрантов. Поток русских иммигрантов через Галвестон замедлился до минимума. Российское правительство тем временем пресекло деятельность ИТО по вербовке, закрыв большинство созданных им эмиграционных бюро. В то время как проект Шиффа в Галвестоне проваливался, а экономика задыхалась, разразился кризис, который заставил Шиффа и других еврейских лидеров предпринять более конкретные шаги, чтобы решить проблему иммиграции на своем собственном дворе.

* * *

1 сентября 1908 года «Норт Америкэн ревью», уважаемый литературный журнал, основанный в 1815 году Натаном Хейлом, опубликовал трактат комиссара полиции Нью-Йорка Теодора Бингема, отставного бригадного генерала армии, ковылявшего на деревянной ноге после несчастного случая в машиностроении. Статья Бингема, озаглавленная «Иностранные преступники в Нью-Йорке», содержала шокирующее и ложное утверждение о том, что евреи составляют 50 % преступного элемента города. «Преступления, совершаемые русскими евреями, как правило, направлены против собственности», — писал Бингем. «Они грабители, поджигатели, карманники и грабители с большой дороги — когда у них хватает смелости; но хотя все преступления — их удел, карманные кражи — это то, к чему они относятся наиболее естественно…. Среди самых опытных уличных воров — еврейские мальчики до шестнадцати лет, которых воспитывают в преступной жизни.»

Взрывное эссе Бингема вызвало всеобщее осуждение, вызвав залп пламенных редакционных статей в еврейских ежедневных газетах и митинги протеста. Лидеры даунтауна направили свой гнев не только на косолапого комиссара, но и на евреев верхнего города, в частности на Шиффа, который не спешил высказывать свое мнение. «Когда кто-то отказался пустить [еврейского] аристократа в языческую гостиницу, еврейские четыреста не успокоились, пока виновный не был уволен; а теперь они молчат!» — негодовала ежедневная газета на идиш «Тагеблат». В последующей редакционной статье газета заявила: «Мы не можем зависеть от наших великих магнатов».

Теоретически, ситуация с Бингемом была именно тем типом противоречий, для решения которых был создан Американский еврейский комитет. Но комитет, созданный еврейской элитой, хранил молчание. Когда разразился скандал, Шифф проводил свой ежегодный отпуск в Бар-Харборе. Он признался одному из членов Образовательного альянса, одной из финансируемых им благотворительных организаций, что у него нет желания вступать в «публичное обсуждение вопроса о еврейской преступности в Нью-Йорке», которое он считает «неразумным по очевидным причинам». Но наконец, спустя более недели и при отсутствии признаков затухания полемики, Шифф высказался. Заявив, что он «шокирован и поражен» «безрассудными заявлениями» Бингема, он спросил: «Чего добивается комиссар Бингем? Желает ли он усугубить прискорбное предубеждение, которое уже существует против иностранцев вообще и евреев в частности, и выступает ли он за ограничение иммиграции, незаконно используя свое официальное положение для достижения своих целей?»

Вскоре Бингем отказался от своих комментариев, заявив, что статистические данные, которые он привел в своей статье — «предоставленные мне другими», — были «ненадежными». Ему удалось продержаться на работе еще девять месяцев, прежде чем мэр Нью-Йорка Джордж Макклеллан уволил его за неподчинение, что вызвало одобрение идишской прессы.

Скандал сошел с первых полос газет, но обида между верхним и центральным районами города осталась. Если в результате травмирующей драмы Бингема и был достигнут консенсус, то он заключался в необходимости некоего единства среди раздробленной еврейской общины Нью-Йорка, которая была глубоко расколота по религиозным и идеологическим линиям. После того как Бингем отказался от своих комментариев о еврейской преступности, Джуда Магнес, харизматичный тридцатиоднолетний младший раввин храма Эману-Эль, озвучил эти чувства в заявлении для The New York Times: «Миллион евреев Нью-Йорка… должны сделать правильные выводы из этого инцидента. Им нужна постоянная и представительная организация, которая могла бы выступать от их имени, защищать их права и свободу, а также справляться с проблемами преступности так же, как еврейские благотворительные организации эффективно справляются с проблемами нищеты и болезней».

Магнес, один из основателей Американского еврейского комитета, был идеальной фигурой для того, чтобы соединить верхний и нижний районы города. Его должность в Эману-Эль и недавняя женитьба на Беатрис Ловенштейн, сделавшая его шурином известного адвоката и единомышленника Шиффа Луиса Маршалла, означали, что он вращался в тех же кругах, что и представители высшей прослойки города. Однако Магнес также установил тесные связи с интеллигенцией Нижнего Ист-Сайда и служил офицером Федерации американских сионистов. Умело ориентируясь в возмущении лидеров центра города и классовых тревогах своих покровителей в верхнем городе, Магнес возглавил движение за создание кехиллы — центрального органа, который бы контролировал и организовывал общинные дела нью-йоркского еврейства.

Любые серьезные усилия требовали поддержки со стороны Шиффа и его союзников, которые доминировали в еврейских благотворительных организациях и составляли нью-йоркское руководство Американского еврейского комитета. Поэтому Магнес проницательно представил Кехиллу в качестве своего рода местного вспомогательного органа группы, который будет заниматься проблемами Нью-Йорка, оставляя национальные и международные дела AJC. Месяцы утомительных переговоров между различными заинтересованными сторонами привели к съезду, состоявшемуся в конце февраля 1909 года, на котором представители более чем двухсот еврейских организаций единогласно одобрили создание кехиллы для «продвижения дела иудаизма» и «представления интересов евреев этого города». Этот шаг к демократизации еврейской жизни в Нью-Йорке, казалось, не уменьшил авторитета Шиффа. Спонтанные аплодисменты встретили банкира, когда он поднялся, чтобы выступить в поддержку Кехиллы. Когда делегаты выбирали руководящий орган группы из двадцати пяти человек, Шифф получил больше голосов, чем любой другой кандидат. В последующие годы Джулиус Голдман и Герберт Леман будут играть ведущую роль в руководстве этим органом.

* * *

С самого начала Шифф был крупнейшим благотворителем Кехиллы, к нему присоединился его зять, Феликс Варбург, который входил в исполнительный комитет, а позже стал ее первым президентом. Хотя Феликс был партнером Kuhn Loeb, он уделял мало времени банковским вопросам, посвящая большую часть своих дней расширяющемуся списку благотворительных групп, который он отслеживал с помощью изготовленного на заказ шкафа в своем офисе, в котором были отделения для каждой из организаций, которые он поддерживал — всего их было пятьдесят семь.

Вскоре после переезда в Нью-Йорк и женитьбы на Фриде Феликс, при поддержке семей Шифф и Лоэб, начал поддерживать работу Лилиан Уолд и организации Henry Street Settlement. Это стало началом его жизни, наполненной благотворительностью, когда он тратил свое время и деньги на множество еврейских и светских дел. Он стал президентом Еврейской ассоциации молодых людей, помогая вместе с тестем строить и поддерживать ее культовое здание на 92-й улице, и вошел в состав советов таких организаций, как Образовательный альянс, Еврейская теологическая семинария, Совет социального обеспечения Нью-Йорка, Нью-Йоркская ассоциация слепых, Музей Метрополитен и Американский музей естественной истории. Благодаря росту его филантропической известности, он также был выдвинут на различные муниципальные должности, включая места в городском совете по образованию (должность, которую когда-то занимал Шифф), комиссии по пробации штата и комиссии по паркам округа Вестчестер. Феликс, вместе с Шиффом и другими членами Kuhn Loeb, также стал заметным сторонником Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения У. Э. Б. Дю Буа и Института Таскиги Букера Т. Вашингтона.

Его постоянно втягивали в новые филантропические схемы и просили подаяния у несчастных. «Он стал центром сбора информации почти для всех планов, которые прорастали в мозгу социальных работников или других общественно настроенных граждан», — вспоминал один из детей Феликса. Он держал на столе цитату, которая подводила итог его благотворительной философии:

Я пройду через этот мир только один раз

Поэтому любое доброе дело, которое я могу сделать,

Любая доброта, которую я могу проявить к любому человеку.

Позвольте мне сделать это сейчас.

Позвольте мне не откладывать его и не пренебрегать им,

Ведь я больше не пройду этим путем.

Филантропические обязательства Феликса стали настолько огромными, что даже Шифф — величайший еврейский филантроп двадцатого века — посчитал, что это уже чересчур. «Феликс, — предостерег он, — даже в благотворительности можно быть слишком щедрым». Более чем сын Шиффа, Морти, Феликс стал наследником благотворительного наследия финансиста, которого, как и Якоба, сравнивали с великим британским филантропом Мозесом Монтефиоре.

«Об отце думали и говорили как о великом еврее, — вспоминает второй сын Феликса, Джеральд,

Но, как ни парадоксально, ему не нравилось почти все в евреях, кроме их проблем. Он не выносил ни звуков еврейской музыки, ни идиша, ни большинства раввинов, которых ему приходилось слушать. Он ел то, что ему нравилось, и был ужасным скрягой в любой синагоге. Он также был далеко не убедителен на некоторых наших еврейских праздниках и, казалось, просто проходил через благословения, зажигание свечей и «седер» с довольно болезненным и обязательным выражением на лице.

Джеральд, искусный виолончелист, женившийся на дочери издателя Конде Наста, вспоминал об отце как о «восхитительном и причудливом персонаже, и, если вы этого не знаете, не таком уж ангеле». Далеко не благочестивый в личной жизни, Феликс заводил многочисленные романы на протяжении всего брака с Фридой. Его роскошные любовницы, некоторые из которых (например, Отто Кан) были взяты из числа талантов Метрополитен-опера, были открытым секретом, а его тонкая история прикрытия своих похождений — что он отправляется на велосипедную прогулку — стала семейной шуткой. «Ты собираешься покататься на велосипеде, отец?» — спрашивали его сыновья, когда Феликс уезжал, чтобы, как они подозревали, совершить очередную интрижку.

Феликс, постоянно насвистывавший арии и джинглы, обладал «почти ужасающей жизнерадостностью», вспоминал Джеральд. Неизменно «одетый до зубов» в сшитый на заказ костюм с белой гвоздикой в петлице, Феликс «временами выглядел как французский актер в пьесе Гитри». Как и его партнер Отто Кан, он был бодрячком, который впитывал искусство и музыку, как наркотик, иногда посещая три концерта за один день. Но ему не хватало врожденного банковского таланта и амбиций Кана. Когда Феликс пришел в Kuhn Loeb, его партнеры поначалу не знали, что из него получится. Его веселый и беззаботный характер вступал в противоречие с напряженной атмосферой в офисе. «Там были амбиции, ревность и препирательства», — вспоминал его друг Сол Строок, отмечая, что «его дух не мог расцвести в атмосфере [Kuhn Loeb] в первые дни».

Для человека, заработавшего огромное состояние как банкир, Феликс иногда казался невежественным в вопросах финансов. «Неясность отца в финансовых вопросах проявилась даже в таком пустяке, как снабжение меня однажды летом средствами для поездки в лагерь», — вспоминал младший сын Феликса Эдвард. «Он подписал несколько чеков American Express, которые остались у него с прошлой поездки и которые он уже подписывал, когда они только были ему выданы; ему и в голову не пришло, что, хотя для него они могут быть действительны как наличные, для меня они бесполезны. Но кто я такой, чтобы сомневаться в партнере Kuhn, Loeb?» По словам Эдварда, главным банковским подвигом Феликса в Kuhn Loeb было проведение «одного крупного размещения» акций Kodak.

Несмотря на отсутствие финансовой хватки, Феликс обладал личным магнетизмом, который сослужил ему хорошую службу в бизнесе и филантропии. Он мог, по его словам, «извлечь мед даже из кислого цветка». Ньюкомб Карлтон, президент Western Union, вспоминал одну встречу с партнерами Kuhn Loeb, во время которой Шифф, казалось, задремал, пока руководитель излагал свой план по выделению компании из материнской фирмы, New York Telephone Company. Шифф внезапно проснулся, когда Карлтон закончил свое выступление и поспешил заверить Kuhn Loeb в поддержке проекта. Феликс поймал взгляд Ньюкомба и подмигнул ему, превратив неловкий момент в забавный. Это был небольшой жест, но Феликс мгновенно привязался к президенту Western Union.

«Бизнес сам приходил к нему, а не ему приходилось его искать, потому что все восхищались им и безоговорочно доверяли ему, как и могли, ведь он не смог бы провернуть грязный трюк, даже если бы кто-то дал ему чертеж и спецификации, как это сделать», — говорит партнер Kuhn Loeb Бенджамин Баттенвизер.

Феликс «обладал аккуратным умом», вспоминал Джеральд, и умением организовывать и планировать. «Когда он приезжал в гостиничный номер во время зарубежного визита, его первой задачей перед сном была перестановка мебели». Вудлендс, загородное поместье Феликса и Фриды в Вестчестере, стало чистым холстом, на котором он дал волю своим инстинктам архитектора-любителя. Дорога длиной в полторы мили вела к обширному особняку в тюдоровском стиле, окруженному сотнями буколических акров. На территории поместья, которое Феликс постоянно расширял, скупая прилегающие участки (что он называл «приращиванием собственности»), располагались поле для игры в поло, семь миль уздечки и крытый бассейн, который одновременно служил и теплицей (где выращивались его фирменные бутоньерки). По территории бродило стадо призовых коров породы гернси. Феликс постоянно придумывал новые способы украсить территорию. Иногда управляющий поместьем сооружал для Феликса деревянные платформы на верхушках деревьев, откуда он мог наблюдать за живописными пейзажами и придумывать планы по удалению деревьев и кустарников, чтобы открыть новые живописные виды.

Страсть Феликса к совершенствованию и талант к вынашиванию грандиозных планов перекинулись на его общественную работу. Поздно ночью он набрасывал на обратной стороне манильских папок планы по организации или реорганизации той или иной благотворительной группы. Возможно, инстинкт планировщика стал одной из причин его тяготения к концепции общины, которая обеспечивала механизм координации множества порой конкурирующих усилий, каждое из которых черпало средства из ограниченного пула доноров.

Вместе с Шиффом Феликс финансировал первую крупную инициативу «Кехиллы» — Бюро образования, которое было нацелено на повышение профессионализма еврейского образования путем открытия школ, создания учебников, подготовки учителей и предоставления кредитов студентам, планировавшим заняться преподаванием еврейского языка. Затем последовала целая череда целевых инициатив, включая Бюро промышленности, призванное урегулировать трудовые споры и навести порядок в хаотичном состоянии производственных отношений в основном в швейной промышленности; и Бюро филантропических исследований, посвященное систематическому изучению благотворительных потребностей еврейской общины.

Поскольку еврейские лидеры все еще были травмированы спором с Бингемом, основное направление деятельности Кехиллы на начальном этапе было направлено на искоренение еврейских пороков и преступности — постоянной проблемы, хотя и не такой масштабной, как утверждал комиссар полиции. Проституция, азартные игры, наркотики и мелкое воровство пронизывали Нижний Ист-Сайд. Для искоренения еврейской преступности и «белого рабства», как в то время иногда называли проституцию, Кехилла выделила два отдельных офиса — бюро социальной гигиены и социальной морали, создав, по сути, теневой правоохранительный аппарат.

Благодаря значительным пожертвованиям Шиффа и Варбурга «Кехилла» наняла молодого детектива по имени Эйб Шенфельд, который к своим двадцати годам уже успел зарекомендовать себя как авторитет в преступном мире центра города. Выдавая себя за писателя, Шенфельд работал под прикрытием, чтобы составить каталог игорных салонов, борделей, бильярдных, салунов и прочих «домов беспорядка».

Шенфельд и команда следователей, работавших под его началом, составляли досье на преступников в центре города, отслеживая их сообщников и притоны, включая подробные описания их физических особенностей и предполагаемых преступлений. Среди их целей были Хайми Сотня («бывший сутенер» и «торговец наркотиками»); Вакси Гордон («гангстер и крутой человек», который «разбил голову многим бедным евреям»); отчаянный Малыш Юдель («количество его преступлений никогда не будет известно»); и Стифф Рифка («подстрекательница» и «очень умная», которая часто находила свои следы на многолюдных службах в синагоге).

Чтобы уничтожить банды и закрыть наркопритоны в Нижнем Ист-Сайде, «Кехилла» нуждалась не только в разведданных. Для борьбы с преступностью требовалось содействие нью-йоркского полицейского департамента, пользующегося дурной славой. Группа членов «Кехиллы», включая Шиффа, обратилась к мэру Нью-Йорка Уильяму Гейнору с предложением о сотрудничестве. Шенфельд и его следователи будут предоставлять досье на преступность в Нижнем Ист-Сайде, а полиция будет проводить рейды на основе этой информации.

Гейнор, бывший судья Верховного суда Нью-Йорка, был демократом, связанным с Таммани-холлом, однако, оказавшись на посту, он привел в замешательство своих политических покровителей, проявив удивительную независимость. Среди прочих антикоррупционных реформ он поставил во главу угла очистку полицейского департамента, в котором доминировали Таммани. Его усилия по реформированию городского управления едва не стоили ему жизни. Вскоре после первого срока его полномочий уволенный муниципальный докер выстрелил Гейнору в шею, где пуля осталась до конца его жизни.

Популярный среди нью-йоркских евреев Гейнор до вступления в должность так яростно спорил с Теодором Бингемом по поводу его тактики работы полиции, что вскоре уволенный комиссар подал в суд за клевету. (Позднее Бингем прекратил дело.) И он с готовностью принял совместные усилия по борьбе с преступностью. После того как мэр оказал давление на полицию за кулисами, а Шенфельд и его следователи обеспечили постоянный поток оперативной информации, начались репрессии. Полиция закрыла десятки бильярдных, игорных салонов, наркопритонов и борделей, арестовав десятки мафиози и воров или изгнав их из Нижнего Ист-Сайда в девственные кварталы внешних районов. Кехилла поставляла в город адвокатов, чтобы полицейский департамент заводил дела против преступников в центре города.

В 1913 году предвыборная политика поставила под угрозу союз Кехиллы с Гейнором. Когда мэр добивался очередного четырехлетнего срока, Таммани-холл заблокировал его переизбрание, выдвинув кандидата, который с меньшей вероятностью отклонился бы от желаний демократической политической машины. Шифф, будучи убежденным республиканцем и давним противником Таммани, выступал против Гейнора во время его первой кампании. Теперь он принял меры, чтобы спасти кандидатуру важного союзника. Пойдя наперекор обеим политическим партиям и рискуя своей репутацией политического реформатора, чтобы помочь избирателю, который был обязан своим ростом Таммани, Шифф поддержал независимую кампанию Гейнора и пообещал свою финансовую поддержку. «Вы… начинаете кампанию и не задумываетесь о финансах. Все деньги, которые понадобятся, будут предоставлены», — сказал он исполнительному секретарю мэра Роберту Адамсону, который позже назвал Шиффа одним из «самых близких и доверенных советников Гейнора».

В сентябре того же года Гейнор отплыл в Европу, где должен был восстановить силы перед предстоящей изнурительной предвыборной борьбой, но внезапно умер, откинувшись в шезлонге. Из-за потери своего самого важного защитника и безразличия пришедшей администрации правоохранительная деятельность Кехиллы замедлилась, а через пару лет и вовсе сошла на нет, после чего в 1922 году исчезла и сама Кехилла.

* * *

Смена администраций также обрекла на провал движение Галвестона, которое Шифф и его единомышленники пытались воскресить, когда экономика оправилась от паники 1907 года. После ухода с поста президента Рузвельт исчез на большую часть года, отправившись на длительное сафари в Восточную Африку (экспедицию, которую Шифф помог профинансировать, выделив 5000 долларов). Его военный министр и политический протеже Уильям Говард Тафт сменил его на президентском посту, легко победив Уильяма Дженнингса Брайана, который в то время предпринимал третью попытку занять Белый дом. Шифф поддержал кандидатуру Тафта, и политик показал многообещающие признаки того, что он станет важным другом евреев. Когда Тафт баллотировался в президенты, Шифф призывал его занять твердую позицию по вопросу, который он назвал «открытой болью с моими единоверцами».

Шифф имел в виду «паспортный вопрос», который он так настойчиво обсуждал с предшественником Тафта. Американские евреи давно протестовали против того, что Россия нарушает договор 1832 года с Соединенными Штатами, обещавший «взаимные» права граждан на торговлю и свободные путешествия, обращаясь с обладателями еврейских паспортов иначе, чем с другими американскими гражданами. Но к 1907 году, раздосадованный многолетним бездействием, недавно созданный Американский еврейский комитет начал усиливать политическое давление, требуя аннулировать договор, если Россия откажется выполнять свои обязательства.

«Вы можете рассчитывать на то, что я уделю особое внимание паспортному делу, если мне будет доверен мандат власти», — сказал Тафт Шиффу. И он упомянул об этом споре, хотя и не называя Россию по имени, как в своем письме, принимая республиканскую президентскую номинацию, так и во время инаугурационной речи, в которой Тафт заявил: «Мы должны приложить все усилия, чтобы предотвратить унизительные и оскорбительные запреты против любого из наших граждан, желающих временно пребывать в иностранных государствах из-за расы или религии».

Но спустя несколько месяцев президентства Тафта Шифф начал сомневаться в том, что новый президент является тем союзником, за которого себя выдает. Паспортный вопрос, похоже, никуда не делся, а администрация Тафта ужесточала меры по борьбе с иммиграцией, особенно в Галвестоне.

В отличие от Оскара Страуса, новый министр торговли, корпоративный юрист из Сент-Луиса по имени Чарльз Нагель, не питал особых симпатий к евреям. Его заместитель, Бенджамин Кейбл, казался откровенно враждебным к делу Галвестона. Возможно, это объяснялось личной неприязнью к Шиффу, чья фирма недавно отказала в просьбе о финансовой помощи железнодорожной компании его отца. Дэниел Киф, давний рабочий лидер и сторонник ужесточения иммиграционных ограничений, сменил Фрэнка Сарджента, комиссара по иммиграции, который поощрял усилия Шиффа по уклонению от иммиграции.

В течение двух предыдущих лет иммиграционный инспектор в Галвестоне, Э. Б. Холман, тесно сотрудничал с сотрудниками Еврейского информационного бюро по делам иммигрантов. Он редко депортировал иммигрантов, находящихся под его опекой. Но в новой администрации было ясно, что в Вашингтоне назревают перемены. Киф, как признался Холман одному из руководителей JIIB, был «не очень-то расположен к увеличению иммиграции, особенно еврейской». В ноябре 1909 года Холман был внезапно отстранен от работы, а затем уволен за ненадлежащее исполнение иммиграционных законов. На его место пришел сторонник жесткой линии.

Вскоре начались депортации.

В соответствии с тенденцией, наблюдавшейся в портах въезда по всей стране, инспекторы, казалось, искали любой предлог, чтобы отказать иммигрантам, и не принимали во внимание, когда решали, может ли человек стать «общественно опасным», те значительные сети поддержки, которые они имели через JIIB и другие еврейские благотворительные организации. Когда корабли с еврейскими иммигрантами прибыли в Галвестон, многие беженцы были возвращены обратно. «Все будущее движения оказалось под угрозой», — вспоминал Макс Колер, иммиграционный адвокат, тесно сотрудничавший с JIIB.

Министерство торговли провело расследование в отношении иммиграции в Галвестоне и самого JIIB, заподозрив его в активном содействии иммиграции. В августе 1910 года газеты сообщили, что расследование показало, что иммиграционные правила в Галвестоне соблюдались слабо, и что иммиграционные чиновники планируют более тщательно регулировать приток русских евреев. «Помощник министра Кейбл намерен добиться того, чтобы иммиграционные стандарты в Галвестоне соответствовали тем, которые требуются во всех других портах. Он убежден, что допуск туда был слишком легким, и этот факт, известный в Европе, стимулировал иммиграцию в порт», — писала газета The Baltimore Sun. Ссылаясь на работу JIIB, который газета называет «Обществом Якоба Шиффа» (Jacob H. Schiff Society», газета сообщила, что «Департамент сохраняет некоторые сомнения в ее законности».

Едва сдерживая ярость, Шифф написал Кейблу, напомнив ему, что проект «Галвестон» был инициирован по предложению предыдущего комиссара по делам иммиграции. «Конечно, стремясь продвинуть такое движение, которое уже доказало свою выгоду как для иммигранта, так и для участка, в котором он поселился, и для переполненных центров, из которых его выпускают, те, кто стоит за так называемым Галвестонским движением, имели полное право рассчитывать на добрую волю властей, и до недавнего времени она, похоже, не была упущена», — писал финансист. «Однако в последнее время Министерство торговли и труда без всякой удовлетворительной причины изменило свое отношение и теперь создает ненужные трудности для приема тех, кто прибывает в Галвестон, и этот курс, если он будет продолжаться, несомненно, разрушит Галвестонское движение». Шифф также настаивал на том, что «нашу работу ни в коем случае нельзя назвать побуждением или незаконным содействием иммиграции».

Шифф переслал свое письмо Тафту, и после того, как Кейбл в резкой форме ответил, предложив Шиффу сразиться в суде, если ему не нравится иммиграционная политика агентства, возмущенный банкир написал письмо секретарю президента, в котором призвал Кейбла «отправить в отставку» из Министерства торговли. Шифф также выступил с тонко завуалированной политической угрозой. Ссылаясь на невыполненное обещание Тафта принять меры по вопросу паспортов, он написал:

В других отношениях мы испытали сильное разочарование из-за невыполнения обещаний платформы и личных обещаний, данных во время последней президентской кампании, и если я сейчас пишу так безоговорочно, то отчасти потому, что не хочу, чтобы президент, чьим верным сторонником я был с момента его выдвижения, оказался в ложном положении или потерял добрую волю важной части американского народа, от имени которой я осмеливаюсь говорить в этом.

Политическое давление, похоже, возымело действие, так как вскоре администрация Тафта организовала встречу между членами комитета, курирующего движение за Галвестон, и высокопоставленными чиновниками, включая министра торговли Нагеля, помощника министра Кейбла и генерального прокурора Джорджа Викершама. Обе стороны встретились 11 декабря 1910 года, причем Шифф и Макс Колер, адвокат по вопросам иммиграции, говорили в основном от имени движения Галвестона. В течение двухчасовой встречи Шифф становился все более разочарованным. Наконец он вспыхнул, как бывало в прошлом во время подобных конференций, посвященных судьбе его народа. Банкир вскочил на ноги и ткнул пальцем в Нагеля: «Вы ведете себя так, будто я и моя организация находимся под судом! Вы, господин министр, и ваш департамент на скамье подсудимых, и страна пожалеет, если это начинание, столь способствующее продвижению лучших интересов нашей страны, а также человечества, будет задушено необоснованными препятствиями вашего департамента!»

Высказывание Шиффа возмутило Нагеля, и Уикершем отозвал банкира в сторону, чтобы разрядить напряженность. «Мистер Шифф, — сказал генеральный прокурор, — постарайтесь не доводить дело до антагонизма; я помогу вам, если смогу». Когда Шифф и Нагель успокоились, министр торговли заверил представителей Галвестона, что сделает все возможное, в рамках закона, чтобы помочь им в работе. Проявляя добрую волю, он распорядился освободить группу еврейских иммигрантов, задержанных в Галвестоне для возможной депортации.

Теперь движение получило квалифицированную поддержку администрации Тафта, но ему с трудом удавалось набирать обороты. Помешанный на своей непоследовательности и внутренних распрях среди европейских партнеров, проект Шиффа просуществовал еще несколько лет, прежде чем окончательно закрыться в 1914 году. За семь лет своего существования Галвестонское движение расселило около десяти тысяч еврейских беженцев — менее половины от двадцати пяти тысяч иммигрантов, которых Шифф надеялся поддержать своим первоначальным обещанием в 500 000 долларов. Тем не менее, Шифф отказался признать неудачу. «Я считаю, что у нас есть право считать, что мы в какой-то мере преуспели», — сказал он Феликсу, члену комитета, курировавшего работу в Галвестоне. Каждый иммигрант, поселившийся «в обширных внутренних районах Соединенных Штатов», будет привлекать других, и, как он отметил, «мы приобрели опыт, который, несомненно, будет очень полезен в дальнейших усилиях, которые должны быть направлены на то, чтобы направить иммиграцию в переполненные города Северной Атлантики и через них в порты, где она может быть более практично распределена по тем районам Соединенных Штатов, где иммигрант действительно нужен».

Когда Шифф и его коллеги пытались решить иммиграционный кризис у себя дома и обойти ограничителей, пытавшихся перекрыть поток еврейских беженцев и других нежелательных людей, они не упускали из виду внешние корни проблемы. На самом деле, их усилия, направленные на то, чтобы царь и его империя были обличены и наказаны, а Россия была вынуждена признать равные права своих евреев, только усилились. Эта кампания, вызвавшая беспрецедентное проявление единой еврейской силы, завершилась еще одним громким столкновением с администрацией Тафта — таким, что Тафт остался президентом на один срок. Но политические перепалки и противоречия этой эпохи нанесут глубокие раны Якобу Шиффу и его семье.

Глава 20. ПАСПОРТНЫЙ ВОПРОС

15 февраля 1911 г., через два месяца после встречи Шиффа с министром торговли и генеральным прокурором по поводу судьбы Галвестонского движения, президент Тафт вызвал финансиста и небольшую группу еврейских лидеров в Белый дом, чтобы обсудить другой вопрос, ставший политическим очагом: русско-американский договор 1832 г.

Когда первый срок Тафта подходил к концу, паспортный вопрос так и остался без ответа, хотя президент, казалось, склонялся к позиции своего посла в России Уильяма Рокхилла и государственного секретаря Филандера Нокса, которые указывали на экономические и внешнеполитические опасности договорного балансирования. Для них паспортный вопрос казался незначительным по сравнению с возможными последствиями, поскольку мало кто из американских евреев имел желание ехать в Россию. Но этот вопрос имел более широкое значение, подчеркивали Шифф и другие эмиссары Американского еврейского комитета во время многочисленных встреч с Тафтом и членами его администрации. «Наша тревога по поводу того, что наше правительство примет меры, не должна быть неправильно понята», — объяснял Шифф в письме к издателю New York Times Адольфу Очсу.

И не потому, что евреи Соединенных Штатов делают упор на допуске в Россию нескольких сотен своих соотечественников, которые могут ежегодно желать уехать туда, а из-за убеждения, что как только Россия будет вынуждена жить в соответствии со своими договорами и принимать иностранных евреев в свое владение на основе равенства с другими гражданами иностранных государств, русское правительство не сможет поддерживать блеск поселения в отношении своих собственных евреев. Вы видите, что это большой вопрос, затрагивающий самые священные права человека.

К январю 1911 года Американский еврейский комитет заметно сменил тактику терпеливой, но настойчивой пропаганды на более агрессивную и публичную позицию. Шифф и другие еврейские лидеры решили, по словам банкира, «разжечь огонь в тылу президента». Если их частные лоббистские усилия не смогли сдвинуть президента с места, возможно, на него повлияет народное мнение. Шифф призвал Луиса Маршалла вынести их дело на публику, что адвокат и сделал 19 января 1911 года, выступив с убедительной и широко разрекламированной речью на собрании Союза американских еврейских конгрегаций, в которой он назвал Тафта трусом за его бездействие. «Если только добродетель мужественности не покинула эту республику, — заявил Маршалл, — ее граждане больше не будут терпеливо наблюдать за издевательствами над дипломатической процедурой, а будут настаивать на полном аннулировании всех договоров, существующих сейчас между Соединенными Штатами и Россией».

После выступления Маршалла члены ВКП единогласно одобрили составленную им резолюцию, призывающую президента «принять немедленные меры» для разрыва договорных отношений с Россией. Усиливая давление на Тафта, конгрессмен Герберт Парсонс, республиканец, представлявший Нью-Йорк, в следующем месяце внес на рассмотрение резолюцию о разрыве договора 1832 года.

Менее чем через неделю Тафт, видимо, почувствовав накал страстей, передал приглашение в Белый дом Шиффу и его союзникам. Президент и его гости, среди которых, помимо Шиффа, были Маршалл, представитель Нью-Йорка Генри Майер Голдфогл и бывший дипломат Саймон Вулф, обменялись светскими беседами за обедом. Затем они удалились в библиотеку Белого дома, чтобы обсудить обсуждаемую тему. Шифф и другие сидели в кругу лицом к президенту, готовые в очередной раз доказывать, почему Соединенным Штатам следует расторгнуть договор с Россией. Но прежде чем кто-то успел заговорить, Тафт достал из ящика стола пачку бумаг и начал читать вслух. Вскоре стало ясно, что президент привел их в Белый дом не для того, чтобы выслушать, а для того, чтобы озвучить свое решение.

«Я был бы готов пойти на этот радикальный шаг и пожертвовать интересами, которые он, безусловно, принесет в жертву, если бы не был уверен на основании всего увиденного и услышанного… что вместо того, чтобы принести пользу кому-либо, и особенно тем лицам, в интересах и для сохранения прав которых этот шаг будет предпринят, он вообще ничего не даст», — заявил Тафт.

Бледно-голубые глаза Шиффа мерцали от негодования, когда Тафт развеял все надежды на то, что его администрация накажет Россию за неуступчивость. «Я думаю, что если бы у меня была такая же оправданная расовая гордость, как у вас, и такое же чувство вопиющей несправедливости, которое приходит домой к человеку, принадлежащему к этой расе, гораздо сильнее, чем к человеку, не принадлежащему к этой расе, я бы чувствовал то же, что и вы», — продолжал Тафт. «Но я президент всей страны, и я чувствую, что, выполняя обязанности, затрагивающие всех, я должен попытаться рассмотреть этот вопрос со всех сторон».

Настроение в зале стало мрачным, когда Тафт закончил свое выступление. Первым заговорил Вульф. «Пожалуйста, не сообщайте прессе о таких выводах, поскольку это нанесет большой вред нашим людям в России», — прошипел он.

Шифф вмешался. «Я хочу, чтобы это было опубликовано», — сказал он. «Я хочу, чтобы весь мир знал об отношении президента». Здесь снова проявилась та сторона финансиста, о которой беспокоились его соотечественники, — импульсивный, быстро приходящий в ярость магнат, который не задумывается о том, чтобы побеспокоить самого влиятельного человека в стране, даже если это отбросит их дело назад.

Президент дал своим гостям несколько минут, чтобы посовещаться в соседней комнате, и когда они вышли, Шифф продолжил издеваться над Тафтом. «Мы чувствуем себя глубоко оскорбленными, что в данном случае, господин президент, вы нас подвели, и теперь нам ничего не остается, как изложить свое дело непосредственно американскому народу, который, несомненно, поступит с нами по справедливости».

Вулф вспоминал, что, когда удрученные еврейские лидеры выходили, все они пожали протянутую руку Тафта, за исключением Шиффа, который грубо отмахнулся от них. (Шифф вспоминал этот эпизод несколько иначе. «Я знаю, что был очень зол на то, как президент Тафт обошелся с нашей делегацией… но президент не дал мне возможности пожать ему руку, и я также не стал этого добиваться», — сказал он.)

«Это означает войну», — прорычал Шифф, покидая Белый дом. И тут же пообещал выделить 25 000 долларов на рекламную кампанию, направленную против договора.

* * *

«Разве мистер Шифф не был вчера зол?» заметил Тафт Вулфу, увидев его в Белом доме на следующий день. Тон Тафта был легкомысленным, но в частном порядке он осуждал властного банкира. «Он был вне себя от ярости, потому что не мог контролировать администрацию и пожертвовать всеми национальными интересами ради удовлетворения своего тщеславия и тщеславия некоторых богатых евреев», — сказал Тафт одному из доверенных лиц. «Шифф дерзок и был весьма склонен угрожать мне политическим уничтожением». В письме к другому союзнику Тафт жаловался, что «Джейк Шифф тратит деньги, чтобы поднять против него «грозные» еврейские голоса» — «но он не может запугать меня, чтобы я нанес бесполезный ущерб нашим национальным интересам».

Вступать в политическую борьбу с Тафтом было рискованно для Шиффа и Американского еврейского комитета. Проигрыш в этой борьбе подтвердил бы критику недоброжелателей комитета, которые и без того считали его неэффективным. А громкая кампания, выигранная или проигранная, могла бы вызвать антисемитские настроения в стране и за рубежом. Но для Шиффа пути назад не было.

К весне 1911 года AJC развернул полномасштабную кампанию по мобилизации общественного мнения в поддержку законодательной инициативы по признанию договора недействительным. Целью комитета был такой масштабный пиар, чтобы отмена договора стала одним из вопросов предвыборной кампании на предстоящих президентских выборах.

Резолюция Парсонса истекла без голосования в конце мартовской сессии Конгресса, но как только в апреле собрался новый Конгресс, нью-йоркский сенатор Уильям Сульцер, новый председатель Комитета по иностранным делам Палаты представителей, представил аналогичную меру, чтобы аннулировать договор. Сенатор Чарльз Калберсон из Техаса представил свой вариант законопроекта в верхней палате.

Тем временем AJC распространила речь Маршалла по паспортному вопросу в тридцати тысячах экземпляров по офисам законодательных органов и редакциям новостей. Она добивалась от законодательных органов штатов принятия символических резолюций в поддержку отмены договора и составляла формулировки, осуждающие договор, для использования в партийных платформах штатов. И развернули лоббистскую кампанию, направленную на ключевых членов Конгресса от обеих партий.

Набирая обороты, AJC и ее союзники организовывали митинги по всей стране. Самый крупный из них состоялся в Карнеги-холле 6 декабря 1911 года, за несколько дней до того, как резолюция Зульцера была назначена к обсуждению в Палате представителей. Митинг протеста, на котором присутствовало около 4500 человек, был организован Национальным комитетом граждан, недавно созданной группой под председательством Уильяма МакАду, президента железной дороги, который получил известность благодаря завершению давно остановленного проекта по строительству железнодорожного туннеля под рекой Гудзон. Комитет, как отметил в своих мемуарах МакАду, «состоял в основном из неевреев», так что антикреационное движение «не могло рассматриваться как узкий расовый еврейский протест».

На мероприятии, организованном с помощью Шиффа и Оскара Страуса, выступал губернатор Нью-Джерси Вудро Вильсон, претендовавший на президентскую номинацию от Демократической партии. МакАду, который впоследствии женится на дочери Вильсона Элеоноре, помогал руководить предвыборной кампанией Вильсона. Вильсон отказался от заготовленных речей и выступил экстемпорально, когда из зала раздались крики «наш следующий президент». «Это не их дело, — сказал Вильсон о евреях, — это дело Америки». И он сформулировал этот вопрос как испытание американских принципов, которые «лежат в основе самой структуры нашего правительства». Когда настала очередь Шиффа выступать, он уверенно заявил: «По моему мнению, эта резолюция с такой же уверенностью станет законом, как и то, что завтра утром взойдет солнце. Тогда Россия попросит нас о заключении договора. Мы больше не будем просить; мы будем ждать, пока Россия сама придет к нам».

На следующей неделе Шифф, МакАду и другие сторонники отмены закона отправились в Вашингтон, чтобы дать показания в поддержку резолюции Зульцера, которую Палата представителей одобрила 13 декабря голосами 301 против 1. Поскольку принятие резолюции в Сенате было практически гарантировано, Тафт был вынужден действовать. Он поручил своему послу в России уведомить страну о том, что Соединенные Штаты планируют выйти из договора с 1 января 1912 года.

Возвращаясь домой из Вашингтона на поезде, Шифф сидел рядом с МакАду в вагоне-салоне. Их разговор зашел об Уилсоне, чья речь в Карнеги-холле произвела на Шиффа большое впечатление. К тому времени, когда они подъехали к Пенсильванскому вокзалу, банкир, всю жизнь бывший республиканцем, решил поддержать демократа из Нью-Джерси на предстоящих выборах. Через несколько дней МакАду открыл почту и обнаружил там предвыборный взнос Шиффа в размере 2500 долларов. Это был не только Шифф. Выборы 1912 года ознаменовали начало перехода еврейских избирателей от республиканцев к демократам, и эта тенденция усилилась в 1920-х годах.

Радуясь победе над договором, Шифф заявил, что Россия наконец-то «получила пощечину от великой нации», утверждая, что этот упрек «должен иметь величайшее значение в истории цивилизации». И он считал, что договорная борьба «имеет большее значение, чем все, что произошло с тех пор, как при первом Наполеоне евреям были предоставлены гражданские права, или с тех пор, как английские евреи были допущены в парламент». Шифф был также доволен тем, что битва подтвердила смысл существования Американского еврейского комитета. «До сих пор часто спрашивали, в чем причина существования этого комитета. Мы думаем, что после недавнего эпизода с Американским еврейским паспортом… этот вопрос решен», — писал он Феликсу Варбургу.

Объявив Тафту войну, Шифф теперь пытался заключить мир, однажды отправив президенту коробку таблеток и радиевую подушечку, чтобы снять приступ подагры. Но Тафт по-прежнему был озлоблен тем, что Шифф и его «обрезанные братья» захватили его внешнюю политику, и убежден в глупости разрыва договора, что, по его мнению, подтвердилось, когда Россия не стала унижаться и пытаться заключить новое соглашение и не изменила своего враждебного отношения к евреям. У Тафта, однако, были проблемы посерьезнее, чем «Джейк» Шифф: Тедди Рузвельт, его бывший политический наставник, готовился вернуть себе президентское кресло, начав в итоге кампанию на независимом билете Партии лося. Вступление Рузвельта в гонку раскололо голоса республиканцев, что практически обеспечило Вудро Вильсону Белый дом.

Прежде чем передать Овальный кабинет Вильсону, в одном из последних важных актов своего президентства Тафт все же доказал свое дружеское отношение к евреям — и к иммигрантам всех национальностей. В 1911 году, после более чем трехлетнего расследования, комиссия по иммиграции, возглавляемая сенатором Уильямом Диллингемом, опубликовала результаты своего расследования в сорока одном томе. Исчерпывающее исследование, в котором рассматривались такие темы, как «Плодовитость женщин-иммигранток», «Иммиграция и преступность» и «Изменения в телосложении потомков иммигрантов», вызвало очередной законодательный залп. В очередной раз Диллингем представил закон об ограничении иммиграции путем введения теста на грамотность. Эта мера, получившая широкую поддержку, прошла в Сенате. Версия законопроекта для Палаты представителей также прошла с большим отрывом, но ей не хватило пяти голосов до большинства в две трети голосов, необходимого для защиты закона от президентского вето. Тафт отклонил законопроект, заявив: «Я не могу одобрить этот тест». Победа была временной, поскольку ситуация с иммиграцией изменилась в корне. Четыре года спустя, преодолев вето президента Вильсона, Конгресс принял масштабные ограничения на иммиграцию, включая тест на грамотность.

* * *

В последние годы президентства Тафта семью Шиффов охватил странный и постыдный скандал, который разразился на первых полосах газет через несколько недель после завершения борьбы за паспорт. В нем был замешан один из бывших лакеев Морти и Адель, отбывавший длительный тюремный срок за ограбление их имущества.

8 марта 1907 года, согласно рассказу Морти, супруги вернулись домой на Пятую авеню, 932, около десяти вечера после вечера, проведенного с Полом и Ниной Варбург. Адель удалилась в свою спальню. Морти еще минут сорок читал в гостиной на втором этаже. Затем он прошел по коридору в свою гардеробную, расположенную в задней части таунхауса. Когда он вошел в гардеробную, в коридоре было темно. Не успел он включить свет, как получил сильный удар по голове. Пострадавший, но еще в сознании, Морти включил свет и увидел человека, которого он знал как Лоренса де Фулька, сжимавшего в руках кегли из боулинга, который отец Морти установил в подвале.

В предыдущем месяце Морти уволил двадцатиоднолетнего лакея после того, как тот подсунул его жене любовное письмо. В нем, в частности, говорилось следующее: «Я бедняк, но у меня есть сердце, с которым я готов расстаться ради дамы, которую люблю больше всего на свете («это вы, дорогая дама»)…. Не знаю, интересна ли вам моя персона, но знаю, что ужасно люблю вас, во всех отношениях вы мне нравитесь и восхищаете меня…. Мои чувства к вам, дорогая дама, растут с каждым днем все больше и больше».

Через несколько дней после увольнения де Фульке, молодой симпатичный швед, чье настоящее имя было Фольке Энгельбрехт Брандт, связался с Адель и попросил рекомендации по работе; Морти отказала ему. Прошел почти месяц, и Брандта не было видно — но вот он появился, дикоглазый, без ботинок и с кеглей для боулинга. Морти прикурил сигарету, решив, что этот непринужденный жест может показать, что он не боится Брандта, и начал уговаривать своего обидчика.

«Он рассказал мне длинную историю о том, что остался без работы, что его уволили, и все в таком духе», — вспоминал Морти впоследствии перед большим жюри. Я сказал: «Я помогу тебе». Морти в конце концов убедил Брандта уйти мирно, сказав ему, чтобы он зашел в офис Kuhn Loeb в следующий понедельник, где он поможет ему начать новую жизнь. Морти дал Брандту пятьдесят долларов и проводил его на выход.

Брандт явился в понедельник, как и было предписано, где застал Шиффа с его адвокатом Говардом Гансом и детективом Пинкертоном, который взял у Брандта признание. Позже в тот же день Морти возбудил уголовное дело против своего бывшего слуги. В следующем месяце Брандт признал себя виновным в краже со взломом первой степени за кражу двух бриллиантовых булавок из дома Шиффа в ночь нападения и получил суровый приговор — тридцать лет тюрьмы.

Запертый в тюрьме Даннемора на севере штата Нью-Йорк, Брандт не собирался смиряться со своей участью. Он начал связываться с политиками и другими людьми, которые, по его мнению, могли бы добиться его освобождения, в том числе с сенатором Кнутом Нельсоном, республиканцем из Миннесоты скандинавского происхождения, который добивался реформы условно-досрочного освобождения в федеральных пенитенциарных учреждениях. В начале 1909 года Брандт написал Нельсону о своем «бесчеловечном приговоре», сообщив сенатору, что у него «совсем нет друзей на Божьей земле». В последующем письме Нельсону заключенный отказался от своего прежнего признания и рассказал пикантную и запутанную историю.

По его словам, после перехода на работу к Шиффам «миссис Шифф стала оказывать мне столь экстравагантные услуги и навязывать свои привязанности мне, тогда еще неопытному юноше 20 лет, таким образом, что я был совершенно не в состоянии объяснить ее поведение по отношению ко мне». Он сказал, что между ними часто передавались «ласковые послания» и что Морти обнаружил одну из таких записок. Он написал, что позже Адель дала ему ключ от своего дома и велела встретиться с ней там в восемь вечера в пятницу, 8 марта. Но когда он приехал, ее там не было. Тогда, по его словам, он взял кеглю для боулинга, чтобы защититься, если кто-то из прислуги обнаружит его в доме, и стал ждать. Когда Адель вернулась с мужем, утверждает Брандт, он тайком поговорил с ней в ее гардеробной. «Мой разум был в очень возбужденном состоянии, единственная мысль — о несчастной женщине, которая побудила меня позвать ее. В спешке я взял с шифоньера две бриллиантовые булавки с намерением, что если меня обнаружат, то покажется, что я пришел с целью кражи». Пытаясь выбраться из дома незамеченным, утверждал Брандт, он столкнулся с Морти Шиффом. «Короче говоря, мы с мистером Шиффом проговорили два часа, и я ушел в час дня, пообещав джентльмену… что он не доставит мне никаких хлопот». Вместо этого Брандт был задержан. Он утверждал, что впоследствии был обманут своим адвокатом, который пообещал, что ему грозит короткий тюремный срок, возможно, год, если он признает себя виновным.

Узнав, что Нельсон занимается делом Брандта, Морти написал ему письмо и предложил поручить своему адвокату провести брифинг для сенатора: «Этот человек доставил нам с миссис Шифф много неприятностей, и только по счастливой случайности его попытка убить меня не увенчалась успехом. Я уверен, что вы не захотели бы поощрять этого действительно опасного человека, если бы были в курсе всех фактов в этом деле». Видимо, убедившись в виновности Брандта, Нельсон снял вопрос, но заключенный в тюрьму лакей продолжал добиваться своего освобождения. В конце 1911 года Брандт обратился к губернатору-демократу Нью-Йорка Джону Диксу с просьбой о помиловании. А 12 декабря, когда в Вашингтоне Джейкоб Шифф давал показания в пользу резолюции Зульцера, адвокат Морти поспешил в Олбани, чтобы «замять дело».

На этот раз дело не прошло тихо. Раздутый медиаимперией Уильяма Рэндольфа Херста, скандал разгорелся с новой силой. Вскоре история Брандта с его постыдными обвинениями в неверности попала на первые полосы общенациональных газет, где и оставалась в течение нескольких недель. Возникла история о бедном молодом иммигранте, которого система правосудия поставила на рельсы по вине влиятельной семьи. Эта история усилилась, когда появились утверждения, что Отто Розальски, судья, который вел дело Брандта, тайно беседовал с Морти и его адвокатом Говардом Гансом в клубе Criterion за несколько дней до вынесения приговора. К концу февраля 1912 года не только казалось, что Брандт может добиться своего освобождения, но и окружной прокурор Нью-Йорка Чарльз Уитмен, нацелившийся на пост мэра, угрожал предъявить Морти и Гансу обвинения в заговоре и назначил большое жюри для проведения расследования.

«Я вынужден отказаться от обсуждения этого вопроса», — сказал Якоб Шифф репортерам, обратившимся к нему за комментариями по делу Брандта, и обнаружил его в доках, когда он вместе с женой Терезой садился на пароход до Бермудских островов. В частном порядке он признался одному журналисту, что «освобождение Брандта стало бы бедствием» для его семьи.

По мере того, как разгорался скандал, в редакцию стали приходить письма от друзей и доброжелателей. «Я хочу послать тебе всего одну строчку, чтобы ты знал, что здравомыслящие люди страны очень глубоко сочувствуют тебе в том, что ты переживаешь, и что преувеличенные и сенсационные газетные сообщения не обманывают так много людей, как некоторые склонны верить», — гласила одна записка Морти от Букера Т. Вашингтона, чей институт Таскиги поддерживали Шиффы. «Все больше и больше людей в этой стране начинают понимать, что если человек преуспевает в приобретении богатства или делает себя заметным или полезным в любом направлении, он становится мишенью. Вы и ваша семья так много сделали для этой страны, что здравомыслящие люди не могут быть обмануты».

После нескольких лет попыток замять эту историю Морти, осаждаемый плохой прессой и находящийся под следствием окружного прокурора, опубликовал пространное публичное заявление, в котором привел письмо Брандта к Адель и другие доказательства по делу. Это заявление заняло большую часть шести колонок в газете «Нью-Йорк Таймс» и, в частности, гласило:

К решению сделать это заявление я пришел с большой неохотой, поскольку по природе своей избегаю предавать огласке свои личные дела. Но вот уже месяц некоторые городские газеты пестрят ложными обвинениями, инсинуациями, намеками и доносами почти любого возможного характера, исходящими почти из любого возможного источника. Нас с мистером Гэнсом обвинили в сговоре с целью нанести ущерб правосудию, в нечестном воздействии на честного судью, в «железнодорожной перевозке» невинного молодого человека в тюрьму штата для отбывания длительного срока заключения, в том, что мы ложными обещаниями снисхождения побудили Брандта признать себя виновным в преступлении, которого он не совершал, и, наконец, в стремлении нечестными методами удержать невиновного человека в тюрьме после того, как его невиновность была доказана.

Во вторник в конце марта 1912 года Адель Шифф, слегка нервничая, прибыла в здание уголовного суда на Сентр-стрит. Войдя в здание суда, она сказала репортеру, что предстала перед большим жюри «по собственной просьбе». Во время дачи показаний она опровергла утверждения Брандта об их романе и сказала, что не давала ему ключей от их дома. На той же неделе большое жюри, заслушав сорок одного свидетеля, включая Брандта, завершило свое расследование, не найдя оснований для предъявления обвинений Морти или его адвокату. Но присяжные также пришли к выводу, что Брандту следовало предъявить обвинение в менее тяжком преступлении — крупной краже.

В апреле сенсационное дело Брандта затмило другое событие: затонувший во время первого рейса «Титаник». На борту роскошного океанского лайнера находились именитые пассажиры (аристократы, банкиры, артисты, руководители железных дорог), в том числе один из богатейших людей мира Джон Джейкоб Астор IV. Трагедия особенно близко коснулась немецко-еврейской толпы. На борту находились Бенджамин Гуггенхайм, сын горнодобывающего магната Мейера Гуггенхайма, который мужественно помогал спасать пассажиров, а затем облачился в официальную одежду и, заправив розу в лацкан, стал ждать своей участи как джентльмен; а также совладелец Macy's Исидор Штраус и его жена Ида. Штраусы были одним из основных представителей еврейской социальной и филантропической среды в верхнем городе. Исидор тесно сотрудничал с Джейкобом Шиффом в благотворительных проектах на протяжении многих лет. Вместе они помогли основать Образовательный альянс, а Исидор был директором дома Монтефиоре. Когда пассажиры эвакуировались с «Титаника», Исидор отказался сесть в спасательную шлюпку, пока женщины и дети оставались на корабле; Ида отказалась покинуть своего мужа. В последний раз их видели в объятиях друг друга. На поминальной службе в Карнеги-холле, которую посетили тысячи людей, Шифф похвалил Иду за то, что она сдержала «клятву, данную у алтаря: «Пока смерть не разлучит нас»», и заявил: «Мир был вдохновлен образом смерти этих двух благородных душ».

Дело Брандта, тем временем, продолжало освещаться в новостях. В конце концов губернатор Дикс отклонил просьбу Брандта о помиловании, порицая осужденного за его «обвинения против чистоты женщины», но споры не утихали и даже стали предметом предвыборной борьбы на губернаторских выборах 1912 года. Хотя его друг Оскар Страус (один из младших братьев Исидора) начал кампанию за пост губернатора, Джейкоб Шифф поддержал представителя Уильяма Зульцера, своего союзника в борьбе за договор (он «спас для нас день», — говорил Шифф), который бросил вызов Диксу в борьбе за демократическую номинацию. На банкете в честь Зульцера Шифф вызвал недоумение, когда вместо того, чтобы восхвалять «человека часа», он произнес короткую речь, в которой обрушился на прессу за освещение дела Брандта. «Большую часть своей жизни я посвятил обустройству и благу Нью-Йорка, — сказал он, — но сейчас, на вечере моей жизни, я вижу позорное и злобное нападение на репутацию и доброе имя моей семьи. Жаль общество, чьи непорядочные издатели газет могут объединиться, чтобы нападать на доброе имя порядочных граждан и добродетельных женщин.»

Зульцер с большим отрывом победил Дикса и выиграл выборы. Через несколько дней после приведения к присяге 1 января 1913 года он столкнулся с вопросами о Брандте, которого генеральный прокурор Нью-Йорка рекомендовал помиловать. Заявив сначала, что он не готов рассматривать этот вопрос, Зульцер изменил свое мнение, согласившись на освобождение Брандта и назвав его приговор «чрезмерным». Помилование Зульцера сопровождалось несколькими условиями, среди которых было признание Брандта в том, что он выдумал свою историю о романе с Адель Шифф и что он никогда не пытался извлечь коммерческую выгоду из своей истории.

Сенатор Нельсон, к которому Брандт первоначально обратился за помощью, согласился спонсировать шведа в Миннесоте. К концу января 1913 года Брандт был на пути к новой жизни в Бемиджи. В течение нескольких месяцев после того, как Брандт поселился там, детективы Пинкертона следили за каждым его движением, докладывая Морти. Когда один из чиновников Миннесоты пожаловался Зульцеру на оперативников, следивших за Брандтом, Зульцер переслал его письмо в офис Kuhn Loeb на Уильям-стрит, 52. «Конечно, — лукаво писал Зульцер Морти, — я уверен, что вы не имеете к этому никакого отношения».

Через год после освобождения, в феврале 1914 года, Брандт вернулся в Европу. Через несколько лет газеты сообщили, что пресловутый лакей был убит в бою во время Первой мировой войны. Но в 1927 году в дом Морти и Адель пришли письма, написанные знакомым почерком Брандта. Он был жив, хотя и не совсем здоров, и жил за пределами Лондона, где работал управляющим на лесопилке, производил рукоятки для ножей и запатентовал несколько изобретений. Все его начинания заканчивались неудачей, и он рассказал Морти и Адель, что обратился к Богу за духовным искуплением. «С покаянным сердцем я молю вас обоих о прощении, и пусть облако недоброй воли будет снято с наших голов, чтобы мы почувствовали свободу и мир», — написал он. «Я совершил свою ошибку в возрасте 21 года. Прошел уже 21 год, и я много страдал. Грех порождает грех».

Морти раздумывал над ответом и наконец написал через своего секретаря, что «мистер и миссис Шифф прощают вас за боль и страдания, которые они испытали из-за ваших проступков». Оказалось, что Брандт искал не просто прощения, а финансовой помощи для новой бизнес-схемы. А над его перепиской, в которой он зловеще отмечал, что на протяжении многих лет отклонял предложения рассказать свою историю, витал запах вымогательства. Встревоженный, Морти написал своему кузену Эрнсту в Лондон, у которого были связи в британском правительстве. Эрнст ответил, что его друг, возглавлявший иммиграционный отдел Министерства внутренних дел, посоветовал ему, «что будет довольно легко сразу же противодействовать любому шагу Брандта, если он вдруг станет приставать к вам».

Скандал не давал покоя семье Шифф на протяжении десятилетий, и в 1954 году консервативный газетный обозреватель Уэстбрук Пеглер вновь поднял его на поверхность, используя эту историю для нападок на дочь Морти и Адель, Долли, в то время видную манхэттенскую светскую львицу и издателя газеты New York Post. «Семья издателя из Нью-Йорка отправила шведа в тюрьму по железной дороге», — так озаглавил свой материал Пеглер.

Долли отвергла возможность того, что ее мать, которую она вспоминала как холодную и отстраненную женщину, не терпящую прикосновений детей, могла завести роман с лакеем, и не потому, что у нее были какие-то иллюзии относительно верности родителей друг другу. «Эти инсинуации просто смешны», — говорила она своему биографу. «Любой, кто знал мою мать, понимал, что в ее окружении есть более интересные возможности. Брандт, возможно, и был красив, но в те времена все нанимали лакеев с оглядкой на то, как их икры будут смотреться в бриджах по колено.»

В действительности Морти и Адель были заперты в глубоко несчастливом браке, заключенном при посредничестве их родителей. Он не был ее первым выбором мужа или, возможно, даже вторым, но, будучи отпрыском одной из самых известных американских банковских семей, от его предложения было невозможно отказаться. Во время их ухаживания, вспоминала Фрида, «Адель была очень неуловима, и Морти ни дня не знал, помолвлены ли они еще. Бедный дорогой, не то чтобы это его сильно обижало, он похудел на тридцать фунтов за время помолвки, потому что никогда не знал, на каком этапе находится!

Морти постоянно преподносил жене дорогие украшения, но она держала его на расстоянии вытянутой руки. Венди Грей, правнучка Морти и Адель, вспоминает: «Я помню, как моя мама сказала вскользь: «О да, он всегда пытался купить ее любовь. Он дарил ей это, но она все равно его не любила».

После рождения у Морти наследника мужского пола — Джона, родившегося через семнадцать месяцев после сестры, в августе 1904 года, — «отношения между мужем и женой, если говорить по-старому, прекратились, — говорит Долли, — и они жили в основном раздельно». Как это было принято у мужчин его финансового положения и социального статуса, у Морти были любовницы, в том числе одна, которую он спрятал в отеле «Париж» в Монако. Тем не менее он старался создать образ семейной гармонии. «Мне кажется, это так печально, что мой отец изо всех сил старался показать своему отцу, какая мы счастливая семья, лишь бы угодить ему», — вспоминала Долли. «Это было не так, и все это было неправдой».

Проблемы в браке были лишь одним из аспектов его жизни, который Морти скрывал от отца. Патриарх, всегда настороженно относившийся к расточительности сына, также не знал о том, что Морти владеет французскими конюшнями. Так было лучше, поскольку Морти знал, что отец не одобряет азартные игры. Однажды, когда Морти и Адель возвращались из медового месяца в Европе, имя новоиспеченного банкира попало в газету New York Times, где говорилось о «сильных азартных играх» во время путешествия. Морти и его товарищи по первому классу делали крупные ставки на то, сколько морских миль будет проходить корабль каждый день. «Мортимер Шифф был счастливчиком в дымном салоне», — сообщала газета, отмечая, что он выиграл 1700 долларов. Джейкоб заметил эту историю и резко отругал Морти за его поведение. «Он был в ужасе от того, что отец узнает о его скачках, азартных играх и женщинах», — вспоминала Долли.

Льюис Штраус, работавший в Kuhn Loeb клерком после Первой мировой войны, вспоминал эпизод, символизирующий динамику отношений между отцом и сыном. Однажды утром Морти вызвал Штрауса в свой офис и попросил его представлять фирму на ужине для делегации японских бизнесменов, который партнер J.P. Morgan Томас Ламонт устраивал в университетском клубе. Штраус (впоследствии ставший ключевой фигурой в американской программе по атомной энергии) сказал, что уже отклонил приглашение на эту встречу, и объяснил почему. Как и другие светские клубы, Университетский клуб не принимал в свои ряды евреев. Из принципа Штраус решил не посещать это мероприятие. Морти пришел в ярость.

«Чего я не знал, — вспоминал Штраус, — так это того, что он не обращал внимания на эту особенность заведения, многие из его членов были его друзьями», и он регулярно посещал субботние игры в покер в клубе. «То, что я не пошел, когда он пошел, раздражало его до такой степени, что он устроил мне выволочку и повысил голос», — вспоминал Штраус. Внезапно Морти замолчал на полуслове и поднялся из-за стола. В дверях стоял его отец. «Морти, я не мог не услышать твой голос», — сказал Якоб. «В чем дело?» По словам Штрауса, Морти объяснил причину разногласий, «после чего старик вывел его из себя, сказав в заключение: «Я и не надеялся дожить до того дня, когда новому клерку в моем офисе придется указывать моему сыну, как себя вести!»».

Якоб Шифф, образец благопристойности и высокого достоинства, каким он был, несомненно, должен был возмущаться тем, что его втянули в унизительный скандал с Брандтом. А вслед за помилованием Брандта банкир оказался замешан в другом споре, косвенно связанном с делом шведа. Вскоре после вступления Зульцера в должность губернатора Ассамблея штата Нью-Йорк инициировала против него процедуру импичмента, ставшую результатом вражды между губернатором и политическим аппаратом Таммани, от которого Зульцер пытался освободиться. Широкомасштабное расследование было частично сосредоточено на незарегистрированных политических пожертвованиях, которые Сульцер якобы присвоил, включая чек на 2500 долларов от Шиффа. Вызванный для дачи показаний во время процесса импичмента Зульцера, Шифф опроверг заявление губернатора о том, что он не знал о пожертвовании Шиффа, заявив, что политик на самом деле лично выпросил его. Тем самым Шифф помог забить гвоздь в гроб губернаторства Зульцера. Союзники губернатора, который с позором покинул свой пост менее чем через год после принятия присяги, утверждали, что Шифф намеренно дал вредные показания в качестве расплаты за решение Сульцера помиловать человека, который мучил его семью.

* * *

На закате карьеры Шиффа преследовали споры, его имя постоянно появлялось в прессе, когда один конфликт накладывался на другой. Продукт Позолоченного века, Шифф заработал свою репутацию и состояние в период вакханалии, когда относительно небольшая группа капиталистов имела огромную власть над финансовой системой и использовала сомнительные методы для наведения порядка в экономическом каннибализме, разыгравшемся на рынке, создавая монопольные соглашения, которые еще больше укрепляли власть в руках немногих. Но времена менялись.

Эпоха неограниченного капитализма, который, зачастую уродливыми и жестокими способами, привел в действие промышленную революцию, вызвала ответную реакцию против так называемых баронов-разбойников, проложив путь к Прогрессивной эре, которая стремилась исправить экономические, политические и социальные недостатки прошлого и обращалась к вопросу контроля, особенно к роли правительства в регулировании промышленности. Во время президентства Вудро Вильсона потрясения Прогрессивной эры вылились в целый ряд масштабных трудовых и финансовых реформ. Среди наиболее драматических изменений были те, что касались основ американской экономической системы. В первых битвах президентства Вильсона видное место занимали Шифф и немецко-еврейские банковские семьи, составлявшие его круг общения. Вместе они помогли создать и провести некоторые из самых революционных реформ двадцатого века.

Глава 21. ОХОТНИЧЬЯ ВЕЧЕРИНКА

В четверг в середине января 1913 года Джейкоб Шифф оказался в уже знакомой обстановке: на свидетельском месте. В то время как в Нью-Йорке разворачивалась история с Брандтом, он был вызван в Вашингтон, чтобы ответить за другой предполагаемый заговор, связанный с контролем над национальной банковской системой.

Разрушительный пыл прогрессивной эпохи стал катализатором дебатов в Конгрессе по поводу того, что некоторые законодатели считали самой пагубной монополией — «денежного треста» банкиров, которые оказывали чрезмерное влияние на экономическую судьбу Соединенных Штатов. Представитель Чарльз Линдберг из Миннесоты, отец знаменитого авиатора и республиканец, известный своими бунтарскими наклонностями и квиксотическими крестовыми походами, стоял в авангарде популистской фракции, добивавшейся проверки этой предполагаемой кабалы. Линдберг обвинил нью-йоркских банкиров в том, что они спровоцировали панику 1907 года, чтобы провести слияния и другие сделки, которые были бы недопустимы в нормальном экономическом климате, и, по его мнению, чтобы подстегнуть валютные реформы, которые только укрепили бы финансовую удавку денежного треста. В 1911 году Линдберг начал продвигать резолюцию о проведении широкого расследования в отношении банковской системы. Версия этой меры была принята в начале следующего года, положив начало расследованию, проведенному подкомитетом Комитета Палаты представителей по банковскому делу и валюте во главе с председателем банковской комиссии Арсеном Пюжо.

Завершив в основном ничем не примечательную пятилетнюю карьеру Пуджо в Конгрессе, это громкое расследование стало определять его наследие. Однако самой ключевой фигурой комитета был не Пуджо, а его усатый главный юрисконсульт Сэмюэл Унтермайер. Сын немецких евреев и партнер Луиса Маршалла, Унтермайер оставил свою прибыльную практику, чтобы возглавить расследование. Ловкий делец и виртуоз судебного процесса, он построил свою карьеру и многомиллионное состояние, работая на корпорации и создавая те самые монополии, которые ему теперь было поручено разоблачить. Его назначение вселило страх в сердца банкиров страны, ведь на протяжении многих лет он работал рядом с ними.

«Он участвовал в создании многих так называемых трастов и делал на этом огромные деньги», — вспоминал Герберт Леман, чья семейная фирма была одним из клиентов Унтермайера. Леман вспоминал, что адвокат «обладал одним из самых острых умов, которые я когда-либо знал, и был одним из лучших перекрестных допросов, которые я когда-либо слышал. Безжалостный. Совершенно безжалостный».

Внутренний взгляд Унтермайера на мир бизнеса постепенно превратил его в борца за реформы, призывающего к «жесткому федеральному регулированию трестов» и сдерживанию «концентрации денежной власти». Мало кто был так хорошо знаком со схемами и тактикой финансовых баронов страны, которые теперь один за другим представали перед Комитетом Пуджо, где на себе испытали одну из печально известных адвокатских инквизиций. Перед комитетом предстал парад самых могущественных магнатов страны, включая Фрэнка Вандерлипа и Джеймса Стиллмана из Национального городского банка и Джорджа Бейкера из Первого национального банка, портупейного и барашкообразного декана финансового истеблишмента США, который после смерти входил в тройку самых богатых американцев. (Уильям Рокфеллер-младший, младший брат Джона Д. и соучредитель Standard Oil, пошел на хитроумные ухищрения, чтобы уклониться от повестки в Конгресс). Но ни за одним выступлением банкира не следили так пристально, как за показаниями предполагаемого главы денежного треста: Джона Пирпонта Моргана.

Морган давал показания в течение двух дней 18 и 19 декабря 1912 года. Семидесятипятилетний, с ослабленным здоровьем, лев американских финансов выглядел почти покорным. Сгорбившись в хлипком ротанговом кресле, он говорил низким монотонным голосом, его взгляд изредка блуждал по толпе из сотен людей, собравшихся, чтобы увидеть его показания. Вместо грубого и стремительного барона-разбойника из народной легенды Морган демонстрировал «почти экстравагантную вежливость», как сообщила одна из газет.

Мягко парируя Унтермайеру, Морган отверг идею банковского заговора и преуменьшил свое легендарное финансовое влияние, в то время как адвокат неоднократно пытался заставить его признаться в том, что он обладает безграничной властью.

«Когда у человека есть огромная власть, как у вас — вы ведь признаете, что она у вас есть?» спросил Унтермайер в ходе одного обмена мнениями.

«Я этого не знаю, сэр», — ответил банкир.

«Вы признаете, что сделали это, не так ли?»

«Не думаю, что это так».

«Вы совсем не чувствуете этого?»

«Нет, я совсем этого не чувствую».

Как показал Морган, Унтермайер продемонстрировал диаграммы, которые рассказывали несколько иную историю. Они показывали пересекающиеся связи между восемнадцатью фирмами, включая J.P. Morgan & Co. и Kuhn Loeb, которые обладали если не прямым контролем, то огромным влиянием на многочисленные банки, трастовые компании, страховщиков, коммунальные службы, железные дороги и другие корпорации. Партнеры этих компаний, как установил Комитет Пуджо, занимали 746 руководящих должностей в 134 корпорациях, которые в совокупности обладали ресурсами или капитализацией более чем в 25 миллиардов долларов.

Через месяц после допроса Моргана настал черед Шиффа. Время для этого было выбрано ужасное. В Нью-Йорке Фольке Брандт готовился к освобождению из тюрьмы, и это дело снова приносило семье Шиффа большое напряжение и потрясения. Но в Вашингтоне он демонстрировал безмятежный фасад. Как и Морган, Шифф не давал повода для беспокойства, уступая, когда Унтермайер расспрашивал его о банковских «альянсах» Kuhn Loeb.

«Я не могу назвать их альянсами», — сказал он. «У нас есть корреспонденты и друзья, которые сотрудничают с нами, но мы не являемся ничьими союзниками».

Шифф осудил монополии как «одиозные» и заявил, что не верит в концентрацию корпоративной власти через холдинговые компании (хотя именно это он и Морган сделали несколькими годами ранее, создав Northern Securities), но он также сказал: «Я бы не стал законодательно ограничивать человека в праве покупать все, что ему заблагорассудится».

«Даже если бы это было равносильно монополии?» спросил Унтермайер.

«Даже если бы это было равносильно монополии», — ответил Шифф.

Унтермайер стал копать дальше. «Я хочу знать, где бы вы провели черту в отношении лицензии, которую вы бы дали частным лицам, чтобы получить контроль над любой отраслью или любой сферой бизнеса?»

«Я бы позволил природе идти своим чередом», — сказал Шифф. «Первая попытка монополии была предпринята при строительстве Вавилонской башни. Они хотели установить монополию на язык. И она разрушилась под собственным весом. Все, что заходит слишком далеко, разрушится под собственным весом». В своем высказывании, которое часто цитировалось в газетах, освещавших показания Шиффа, банкир заявил: «Я бы ни в коем случае не стал ограничивать свободу личности, потому что считаю, что закон природы управляет ею лучше, чем любой человеческий закон».

Комитет Пуджо опубликовал свои выводы в конце февраля. Если комиссия не смогла доказать существование «денежного треста» в прямом смысле слова, то ей удалось наглядно продемонстрировать, насколько консолидированной стала власть корпораций. Как обнаружил Генри Голдман, пытавшийся прорваться на этот рынок, несколько фирм контролировали выпуск основных ценных бумаг в Соединенных Штатах. Их представители входили в советы директоров головокружительного количества корпораций и обладали огромной финансовой властью, в том числе способностью подавлять конкуренцию и лишать потенциальных соперников кредитов. Группа экспертов определила, что существует установленная и четко определенная идентичность и общность интересов между несколькими лидерами финансовой сферы, созданных и удерживаемых вместе посредством владения акциями, блокировки директоров, партнерства и операций с совместными счетами и других форм господства над банками, трастовыми компаниями, железными дорогами, государственными и промышленными корпорациями, что привело к огромной и быстро растущей концентрации контроля над деньгами и кредитом в руках этих нескольких человек.

В отчете комитета Kuhn Loeb назван одним из шести основных «агентов концентрации», и отмечается, что с 1905 года он продал ценных бумаг на 1 миллиард долларов в партнерстве с J.P. Morgan, Первым национальным банком или Национальным городским банком (иногда со всеми тремя). Kuhn Loeb «практически договорился не конкурировать» с некоторыми фирмами и вместе со своими союзниками «перехватил банковский бизнес у важных железных дорог страны», заключил комитет.

* * *

Через месяц после завершения расследования дела о денежных трастах из Рима пришло известие о смерти Дж. П. Моргана, который скончался в номере-люкс в городском Гранд-отеле за 500 долларов в сутки. Сын финансиста, Джек, винил в стремительном угасании отца напряжение, вызванное расследованием и публичными допросами Унтермайера, которого младший Морган прозвал «зверем».

Шифф в момент кончины Моргана находился на Сицилии, и в его отсутствие компания Kuhn Loeb выпустила прочувствованное обращение к покойному банкиру: «Финансовое сообщество оплакивает в нем величайшего лидера, которого оно когда-либо имело, чье влияние и власть основывались не столько на его выдающихся способностях, сколько на всеобщей уверенности в благородстве его побуждений, в его лояльности, справедливости и всегда великолепных качествах его характера». Через несколько дней Шифф прислал в The New York Times более сдержанное заявление с Ионического побережья, и стоит задуматься, что он чувствовал, когда его фирма превозносила его конкурента как «величайшего лидера финансового мира».

«Главной чертой мистера Моргана было стремление быть полезным и поступать правильно», — говорится в заявлении Шиффа. «Теперь, когда его больше нет, его достоинства как доброго и великого гражданина будут оценены еще более полно, и мы не скоро увидим таких, как он».

Газеты рассуждали на тему «Кто наденет мантию Моргана», и в числе называемых имен, помимо Джека Моргана, фигурировали Морти Шифф и Отто Кан. Но ни один банкир не смог повторить исключительную роль Моргана в американских финансах. Это было связано как с самим человеком, так и со временем. Общественное мнение теперь резко склонялось в пользу государственного регулирования, чтобы обуздать корпоративные излишества. Его смерть и расследование дела о денежных трастах, в котором он оказался в последние дни жизни, стали завершением Позолоченного века. В последующие месяцы и годы прогрессивные реформы, некоторые из которых были подпитаны работой Комитета Пуджо, кардинально переделают финансовую систему Америки.

Одно из самых значительных изменений произошло в последние недели жизни Моргана, когда к Конституции была официально добавлена Шестнадцатая поправка, разрешающая введение федерального подоходного налога. Это произошло после почти двух десятилетий дебатов и законодательной борьбы, завершившихся принятием поправки к Конституции, впервые представленной в 1909 году, которая в итоге была ратифицирована более чем тремя четвертями штатов (порог, необходимый для внесения поправки в Конституцию). Мало кто сыграл большую роль в введении прогрессивного подоходного налога, чем сын Джозефа Селигмана, Эдвин.

Профессор политэкономии Колумбийского университета, Эдвин посвятил себя изучению государственных финансов, потратив девятнадцать лет на исследования и написав влиятельную 750-страничную историю подоходного налога. Но он не был простым теоретиком. Эдвин стал одним из лидеров, призывавших к введению прямого налога на доходы — до этого момента основным источником государственных доходов были тарифы, — который бы дифференцировался в зависимости от платежеспособности граждан, причем богатые платили бы больший процент, чем бедные.

Когда в 1910 году законодательное собрание Нью-Йорка приступило к обсуждению поправки к конституции, Селигман включился в борьбу за ее принятие, что считалось особенно важным, поскольку в штате проживало множество самых богатых граждан страны. Он дважды выступал в сенате штата в поддержку поправки, а на страницах журнала Political Science Quarterly, который редактировал Селигман, опровергал доводы критиков, утверждавших, что федеральный подоходный налог наделяет государство слишком большой властью — такой власти разработчики Конституции никогда не предполагали — и ведет нацию в опасное русло социализма и в сторону от основополагающих ценностей самоопределения. «Условия, существовавшие во время разработки конституции, больше не существуют», — писал Селигман. «За последнее столетие… развитие основных экономических и социальных сил привело к созданию нации, и это развитие требует единообразного национального регулирования многих вопросов, о которых основатели и не мечтали». Он отметил: «Давайте не будем делать фетиш из «самоуправления» и не будем выступать против центральной власти в тех случаях, когда самоуправление означает скорее регресс, чем прогресс».

В 1910 году законодательное собрание, в котором доминировали республиканцы, трижды проголосовало против поправки. Но выборы того года привели к общенациональному раскулачиванию партии республиканцев; в Нью-Йорке республиканцы лишились власти в губернаторском кабинете и законодательном собрании. Будучи лояльным республиканцем, Селигман винил в том, что партия штата отказалась продвигать поправку, которую контролируемое демократами законодательное собрание приняло в следующем году, сделав Нью-Йорк тридцать первым штатом, ратифицировавшим подоходный налог.

В том, что сын одной из ведущих банковских династий страны сыграл столь заметную роль в принятии Шестнадцатой поправки, была определенная ирония. А некоторые члены клана Селигманов, похоже, не слишком высоко оценивали новаторскую работу Эдвина. Его язвительный дядя Исаак, который десятилетиями жил в Лондоне, а также его двоюродный брат Дэвид Альберт (один из сыновей Авраама), по слухам, отказались от гражданства США, чтобы не платить новый подоходный налог.

Однако другие члены его семьи и круга общения одобряли введение подоходного налога, считая, что это единственный способ финансировать правительство, не доводя страну до опасного уровня задолженности. Старший брат Эдвина Айк, глава американского банковского бизнеса семьи Селигман, называл подоходный налог «самым идеальным видом налога, который когда-либо был придуман». Граждански настроенный банкир, который сделал борьбу с детским трудом одним из направлений своей филантропии, отметил: «До сих пор люди в этой стране считали подоходный налог слишком инквизиционным и слегка смахивающим на социализм, и поэтому были против него. Но со временем, я думаю, они придут к пониманию справедливости и выгоды, которую можно извлечь из него». Джейкоб Шифф также поддерживал подоходный налог, а в 1909 году он предложил взимать налог на «доход или выручку, получаемую от бизнеса и особенно межштатной торговли…. В банковском деле такой подоходный налог принес бы правительству очень большой доход, и это еще более верно, конечно, во многих других формах коммерческого и промышленного предпринимательства».

Вслед за Шестнадцатой поправкой законодательный импульс получили и другие финансовые и корпоративные реформы. К 1914 году Конгресс принял Антитрестовский закон Клейтона (усилив его предшественника, Антитрестовский закон Шермана) и создал Федеральную торговую комиссию для пресечения монополистической деловой практики. В конце того же года открылась Федеральная резервная система. Являясь результатом многолетней политической борьбы, это учреждение открыло новую эру американского банковского дела и привело Уолл-стрит к партнерству с федеральным правительством, как никогда ранее.

В августе того года, вскоре после утверждения в Сенате, инаугурационный совет управляющих ФРС строго позировал для фотографии перед гранитными колоннами здания Казначейства США на Пенсильвания-авеню, где первоначально располагалась штаб-квартира Федеральной резервной системы. Справа налево стояли железнодорожник Фредерик Делано (дядя Рузвельта), Адольф Миллер, выдающийся профессор экономики, Чарльз Хэмлин, бостонский юрист, до недавнего времени занимавший пост помощника министра финансов, и, сжимая обеими руками свой черный хомбург, Пол Варбург, одна из самых ключевых фигур в создании ФРС.

* * *

Однажды в 1907 году, в разгар финансовой паники, Пол Варбург поднял взгляд от своего стола в офисе Kuhn Loeb и увидел Джеймса Стиллмана из National City Bank, который смотрел на него сквозь тяжелые веки. «Варбург, — спросил Стиллман, — где твоя газета?»

Документ, о котором идет речь, представлял собой служебную записку, составленную Варбургом вскоре после переезда в Нью-Йорк осенью 1902 года, в которой он описывал многочисленные недостатки американской банковской системы. Стиллман прочитал его в то время и не был слишком впечатлен. Варбурга, привыкшего к европейской модели центрального банка, где единый институт регулировал кредитные и валютные потоки, имея право расширять или сокращать денежную массу в зависимости от рыночных условий и покупать или дисконтировать коммерческие бумаги для пополнения денежных резервов национальных банков, децентрализованная американская система ставила в тупик. «Существовало столько же разрозненных банковских систем, сколько государств, — вспоминал позднее Варбург, — и даже среди банков одного государства не было никаких механизмов взаимной защиты, кроме «ассоциаций расчетных палат» — независимых финансовых институтов, которые проводили расчеты по сделкам и следили за тем, чтобы покупатели и продавцы выполняли свои контракты».

Кроме того, количество валюты в обращении оставалось фиксированным, или «неэластичным», что делало страну особенно уязвимой к финансовым потрясениям. «Когда сильный спрос на золото из-за границы, или чрезмерный внутренний спрос на обращение, или аномальный рост банковских кредитов и банковских депозитов приводил к тому, что избыточные резервы снижались до или ниже установленных законом требований, финансовые условия сразу становились критическими», — вспоминал Варбург. Разрозненность американской банковской системы заставляла финансовые институты действовать в целях самосохранения во время кризиса, привлекая кредиты и накапливая наличность за счет своих конкурентов и клиентов — и в конечном итоге за счет американской финансовой системы, которая заклинило, как шестеренки двигателя, в котором кончилось масло.

Последняя крупная попытка реформировать банковскую систему была предпринята во время Гражданской войны, когда Конгресс принял Закон о Национальном банке, создавший систему банков, имеющих федеральную хартию и уполномоченных выпускать банкноты, обеспеченные облигациями правительства США, депонированными у контролера валюты (новое ведомство, созданное в соответствии с законом). Закон устанавливал жесткие требования к резервам национальных банков — например, банки Нью-Йорка должны были держать в резерве 25 % своих депозитов. Закон о национальных банках унифицировал денежную систему (хотя в обращении оставались различные виды законного платежного средства, включая гринбеки — банкноты, напечатанные Казначейством в первые дни войны), но он мало что сделал для стабилизации неустойчивой финансовой системы США.

Поначалу Пол поделился своей критикой американского банковского дела с Джейкобом Шиффом, который сказал своему молодому партнеру, что во многом с ним согласен. Но, отметил Шифф, Варбург еще не понимал национальной психологии; американцы, с их врожденным скептицизмом по отношению к государственной власти, никогда не примут центральный банк европейского образца. По крайней мере, не снова.

В период своего становления страна экспериментировала с центральными банками. В 1791 году Александр Гамильтон выступил за создание Первого банка Соединенных Штатов по образцу Банка Англии. Банк стал политическим громоотводом, и его двадцатилетний устав не был продлен Конгрессом. В 1816 году Джеймс Мэдисон учредил Второй банк Соединенных Штатов, но позже он был ликвидирован при правлении Эндрю Джексона, который назвал это учреждение «гидрой коррупции». (Гибель банка, который помог стабилизировать бессистемную денежную систему страны, способствовала финансовой панике 1837 года). К тому времени, когда Варбург прибыл в Соединенные Штаты, последний опыт Америки в области центрального банковского дела был почти семьдесят лет назад.

Шифф предостерег Варбурга от слишком широкого распространения своих взглядов: это может оттолкнуть его от американского банковского братства. Но он согласился показать меморандум Варбурга нескольким доверенным друзьям, чтобы они высказали свое мнение. Одним из них был Джеймс Стиллман, банкир Рокфеллеров и Standard Oil, возглавлявший крупнейший американский банк.

Стиллман, предсказуемо настроенный скептически, разыскал Пола в офисе Kuhn Loeb после ознакомления с его трактатом.

«Варбург, не кажется ли вам, что дела у Сити-банка идут неплохо?» спросил Стиллман, нависая над своим столом.

«Да, мистер Стиллман, необычайно хорошо», — ответил Варбург.

«Почему бы не оставить все как есть?»

Варбург колебался. Наконец он сказал: «Ваш банк так велик и так могуществен, мистер Стиллман, что, когда наступит следующая паника, вы захотите, чтобы ваши обязанности были меньше».

Когда спустя всего несколько лет наступила паника, заставившая Стиллмана и других ведущих финансистов сыграть роль центральных банкиров, чтобы остановить экономический кризис, председатель правления National City Bank снова оказался за столом Варбурга, теперь уже более восприимчивого к идеям, которые он раньше отвергал, и попросил рассказать о том ушедшем меморандуме.

К этому времени Варбург уже окунулся в бурные политические воды банковской реформы при поддержке Эдвина Селигмана. В 1906 году Варбург присутствовал на званом ужине в доме Селигмана на Западной 86-й улице, где он очаровал профессора Колумбийского университета своим ясным диагнозом недостатков американской банковской системы.

«Вы должны писать. Вы должны публиковаться», — взволнованно говорил Селигман.

«Невозможно», — возразил Варбург. Он все еще осваивал английский, на котором говорил с британским, а не немецким акцентом, хотя некоторые слова, такие как iron, которое он произносил как «и-рон», всегда ставили его в тупик. И он был неуверен в своем письменном английском. «Я еще не умею писать по-английски — недостаточно хорошо для публикации».

«С английским можно договориться», — сказал Селигман, добровольно предложив свои услуги в качестве редактора. «Ваш долг — донести свои идеи до страны».

В начале следующего года Варбург опубликовал в The New York Times пространную статью, частично основанную на его первоначальном меморандуме, в которой описал примитивный характер американской монетарной политики. «На самом деле Соединенные Штаты находятся примерно на том же уровне, который был достигнут Европой во времена Медичи, а Азией, по всей вероятности, во времена Хаммурапи», — писал он. И он прямо заявляет: «То, что центральный банк — это идеальное решение проблемы и что оно должно наконец наступить — хотя, возможно, мы не доживем до этого, — это мое твердое убеждение».

«Это, безусловно, было очень тщательно проработанное разоблачение», — написал Шифф издателю Times Адольфу Очсу после появления статьи Варбурга. Действительно, Шифф рекомендовал Очсу опубликовать ее. На протяжении многих лет, во время их утренних прогулок по центру города, Варбург вел неустанную кампанию, убеждая Шиффа в том, что американцы могут и должны принять центральную банковскую систему. Очевидно, Варбург был убедителен. Так же как и травматические события Паники 1907 года, которые придали новую остроту делу реформ. В конце 1907 года, когда Шифф выступал в Американской академии политических и социальных наук, влияние Варбурга было очевидным. «Необходим центральный орган власти», — заявил Шифф. Выступая на том же мероприятии, Айк Селигман поддержал идею центрального банка еще более решительно: «Я не сомневаюсь, что если бы у нас была модифицированная центральная банковская система, то принудительного закрытия нью-йоркской трастовой компании Knickerbocker можно было бы избежать», предотвратив последовавшие за этим крахи банков и трастовых компаний.

В 1908 году Эдвин Селигман организовал в Колумбийском университете серию лекций, посвященных банковской и валютной реформе, и пригласил Варбурга принять в ней участие. Конгресс отреагировал на панику шквалом законов о реформе, включая пару конкурирующих законопроектов, выдвинутых председателями банковских комитетов Палаты представителей и Сената. Представитель Чарльз Фаулер, республиканец от штата Нью-Джерси, вспомнил о старом плане создания валюты, основанной на активах, в соответствии с которым национальные банки могли бы выпускать банкноты, обеспеченные их общими активами, а не только государственными облигациями. Сенатор Нельсон Олдрич, республиканец из Род-Айленда, возглавлявший банковскую комиссию верхней палаты с 1898 года, предложил отдельную меру, направленную на расширение предложения валюты во время кризиса за счет разрешения национальным банкам создавать валютные ассоциации, уполномоченные выпускать экстренные банкноты, обеспеченные их коллективными активами в виде облигаций и некоторых других ценных бумаг. Во время выступления Варбурга на симпозиуме Селигмана он подверг резкой критике законопроекты Фаулера и Олдрича, заявив, что ни один из них «не может считаться шагом в правильном направлении». Плоха любая мера, которая усиливает децентрализацию эмиссии банкнот и резервов».

Варбург недавно познакомился с Олдричем, когда сенатор посетил офис Kuhn Loeb. Известный как «генеральный менеджер нации», Олдрич, ростом около шести футов и с кустистыми седыми усами, был одним из самых влиятельных людей в Конгрессе. Кроме того, он был одним из самых богатых, поскольку в то время строил огромный семидесятикомнатный замок, расположенный на 254 буколических акрах с видом на залив Наррагансетт. Олдрич не родился в богатстве и большую часть своей карьеры провел на государственной службе — сначала в законодательном собрании Род-Айленда, затем в Палате представителей, а потом в Сенате. Скорее, его состояние частично пришло благодаря случайной коррупции, характерной для позолоченного века: он получил миллионы благодаря инвестициям в предприятие по производству электрических трамваев, организованное политическим благодетелем и частично финансируемое Сахарным трестом, чьи поручения Олдрич исправно выполнял в Сенате.

Олдрич не был вдохновенным оратором, но этот недостаток он восполнял ловким закулисным оператором. Упорный противник прогрессивных реформ (таких как «коммунистический» подоходный налог), он был изображен на политической карикатуре той эпохи в виде паука, чья паутина безнадежно опутывала прогрессивные законы, загоняя их в ловушку в комитете. Разрабатывая свой законопроект о валютной реформе после паники 1907 года, Олдрич консультировался по поводу своего плана с Джейкобом Шиффом. Олдричу было интересно узнать, как устроена немецкая денежная система, и Шифф послал за Полом Варбургом, экспертом-резидентом. Пауль предоставил Олдричу нужную информацию, и после того как Олдрич покинул личный кабинет Шиффа, Варбург пробормотал про себя: «Вот вам и валютная реформа». Варбург спросил Шиффа, может ли он отправить Олдричу письмо с изложением своих взглядов. Шифф, выглядя несколько озадаченным, ответил: «Если вы это сделаете, он больше никогда на вас не посмотрит».

Пол, который теперь выполнял почти религиозную миссию по распространению евангелия центрального банкинга, проигнорировал совет Шиффа. «Разве последняя паника не показала, что мы страдаем от слишком большой децентрализации нашей банковской системы и от абсолютной невозможности обеспечить какие-либо согласованные действия по свободному использованию наших резервов, вместо конкурентного накопления валюты финансовыми институтами?» — написал он Олдричу. Он предложил сенатору создать «центральную расчетную палату» — по сути, ослабленный центральный банк, что, по его мнению, было наибольшим, на что американцы были бы готовы согласиться.

Олдрич не ответил, и у Пола не было причин думать, что он произвел большое впечатление. Олдрич провел свой законопроект до принятия весной 1908 года. Помимо создания механизма для чрезвычайной валюты, законопроект учреждал Национальную валютную комиссию под председательством Олдрича, которая должна была провести всестороннее исследование банковского законодательства США и Европы. В августе того же года, вооружившись рекомендательными письмами от банкиров, включая Шиффа и Дж. П. Моргана, Олдрич возглавил делегацию по сбору фактов в крупнейших европейских банковских столицах — Берлине, Лондоне и Париже. Проводя беседы с чиновниками Банка Англии, Банка Франции и Рейхсбанка, Олдрич получил скромное образование в области современной банковской практики. В октябре того же года он вернулся домой, обратившись к идее создания американского центрального банка.

В ноябре того же года Олдрич вызвал Варбурга на слушания Национальной валютной комиссии, которые проходили в клубе «Метрополитен», прибежище банковской элиты Нью-Йорка, спроектированное Стэнфордом Уайтом и расположенное на северо-восточном углу Пятой авеню и 60-й улицы.

Варбург давал показания перед сонной комиссией. После окончания слушаний Олдрич отозвал его в сторону. «Мистер Варбург, — сказал он, — мне нравятся ваши идеи. У меня есть только один недостаток, который я могу в них найти».

Что это была за ошибка? поинтересовался Варбург.

«Вы слишком робки в этом вопросе», — сказал он.

Варбург ответил, что он практически единственный сторонник банковской реформы, призывающий к решительным действиям, даже если его план предусматривает модифицированную центральную банковскую систему, адаптированную к американским требованиям.

«Да, но вы говорите, что у нас не может быть центрального банка, а я говорю, что может», — сказал Олдрич, пока Варбург пытался скрыть свое нарастающее воодушевление. Ошеломленный банкир покинул Метрополитен-клуб, «уверенный в том, что подлинная банковская реформа находится в пределах досягаемости для Соединенных Штатов», — писал он позже.

В течение следующих двух лет, пока Национальная валютная комиссия завершала свою работу, выпустив в итоге около тридцати отчетов по всем аспектам международной банковской системы, Варбург вел с Олдричем спорадическую переписку. Чаще он обменивался письмами с А. Пиаттом Эндрю, гарвардским экономистом, служившим специальным помощником комиссии, которого Варбург снабжал финансовыми данными и посыпал своими последними статьями.

В апреле 1910 года Олдрич, все чаще подвергавшийся нападкам со стороны прогрессистов как талисман политической коррупции, объявил о своих планах уйти в отставку из Сената по окончании срока полномочий в следующем году. Он намеревался сделать банковскую реформу краеугольным камнем своего наследия на государственной службе, но времени у него было в обрез. Выборы 1910 года осложнили его планы. Демократы впервые за шестнадцать лет взяли Палату представителей под свой контроль, а прогрессисты в обеих партиях значительно увеличили свою численность, что уменьшило власть Олдрича. Тем не менее, он по-прежнему стремился к реформированию банковской системы.

Через неделю после выборов партнер J.P. Morgan & Co. по имени Генри П. Дэвисон позвонил Варбургу в офис Kuhn Loeb с приглашением от Олдрича. Дэвисон, который спокойно помогал Олдричу и его комиссии, спросил Варбурга, может ли он исчезнуть с работы на неделю или две, чтобы сопровождать сенатора и еще четырех человек в секретной экспедиции, чтобы продумать будущее банковской реформы. Место назначения: Остров Джекилл. На этом уединенном острове, расположенном у побережья Джорджии, находился, пожалуй, самый эксклюзивный клуб Америки, членами которого были Дж. П. Морган, Джозеф Пулитцер, Уильям Рокфеллер-младший и другие миллионеры.

Дэвисон сообщил Варбургу, что участники конгресса отправятся на остров под видом утиной охоты. Перспектива участия Варбурга в охотничьей экспедиции позабавила бы его друзей и семью. Но он не охотился. Не было у него и ружья.

Вечером 18 ноября 1910 года Варбург с винтовкой и боеприпасами, которые он приобрел ранее в тот же день, чтобы его история прикрытия была правдоподобной, сел в личный вагон Олдрича на Пенсильванском вокзале в Нью-Джерси. Внутри его ждал сотрудник Национального городского банка Фрэнк Вандерлип.

«Что за поручение мы собираемся выполнить? спросил Вандерлип.

«Это может быть не утиная охота, а погоня за дикими гусями», — подшучивал Варбург. «И это может оказаться самым большим делом, которое вы или я когда-либо делали». Это замечание отражало затянувшееся подозрение Пола к Олдричу. Он задавался вопросом, не берут ли его «в оборот, чтобы сделать из него соратника по заговору и тем самым набить ему морду».

Остальные члены их партии вскоре прибыли один за другим, как и было велено Олдричем: Олдрич, его секретарь Артур Шелтон, А. Пиатт Эндрю и Дэвисон. Поезд тронулся, и охотничья группа отправилась на юг через ночь, а на следующий день прибыла в Брунсвик, штат Джорджия. Стараясь не выдать своей миссии, группа договорилась называть друг друга только по именам — Олдрич, например, был мистером Нельсоном. Когда начальник станции поприветствовал Варбурга и его коллег, оказалось, что они громко обсуждают свои планы охоты. Он ворвался с плохими новостями: «Джентльмены, все это очень красиво, но я должен сказать вам, что мы знаем, кто вы такие, и репортеры ждут вас снаружи».

Дэвисон взял начальника станции за руку. «Выходи, старик, я расскажу тебе историю», — сказал он. Через некоторое время он вернулся с блеском в глазах. «Все в порядке, они нас не выдадут». Неизвестно, как ему удалось успокоить прессу, но поездка оставалась тайной до 1916 года, когда журналист Б. К. Форбс, основатель журнала Forbes, в малозаметной статье рассказал о встрече на острове Джекил. Однако участники встречи не признавали ее существования в течение десятилетий.

Причина обета омерты была очевидна: если бы о нем узнали, роль представителей трех ведущих финансовых институтов страны в разработке национальной банковской политики, собравшихся на островном курорте, доступном только для самых элитных магнатов Америки, сделала бы любой законопроект мертвым по прибытии. Действительно, когда позже стало известно, что конклав на острове Джекил послужил питательной средой для различных конспирологических теорий о создании Федеральной резервной системы, которые метастазируют вот уже столетие. Некоторые утверждают, что истинной целью встречи было создание банковской монополии и установление контроля над финансовыми ресурсами страны. Мифы, порожденные этим тайным совещанием, в некоторых случаях приобретали антисемитский оттенок. Например, в 1952 году отрицатель Холокоста Юстас Маллинз написал широко читаемую книгу, в которой попытался связать конференцию на острове Джекил с семьей Ротшильдов — кланом, ставшим символом предполагаемого международного еврейского банковского заговора.

Член клуба Jekyll Island Club Дж. П. Морган распорядился, чтобы курорт был безлюдным, за исключением двух чернокожих слуг, вокруг которых Варбург и его коллеги продолжали скрывать свою личность. Поселившись в конференц-зале в клубном доме острова с башенкой, группа уединилась на восемь дней. Работая марафонскими темпами, обсуждая и споря, группа останавливалась только тогда, когда слуги входили во время трапезы, неся роскошные блюда из дичи — оленя, индейки, перепелов — и подносы со свежими устрицами. В День благодарения, который выпал на время их пребывания на острове, мужчины пировали, а затем сразу же возвращались к работе.

Участники встречи в принципе согласились с созданием центральной банковской системы, но предстояло еще проработать самые сложные детали, например, кто будет управлять банком и какими полномочиями он будет обладать. Варбург разработал план создания так называемого «Объединенного резервного банка Соединенных Штатов», состоящего из региональных банковских ассоциаций, действующих в двадцати коммерческих центрах, каждая из которых имела бы свой совет директоров. Система будет контролироваться центральным органом в Вашингтоне, руководство которого будет определяться сочетанием банковских и политических чиновников, чтобы обеспечить представительство всех интересов. Члены банковских ассоциаций должны были депонировать свои резервы в центральном резервном банке, который имел бы право дисконтировать коммерческие бумаги — другими словами, банки могли бы продавать свои кредиты этому органу, чтобы получить наличные деньги, — и выпускать валюту.

Из всех участников Джекил-Айленда Варбург был самым искусным финансовым теоретиком и больше всех времени потратил на обдумывание механизмов американской центральной банковской системы. Поэтому план, который они разработали, в значительной степени соответствовал плану Варбурга. Убежденный и временами спорщик, Варбург доминировал в дискуссиях, настаивая на своем с такой силой, что временами злил Олдрича. В один из моментов он вступил в ожесточенную схватку с сенатором по поводу того, как будут определяться резервы.

Когда группа разошлась по домам, Дэвисон повел Варбурга на прогулку по хрустящему вечернему воздуху среди дубов, затянутых испанским мхом. «Пол, вы не должны этого делать», — сказал он своим глубоким ровным голосом. «Вы не можете заставить мистера Нельсона. Если вы попытаетесь это сделать, то потеряете его. Отложите это дело на время и посмотрите, не сможете ли вы вернуться к нему позже». Позднее Варбург отметил, что Дэвисон внес важный вклад в «человеческую сторону» встречи. Помимо помощи в отборе участников, Дэвисон играл роль миротворца, перенаправляя разговор, когда возникала напряженность, и разряжая обстановку своим шутливым характером. «Всегда можно было рассчитывать на то, что в нужный момент он пошутит, чтобы снять напряжение», — вспоминал Вандерлип. Пол последовал совету Дэвисона, и в конце концов его позиция победила.

Когда основные вопросы были решены, мужчины позволили себе день отдыха, выйдя на охоту с ружьями. По крайней мере, теперь они могли с честным лицом сказать, что ходили на утиную охоту.

* * *

28 ноября группа вернулась на север с планом создания центральной банковской системы, начертанным аккуратными каракулями Вандерлипа. В Нью-Джерси Варбург и его соотечественники расстались так же скрытно, как и приехали.

Олдрич категорически требовал соблюдения секретности и предупредил, что администрация Тафта, включая самого президента, не должна входить в их доверие. Вернувшись домой, Варбург начал тщательно готовить почву для того, чтобы предстоящий план Олдрича был принят с энтузиазмом. Он оказался в затруднительном положении, поскольку не мог разглашать ни содержание плана, ни свою огромную роль в его разработке. Но, работая через трио влиятельных бизнес-групп, включая Торговую палату, он подтолкнул своих коллег-банкиров и бизнесменов в нужном направлении. Умело направляя эти группы в пользу некоторых ключевых принципов, согласованных участниками конференции на острове Джекилл, он возглавил объединенный комитет, которому было поручено разработать единую резолюцию, которая фактически поставила бы печать делового мира Нью-Йорка на центральную банковскую организацию по образцу той, которую вскоре предложит Олдрич.

В этот комитет также входил Сэм Сакс, который хотел, чтобы частным банковским домам, таким как его, а не только коммерческим банкам, было разрешено иметь прямые отношения с центральным банком. В письме к Саксу на следующий день после обсуждения этого вопроса на заседании Торговой палаты Варбург беспокоился о том, что «откроет дверь для критики, что частные интересы могут пользоваться неоправданным фаворитизмом в Центральном банке». Чтобы успокоить Сакса, он согласился на расплывчатую формулировку в резолюции, допускающую возможность включения в нее частных банков. «Я надеюсь, что наши критики не обнаружат наше слабое место», — сказал Варбург партнеру Goldman Sachs.

Новый год наступил и прошел без каких-либо признаков Плана Олдрича и, если уж на то пошло, без признаков самого Олдрича. Газеты сообщали, что он заболел, возможно, тонзиллитом. На самом деле после возвращения с острова Джекилл и по мере приближения отставки из Сената он впал в депрессию, его мучили сомнения в себе и бессонница. Тем не менее, при значительной помощи А. Пиатта Эндрю, 17 января 1911 года Олдричу удалось опубликовать черновик своего предложения. В тот день Пол Варбург прислал в газету The New York Times пространное заявление, в котором выразил свой «восторг» от этого плана. О своей роли в его разработке он, естественно, умолчал.

Олдрич оставался вне поля зрения общественности, пока его план вызывал заголовки газет и горячие споры. По совету врачей он вернулся в роскошное уединение на острове Джекилл, чтобы подлечиться.

* * *

План Олдрича появился в тот момент, когда демократы готовились взять под контроль Палату представителей той весной (в то время новые сессии Конгресса начинались в марте), когда антиуолл-стритовские настроения охватили членов обеих партий, и когда надвигались президентские выборы. Политики заговорщически говорили о «денежном тресте», а представитель Чарльз Линдберг успешно добился проведения расследования. Линдберг, что вполне предсказуемо, отнесся к предложению Олдрича с подозрением, усмотрев за ним попытку Уолл-стрит еще больше укрепить свою власть. Уолл-стрит не только «вызвал панику 1907 года и заставил людей требовать валютной реформы», предупреждал Линдберг, но «если он осмелится, то вызовет еще одну панику, чтобы провести план центрального банка Олдрича».

Восстановив здоровье и не осознавая до конца, насколько сильно изменились политические ветры, Олдрич вышел из уединения весной того года, чтобы начать добиваться одобрения своего плана. Ушедший в отставку сенатор оставался главой Национальной валютной комиссии, которая должна была представить окончательный вариант своего предложения Конгрессу в январе следующего года. Олдрич лично встречался с неохотно соглашающимися банкирами и отправился в ораторское турне по Западу — оплоту популизма, где граждане и их представители в Конгрессе, естественно, были склонны относиться к его инициативе скептически. Тем временем Варбург помог организовать пропагандистскую группу, Национальную лигу граждан за продвижение разумной банковской системы, чтобы заручиться национальной поддержкой плана Олдрича. На пике своего развития эта организация насчитывала тридцать местных отделений.

К концу 1911 года их движение заручилось поддержкой влиятельной Американской ассоциации банкиров и еще двадцати девяти влиятельных групп интересов. Президент Тафт высказался в поддержку плана Олдрича, хотя его политическое будущее теперь казалось все более неопределенным, поскольку он столкнулся с двойной проблемой: со стороны своего бывшего политического наставника Теодора Рузвельта, который намеревался вновь занять Овальный кабинет, и со стороны губернатора Нью-Джерси Вудро Вильсона.

Во время предвыборной кампании Вильсон выступал с резкой критикой Уолл-стрит, временами звучавшей почти по-линдберговски. В одной из речей 1911 года он заявил, что «великая монополия в этой стране — это денежная монополия». Экономическая деятельность страны «находится в руках нескольких человек, которые… охлаждают, сдерживают и уничтожают подлинную экономическую свободу», — добавил Вильсон. «Это величайший вопрос из всех».

Позицию Вильсона в отношении плана Олдрича было сложнее расшифровать. В погоне за поддержкой Уильяма Дженнингса Брайана — трехкратного кандидата от демократов, который практически сделал противодействие плану Олдрича лакмусовой бумажкой для своей поддержки, — он осудил любой «план, который сконцентрирует контроль в руках банкиров». Однако через знакомого журналиста Пол Варбург узнал, что Вильсон в значительной степени «сочувствует» усилиям Олдрича. На протяжении всей кампании Вильсон использовал трюк политика, заставляя обе стороны поверить, что он на их стороне. Публично Вильсон, казалось, выражал враждебность центральному банку — в какой-то момент он прямо заявил: «Я сам против идеи центрального банка», — а в частном порядке посылал сигналы, которые Варбург и его союзники истолковывали благосклонно.

Партнеры Kuhn Loeb, как и вся страна, были разделены по поводу предстоящих президентских выборов. Брат Пола Феликс поддерживал Тафта. Отто Кан тем временем старался воскресить Рузвельта, чьи взгляды на регулирование корпоративной власти банкир стал уважать. («Бурбонам корпоративных финансов нет места в нынешней схеме вещей», — заявил Кан в 1910 году.) Джейкоб Шифф и Пол Варбург полностью переступили через партийную линию, поддержав Вильсона. Его резкие ораторские выступления по вопросу о российском паспорте произвели на Шиффа глубокое впечатление, но это была не единственная причина привлекательности кандидатуры Вильсона. Шифф выступал против протекционистской торговой политики, проводимой Рузвельтом и Тафтом, обвиняя «такие тарифы, как у нас», в «социальных бедах» нации. Вильсон, напротив, обещал провести тарифную реформу. По мере того как президентская кампания продолжалась, становилось ясно, что у Тафта мало шансов на переизбрание — «Это будет либо Вильсон, либо Рузвельт», — сказал Шифф своему другу Луису Маршаллу в письме, объясняя свою поддержку демократу.

Аналогичная политическая трещина возникла в Goldman Sachs, где Генри Голдман возмутил Сэма Сакса, перейдя из Республиканской партии в поддержку кандидата от Демократической партии. За несколько месяцев до выборов Голдман выписал чек на 10 000 долларов в предвыборный фонд Уилсона и подписался возглавить кампанию по сбору средств Демократического национального комитета, ориентированную на нью-йоркских банкиров и брокеров.

Последние месяцы кампании проходили на фоне расследования Комитета Пуджо по денежному трасту, которое вызвало новое недоверие общества к Уолл-стрит. В этом климате план Олдрича, который денежная комиссия официально представила Конгрессу в январе 1912 года, с трудом набирал обороты. Частично законопроект пострадал из-за своего тезки — политика старой гвардии, который для общественности олицетворял кумовство и статус-кво в момент сильных социальных потрясений и отказывался дистанцироваться от своего плана, даже если это означало его задушить.

На своих съездах, состоявшихся летом того года, партии изложили свои позиции по банковской реформе. Платформа Демократической партии, написанная в основном Брайаном, гласила: «Мы выступаем против так называемого билля Олдрича или создания центрального банка». Республиканцы, раздираемые междоусобным конфликтом между сторонниками Тафта и сторонниками Рузвельта, выступили с самыми скупыми заявлениями, подтвердив свою приверженность «прогрессивному развитию банковской и валютной систем», но не упомянув о плане Олдрича. Прогрессивная партия, образованная после того, как Рузвельту было отказано в номинации на республиканском съезде в Чикаго, вслед за демократами выступила против законопроекта Олдрича, заявив, что он «передаст нашу валютно-кредитную систему в частные руки, не подлежащие эффективному государственному контролю».

План Олдрича умер — это было ясно еще до того, как Вильсон одержал убедительную победу, а демократы заняли обе палаты Конгресса. Однако в пришедшей администрации Вильсона его дух чудесным образом продолжал жить, отчасти благодаря самому неутомимому его защитнику Полу Варбургу.

* * *

7 января 1913 года Варбург предстал перед подкомитетом Палаты представителей, который был назначен для работы параллельно с комиссией по денежным трастам и должен был сформулировать новое законодательство о банковской реформе. Возглавлял комиссию Картер Гласс, демократ из Вирджинии и бывший газетный издатель, который вскоре сменит Арсена Пужо на посту председателя Комитета по банковскому делу и валюте Палаты представителей, а затем займет пост министра финансов. Гласс был известен своим острым пером и языком; газета The New York Times однажды назвала его «компактной взрывчаткой, которая может взорваться в любой момент».

Гласс столкнулся с трудной задачей. Однозначное программное заявление Демократической партии, написанное Брайаном, ограничивало его усилия, а во время слушаний он прямо заявил, что он и его коллеги считают, что им «запрещено» рассматривать что-либо, напоминающее законопроект Олдрича или центральный банк. «Не забывайте, что план Олдрича содержит некоторые вещи, которые являются просто фундаментальными правилами банковского дела», — предупредил Варбург. «Их придется включать в каждый план, и я думаю, что Демократическая партия совершит большую ошибку, если можно так выразиться, сказав: «Поскольку сенатор Олдрич ел свой суп ложкой, мы не будем есть ложками, а должны использовать вилки».

Хотя по политическим причинам он отказывался признать это, план, который разрабатывал Гласс, во многом опирался на законопроект Олдрича. Он предусматривал создание сети из двадцати резервных банков, стратегически разбросанных по всей стране, с региональными банками, владеющими акциями ближайших к ним резервных учреждений. Однако когда Гласс представил свои соображения избранному президенту той зимой в доме Вильсона в Принстоне, Вильсон быстро обратил внимание на то, чего не хватает плану, и поинтересовался, как его предложение будет решать проблему «централизации». По словам Вильсона, системе нужен «камень в фундаменте» — центральный орган управления в Вашингтоне. По сути, Вильсон хотел создать централизованную систему с региональным характером, которая понравилась бы прогрессистам. Президент «нашел единственный способ примирить прогрессивное требование децентрализации с практической необходимостью централизованного контроля», — писал позже биограф Вильсона Артур Линк. Покидая дом Вильсона в тюдоровском стиле на Кливленд-лейн, где землю покрывал свежий снег, Гласс задавался вопросом, не добрался ли Варбург до будущего главнокомандующего.

Действительно, за кулисами Варбург усердно работал над формированием реформ. Через месяц после выборов он изложил пересмотренный план создания централизованной банковской системы. Он предоставил копии двум доверенным лицам Вильсона: Генри Моргентау-старшему, нью-йоркскому юристу и инвестору в недвижимость немецко-еврейского происхождения, которого Вильсон наградил за его работу во время предвыборной кампании послом в Османской империи; и Эдварду Хаусу, похожему на сфинкса политическому оперативнику, который обладал особым умением погладить эго Вильсона. Известный как «полковник» Хаус — прозвище, которое закрепилось за ним после присвоения ему почетного звания в техасской милиции, — он имел огромное влияние на Вильсона и стал его самым доверенным советником.

По мере подготовки законопроекта, который должен был стать Законом о Федеральной резервной системе, Хаус часто использовал Варбурга в качестве «черного канала» для связи с администрацией Вильсона. В конце апреля 1913 года, получив краткое изложение законопроекта, который разрабатывал Гласс, Хаус незамедлительно передал документ Варбургу, попросив его быстро предоставить свои замечания. Варбург лихорадочно изучал предложение, которое, в частности, включало «главный камень», о котором просил Вильсон, — Федеральный резервный совет, расположенный в Вашингтоне, для надзора за системой. Полагая, что у него есть всего двадцать четыре часа на работу, Варбург набросал то, что он назвал «кратким резюме моей критики». Критика заняла двадцать страниц.

Копия неподписанной записки Варбурга попала к Глассу и Г. Паркеру Уиллису, эксперту по финансам, консультировавшему демократа из Вирджинии и разрабатывавшему формулировки законопроекта. Уиллис заподозрил его источник, и хотя он был возмущен «злобным» комментарием, в окончательный вариант закона о Федеральной резервной системе были включены многие предложения Варбурга.

Все осложнялось тем, что весной того года под руководством сенатора Роберта Оуэна из Оклахомы, аколита Брайана, который был коллегой Гласса в банковском комитете Сената, начал формироваться второй банковский план. В мае, за несколько дней до отъезда с семьей в обычную поездку в Европу, Варбург встречался с Оуэном в течение семи часов. Большую часть этого времени они провели, обсуждая позицию Оуэна, согласно которой эмиссией валюты должно заниматься правительство США, а не резервные банки. Эта идея привела Варбурга в ужас: он опасался, что если сделать деньги обязательством федерального правительства, то это может повредить кредиту страны.

В течение следующего месяца Оуэн и Гласс устраняли различия в своих законопроектах и готовили аналогичные законы для внесения в каждую палату. Из-за границы Варбург с тревогой следил за последними событиями. «Могу ли я что-нибудь сделать в ситуации с валютой, — писал он Хаусу из Гамбурга, — мне кажется, что они ужасно с ней возились?» В отдельном письме советнику Вильсона он писал: «Если это мое дитя превратят в дворнягу, я хочу протестовать».

18 сентября 1913 года палата представителей без труда приняла закон о Федеральной резервной системе. В следующем месяце, когда в Сенате разгорелась борьба за принятие закона, Варбург вернулся домой на борту только что построенного немецкого океанского лайнера Imperator. Находясь в море и стремясь вступить в законодательную борьбу, он набросал пятнадцать страниц предлагаемых поправок, которые отправил Оуэну и Уильяму МакАду, назначенному Вильсоном секретарем казначейства. В последующие недели Варбург неоднократно ездил в Вашингтон, чтобы добиться внесения изменений в законопроект, часто общаясь с Глассом, Оуэном и МакАду. Во время одной из встреч Гласс ошеломил Варбурга, с которым у него были порой антагонистические отношения, спросив, не хотел бы он поработать в Федеральном резервном совете. Варбург решил, что он шутит. Назначить партнера фирмы с Уолл-стрит, обвиненного в участии в «денежном тресте»? Популисты в Конгрессе пришли бы в ярость. Но Гласс надавил, и Варбург понял, что он говорит серьезно. Если президент попросит, ответил он, от такой чести будет трудно отказаться.

Споры вокруг законопроекта продолжались и в декабре, пока, наконец, 18 декабря 1913 года Сенат не принял свой вариант Закона о Федеральной резервной системе. Популисты негодовали. «Когда президент подпишет этот закон, невидимое правительство денежной власти, существование которого доказано расследованием Money Trust, будет узаконено», — заявил Чарльз Линдберг-старший.

Чередуя четыре золотые ручки, Вильсон подписал закон о Федеральной резервной системе вскоре после шести часов вечера 23 декабря. Варбург ликовал, хотя и считал конечный продукт законодательной колбасы несовершенным. В итоге число резервных банков было ограничено двенадцатью, что Варбург считал громоздким, но по сравнению с первоначально предложенными двадцатью — победой. Несмотря на яростные аргументы Варбурга против этого, закон сделал банкноты Федерального резерва — американскую валюту — «обязательствами Соединенных Штатов».

«Закон в том виде, в котором он был принят, содержит довольно много серьезных недостатков», — писал Варбург президенту голландского центрального банка в конце декабря, отмечая, что «не сомневается, что пройдет не так много времени, прежде чем этот закон постепенно будет приведен в удовлетворительную форму». Он добавил: «Теперь многое будет зависеть от персонала Федерального резервного совета».

* * *

В более поздние годы многие заявляли о своей заслуге в создании Федеральной резервной системы, среди них Гласс, Оуэн и даже Сэмюэл Унтермайер, который утверждал, что к принятию закона привели разоблачения, сделанные в ходе расследования Комитета Пуджо. «Я действительно не знаю, кто был отцом ребенка, но, судя по количеству мужчин, претендующих на эту честь, могу сказать только, что его мать, должно быть, была самой безнравственной женщиной», — шутил позже Пол Варбург о происхождении ФРС. Хотя Варбург тоже в конце концов заявит о своем собственном отцовстве. После того, как Гласс написал мемуары, в которых практически вычеркнул банкноту Олдрича из родословной Федеральной резервной системы, Варбург опубликовал восьмисотстраничный двухтомник о происхождении американского центрального банка и своей роли в его создании. В одном из разделов книги отрывки из закона Олдрича были сопоставлены с Законом о Федеральной резервной системе, обнаружив практически идентичные формулировки.

Президент Вильсон признал жизненно важный вклад Варбурга в банковскую реформу, когда 30 апреля 1914 года официально предложил банкиру войти в состав правления Федеральной резервной системы. До этого момента многие на Уолл-стрит считали, что председателем правления станет Джейкоб Шифф, благодаря ошибочному сообщению, прозвучавшему на новостной ленте Dow Jones. «Единственное предложение о должности, которое я получил, поступило через газеты», — сказал Шифф одному из друзей. Но, по словам МакАду, Шифф действительно сыграл определенную роль в выборе Варбурга. «Именно по предложению мистера Шиффа Пол М. Варбург стал членом Совета Федеральной резервной системы», — вспоминал он. Имя Варбурга дошло до Вильсона и через других видных граждан, включая Эдвина Селигмана, который написал президенту 10 марта 1914 года, подчеркнув, что потребуется банкир со знаниями и навыками Пола, чтобы разобраться в «недостатках» Закона о Федеральной резервной системе и «эффективно использовать нынешние положения».

Во второй половине дня после получения предложения Вильсона Варбург посетил полковника Хауса в Нью-Йорке, и его глаза увлажнились, когда он выразил благодарность за свой выбор. «Я никогда не видел никого, кто был бы так благодарен, как он», — написал Хаус Вильсону позже в тот же день. Назначение Пола было высокой честью, особенно для иммигранта, который только недавно стал натурализованным гражданином. Однако согласие на эту должность потребовало бы от него отказаться от партнерства с Kuhn Loeb и M.M. Warburg, выйти из состава директоров различных корпораций и переехать в Вашингтон. «Это большая жертва для него, для фирмы и для семьи, и его опыт работы на этом важном государственном посту, вероятно, не всегда будет доставлять ему удовольствие», — писал Шифф сэру Эрнесту Касселю. «Тем не менее Пол, будучи евреем, гражданином иностранного государства и единственным выдвинутым восточным банкиром, не мог уклониться от выполнения этого патриотического долга.»

Выдвижение Варбурга предсказуемо вызвало подозрения у популистского элемента в Конгрессе, который, как оказалось, стремился воспользоваться моментом, чтобы вновь раздуть прошлые противоречия с участием Kuhn Loeb. «Комитет по банковскому делу и валюте желает получить заявление относительно вашей предполагаемой связи со сделкой с Chicago & Alton» и другими спорными железнодорожными сделками, сказал МакАду Варбургу в июне того года. Сделка с Alton, в которой партнеры Варбурга, наряду с Эдвардом Х. Гарриманом, обвинялись в чрезмерном капитализировании железной дороги и получении больших прибылей при одновременном развале компании, состоялась до прихода Варбурга в Kuhn Loeb. Варбург объяснил это в своем ответе МакАду. Этли Померен, председатель сенатского комитета, контролировавшего федеральные назначения, вскоре написал Варбургу напрямую, чтобы передать вопросы, заданные неназванным членом банковского комитета сената. Этот сенатор снова поинтересовался Альтоном. Он поинтересовался «взглядами Варбурга на методы финансирования железных дорог и промышленных предприятий», а также спросил Варбурга о его прошлых политических пожертвованиях и о том, одалживал ли Kuhn Loeb деньги МакАду или его деловым партнерам. Это была рыбацкая экспедиция, но Варбург нехотя ответил на многие из вопросов. Его ответы комитету быстро просочились в прессу.

В начале июля 1914 года банковский комитет положительно отозвался о трех его коллегах-кандидатах, подготовив почву для их утверждения, но не одобрив кандидатуру Варбурга. Вскоре он получил просьбу явиться на допрос в комитет. 3 июля Варбург попросил Вильсона снять его кандидатуру с рассмотрения, сославшись на «подозрения и сомнения», возникшие в связи с его выдвижением. В телеграмме, отправленной четыре дня спустя, Вильсон призвал Варбурга пересмотреть свое решение, заявив, что «ваше появление перед сенатским комитетом не может иметь плохого эффекта и не должно причинять неудобств». На следующий день от Картера Гласса пришла ободряющая записка. «Хотя я понимаю ваше чувство отвращения к той оппозиции, с которой вы столкнулись, — писал конгрессмен, — я глубоко убежден, что было бы огромной ошибкой поддаться такому демагогизму».

Варбург сдался и после встречи с членами банковского комитета, где «взаимные недоразумения были прояснены», согласился дать показания перед полным составом комиссии. На слушаниях он пообещал не только разорвать свои связи с Kuhn Loeb и M.M. Warburg и уйти с поста директора корпорации, но и, чтобы быть «вне подозрений», выйти из всех благотворительных советов, в которых он состоял.

7 августа Сенат утвердил его назначение. Именно в этот день или на следующий Варбург с мрачным выражением лица позировал перед зданием Казначейства вместе со своими коллегами, назначенными на должность в Федеральной резервной системе. Началась новая эпоха в финансовой эволюции Америки, но новости из-за рубежа омрачили это знаменательное событие. Ранее тем же летом боснийско-сербский националист убил эрцгерцога Франца Фердинанда, считавшегося вероятным наследником австро-венгерского престола, когда его кортеж проезжал через Сараево, что привело к резкому обострению напряженности в регионе. К августу крупнейшие европейские державы находились в состоянии войны. В тот день, когда Сенат проголосовал за утверждение кандидатуры Варбурга, 120 000 британских солдат были направлены во Францию.

Война глубоко сформировала современный мир — культурно, демографически, финансово, географически, психологически, — изменив глобальный порядок таким образом, что его отголоски продолжают звучать и в XXI веке. Для немецких евреев Америки, особенно тех, кто занял видные политические или финансовые посты, конфликт стал травмирующим горнилом. Он разделил семьи и фирмы. Он привел к напряжению дружеских и деловых связей. Он бросил вызов самой их идентичности как немцев, как американцев и как евреев.

ЧАСТЬ IV. GÖTTERDÄMMERUNG

Глава 22. ВАЛЫ МЕЖДУ НАМИ

Заседание продолжалось весь воскресный день и весь вечер, поскольку партнеры Goldman Sachs планировали возможный кризис, когда финансовые рынки вновь откроются в понедельник. За день до этого, 1 августа 1914 года, Германия объявила войну России. «Настал роковой час для Германии — меч в наших руках», — заявил кайзер Вильгельм II пятидесятитысячной толпе с балкона своего дворца в Берлине. Вскоре Германия бросила перчатку Франции, начав внезапное вторжение в Бельгию с целью захвата Парижа и втянув в сражение британцев.

Уолтер Сакс и другие члены фирмы отдыхали в своих летних домах на побережье Нью-Джерси, когда начались военные действия. В воскресенье они сели в машину и поехали в Нью-Йорк, чтобы собраться в отеле St. Regis, где Генри Голдман в то время жил в роскошных апартаментах. Единственным отсутствующим партнером был Сэм Сакс, который вместе с дочерью Эллой возвращался из Европы на борту парохода «Мавритания» в составе эмиграции американцев, бежавших из зоны военных действий. Оказавшись в море, океанский лайнер на большой скорости пронесся сквозь густой туман. Однажды пассажирам показалось, что вдали мелькнули огни преследующих их немецких военных кораблей. Позднее некоторые утверждали, что в их сторону было сделано два выстрела, однако после благополучной высадки Сэм отверг сообщения о панике на борту, сказав в местной газете: «Это был очень интересный опыт, и мне очень понравилось».

В квартире Goldman партнеры изучали список контрактов с иностранной валютой, срок исполнения которых наступил. Через своего британского партнера, компанию Kleinwort Sons, Goldman Sachs предоставлял своим американским клиентам стерлинговые кредиты. (В то время Лондон был центром банковской вселенной, и такие инструменты были основным способом финансирования международной торговли). Если курсы валют подскочат — а партнеры считали, что так и будет, — фирме и ее клиентам придется вложить дополнительные средства, чтобы покрыть их рост.

«У наших клиентов и у нас самих были большие объемы валютных операций», — вспоминает Уолтер Сакс. «Срок оплаты этих векселей приближался». В понедельник, как и опасались партнеры, британский фунт резко вырос. «Нам пришлось занять такую позицию по отношению к нашим клиентам, что по мере наступления сроков погашения они должны были покупать фунты, чтобы выполнить свои обязательства в Лондоне», — говорит Уолтер. Партнеры с тревогой сообщили эту новость своим клиентам, не зная, как они отреагируют. Двое клиентов возражали, но остальные согласились платить. «Это был замечательный рекорд, — вспоминает Уолтер, — который спас Goldman Sachs от серьезных, если не сказать катастрофических, убытков».

Но после того как одна катастрофа была предотвращена, началась другая. Генри Голдман и Сэм Сакс, казалось, сходились во мнениях почти по каждому вопросу. Так было и с войной. Оба они были американцами в первом поколении, но если Сэм не испытывал особых чувств к родине своих предков, то Генри чувствовал сильную родственную связь с Германией, укоренившуюся во время частых визитов в эту страну, начавшихся еще в детстве.

С самого начала войны Сакс, его сыновья и брат Гарри, также партнер фирмы, решительно поддерживали союзников, и это убеждение укрепилось, когда в Соединенные Штаты пришли сообщения о зверствах, совершенных немецкими солдатами во время их бесчинств в Бельгии. Однако Генри остался верен Германии.

«В настоящее время, после прихода и разрушения гитлеровской Германии, довольно трудно понять, что в американских умах могло существовать разделение мнений во время первой мировой войны», — писал Уолтер в своей неопубликованной автобиографии. Однако это относилось ко многим людям немецкого происхождения, которые восхищались немецкой культурой». Генри Голдман, человек с интенсивным характером, был более откровенным, чем большинство других, и это усиливало разрыв между ним, моим отцом и другими партнерами.»

* * *

Политика войны так же, хотя и более равномерно, разделила партнеров Kuhn Loeb. Феликс и Пол Варбург, который вскоре покинет фирму ради должности в ФРС, рефлекторно поддержали Германию, хотя в начале войны Феликс в какой-то момент счел необходимым заверить их брата Макса в своей лояльности, написав в одном письме: «Как смешно предполагать, что мои симпатии хоть на мгновение могут быть в другом месте».

Болезненный для Варбургов период европейского конфликта все больше затруднял общение между гамбургской и нью-йоркской ветвями семьи; когда Соединенные Штаты окончательно вступили в войну, единственным контактом Феликса и Пола с матерью и братьями и сестрами были случайные письма, тайно пропущенные через правительственную цензуру. После войны Пол сетовал Максу, что «временно между нами было возведено столько валов, сколько может возвести только своенравный мир». Хотя Пол стал натурализованным гражданином США в 1911 году, «я думаю, он все еще жил эмоционально по две стороны океана до 1914 года», — сказал его сын Джеймс.

У Якоба Шиффа были родственники во Франкфурте и Лондоне, а племянники воевали по обе стороны конфликта. Будучи критиком германского империализма, он, тем не менее, испытывал сильную привязанность к стране своего рождения. Его взгляды, как и взгляды других американских евреев, также были окрашены давней неприязнью к России.

«Мои симпатии, естественно, полностью на стороне Германии, так как я не думаю выступать против своей страны, как и против своих родителей», — признавался Шифф другу в первые месяцы конфликта.

До войны Шифф часто с гордостью говорил о «триединстве» своего наследия. «Во мне воплощены три национальности», — объяснял он в 1913 году во время выступления в Корнельском университете, где он только что пожертвовал 100 000 долларов на создание фонда для изучения немецкой культуры. «Моя самая сильная национальность — это та, которую я выбрал для себя, за которую я несу ответственность. Во-первых, я американец, член нации, которую я выбрал для себя много лет назад. Затем, моя самая сильная привязанность — это моя религия. Я не национальный еврей, поскольку еврейская нация прекратила свое существование 900 лет назад. Но я еврей по религии. И я горжусь своей немецкой национальностью».

В другой раз, выступая перед аудиторией работников еврейских общин и активистов, Шифф аналогичным образом заявляет: «Я разделен на три части. Я — американец, я — немец и я — еврей». Сионистский агитатор по имени Шмарья Левин поднялся из аудитории и спросил Шиффа, как он себя делит — по горизонтали или по вертикали. И если первое, то какая часть принадлежит еврейскому народу? Этот эпизод оказался пророческим, поскольку во время войны три части личности Шиффа вступали во все более ожесточенный конфликт.

Германия объявила войну в тот момент, когда Шифф прибыл в Бар-Харбор на свой обычный августовский отдых. Он помчался обратно в Нью-Йорк, решив быть на своем «посту», когда начнется «отвратительная европейская война» — со всеми ее политическими и финансовыми неизвестными. Август был пиком сезона для состоятельных американцев, отправлявшихся в длительный европейский отпуск. Конфликт разразился так быстро, что некоторые путешественники оказались в затруднительном положении в условиях массовой военной мобилизации, когда поезда и пассажирские суда переоборудовались для перевозки войск и материальных средств. Так случилось с Морти и его семьей, которые отдыхали во Франции, когда Германия вторглась в Бельгию.

Шиффы провели одиннадцать тревожных дней в Экс-ле-Бене вместе с тремя сотнями других американцев. Наконец французское правительство организовало поезд, который доставил американцев в Париж, а оттуда в прибрежный город Булонь, где они пересекли Ла-Манш на пароме. Спустя 51 час Морти с семьей благополучно разместился в Claridge's, роскошном отеле в шикарном лондонском районе Мейфэр, где написал родителям о своем путешествии. «Франция опустела», — сообщал он. «Практически не видно мужчин, так как все они призваны в армию…. Все лучшие молодые люди уезжают, и многие, боюсь, не вернутся».

Будучи франкофилом, Морти собирал средневековые французские скульптуры и иллюстрированные тексты. Впоследствии он стал владельцем дома на парижской улице де ла Тур. Несмотря на типичное почтение к отцу, Морти не разделял немецких пристрастий Якоба. «Откровенно скажу, что мои симпатии абсолютно на стороне французов и англичан и что я надеюсь, что Германия, или, скорее, ее правители, получат хороший урок», — писал он домой из Лондона. В другом письме он размышлял: «Хотя я, конечно, сожалею, что Россия должна быть на стороне победителей, я думаю, что даже мы, люди немецкого происхождения, должны в данном случае надеяться на основательное наказание Германии, которая навязала миру эту ужасную катастрофу.»

Джером Ханауэр, новый партнер Kuhn Loeb, которого Якоб Шифф взял в фирму подростком после самоубийства отца Ханауэра, также симпатизировал союзникам, как и Отто Кан. Хотя Кан родился в Мангейме, он был британским подданным и обвинял агрессивный милитаризм Германии в развязывании конфликта. Незадолго до войны Кан тщательно готовил почву для переезда в Лондон и участия в выборах в парламент. В итоге он отказался от этих планов в последний момент, решив сохранить свое прибыльное партнерство с Kuhn Loeb и официально стать гражданином США. Но во время своего флирта с политическими должностями Кан арендовал поместье площадью пятнадцать акров в Риджентс-парке, которое теперь в основном простаивало. Во время войны он отдал это ветхое поместье в аренду благотворительной организации, которая заботилась о солдатах, ослепших в бою, — проницательный пиар-ход, который принес финансисту добрую славу как в Англии, так и в Соединенных Штатах, где нарастали антигерманские настроения.

Шифф с ужасом наблюдал за эскалацией конфликта и за тем, как все новые и новые страны вступают в войну, втянутые в нее клубочком международных союзов. «Мир уже никогда не будет прежним», — устало говорил он друзьям. В конце августа, когда Япония, союзница Великобритании, готовилась объявить войну Германии, Шифф приложил все усилия, чтобы удержать империю от участия в сражении. «Опасаясь, что участие в конфликте может закончиться банкротством», — написал Шифф своему другу Такахаси Корэкиё, ныне министру финансов Японии. Со стороны важнейшего японского международного банкира, разместившего сотни миллионов долларов долгов империи, это могло показаться не просто дружеской заботой. Когда Япония все же вступила в войну на одной стороне с Россией — когда-то их общим врагом, — Шифф воспринял это как почти личное предательство. Он выразил свое возмущение, подав заявление об отставке с поста члена Японского общества, организации, созданной для содействия дружественным американо-японским отношениям.

В конце ноября 1914 года банкир дал редкое интервью газете The New York Times, которое заняло почти целую страницу и вышло под заголовком «Jacob H. Шифф указывает путь к европейскому миру». Он открыто заявил о своей «прогерманской» ориентации, сказав, что, по его мнению, война была «навязана Германии против ее воли», но при этом заметил, что «я не могу сказать, что я против англичан». Он сказал газете, что его беспокоят геополитические последствия того, что одна из сторон одержит решительную победу. По его мнению, если Британия одержит убедительную победу, она утвердит свой контроль над Европой и, благодаря своему военно-морскому господству, над морями, заставив «все страны мира… выполнять британские приказы». Если же Германия одержит верх, то, по его словам, она станет «угрозой не только для своих ближайших соседей, но и для всего мира». Решением, с точки зрения Шиффа, был мир, достигнутый путем переговоров, а затем «некоторые средства» — в этом вопросе он был неопределенен — для того, чтобы эта разрядка ознаменовала «не окончание только этой войны, а окончание всех войн».

Его интервью, выдержанное в духе «забора», лишь объединило враждующие стороны в негодовании. Лондонская газета «Глоб» осудила «коварную умеренность» Шиффа, а лондонская «Таймс» охарактеризовала его интервью как «краткое изложение интересов Германии». Немецкая газета, между тем, заметила: «Подобные разговоры о мире производят на нас впечатление совершенно легкомысленных. Мы убеждены, что сегодня ни один немецкий дипломат или солдат не думает о заключении бесполезного мира с державами, которые мы уже полностью разгромили и среди которых мы с уверенностью надеемся снова занять главное место.»

«Я прекрасно знаю, что за то, что я сказал, открыто и честно, я подвергся ожесточенным нападкам не только в Англии и Франции, но еще больше в Германии», — жаловался Шифф Максу Варбургу, с которым он часто обменивался политическими и финансовыми новостями. «Тот, кто пытается играть роль миротворца там, где страсти развязаны, как это было в Европе, должен быть неправильно понят и должен подвергать себя гнусным нападкам; тем не менее, я буду продолжать, вместе с другими, неустанно работать в этом направлении, потому что я убежден, что это мой долг.»

Макс похвалил Шиффа за интервью в Times, хотя и не мог полностью поддержать сдержанную позицию своего друга. К этому времени Макс занимал влиятельные политические круги, став доверенным советником кайзера и направив свою фирму в тесное партнерство с Германской империей, финансируя ее алчные колониальные амбиции в Африке. Борьба Германии за влияние на африканском континенте, поставившая ее в жесткую конкуренцию с Англией и Францией, стала одним из тлеющих огоньков, от которых разгорелся европейский пожар.

Когда Германия вступила в войну, обычная коммерческая деятельность для фирмы Макса в значительной степени прекратилась. Более сорока сотрудников М.М. Варбурга были призваны на военную службу, а сама фирма и ее партнеры были зачислены в виртуальный штат германского правительства.

«Наша финансовая судьба была все теснее связана с политической судьбой Германии», — вспоминал позднее Макс. «Вымысел о том, что отдельная фирма может поддерживать себя в военное время независимо от экономических и политических институтов империи, был явно разоблачен. Вероятно, ни одна немецкая частная банковская фирма не выдавала гарантий от имени Германской империи в таком объеме, как это делали мы. В этой степени, конечно, верно, что мы частично софинансировали войну.»

Один из гамбургских бизнесменов описывал Макса во время войны как «скалу среди прибоя», стоически переносящую, когда мир вокруг него разваливался на куски, и неустанно работающую на благо Отечества. Хаим Вейцман, лидер сионистов (а впоследствии первый президент Израиля), оценивал немецкий патриотизм Макса более беспристрастно. Он назвал Макса и близкого друга банкира Альберта Баллина — главу колоссальной гамбургско-американской судоходной линии и еще один важный винтик в немецкой военной машине — «обычным типом кайзера Юдена… более немецким, чем немцы, угодливым, сверхпатриотичным, с нетерпением ожидающим желаний и планов хозяев Германии»

В годы войны Макс играл роль финансиста и государственного деятеля. Он и его заместитель Карл Мельхиор (первый не член семьи, получивший партнерство в M.M. Warburg) помогли организовать центральное закупочное агентство для импорта важнейших продовольственных товаров, а также вели переговоры о заключении контрактов на поставку военного имущества от имени немецкого правительства. Благодаря деловым связям M.M. Warburg в Скандинавии министерство иностранных дел Германии неоднократно направляло Макса в Швецию, пытаясь заставить эту страну отказаться от обещанного нейтралитета. (Его брат Фриц переехал в Стокгольм на большую часть войны, где тесно сотрудничал с немецким посольством.) В какой-то момент Максу предложили должность посла в Вашингтоне, от которой он отказался, возможно, чтобы оградить Павла от неудобных вопросов о его лояльности.

* * *

Хотя администрация Вильсона почти три года находилась в стороне от войны, Соединенные Штаты с самого начала сформировали теневой фронт конфликта. Поскольку деньги смазывают шестеренки войны, одной из первоочередных задач Германии было привлечение капитала с Уолл-стрит для финансирования закупок американских товаров и подпитки мощной операции США по шпионажу и пропаганде, которая начала разворачиваться уже через несколько недель после начала войны. И здесь немецкое правительство обратилось к Максу Варбургу, который дал первые заверения в том, что сможет помочь получить кредит в размере 100 миллионов долларов через Kuhn Loeb.

В конце августа 1914 года старый друг Макса по имени Бернхард Дернбург отправился в Нью-Йорк, чтобы провести секретные переговоры с банками, считавшимися сочувствующими Германии. Еврей по отцовской линии, Дернбург был плотным и толстобородым банкиром-бюрократом, ранее занимавшим пост министра кабинета министров, курировавшего колониальную сферу Германии. Официально Дернбург представлял Германский Красный Крест, и в его обязанности входил сбор средств от американцев из Германии на лечение раненых в боях солдат. Но это было прикрытием для его истинной миссии.

Получение финансирования от американских банков, однако, оказалось практически бесполезным, поскольку администрация Вильсона предупредила Уолл-стрит, что будет рассматривать займы воюющим странам как нарушение нейтралитета США. Однако администрация все же разрешила американским фирмам предоставлять краткосрочные кредиты воюющим странам, чтобы избежать сбоев в международной торговле. Дернбург сумел получить от Kuhn Loeb аванс в размере всего 400 000 долларов и на крайне невыгодных условиях, согласно которым немецкое правительство должно было разместить казначейские облигации на сумму 25 миллионов марок (эквивалент около 6 миллионов долларов) у M.M. Warburg в Гамбурге. Из сочувствия к своей родине Якоб Шифф лично сделал подписку на 5 миллионов марок (или почти 1,2 миллиона долларов) на немецкий военный заем.

Не справившись со своей финансовой миссией, Дернбург возглавил другой тайный немецкий проект: пропагандистскую кампанию, направленную на смягчение американского общественного мнения в отношении Германии. Из офиса на первом этаже дома 1153 по Бродвею — якобы штаб-квартиры немецкой делегации Красного Креста — он руководил небольшой командой немецких оперативников, которые засыпали газеты прогерманскими статьями и редакционными материалами. Дернбург сам был автором многих из них, а также выступал с речами, пропагандируя немецкую точку зрения. Его «имя теперь появляется в американских газетах чаще, чем имя любого другого живого немца», — сообщал один из журналов.

Тесно сотрудничая с немецким послом в Вашингтоне, графом Иоганном Генрихом фон Бернсторфом, Дернбург и другие немецкие чиновники без лишнего шума финансировали ряд новостных изданий. Одним из них была газета «Отечество», откровенно прогерманский еженедельник, штаб-квартира которого располагалась этажом выше пропагандистского цеха Дернбурга, а редактором был Джордж Сильвестр Вирек, который позже повторит свою роль американского пресс-агента Германии от имени нацистов.

Проиграв битву за общественное мнение, немцы предприняли отчаянные меры, чтобы поколебать американские умы, тайно организовав покупку газеты New York Evening Mail (которая оставалась под немецким контролем до 1917 года). Бернсторф даже приблизился к тому, чтобы организовать приобретение газет New York Sun и The Washington Post.

Особенно в начале войны Шифф и братья Варбург регулярно общались с Бернсторфом и Дернбургом, а также с другими немецкими чиновниками и эмиссарами. В Вашингтоне Пол и Нина часто общались с немецким послом и его женой американского происхождения. Дернбург иногда заглядывал в офис Kuhn Loeb, а Феликс регулярно информировал Макса о деятельности немецкого чиновника. Дернбург «безусловно, произвел впечатление, хотя здешняя публика, которая получает лучшие отчеты со всех сторон… немного устает от пропаганды», — сообщал он в одной депеше. В другом письме Феликс писал о том, что принимал Дернбурга в своем поместье в Вестчестере в выходные, когда Пол и Нина, у которых был собственный дом на обширной территории, приехали из Вашингтона. «Он продолжает работать с большой энергией и собрал коллекцию денег, которая просто поражает воображение», — сообщал Феликс Максу, имея в виду сбор средств Дернбургом под флагом Немецкого Красного Креста. (Эти средства, хотя в конечном итоге и были перечислены в Красный Крест в Германии, сначала были переведены на счета, контролируемые Бернсторфом и немецким финансовым атташе по имени Генрих Альберт, который служил в качестве казначея для тайных операций Германии в Америке. Взносы на кампанию Красного Креста Дернбурга на самом деле помогали финансировать пропагандистские мероприятия.)

Хотя Kuhn Loeb отказалась помочь Дернбургу в его финансовой миссии, по крайней мере в том объеме, в котором он хотел, есть основания полагать, что до вступления США в войну фирма и ее прогерманские партнеры помогали Дернбургу другими способами, в том числе выступая в качестве посредника для передачи закодированных сообщений, которые передавались между Дернбургом и германским министерством иностранных дел. В одном из первых военных актов Англия стремительно изолировала Германию, перерезав подводные кабели, связывавшие ее с Северной Америкой. Это заставило Дернбурга придумывать более творческие способы связи со своим правительством. Сверхсекретный меморандум, датированный двумя неделями после начала войны, объясняет созданную им систему. Секретные сообщения от Дернбурга в Нью-Йорке направлялись представителю M.M. Warburg в Амстердаме, который, в свою очередь, пересылал их Максу в Гамбург. Затем Макс пересылал эти сообщения в Берлин. В меморандуме Kuhn Loeb указан как один из «передатчиков» в этой коммуникационной цепи. Как минимум в одном случае Феликс передал Дернбургу сообщение, которое было скрыто в переписке с женой Макса, Алисой.

Связь Феликса с Дернбургом вызвала споры в конце 1914 года, когда он пригласил немецкого чиновника быть почетным гостем на ужине, организованном Еврейской ассоциацией молодых людей. «Доктор Дернбург де-факто, а я полагаю, и де-юре, является официальным представителем германского правительства, на которого возложена миссия представить американской общественности немецкую версию военных действий», — неодобрительно писал Феликсу нью-йоркский раввин по имени Дэвид де Сола Пул. «Приглашение любого такого человека было бы вторжением в наш нейтралитет. Как американцы, и особенно как американские евреи, мы должны сохранять нейтралитет без всяких подозрений». Луис Маршалл обратился непосредственно к Шиффу, попросив банкира поговорить с его зятем о приглашении Дернбурга. В тот же день Феликс сообщил Дернбургу, что ужин отменяется, написав: «Мне очень жаль, что молодые люди не будут иметь возможности послушать вас».

Британский посол в США Сесил Спринг Райс настороженно наблюдал за Дернбургом, подозревая его в связях с ведущими еврейскими банкирами, особенно с Шиффом и Кун Лоэбом. «Дернбург и его команда постоянно работают, и немецкие еврейские банкиры сплоченной фалангой идут к нашему уничтожению. Одна за другой они завладевают главными нью-йоркскими газетами», — жаловался он коллеге-дипломату, распространяя ложный слух о том, что Шифф — «заклятый еврей и особый ставленник императора» — «практически приобрел» «Нью-Йорк таймс». Немецко-еврейская кабала, утверждал Спринг Райс, распространилась и на Вашингтон, где Пол Варбург «практически контролирует финансовую политику администрации». Вести дела с Варбургом, писал он, «все равно что вести переговоры с Германией».

Антисемитские выпады загрязняли оценку Спринг Райс, но не было сомнений в том, что Германия тратила значительные силы на манипулирование американско-еврейским общественным мнением, особенно пытаясь использовать коллективное презрение к России. В сентябре 1914 года трио сионистов прибыло в Нью-Йорк, чтобы возглавить эту часть операции влияния, их миссия заключалась в «распространении благоприятного мнения о Германии в еврейской прессе Северной Америки и в финансовых кругах», согласно служебной записке, направленной высокопоставленному чиновнику германского министерства иностранных дел. Лидером этой делегации был Исаак Штраус, происходивший из мюнхенской банковской семьи. «Сплетни облекали его в романтику и таинственность», — вспоминал один знакомый. «О нем говорили, что он был каким-то немецким магнатом, во что вполне можно было поверить, видя его щедрые траты. Он был привлекательным джентльменом и вскоре привязался к каждому сионисту в Нью-Йорке, поскольку сам был самым ярым сионистом». Компаньонами Штрауса были Артур Мейеровиц, сотрудник пароходной компании Альберта Баллина North German Lloyd (которая обеспечивала прикрытие немецких агентов в Америке), и Самуэль Меламед, журналист русского происхождения.

К середине октября Штраус доложил Генриху Альберту, немецкому финансовому атташе, что «манипуляции с еврейской прессой в Америке, ранее случайные, теперь превращены мной в регулярную систематическую информационную службу и организованы на прочной основе». В годы работы Штрауса в США Альберт выделил ему внушительный бюджет в размере до 5 миллионов долларов для финансирования его деятельности. Часть этих средств, вероятно, использовалась для тайных инвестиций в еврейские издания, в том числе в Der Tog («День»), влиятельную ежедневную газету на идиш, созданную осенью 1914 года под редакцией еврейского журналиста Германа Бернштейна. В одном из писем Бернштейну Штраус назвал Der Tog «нашей газетой». Позже Штраус основал свой собственный еженедельный журнал под названием The American Jewish Chronicle. Редактируемое Меламедом, это периодическое издание было частым источником сионистской агитации.

В первые месяцы своей работы в американской пропаганде Штраус изложил свою стратегию в пространном меморандуме, в котором объяснил:

Влияние на немецкое дело среди евреев Америки должно начинаться с отдельной позиции для эмигрировавших восточных евреев и «немецких» евреев. Первые располагают обширной прессой, тираж которой только в Нью-Йорке составляет около миллиона экземпляров, а также многочисленными периодическими изданиями всех видов. Эта пресса в большинстве своем выходит на идише… и даже на иврите. Благодаря высокому уровню образования среди восточных евреев, пресса доходит даже до самых бедных людей и имеет большое влияние. У «немецких» евреев также есть ряд периодических журналов, выходящих на английском языке, но в целом можно сказать, что влияние прессы в их кругах не очень велико из-за дифференцированных индивидуальных интересов высших классов и их более тесных связей с американской средой…. Для того чтобы повлиять на восточное еврейство, нужно в первую очередь ориентироваться на прессу, а для влияния на «немецких» евреев предпочесть более личные контакты с отдельными влиятельными лицами и организациями.

Ни один человек не обладал таким влиянием на американских евреев, как Якоб Шифф. Штраус и Мейеровиц, прибывшие в Соединенные Штаты с рекомендательным письмом от старшего брата Якоба, Филиппа, не теряли времени на установление контактов с финансистом. «После нескольких конференций, которые мы провели с мистером Шиффом, — сообщал Штраус, — банкир согласился организовать для него аудиенцию с лидерами Американского еврейского комитета, которые собрались 8 октября 1914 года в офисе Kuhn Loeb. Как только ему предоставили слово, Штраус вспоминал: «Я отметил, что война создала совершенно новые условия, в которых теперь необходимо рассматривать еврейский вопрос». Он сказал Шиффу и другим членам AJC, что «в Германии с самого начала войны существует твердое намерение решить большое количество исторических социальных проблем», и, по его словам, немецкое правительство теперь отдает «высший приоритет» еврейскому равноправию как в пределах своих границ, так и на удерживаемой Россией территории на востоке, в нынешней Польше, которую Германия надеялась завоевать. Суть его послания: поддержать Германию — значит поддержать дело прав человека для евреев.

Вскоре после этой встречи Шифф написал длинное письмо Артуру Циммерману, министру иностранных дел Германии (и автору печально известной телеграммы 1917 года, предлагавшей союз Германии с Мексикой в случае вступления Соединенных Штатов в войну). Штраус и Мейеровиц, писал Шифф, «объяснили мне, что их приезд сюда имеет целью пробудить полное сочувствие немецких евреев к Германии, указав на то, во что превратилась Германия для своих собственных граждан еврейской веры».

Шифф отметил, что, хотя с юридической точки зрения евреи обладали равными правами в Германии, на практике они оставались андерклассом, лишенным работы на государственной службе, профессорских и судебных должностей, а также высоких военных постов. Он также подчеркнул, что общественное мнение американских евреев по поводу войны разделилось. Действительно, многие евреи русского происхождения поддерживали Германию. Но, добавил он, «огромное количество евреев, особенно родившихся в этой стране, чьи родители приехали сюда из Германии много лет назад, не разделяют этой симпатии, потому что представители этого молодого поколения, очень убежденные в своем человеческом достоинстве, не могут забыть, что Германия была рассадником антисемитизма и что это безответственное движение распространилось дальше из Германии». Недостаточно будет назначить несколько символических евреев на академические, правительственные или военные посты. Американские евреи, писал Шифф, должны быть убеждены, что «вред, который принес антисемитизм, будет прежде всего полностью запрещен, и со временем вирус, который в связи с этим вошел в кровь немецкого народа, будет полностью искоренен».

В течение всей осени 1914 года Штраус обхаживал Шиффа и его влиятельных друзей. И он мог бы назвать хотя бы один случай, когда он убедил Шиффа предпринять действия в помощь немецкому делу. Продажа оружия США европейским воюющим сторонам стала источником ожесточенных дебатов в обществе и Конгрессе, некоторые законодатели предлагали запретить американским производителям боеприпасов вести дела с воюющими сторонами. Немцы были крайне заинтересованы в том, чтобы правительство США распространило свой нейтралитет на экспорт оружия, поскольку из-за удушающей морской блокады, установленной британцами, союзники были основными импортерами американского оружия. Штраус обратился к Шиффу с просьбой связаться с президентом Вильсоном по этому вопросу. «Учитывая выдающееся значение господина Шиффа в американской экономической жизни, я полагал, что могу предположить, что его частное влияние в этот момент не останется без внимания», — сообщил Штраус германскому министерству иностранных дел.

В середине ноября Шифф написал письмо, в котором призвал Вильсона запретить экспорт оружия в Европу, утверждая, что роль Америки в поставках оружия, подпитывающего конфликт, «аморальна и несносна для значительного большинства нашего народа». Штраус сообщил в Берлин, что он помогал составлять письмо Шиффа президенту.

Как и предсказывал Штраус, обращение Шиффа привлекло особое внимание Вильсона. Президент размышлял над этим вопросом более двух недель, прежде чем наконец ответил, что не будет вмешиваться: «Прецеденты международного права настолько ясны, продажи исходят из стольких источников, а отсутствие у меня власти настолько очевидно, что я чувствовал, что не могу поступить иначе, как оставить этот вопрос разрешаться сам собой».

Отношения Штрауса и Шиффа портились по мере того, как шла война, а немецкий агент погружался в неуправляемый мир еврейской общинной политики, где старые распри и соперничество бушевали с новой силой из-за конфликта, его беспрецедентных требований и экзистенциальных вопросов, которые он ставил перед мировым еврейством.

* * *

Для евреев Восточной Европы и их американских управляющих война стала кризисом внутри кризиса. Восточный театр военных действий был местом обитания миллионов евреев, которые жили в пограничных районах между воюющими империями Австрии, Германии и России. Их страдания, и без того глубокие, усугублялись по мере того, как наступающие армии перемещали и лишали собственности сотни тысяч людей.

Менее чем через месяц после начала войны, в конце августа 1914 года, Шифф получил первый из ставших постоянными призывов о помощи из всех уголков зоны военных действий. Оно пришло не от имени евреев Восточной Европы, а от тех, кто жил в Палестине, где проживало около шестидесяти тысяч еврейских поселенцев, которые в значительной степени зависели от иностранной помощи и импорта и которые внезапно оказались отрезанными от западного мира. В телеграмме, отправленной недавно назначенным послом в Турции Генри Моргентау-старшим, говорилось следующее:

Палестинские евреи столкнулись с ужасным кризисом Воюющие страны прекратили помощь Серьезные разрушения угрожают процветающим колониям Необходимо пятьдесят тысяч долларов.

Шифф и его союзники собрали средства в течение сорока восьми часов: Американский еврейский комитет выделил 25 000 долларов, Шифф внес 12 500 долларов, а остальные средства поступили от Временного исполнительного комитета по общим сионистским делам, председателем которого был «народный адвокат» и будущий судья Верховного суда Луис Брандейс. Логистика доставки денег в Палестину оказалась сложнее. Моргентау привлек компанию Standard Oil, которая имела свое представительство в Турции. Средства, собранные в Соединенных Штатах, были направлены в нью-йоркский офис нефтяной компании, а представители Standard в Константинополе (ныне Стамбул), в свою очередь, выплатили Моргентау более 50 000 долларов золотом. Зять посла, банкир Морис Вертхайм, держа в руках заряженный револьвер, лично сопровождал золото в Палестину.

К осени 1914 года американские еврейские организации начали активно собирать средства на помощь пострадавшим от войны по фракционному признаку. Группа ортодоксальных конгрегаций создала Центральный комитет помощи евреям, страдающим во время войны. Американские сионисты организовали собственную помощь, в основном сосредоточенную на Палестине. По мере того как становился очевиден масштаб гуманитарного кризиса, Шифф добивался скоординированного ответа, объединяющего часто враждующие лагеря.

В воскресенье, 25 октября, по приглашению Американского еврейского комитета делегаты, представляющие более сорока организаций, собрались в храме Эману-Эль. «Все разногласия должны быть отброшены и забыты», — говорилось в письме, анонсирующем встречу. «Сейчас ничто не имеет значения, кроме гармоничных и эффективных действий».

В конечном итоге этот конфабль привел к созданию Объединенного распределительного комитета для координации работы по оказанию помощи основной тройке еврейских интересов — Американскому еврейскому комитету помощи, возглавляемому Шиффом и его союзниками, Центральному комитету ортодоксальной общины и Народному комитету помощи, представлявшему рабочие, социалистические и сионистские элементы.

Феликс Варбург был назначен председателем Джойнта и занимал эту должность в течение последующих восемнадцати лет. Благодаря своей доброжелательности и организаторским способностям он хорошо подходил для этой обременительной роли. Братья Артур и Герберт Леман возглавляли группу. Почти так же быстро, как пожертвования поступали в кассу «Джойнта», деньги перетекали в местные еврейские организации, оказывающие помощь в расширяющейся зоне военных действий. За несколько коротких лет «Джойнт» собрал и потратил 15 миллионов долларов, превратившись в разветвленную и хорошо отлаженную операцию по оказанию гуманитарной помощи.

За фасадом единства бушевали сражения между различными орбитами, представленными «Джойнтом». Особенно ожесточенное соперничество между богатыми немецкими евреями во главе с Шиффом и восходящими сионистами, которых представлял Луис Брандейс. Когда в 1916 году Вильсон назначил Брандейса членом Верховного суда, поползли слухи, что Шифф злонамеренно пытался торпедировать эту кандидатуру. Сплетни стали настолько громкими, что Шифф написал Брандейсу письмо, в котором отказался от какой-либо роли в противодействии его назначению.

Очаг противостояния между лагерями Шиффа и Брандейса возник из-за извечного вопроса о том, кто выступает от имени евреев Америки. На эту роль пытался претендовать Американский еврейский комитет, но война возобновила старые призывы, которые теперь отстаивали сионисты и социалисты, к созданию Американского еврейского конгресса, избираемого евреями страны. Эта идея привела Шиффа в ужас по той же причине, по которой он отшатнулся от сионизма, — казалось, она придавала достоверность обвинению «нации в нации», лежащему в ядовитом корне антисемитизма. «Проведение еврейского конгресса означает не что иное, как утвердительное решение, что мы в первую очередь евреи, а во вторую — американцы», — негодовал Шифф.

Когда стало ясно, что призывы к созданию Конгресса не удастся подавить, Шифф и его коллеги по Американскому еврейскому комитету нехотя приняли в нем участие, пытаясь оказать умеренное влияние. Вместо постоянного руководящего органа им удалось добиться того, что созданная организация имела ограниченный мандат на рассмотрение «еврейского вопроса в той мере, в какой он затрагивает наших братьев в воюющих странах».

Противодействие Шиффа сионизму и созданию Американского еврейского конгресса сделало его мишенью для непрекращающегося шквала критики со стороны еврейских активистов и газет. Особую сенсацию его враги сделали из его комментариев во время выступления в 1916 году, в котором он выступил против еврейского национализма и обвинил российских евреев в том, что они провоцируют гонения на себя, держась обособленно.

Чуть больше недели спустя, после нескольких дней нападок в идишской прессе, Шифф выступил перед своими недоброжелателями на седьмом ежегодном съезде Кехиллы. Его голос дрожал, и он сдерживал слезы, когда говорил. «Только подумайте, обвинить меня в таком преступлении», — сказал он. «Подумайте только! Меня, который двадцать пять лет в одиночку боролся с вторжением российского правительства на американские денежные рынки и до сих пор его сдерживаю. Подумайте! Кто, как не я, в прошлом был первым в агитации и настаивал перед президентом Соединенных Штатов — как некоторые из вас, должно быть, знают, — что наш договор с Россией должен быть аннулирован».

«Я ранен до глубины души, — заявил он наконец, — и впредь сионизм, национализм, движение Конгресса и еврейская политика, в какой бы форме они ни появлялись, будут для меня запечатанной книгой».

Одним из главных антагонистов Шиффа был Исаак Штраус, немецкий оперативник, прочно связавший себя с сионистами. Газета Штрауса American Jewish Chronicle часто бросала гранаты в Шиффа, одновременно резко критикуя работу Феликса Варбурга и «Джойнта». «Мы находим, что позиция людей типа г-на Шиффа лишена одной фундаментальной черты: эти люди совершенно не в курсе реальной жизни еврейского народа…. Тем не менее они упорно применяют свою собственную концепцию иудаизма к еврейству в целом», — гласила одна характерная колкость в журнале Штрауса.

Обличительные статьи Штрауса привели Шиффа и Варбурга в ярость, поскольку немецкое правительство фактически субсидировало клеветническую кампанию против них и через Штрауса разжигало рознь в тот самый момент, когда они стремились к еврейскому единству. Шифф сказал послу Бернсторфу, что он чувствует себя лично оскорбленным деятельностью Штрауса в Соединенных Штатах.

Феликс, тем временем, жаловался Максу: «Сионисты здесь вызвали наибольшее беспокойство», называя Штрауса «одним из главных лжецов и агитаторов». Он негодовал, что Штраус выпускает «газету ненависти» — предположительно, «Американскую еврейскую хронику» — «за немецкий счет».

Макс сообщил о беспокойстве Феликса своим правительственным знакомым. «Как вы видите, там произошла «дворцовая революция», которую я предвидел уже некоторое время, и я должен признать, что мы не совсем невиновны в этом развитии событий», — написал он Артуру Циммерману, прося министра иностранных дел проинструктировать Бернсторфа прекратить поддержку Штрауса. Тем не менее Штраус оставался на содержании Рейха — до тех пор, пока в 1918 году не был арестован военными следователями, обвинившими его в управлении бруклинской химической компанией, которая незаконно накапливала компоненты взрывчатых веществ, и в получении под ложным предлогом формулы противогазов, выдаваемых американским войскам. Заклейменный как «опасный вражеский иностранец», Штраус провел оставшуюся часть войны в лагере Оглторп в Джорджии вместе с другими подозреваемыми немецкими агентами, включая своего коллегу-пропагандиста Артура Мейеровица.

* * *

Пока Шифф и его окружение конфликтовали с сионистами, некогда далекие поля сражений европейской войны безошибочно приближались к Америке, и для администрации Вильсона сохранение нейтралитета становилось все более сложной задачей. В первые месяцы 1915 года Германия начала вести кампанию неограниченной подводной войны, бросая вызов господству Англии на морях и осваивая океанские глубины с помощью своего подводного флота.

Днем 7 мая 1915 года посол Бернсторф ехал на поезде из Вашингтона в Нью-Йорк, где он планировал посетить представление оперетты «Летучая мышь» в пользу Немецкого Красного Креста. Бернсторфа сопровождал Пауль Варбург. Во время остановки в Филадельфии посол купил экземпляр вечерней газеты. Ошеломленный, он прочитал Варбургу новость на первой полосе: ранее в тот же день немецкая подводная лодка торпедировала «Лузитанию», сестринский корабль «Мавритании» и жемчужину флота Cunard Line.

Британский пароход, на борту которого находилось около двух тысяч пассажиров и членов экипажа, завершал недельный рейс из Нью-Йорка в Ливерпуль, когда U-boat атаковала его в одиннадцати милях от южного побережья Ирландии, в той части Атлантики, где немцы объявили открытый сезон для военных и торговых судов. Океан поглотил 787-футовое судно менее чем за двадцать минут.

Это не может быть правдой, протестовал Варбург. Но когда они с Бернсторфом высадились в Нью-Йорке, их ждал Якоб Шифф. Он был так встревожен новостями, что поспешил на вокзал, чтобы встретить их поезд.

Нападение, в результате которого среди двенадцати сотен погибших было 124 гражданина США, оказало глубокое психологическое воздействие на американскую общественность. «Инцидент с «Лузитанией» впервые показал Соединенным Штатам ужасы войны и убедил весь их народ в том, что им было нанесено вопиющее оскорбление», — вспоминал Бернсторфф в своих мемуарах.

Потопление «Лузитании» потрясло Шиффа, ознаменовав начало его разочарования в Германии. На следующий день после этого, когда тела погибших все еще вытаскивали на берег в ирландском морском порту Квинстаун (позднее Кобх), Шифф без предупреждения посетил офис J.P. Morgan & Co. Это была суббота, когда благочестивого банкира обычно можно было найти на скамьях храма Эману-Эль, читающего свои шаббатные молитвы, но новость настолько потрясла его, что он отложил свои обычные дела и отправился в центр города, чтобы найти Джека Моргана.

Через месяц после смерти Пирпонта старое здание фирмы на Уолл-стрит, 23, было снесено, чтобы освободить место для новой штаб-квартиры по проекту Троубриджа и Ливингстона — приземистого треугольного здания, для которого требовалось так много теннессийского мрамора, что партнеры J.P. Morgan приобрели карьер, чтобы обеспечить готовые поставки. Внушительные, без опознавательных знаков двери «Уголка», как называли культовое здание, открывались на пересечении улиц Уолл и Гранд. В краеугольный камень здания была вложена медная шкатулка, в которой хранились устав фирмы, завещание Пьерпонта и копия показаний покойного банкира перед комитетом Пуджо.

Шифф нашел Джека Моргана в отделанной деревянными панелями комнате для партнеров. Джек был высоким и широкоплечим, как его отец. Он также был англофилом и владел поместьем в английской сельской местности. У J.P. Morgan & Co. были партнерства в Лондоне и Париже — Morgan Grenfell и Morgan Harjes, соответственно, — и с самой первой бомбардировки войны фирма тесно сотрудничала с союзниками, даже выступила в роли агента по закупкам для британского и французского правительств.

Джек разделял подозрения своего отца в отношении еврейских банкиров, а прогерманские взгляды Шиффа и других евреев в кругах Уолл-стрит способствовали формированию его антисемитских убеждений. Он сказал одному из своих партнеров, что винит «элемент немецких евреев, который очень близок к послу Германии», в разжигании движения за мир и препятствовании Соединенным Штатам в выборе стороны в конфликте.

Напряженные отношения между Kuhn Loeb и J.P. Morgan & Co. возникли еще во времена их борьбы за Northern Pacific, однако фирмы по-прежнему сотрудничали при размещении крупных облигаций. Ради совместного бизнеса Джек должен был поддерживать с Шиффом дружеские отношения, как это делал его отец. Именно по этой причине Шифф, прекрасно осведомленный о приверженности Моргана, посетил своего коллегу, чтобы лично выразить свое сожаление по поводу трагедии и осудить Германию за «это прискорбное безобразие».

Но слова сочувствия Шиффа, произнесенные с густым немецким акцентом, вызвали у Моргана гнев, и маска коллегиальности на мгновение спала. Морган повернулся к Шиффу спиной, отказываясь разговаривать с ним. Как только Шифф ушел, заметно осклабившись, Морган вновь обрел самообладание. «Полагаю, я зашел слишком далеко», — заметил он одному из своих партнеров, Дуайту Морроу, который наблюдал за этой встречей в ошеломленном молчании. «Полагаю, мне следует извиниться». Морроу нацарапал на листке бумаги стих из Иезекииля и протянул его Моргану: «Не ради тебя, но ради имени твоего, о дом Израилев!» Морган взял свою шляпу и отправился вслед за Шиффом.

Отношения удалось сгладить, но этот эпизод показал, что связь Kuhn Loeb с Германией становилась помехой. Для J.P. Morgan & Co. и других инвестиционных домов с голубой кровью война была выгодна. Но настойчивость Шиффа на нейтралитете означала, что его фирма упускала выгодные возможности для бизнеса. Kuhn Loeb, долгое время шедшая вровень с J.P. Morgan по престижности, теперь отставала, рискуя потерять статус первоклассного инвестиционного банка.

Шифф понял, что ситуация изменилась. Прогуливаясь по Бар-Харбору однажды летом во время войны, он разговаривал с Фридой на немецком языке, как он обычно делал. «Отец, мы больше не можем этого делать», — сказала она, внезапно застеснявшись. Эндаумент Шиффа в Корнелле, способствующий развитию немецкой культуры, теперь казался комически не вовремя. По его предложению университет расширил свою направленность на изучение «человеческой цивилизации». Финансист, и без того стеснявшийся публичности, старался держаться еще менее заметно, променяв свою ложу в Метрополитен-опере на менее заметные места в оркестре. «Когда я спросил его, получает ли он такое же удовольствие от оперы с этих мест, как и со своего привычного места, — вспоминал один из друзей, — он ответил, что дело не в удовольствии, а в том, что в те ужасные времена, которые мы тогда переживали, лучше, чтобы все мы были настолько незаметны, насколько позволят обстоятельства»

Это не было столь очевидно для Бернхарда Дернбурга, шефа немецкой пропаганды, который вместо того, чтобы затаиться (как это было принято у Бернсторфа), выступил с зажигательной речью, утверждая, что «Лузитания» сама на себя напала, перевозя боеприпасы. Шифф написал Дернбургу, вложив в письмо, полученное от друга, просьбу о заступничестве. «Возможно, вы скажете доктору Дернбургу: «Молчите. Не высказывайте никаких мнений. Не разговаривайте с газетчиками. Не говорите абсолютно ничего». Он может думать сколько угодно, но он не должен говорить».

Один немецкий агент, работавший в США, пожаловался, что Дернбург — «имбецил», чья пропагандистская деятельность вредит делу Германии. Комментарии Дернбурга вызвали такой шум, что Бернсторф посоветовал ему немедленно вернуться в Германию. За день до отплытия в июне Дернбург устроил суд в Немецком клубе на Центральном Южном парке. Шифф, возможно, почувствовавший облегчение в связи с отъездом Дернбурга, зашел попрощаться с ним и его женой.

Портфель Дернбурга перешел к Генриху Альберту, пунктуальному немецкому финансовому атташе. В течение двух месяцев он сам стал причиной ошеломляющего дипломатического фиаско.

* * *

Днем 24 июля 1915 года Генрих Альберт и Джордж Вирек, издатель газеты «The Fatherland», ехали на надземном поезде по Шестой авеню, не обращая внимания на двух агентов Секретной службы, следивших за ними. Вирек сошел с поезда на 23-й улице, и один из оперативников последовал за ним. Другой, агент по имени Фрэнк Берк, возглавлявший контрразведывательное подразделение Секретной службы, отслеживавшее подозреваемых немецких шпионов, следил за Альбертом, который сидел рядом с объемистым кожаным портфелем. Альберт так увлекся книгой, что чуть не пропустил свою остановку на 50-й улице. Он вскочил и поспешил покинуть поезд; он был на платформе, прежде чем понял, что оставил портфель внутри.

Быстро сообразив, Берк выхватил сумку и выскользнул из другого выхода поезда, спрятав саквояж под курткой, когда выбегал со станции и запрыгивал на подножку проезжавшего мимо троллейбуса. Оглянувшись, он увидел, как Альберт на улице бешено сканирует прохожих. Через несколько дней в нью-йоркской «Вечерней телеграмме» появилось объявление: «Потерян в субботу. В 3:30 в Гарлемском поезде на станции 50th St. потеряна коричневая кожаная сумка, содержащая документы». Альберт предлагал вознаграждение в двадцать долларов за возвращение сумки — ничтожная цена, если учесть, что в ней находились бесценные документы, дающие представление о тайных операциях Германии в Соединенных Штатах благодаря скрупулезной бухгалтерии финансового атташе.

Администрация Вильсона передала часть документов Альберта газете New York World, которая опубликовала серию разоблачительных материалов, раскрывающих широкий спектр немецких уловок и саботажа, направленных на срыв производства и поставок оружия союзникам. Появившись после торпедирования «Лузитании», эти разоблачения еще больше укрепили американское общественное мнение против Германии.

Среди операций, о которых стало известно из файлов Альберта, были те, которые организовывал один из самых плодовитых немецких диверсантов, действовавших в США, — Франц фон Ринтелен, бывший коллега Вальтера Сакса по работе в берлинском управлении «Дисконто-Гезельшафт». Дебошир и красавец, с бледно-голубыми глазами и песочными волосами, которые он зачесывал назад, Ринтелен говорил по-английски с едва заметным акцентом. Он получил банковское образование в Лондоне и Нью-Йорке, где проходил стажировку в Goldman Sachs. По одной из версий, Ринтелен также работал в Kuhn Loeb.

Офицер запаса ВМС, капитан Ринтелен был призван на действительную службу в начале войны, и в первые месяцы конфликта он использовал свои банковские знания, организуя (зачастую сложные) операции, необходимые для снабжения далеко разбросанного немецкого флота. «Моя работа по обеспечению деньгами наших крейсеров за границей постепенно завоевала мне репутацию человека, который знает толк в финансовых операциях», — вспоминал Ринтелен в своих мемуарах «Темный захватчик». «Я знал Америку, имел там многочисленные связи… и власти убедились, что я именно тот человек, который должен отправиться в Соединенные Штаты и принять меры против поставок боеприпасов».

«Ich kaufe, was ich kann; alles andere schlage ich kaput!» — заявил наглый офицер своему начальству перед отъездом в Америку. «Я куплю все, что смогу, и взорву все, что не смогу». Он прибыл в Нью-Йорк в начале апреля 1915 года, путешествуя по поддельному швейцарскому паспорту на имя Эмиля Виктора Гаше, одному из нескольких псевдонимов, которые он взял во время своей американской миссии. Он быстро приступил к выполнению своих обязанностей, о которых сообщил вышестоящему руководству, и за время своего короткого пребывания в США сумел посеять немалый хаос.

Вместе с Генрихом Альбертом он создал «Бриджпортскую снарядную компанию» — подставное предприятие, существовавшее с единственной целью: скупать массовые партии пороха и гильз, чтобы завязать производство боеприпасов. Ринтелен вложил около 400 000 долларов в создание организации под названием «Национальный совет мира», которую он использовал для разжигания беспорядков среди рабочих и грузчиков на заводах по производству боеприпасов, пытаясь вызвать забастовки, которые задержали бы поставки оружия. Его сеть оперативников также подкладывала зажигательные устройства, известные как «бомбы-карандаши», в грузовые трюмы кораблей, перевозивших оружие в Англию и Францию, с целью вызвать пожары на этих судах. Тем временем немецкий агент сговаривался с Викториано Уэртой, бывшим президентом Мексики в изгнании, который согласился начать войну против Соединенных Штатов в обмен на помощь Германии в восстановлении его власти.

Однажды, в разгар диверсионной кампании Ринтелена, Вальтер Сакс заметил своего бывшего коллегу в Банкирском клубе, где оба обедали. Вальтер, не зная о тайной миссии Ринтелена в Соединенных Штатах, попытался сблизиться с ним через весь зал, но немец, казалось, не заметил его.

Наконец к ним подошел Закс. «Вы не Франц Ринтелен?» — спросил он.

«О да, как поживаете?» сказал Ринтелен, вскакивая с кресла.

«Я не знал, что вы здесь», — сказал Уолтер. «Надеюсь, вы заглянете к нам, повидаетесь с моим отцом, он будет рад вас видеть».

Ринтелен согласился заглянуть в офис Goldman Sachs.

Вскоре Уолтер узнает правду о том, почему Ринтелен вернулся в Нью-Йорк, когда в начале декабря 1915 года газеты сообщат, что немецкий шпион был задержан британским правительством при попытке вернуться в Берлин. Немцы открестились от него, заявив, что он был всего лишь агентом по закупкам, который пошел на преступление. Позднее Ринтелен был экстрадирован в США, где провел почти три года в федеральной тюрьме.

Вскоре после освобождения в 1920 году Ринтелен появился в Goldman Sachs в поисках Уолтера. Бледный и худой, немец был призраком того царственного человека, которого Уолтер когда-то знал.

«Мистер Сакс, я хочу вернуться в Европу», — объяснил Ринтелен. «Вы не поверите, но мне нужно триста долларов, чтобы вернуться».

Несмотря на прошлое Ринтелена, Уолтер без колебаний согласился помочь своему старому знакомому. «Конечно», — ответил Вальтер. Добравшись до Германии, Ринтелен вернул заем. Больше Вальтер о нем не слышал.

Глава 23. ALLIES

Утром 10 сентября 1915 года Джек Морган и его партнер Генри Дэвисон ждали на причале в центре города, пока «Лапландия», отплывшая из Саутгемптона, выгрузит свой самый важный груз — контингент из шести человек, состоящий из британских и французских чиновников, прибывших в Нью-Йорк с целью получить кредит в полмиллиарда долларов.

Политика строгого нейтралитета, проводимая администрацией Вильсона, к этому времени начала рушиться. Под давлением своих государственных секретарей и секретарей казначейства Вильсон отменил мораторий на предоставление американскими банками кредитов воюющим сторонам, убедившись, что страна рискует потерпеть финансовое бедствие, если союзники не смогут привлечь американский капитал для покрытия своих расходов на экспорт США.

Планы поездки англо-французской финансовой комиссии держались в строжайшем секрете, и пара британских эсминцев сопровождала корабль через зону боевых действий, чтобы предотвратить возможное нападение Германии. Глава делегации лорд Рединг, председатель Верховного суда Англии, упаковал в свой багажник надувной жилет, который жена навязала ему перед отплытием.

Руфус Айзекс, как называли британского чиновника до его возведения в пэрство, был сыном успешного импортера фруктов, который быстро поднялся к вершинам британского политического класса, причем его взлет был тем более впечатляющим, что его еврейская вера, казалось, не представляла никаких препятствий.

Морган отправил Рединга и его коллег по комиссии в библиотеку своего покойного отца, где собрал лучших банкиров страны, готовых начать переговоры о займе. На переговорах отсутствовали представители Kuhn Loeb, обычно присутствовавшие за столом переговоров по сделкам такого масштаба, но их исключили из-за прогерманских взглядов этой фирмы. Тем не менее Джейкоб Шифф связался с Редингом вскоре после его приезда и предложил ему место на семейной скамье Шиффов в храме Эману-Эль во время предстоящей службы Йом-Кипур. Шифф не упомянул о переговорах по займу, но написал: «Я буду очень рад встретиться с вами во время вашего визита в нашу страну».

Железнодорожный магнат из Миннесоты Джеймс Дж. Хилл тесно сотрудничал с синдикатом Моргана и попытался привлечь своего старого друга к участию в масштабной сделке. 14 сентября он посетил Шиффа в офисе Kuhn Loeb, чтобы обсудить участие в сделке. На Уолл-стрит распространились противоречивые слухи: по одной версии, Kuhn Loeb приветствовала бы возможность присоединиться к кредитному синдикату Allied, по другой — фирма отклонила бы предложение об участии.

В пятницу, 17 сентября, Отто Кан конфиденциально встретился с Редингом, который хотел в частном порядке выяснить у него, присоединится ли Kuhn Loeb к кредитному синдикату, прежде чем делать официальное приглашение, которое в случае отказа могло бы поставить обе стороны в неловкое положение.

«Вы имеете в виду абсолютный паритет с Морганами?» спросил Кан.

«Да, я так понимаю», — ответил Рединг.

«И эта позиция паритета с Morgans будет распространяться на будущие англо-французские сделки?»

«Я уверен, что это можно устроить».

Кан был готов заключить сделку сразу же. Мало того, что бизнес был бы прибыльным, так еще и вместе с Морти он хотел снять прогерманское пятно с репутации Kuhn Loeb, сыграв заметную роль в финансировании союзников. Но возникла проблема, объяснил он Редингу: старший партнер Kuhn Loeb. Даже если Джейкоба Шиффа удастся убедить финансировать Британию и Францию, он вряд ли поддержит любую сделку, выгодную их союзнику, России.

Кан вернулся в свой офис, где провел брифинг для своих партнеров. Шифф выглядел огорченным предложением Рединга и, по словам Кана, сказал: «Давайте все рассмотрим этот вопрос в течение двадцати четырех часов и придем к выводу на завтрашней конференции партнеров». Кажется маловероятным, что эта встреча состоялась на следующий день, который был Йом Кипуром, еврейским Днем искупления. Но партнеры все же собрались где-то между этим днем и понедельником, чтобы решить вопрос с кредитом.

Когда они встретились, Шифф начал разговор с серьезного заявления: «Прежде чем спрашивать ваше мнение, я хочу сказать, что мое решение неизменно, — сказал он.

Я прекрасно понимаю, что стоит на кону для фирмы «Кун, Лёб и Ко» в связи с решением, которое мы собираемся принять. Но как бы то ни было, я не могу пойти против своей совести; я не могу пожертвовать своими глубочайшими убеждениями ради какой бы то ни было деловой выгоды; я не могу одурманить себя, помогая тем, кто в лютой вражде мучил мой народ и будет продолжать это делать, какими бы прекрасными признаниями они ни прикрывались в трудную минуту. Меня не должны просить об этом. Несправедливо ставить меня перед такой дилеммой.

Шифф заявил, что есть одно условие, при котором он рассмотрит возможность участия в займе союзников: если англо-французская комиссия письменно заявит, что «ни один цент из средств займа не будет передан России». Если другие партнеры не согласятся с ним и захотят действовать без предварительных условий, Шифф сказал: «В таком случае я выйду из фирмы».

После драматической речи Шиффа дальнейшее обсуждение было бессмысленным. В понедельник утром Кан и Морти Шифф посетили Рединг, чтобы изложить позицию Kuhn Loeb — то есть Шиффа. Согласно записке об их беседе, подписанной обоими партнерами и датированной тем же днем, они включили дополнительное условие, когда изложили свои условия. Чтобы фирма могла участвовать в сделке, комиссия должна была не только официально гарантировать, что ни одна из вырученных сумм не попадет в Россию, но и то, что деньги не будут использованы для прямой покупки «смертоносных инструментов ведения войны». Как они, несомненно, знали еще до того, как передали это предложение Редингу, комиссия по займам не могла согласиться на эти требования. Хотя эти переговоры должны были носить конфиденциальный характер, информация о том, что Kuhn Loeb не будет участвовать в финансировании союзников, просочилась почти сразу, что привело к появлению заголовков, подобных этому, в филадельфийской газете Evening Public Ledger на следующий день: «Kuhn Loeb & Co., прогерманские банкиры, могут не помогать в займе».

В депеше в Берлин генеральный консул Германии в Нью-Йорке Эрих Хоссенфельдер отметил, что он работал за кулисами, чтобы не допустить участия Kuhn Loeb в сделке. «Когда начались переговоры, зная, что будет иметь большое значение, если банк Kuhn Loeb откажется поддержать заем, я попытался повлиять на Шиффа», — писал Хоссенфельдер. По его указанию, отметил немецкий чиновник, «к Шиффу обратились представители еврейской религии» — Хоссенфельдер не уточнил, кто именно. Он также намекнул, что сыграл определенную роль в разжигании еврейского протеста против займа.

Газеты сообщали, что Морти Шифф и Отто Кан лично подписались на союзный заем в знак солидарности с Англией и Францией. Конечно, Кан и Шифф не сделали ничего, чтобы развеять эти слухи. Но Пауль Варбург сообщил послу Бернсторфу, что они не соответствуют действительности. «Мой дорогой друг Пауль Варбург заверил меня, что такой подписи никогда не было», — докладывал Бернсторф Теобальду фон Бетман-Гольвегу, канцлеру Германской империи. «А господину Максу Варбургу, как утверждают, сообщил об этом Отто Кан. Но ни у господина Кана, ни у господина Мортимера Шиффа не хватило смелости отречься от того, что они подписали такой заем. Такое поведение дискредитировало бы их перед мистером Морганом и его людьми».

Бернсторф жаловался на все более враждебный климат в Соединенных Штатах — газеты были настроены яростно антигермански, а за его деятельностью и деятельностью его соратников пристально следили американские оперативники. (Не зная Бернсторфа, сотрудники военной разведки прослушивали телефоны немецкого посольства и подслушивали его разговоры). «Детективы и агенты-провокаторы всегда начеку. Тот же самый террор применяется против всех, кто находится с нами в дружеских отношениях, поэтому нашим друзьям зачастую нелегко сохранять верность нам». Он привел Куна Лёба в качестве яркого примера «друга на все случаи жизни». «Независимо от усилий их немецких родственников, ни у одного из партнеров не хватило смелости открыто заявить, что они не хотят иметь ничего общего с враждебным нам кредитом». В собственном разочарованном письме Генрих Альберт назвал Kuhn Loeb «ненадежным» партнером, который в прошлом «подводил нас» с «необычной и ненужной беспощадностью».

В то время как очевидная готовность Kuhn Loeb финансировать союзников — если бы не российская проблема — вызывала опасения у немецких чиновников, британцы также с недоверием смотрели на решение фирмы отказаться от этой жизненно важной сделки. Отто Кану пришлось объяснять британским друзьям мучительную позицию своей фирмы. «Главное соображение заключалось не в том, что мистер Якоб Х. Шиффа, которые отнюдь не являются ярко выраженными и постоянно ослабевают по мере того, как истинный дух немецких правящих классов проявляется в ходе войны и в различных инцидентах, а в том, что он видит в этой войне только Россию, а в ней он видит только безжалостное угнетение своих единоверцев, ответственных за кровь многих тысяч невинных евреев», — признался Кан сэру Максу Эйткену, эгоистичному британскому пресс-барону и политическому деятелю, известному впоследствии как лорд Бивербрук. (По странному стечению обстоятельств Бивербрук впоследствии закрутил короткий роман с Долли Шифф, дочерью Морти). Кан преподносил нейтральную позицию Kuhn Loeb как благоприятную для Британии, указывая, что его фирма отказалась от финансирования Австрии или Германии — «за что… мы могли бы получить практически любую компенсацию» — и тем самым оказала «очень большую» услугу союзникам.

Однако несомненно, что позиция Kuhn Loeb обошлась фирме очень дорого, еще больше заклеймив ее как сочувствующую немецким интересам. По признанию Кана, «позиция строгого финансового нейтралитета, которую мы навязали себе, обошлась нам очень дорого, как мы и знали раньше, что это неизбежно произойдет, поскольку она удержала нас от многих выгодных сделок и привела к возвеличиванию других фирм.»

Через год после закрытия англо-французского займа тема финансирования в военное время вновь затронула партнерство Kuhn Loeb. Морти и Отто Кан сумели организовать сделку с союзниками, которая удовлетворяла жестким условиям Якоба Шиффа, — заем городу Парижу в размере 50 миллионов долларов. Он должен был быть использован исключительно на муниципальные нужды, и не было никакой опасности, что какие-то средства пойдут на пользу России. Вслед за этой сделкой Kuhn Loeb предоставил займы еще трем французским городам. Когда Макс Варбург узнал о парижской сделке, он немедленно написал Шиффу письмо, в котором предложил Kuhn Loeb провести аналогичную операцию от имени немецких городов — Берлина, Франкфурта и Гамбурга. Шифф ответил положительно, но этот вопрос вызвал недовольство среди партнеров Kuhn Loeb: Кан, Джером Ханауэр и Морти Шифф были категорически против ведения каких-либо немецких дел.

Кан изложил свои возражения в резком письме Якобу Шиффу, написав: «Откровенно говоря, я не совсем понимаю, почему мы должны плыть против течения, враждовать с нашими друзьями и соседями, облегчать путь нашим соперникам и недоброжелателям и изолировать себя, будучи единственным важным домом, который берет на себя спонсорство немецкого финансового бизнеса в больших масштабах, особенно пока преступление «Лузитании» против американских граждан остается нераскрытым».

Шифф ответил на него откровенным письмом. Вначале он прокомментировал решение Кана написать свое письмо на английском языке, поскольку обычно они общались на немецком. Поступил ли Кан так потому, что рассчитывал на более широкую аудиторию своего письма, возможно, планируя поделиться им с английскими друзьями или даже представителями прессы, чтобы показать, что у него есть серьезные возражения против немецкого бизнеса? «Феликс, по понятным нам всем мотивам, очень хотел бы, чтобы был найден способ принять и реализовать сделанное нам предложение», — писал Шифф.

Как обычно, последнее слово осталось за Шиффом, и переговоры продолжились. Тем временем Кан и Морти работали над заключением еще одного французского займа (60 миллионов долларов для городов Бордо, Лион и Марсель), сделку по которому попытались сорвать Джек Морган и его партнеры. Опасаясь внезапного возвращения Kuhn Loeb в европейскую финансовую сферу, партнеры Моргана сообщили министру финансов Франции о немецких переговорах своего конкурента. Чиновник был предсказуемо возмущен, и сделка едва не сорвалась.

В конце концов, два события, произошедшие в конце ноября 1916 года, привели к гибели немецкого займа. Сначала Вильсон через своего ближайшего советника, полковника Хауса, передал Шиффу, что «неудовлетворительное и сомнительное состояние» американо-германских отношений делает «крайне неразумным в данный момент рисковать займом». Затем, 28 ноября, Федеральная резервная система предупредила свои банки-члены о недопустимости связывания их средств в иностранных казначейских векселях, что привело к сокращению рынка иностранных облигаций и сделало новый немецкий выпуск несостоятельным.

Это сообщение привело в ярость Моргана, чья фирма делала большие ставки на иностранные ценные бумаги и фактически являлась американским банкиром союзников. Он и его партнеры увидели за этим предупреждением махинации Пола Варбурга. Генри Дэвисон заговорщицки заметил, что его бывший попутчик по острову Джекилл «делает все возможное, чтобы помешать финансовым начинаниям союзников». Морган ответил: «Возможно, придется публично выступить с нападками на немецких евреев и их влияние на правительство». Дэвисон, всегда отличавшийся холодной головой, посоветовал проявить сдержанность. Но их мрачные подозрения отражали растущую волну американского антисемитизма, когда старые стереотипы, наделявшие евреев огромной властью, подозрительными связями и коварными мотивами, получили новый кислород. Для партнеров Моргана даже лояльность Морти Шиффа и Отто Кана, ярых сторонников союзников, была под вопросом. Кто знал, где они на самом деле?

К началу 1917 года любая возможность германского бизнеса была полностью исключена. 1 февраля, приостановив свою безжалостную кампанию по борьбе с подводными лодками после нападения на «Лузитанию», Германия вновь пустила в ход свой подводный флот; администрация Вильсона ответила разрывом дипломатических отношений. Тем временем британское правительство перехватило и расшифровало телеграмму министра иностранных дел Германии Циммермана в Мексику с предложением о союзе против США, которую передало администрации Вильсона и которую президент обнародовал 1 марта. Вступление Америки в борьбу стало неизбежным.

* * *

В то время как Соединенные Штаты готовились к войне, в Российской империи происходили политические потрясения. За предыдущие три года военные силы России понесли ошеломляющие потери. Почти 2 миллиона солдат погибли в боях. Еще миллионы были ранены, взяты в плен или пропали без вести. Инфляция росла, а нехватка продовольствия и топлива сеяла беды по всей стране. В то время как женщины и дети голодали, солдат отправляли в бой без винтовок и боеприпасов, ожидая, что они сами будут добывать себе оружие среди трупов, усеявших Восточный фронт. 8 марта 1917 года, в Международный женский день, бастующие текстильщицы вышли на улицы Петрограда (ныне Санкт-Петербург); через несколько дней протесты охватили весь город. Когда царь Николай II приказал войскам подавить беспорядки силой, солдаты взбунтовались. Не в силах остановить революцию, он отрекся от престола 15 марта. Трехвековое правление Романовых закончилось.

Хотя Шифф давно молился о падении царя, его внезапное появление удивило финансиста. В тот день он вместе с Терезой направлялся на курорт Гринбрайер в Уайт-Сулфур-Спрингс, Западная Вирджиния, чтобы отдохнуть три недели после утомительной зимы, связанной со сбором средств для помощи евреям и деловыми обязательствами. В январе он отметил свой семидесятый день рождения, а за два дня до их отъезда Шиффы приняли первого правнука, Кэрол, родившегося у дочери Феликса и Фриды — Каролы.

«Хвала Всевышнему!» И он послал поздравительную телеграмму Павлу Милюкову, новому министру иностранных дел спешно собранного временного правительства России. В письме к своему брату Филиппу Шифф восхищался чудесным и «внезапным избавлением» российских евреев, написав: «Это почти больше, чем освобождение наших праотцев из египетского рабства». Позднейшие события в России, включая приход к власти большевиков, умерили его ликование.

23 марта на праздничном митинге, организованном «Друзьями русской свободы» в Карнеги-холле, журналист Джордж Кеннан, выступая с трибуны, украшенной парой незапертых ножных кандалов из сибирской тюрьмы, связал свою русско-японскую пропагандистскую работу более чем десятилетней давности с революцией, отметив роль военных в недавнем восстании. Кеннан рассказал о роли Шиффа в посеве семян революции среди русских военнопленных. «Это движение финансировал нью-йоркский банкир, которого вы все знаете и любите», — объявил он. В отсутствие Шиффа он прислал короткую записку, которую зачитали собравшимся, в которой выразил сожаление, что его не было рядом, чтобы лично отпраздновать «реальное вознаграждение того, на что мы надеялись и к чему стремились все эти долгие годы».

В свете революции и надвигающейся войны с Германией Шифф пересмотрел свое несогласие с финансированием союзников, сообщив сыну: «Если партнеры захотят присоединиться к… будущим займам союзников, у меня больше не будет никаких возражений». После длительного блокирования доступа России к американским денежным рынкам Шифф также продемонстрировал свою готовность финансировать новый режим, лично вложив один миллион рублей в организованный весной того года русский заем.

Морти быстро сообщил о новой позиции Kuhn Loeb Джеку Моргану и их другу сэру Эрнесту Касселю, который обязательно передаст эту новость в нужные британские круги. Обнадеженный тем, что Kuhn Loeb наконец-то выбрала свою сторону, Морти посоветовал отцу сделать публичное заявление, чтобы прояснить позицию фирмы. Но Джейкоб отказался, сказав, что такое заявление «наверняка будет неправильно понято и принижено».

«Ни я, ни фирма не сделали ничего такого, что требовало бы объяснений, — продолжал он, — и даже в этот момент… страсти и джингоизма делается и говорится много такого, что может причинить боль, но это пройдет, а мужественность и самоуважение останутся».

Шифф недооценил ущерб, нанесенный его фирме. Впереди у партнерства было еще много прибыльных лет, но его долгое господство на Уолл-стрит заканчивалось, и оно уже не вернет себе ту могущественную репутацию, которой обладало в начале войны.

* * *

Если в Kuhn Loeb вопрос о кредитах на военное время вызвал конфликт, то в Goldman Sachs он привел к экзистенциальному кризису. Даже после потопления «Лузитании» Генри Голдман продолжал выступать за Германию. И он разгневал своих партнеров, наложив вето на участие фирмы в англо-французском займе, ссылаясь на правило партнерства, согласно которому решения по андеррайтингу должны быть единогласными. «Чтобы официально заявить о нашей позиции», — вспоминал Уолтер Сакс, его отец посетил Корнер, чтобы лично подписаться на заем, инициированный J.P. Morgan & Co. от своего имени и от имени своего брата Гарри. Сэм Сакс — как это сделали Отто Кан и Морти Шифф — также посетил лорда Рединга, чтобы объяснить позицию своей фирмы.

Ситуация с Генри Голдманом была особенно неловкой из-за тесных отношений Goldman Sachs с лондонской компанией Kleinwort Sons, которая вместе с Lehman Brothers входила в партнерство по андеррайтингу Trio. Британская фирма предупредила Goldman Sachs, что ей грозит попадание в «черный список» в Англии. «Вполне естественно, что взгляды и мнения по таким вопросам расходятся, — писал Артуру Саксу представитель Kleinwort Герман Андреа, — и я, со своей стороны, всегда отношусь к мнению г-на Голдмана с особым уважением». Нас встревожила именно широкая огласка этого вопроса. Я очень рад, что ваш отец обратился к Редингу, и не сомневаюсь, что если никаких активных шагов предпринято не было, то это произошло благодаря объяснениям, данным в этой беседе».

Однако это имело свои последствия. Осенью 1915 года Банк Англии не позволил Kleinwort Sons объединиться с Goldman Sachs и Lehman Brothers в IPO Jewel Tea Company.

Следующим летом, в июле 1916 года, Министерство блокады — бюрократическая структура, контролирующая торговлю с врагами Великобритании, — неожиданно вызвало представителей Kleinwort на совещание, где, к их шоку, британские чиновники предъявили им пачку перехваченных телеграмм между Goldman Sachs и австрийскими и немецкими банками. Из этой переписки, заявил впоследствии Kleinwort своему американскому партнеру, было «совершенно очевидно, что вы ведете активный обменный бизнес со странами, с которыми мы находимся в состоянии войны». Мы были откровенно поражены очевидной важностью этих операций». Британское правительство заставило Kleinwort закрыть совместный счет с Goldman Sachs, чтобы исключить возможность того, что даже косвенным образом британская валюта может поддерживать валютные операции с врагами.

Доподлинно неизвестно, какими сведениями располагало британское правительство о деловых связях Goldman Sachs с Центральными державами, но Бюро расследований, предшественник ФБР, позднее перехватило письмо, свидетельствующее о том, что немецкие оперативники в Нью-Йорке рассматривали Генри Голдмана как важного союзника. В письме, датированном 27 января 1917 года — чуть более чем за два месяца до того, как Соединенные Штаты вступили в войну, — Ричард А. Тиммершайдт, банкир немецкого происхождения, тайно сотрудничавший с Генрихом Альбертом, писал в Берлин о «нашем друге Генри Голдмане» — «энергичном и очень опытном банкире», который «доказал свою высокую надежность в отношении его настроений». «(В июле 1917 года, после допроса федеральными агентами, Тиммершайдт перерезал себе запястье безопасной бритвой и выбросился из окна своей квартиры на десятом этаже Центрального парка на юге)

В материалах дела Бюро расследований говорится, что один из членов Американской защитной лиги — санкционированной правительством сети гражданских шпионов, охотившихся за немецкими сторонниками и подозреваемыми в радикализме, — донес на Генри Голдмана: «Он и его жена почти все время общаются с людьми, чьи взгляды непатриотичны, и они особенно дружны с некоторыми очень прогерманскими музыкантами, среди которых Бодански» — ссылка на Артура Бодански, венского дирижера, курировавшего немецкий репертуар в Метрополитен-опера.

Среди ближайших друзей Голдманов из Германии была меццо-сопрано Елена Герхардт. Когда 6 апреля 1917 года Соединенные Штаты объявили войну Германии, Генрих и его жена Бабетта находились в Сан-Франциско вместе с певицей, которую они сопровождали на Западное побережье для серии сольных концертов. Новость «обрушилась на нас с внезапностью грозовой тучи», — писала Герхардт в своих мемуарах, вспоминая, что Голдманы были «в слезах» из-за вступления Америки в конфликт.

Менее чем за год до этого Вудро Вильсон с трудом выиграл перевыборы под лозунгом «Он уберег нас от войны». Но теперь по стране прокатилась волна патриотического воодушевления: граждане вышли на парады в День лояльности, банкиры с Уолл-стрит мобилизовались на выпуск облигаций Свободы, а молодые люди заполнили призывные пункты. «Я помню, как моя бабушка Дора [Сакс, дочь Юлиуса и Розы] рассказывала, что когда США вступили в Первую мировую войну в 1917 году, многие семьи разбивали свои немецкие елочные украшения», — говорит сэр Стивен Барретт, занимавший пост посла Великобритании в Чехословакии и Польше.

Племянники и племянницы Генри поспешили присоединиться к военным действиям. Гениальные дочери Джулиуса Голдмана, Агнес и Хетти, вступили в Красный Крест. Пол Сакс, которого посчитали слишком маленьким для военной службы, отправился во Францию в качестве санитара. Уолтер Сакс, любимый племянник Генри, подал заявление в школу кандидатов в офицеры и был отвергнут. Оба сына Генри, Роберт и Генри-младший, известный как Джуни, поступили на службу в качестве морских офицеров.

Но даже когда Голдманы и Саксы присоединились к остальной стране в мобилизации на войну, прогерманские тирады Генри «продолжались», — вспоминал Уолтер Сакс. Он упорствовал даже тогда, когда оттолкнул от себя самых близких людей, включая своего старого друга Филипа Лемана. В течение лета и осени 1917 года внутри фирмы нарастала враждебность. В конце концов, вместо того чтобы отказаться от своих взглядов, Голдман ушел из Goldman Sachs, отказавшись от своего значительного вклада в капитал партнерства. Он стал последним Голдманом, работавшим в фирме, которую почти полвека назад основал его отец.

Его уход вызвал горькую размолвку между членами кланов Голдманов и Саксов. «Они с Сэмюэлем Саксом больше никогда не разговаривали», — написала внучка Генри, Джун Бретон Фишер, в биографии своего деда. «Не общались Генри и со своей сестрой Луизой, женой Сакса». По словам Фишер, Луиза и ее невестки усугубляли вражду, распространяя сплетни о предполагаемом романе между женой Генри, Бабеттой, и младшим братом Сэма Барни, невропатологом из Маунт-Синай. «До десяти или двадцати лет назад, — вспоминал внук Генри Голдмана, Генри Голдман III, — в штаб-квартире Goldman Sachs никогда не было фотографии Генри Голдмана».

Отчуждение перешло на несколько поколений, хотя не все Голдманы и Саксы потеряли связь друг с другом. В 1880-х годах Джулиус Голдман и Джулиус Сакс построили дома в долине Кин, расположенной в районе Высоких вершин Адирондакского хребта. Дома Гольдмана «Фельзенхох» («высоко на скалах») и Сакса «Вальдфрид» («покой леса») передавались из поколения в поколение и остаются сокровенными местами отдыха, где потомки Гольдмана и Сакса продолжают отдыхать и общаться по поводу их общего наследия. «Между различными элементами семьи Гольдман-Сакс по-прежнему существует довольно много связей», — говорит Маркус Моенч, внук Агнес Гольдман-Санборн (дочери Юлиуса Гольдмана). «Знаете, прошло уже много времени после того, как кто-то из нас имел какое-либо отношение к фирме. Но все еще существует множество связей, многие из которых проходят через Кин-Вэлли, но не только через Кин-Вэлли».

В конце октября 1917 года, решив выйти из состава партнерства в конце года, Голдман сообщил Kleinwort Sons о своем предстоящем уходе, попытавшись преподнести новость в самом позитивном свете. «Уже много месяцев я обдумываю решение уйти из активной деловой жизни», — написал он. «Мне несимпатичны многие тенденции, которые сейчас будоражат мир и формируют общественное мнение. Кроме того, мировая война сильно повлияла на мои взгляды на жизнь…. Само собой разумеется, что я ухожу на пенсию с самыми лучшими чувствами по отношению к фирме (и всем ее членам), с которой я был связан в течение тридцати пяти лет и которой я отдал все, что во мне есть».

Отражая время, с которым Голдман теперь чувствовал себя не в своей тарелке, он объявил о своей отставке на канцелярском бланке компании, на котором красным тисненым шрифтом был выведен призыв помочь в военных действиях: «Спасайте и служите — покупайте облигации Свободы!»

Глава 24. ЗЕМЛЯ ГЕРОЕВ

По мнению Герберта Лемана, вступление Америки в Первую мировую войну запоздало почти на два года. Как и многие другие представители его поколения, он считал потопление «Лузитании» актом войны и полагал, что администрация Вильсона должна была отреагировать соответствующим образом. Амбивалентность Вильсона беспокоила его, но, будучи верным демократом, он все же поддержал кандидатуру Вильсона в 1916 году. В ночь выборов он и его брат Ирвинг до четырех утра наблюдали за тем, как в национальную штаб-квартиру Демократической партии в Нью-Йорке стекаются результаты выборов.

В отличие от некоторых своих сверстников, Герберт не испытывал даже мимолетной привязанности к Германии. Майер Леман привил своим детям стойкое недоверие к родной стране и ее правящему классу, порожденное травматическим опытом становления, который привел его из Баварии на американский Юг. «Он ненавидел Германию», — вспоминал Герберт.

Жаждущий увидеть бой и охваченный рвением «готовности», охватившим нацию за несколько месяцев до вступления Соединенных Штатов в союзники, Герберт после обеда отправился на остров Говернорс, где он и другие начинающие солдаты тренировались с метлами вместо винтовок, штурмуя деревянные ящики, представлявшие собой пулеметные позиции противника. Он направил большую часть своего свободного времени на работу по оказанию помощи евреям. Один из самых молодых сотрудников Объединенного распределительного комитета, он служил казначеем организации и вел переговоры между враждующими еврейскими фракциями вместе с Феликсом Варбургом, которого Герберт вспоминал как «необычайно прекрасного человека» и «одного из самых любимых людей, которых я когда-либо знал».

Когда администрация Вильсона объявила войну Германии, Герберт, которому тогда было тридцать девять лет, поспешил подать заявление о приеме в офицерский лагерь в Платтсбурге, штат Нью-Йорк. Его приняли, но из-за возраста так и не призвали. Не желая служить и опасаясь, что война закончится раньше, чем у него появится такая возможность, он передал свои совместные обязанности брату, Артуру, и переехал в Вашингтон, где получил гражданскую должность в военно-морском флоте, занимаясь закупкой текстиля для обмундирования, одеял и других военных нужд. На этой должности он служил под началом Франклина Делано Рузвельта, тогдашнего помощника министра военно-морского флота, чья склонность к смелым действиям — «он без колебаний доводил дела до конца, даже если это означало срезание углов» — вызывала у Герберта восхищение.

В августе 1917 года Леман получил армейское звание капитана. Он получил очередное контрактное задание, но продолжал добиваться отправки за границу. Когда ему представилась возможность отправиться во Францию в качестве главы армейского подразделения химической войны, он решил, что нашел свой билет в зону боевых действий. «Я был настолько же квалифицирован, чтобы стать офицером по химической войне, как и для разработки спутника!» — вспоминал он позже. «Я совершенно ничего не знал об этом. Но я принял вызов». Его командир, генерал Джордж Геталс, начальник квартирмейстерской службы армии, отказался от назначения, заявив, что Леман был незаменим в его операции. Герберт остался в Вашингтоне на все время войны, быстро поднявшись по служебной лестнице и дослужившись до подполковника.

Если служба в Вашингтоне и отвлекала его от военного театра, то зато приближала к политическим действиям. Вернувшись в Нью-Йорк, он стал активно участвовать в политике Демократической партии. В 1928 году, когда он впервые выдвинул свою кандидатуру на пост вице-губернатора Нью-Йорка, он баллотировался в одном ряду с Рузвельтом — чиновником военно-морского флота, с которым он успел познакомиться в Вашингтоне.

* * *

Джеймс Варбург, сын Пола, также провел войну в несчастливом заточении в Вашингтоне. Впоследствии он тоже будет работать в политике, в том числе вместе с Рузвельтом, которого он консультировал по вопросам экономической политики в первый год президентской администрации Рузвельта.

Умный, красивый и гладкий, с избытком юношеской уверенности и богемной жилкой, Джимми увлекался поэзией и имел научные устремления, вдохновленные его дядей и тезкой, Джеймсом Лоэбом, с которым он иногда переписывался на латыни. Он также источал атмосферу самодовольства и обладал «уорбургским высокомерием… особым типом высокомерия», — говорит его внучка, писательница Кэтрин Вебер. «Он знал лучше всех обо всем». Именно это самоуверенное качество привело к его разрыву с Рузвельтом, чью политику Нового курса он осуждал в стремительной череде четырех книг.

По семейной традиции Джимми поступил в Гарвард, в класс 1917 года. Позже он вспоминал, что в университете был «очень явный социальный антисемитизм», но, тем не менее, он там процветал. «Несколько клубов пригласили меня вступить в них, хотя они никогда не принимали евреев», — вспоминал он. В каждом случае я занимал одну и ту же позицию: «Если вы отказываетесь от своих предрассудков, то хорошо. Но если вы делаете исключение, то нет, я не собираюсь быть ничьим домашним евреем». «Несмотря на это, его связь с иудаизмом оставалась непрочной, и, как и другие еврейские банкиры, он стремился к признанию в языческом мире. «У него было что-то вроде тревоги WASP», — говорит Вебер. «Он любил протестантские анклавы, куда не допускались евреи, кроме него, потому что он почти не был евреем».

Избранный своими сверстниками редактором престижной университетской газеты «Кримсон», он возглавил редакционную кампанию в пользу создания в Гарварде полка военной подготовки. Сотни студентов, включая Джимми, записались в полк, и впоследствии полк был включен в новую армейскую программу подготовки офицеров запаса.

Поначалу Джимми поддерживал Германию. Но в Гарварде атмосфера была явно просоюзнической, и его точка зрения начала меняться. Он вспоминал момент, который «выкристаллизовал мои интервенционистские, проаллийские настроения». Однажды Арчи Рузвельт, однокурсник Джимми по Гарварду, пригласил его на завтрак к своему отцу. Хотя Пол Варбург «ненавидел» Тедди Рузвельта, Джимми считал его героем, и его покоробило решительное обличение бывшим президентом «злого» кайзера и не менее мощная проповедь о «праведности» дела союзников.

Вновь обретенный энтузиазм Джимми в отношении готовности — первого шага к войне с Германией — поставил его в противоречие с отцом, который из-за своих немецких симпатий категорически выступал за нейтралитет. «Это был первый и единственный серьезный раскол, который у меня произошел с отцом, и это меня очень беспокоило», — позже рассказывал Джимми.

Джимми окончил Гарвард за три года, а затем провел следующие шесть месяцев, работая на одного из железнодорожных клиентов Kuhn Loeb в, готовясь к карьере финансиста. Он планировал официально выпуститься вместе со своим классом Гарварда весной 1917 года, но ему так и не представилась такая возможность. К тому времени в Америке началась война.

Задумав поступить на службу в зарождающееся авиационное подразделение военно-морского флота, он вместе с группой приятелей из Гарварда получил лицензию пилота в летной школе в Ньюпорт-Ньюс, штат Вирджиния. Перед тем как поступить на службу, он навестил родителей в Вашингтоне, чтобы сообщить им о своем решении. Они отшатнулись от этой новости, и Джимми вспоминал, что после этого последовал «долгий и болезненный» разговор. «Мой отец проводил резкое различие, — напишет он позже, — между выполнением своего долга в случае призыва на военную службу и ненужным добровольным участием в том, что он называл «ужасным делом убийства людей». Пол также возражал против того, чтобы его сын выбрал, пожалуй, самую опасную военную профессию — даже обучение, в те ранние дни авиации, могло быть смертельно опасным».

В конце концов Нина уговорила мужа одуматься, и Джимми, которому еще не исполнился двадцать один год, отправился на авиационную станцию в Хэмптон-Роудс, где прошел подготовку, чтобы стать пилотом истребителя, а после первой же аварии нанял проститутку, чтобы не умереть девственником.

Двоюродный брат Джимми, Фредерик, который учился в Гарварде на два года позже него, тоже жаждал вступить в бой. Он «прошел несколько тренировочных лагерей и получил в Гарварде необычайно хорошие оценки по военной тактике», — хвастался Феликс одному из родственников.

Стремясь проявить свой патриотизм после вступления Соединенных Штатов в войну, Феликс разработал план по увеличению призыва на флот, который он представил военно-морскому секретарю Джозефусу Дэниелсу. А свою моторную лодку он передал в дар «москитному флоту» — коллекции гражданских судов, мобилизованных для патрулирования побережья в поисках немецких подводных лодок. «Вы можете назвать ее «Военный жук»», — пошутил он представителю военно-морского флота, который посетил его, чтобы поблагодарить за вклад в военные действия. Феликс, как и его брат Пол, был далеко не в восторге от того, что его старший сын отправится на военную службу, хотя и смирился с ее неизбежностью. Однако он предупредил Фредди: «Я твердо решил, что пока тебе не исполнится двадцать один год, ты не присоединишься к агрессивным силам». К тому времени, когда Фредди достиг совершеннолетия, к облегчению Феликса и Фриды, кровопролитие закончилось.

Джимми Варбург также никогда не участвовал в боевых действиях. В то время как многие его товарищи по полету отправились в Европу — многие друзья так и не вернулись, — он занялся обучением новых курсантов, а позже был направлен в отдел навигационных приборов ВМС в Вашингтоне, якобы для усовершенствования и патентования нового типа полетного компаса, который он разработал в летной школе. Почему Джимми оказался на земле, когда его соотечественники ушли на войну? Одной из причин мог быть дефект зрения, который он пытался скрыть от военно-морского флота, но Джимми также узнал, что его отец сыграл определенную роль в его вашингтонском чистилище. Пол, как оказалось, обратился к министру Дэниелсу с частной просьбой не отправлять его сына за границу, где, в конце концов, Джимми могли призвать бомбить его немецких родственников. «Это привело меня в ярость и надолго осталось единственной вещью, за которую я так и не смог простить своего отца», — сказал Джимми.

Глубоко уязвленный вмешательством отца, он на следующий день после того, как узнал о нем, ответил импульсивным актом бунтарства, сделав предложение Катарине «Кей» Свифт, молодой и веселой брюнетке, с которой он познакомился летом 1917 года, когда она выступала со своим трио классической музыки в Фонтене, уединенном месте его родителей в Вестчестере, расположенном на территории обширного поместья Феликса и Фриды. Полу и Нине нравилась Кей — красивая и талантливая пианистка и композитор, чей покойный отец был известным нью-йоркским музыкальным критиком, — но они предупредили сына, что он слишком молод, чтобы связывать себя с ней. В конце концов Пол и Нина дали свое благословение на брак, и если у них и были сомнения, что Свифт не еврей, они не стали их высказывать. Но дядя Джимми, Джейкоб Шифф, не смог удержаться от комментариев по поводу ее происхождения. Он ответил на новость об их помолвке надменной телеграммой с пожеланием племяннику «радости», одновременно заявив, что «глубоко обеспокоен твоим поступком — жениться не по вере, учитывая его возможное влияние на мое собственное потомство».

Под влиянием Кея Джимми потворствовал своей артистической натуре. После войны он оправдал надежды семьи, начав карьеру банковского служащего. Но он также публиковал стихи под псевдонимом Пол Джеймс и написал слова к некоторым из самых популярных песен Кей. Вместе они написали партитуру к хитовому мюзиклу «Файн энд Денди». В 1920-х годах их дом на Восточной 70-й улице часто становился местом проведения пьяных вечеринок, которые посещали художники, музыканты и представители светского общества. Джимми часто возвращался домой из застегнутого на все пуговицы мира Уолл-стрит, чтобы играть роль бармена на импровизированных сборищах с участием вращающейся команды молодых талантов, включая композитора Джорджа Гершвина, который постоянно присутствовал там.

В конечном итоге брак оказался недолговечным. Отчасти из-за неверности с обеих сторон, в том числе из-за длительного романа Свифт с Гершвином, пара развелась в Рино в 1934 году. Увлечение Кей Гершвином унизило Джимми, который долгое время оставался озлобленным из-за их разрыва. По словам Вебера, «в частной беседе он злобно отзывался о ней». Он женился еще дважды и стал отцом младшего из своих семерых детей в 1959 году, в возрасте шестидесяти трех лет.

* * *

Пол Варбург находил Вашингтон военного времени удушающим, но по другим причинам, нежели его сын. Будучи человеком закрытым, Пол чувствовал себя неуютно в аквариуме общественной жизни. Он и Нина с неохотой принимали участие в столичных светских ритуалах — официальных развлечениях и визитах с открытками — и завязали тесные отношения лишь с несколькими парами, среди которых были Рузвельт и его жена Элеонора. «Он действительно красивый мужчина, но такой тупой», — заметила Нина о будущем президенте.

Жизнь в Вашингтоне была с ним не согласна, но Пол любил эту работу и с головой окунулся в строительство и совершенствование учреждения, которому он помог появиться на свет.

Федеральная резервная система ожила в удачный момент, вступив в бой (с еще ограниченными полномочиями), чтобы поддержать разрушенную войной финансовую систему и, как только Соединенные Штаты вступили в конфликт, стимулировать продажу военных облигаций путем предоставления низкопроцентных кредитов банкам-членам. Но война, превратившая Федеральную резервную систему в могущественного финансового игрока, нанесла травматический удар по ее самому неутомимому защитнику.

Из-за личной (немец, еврей) и профессиональной (Уолл-стрит) родословной Пола над ним с самого начала висела тень. Демократ Палаты представителей от Техаса Джо Игл подытожил шепот, раздававшийся в Вашингтоне, когда во время одного из заседаний 1916 года он лоббировал министра финансов Уильяма МакАду против назначения Варбурга на пост председателя Федерального резервного совета: «Ради Бога, скажите президенту, чтобы он не назначал Варбурга. Он еврей, немец, банкир и иностранец». В конце концов Вильсон назначил его вице-губернатором ФРС, и это решение вызвало недовольство Варбурга, который считал, что заслуживает высшего поста.

Британские и французские чиновники относились к Варбургу с подозрением, и он не оказал себе никакой услуги, открыто общаясь с графом Бернсторфом, послом Германии. Когда в конце 1916 года Федеральная резервная система выпустила циркуляр, предостерегающий банки от вложений в иностранные казначейские обязательства, изумленный британский посол поспешил на встречу с председателем правления Чарльзом Хэмлином. Сесил Спринг Райс (как и партнеры J.P. Morgan & Co.) осуждал Варбурга за это решение. Он обвинил Варбурга и Kuhn Loeb в том, что они помогли осуществить немецкую схему, чтобы лишить союзников финансирования войны и тем самым оказать давление них на мирные переговоры при посредничестве Вильсона. По словам Хэмлина, Спринг Райс утверждал, что его правительство перехватило письма, свидетельствующие о том, что «Варбург и Kuhn, Loeb & Co. составляли заговор» в этом направлении.

Примерно в это время Хэмлин жаловался в своем дневнике на Варбурга, с которым он часто конфликтовал. «Хотя он говорит честно, я не могу не чувствовать, что он настолько предубежден против союзников, что пойдет почти на любую крайность, чтобы навредить им», — писал он. В отдельной записи Хэмлин также усомнился в том, что Варбург вообще голосовал за переизбрание Вильсона. «Варбург не выказал никакого удовольствия по поводу результатов выборов — он никогда не говорил, как он голосовал. Секретарь МакАду сказал мне, что он уверен, что Варбург проголосовал за [Чарльза Эванса] Хьюза, что бы он ни говорил».

Роль Варбурга в формировании американской финансовой политики привела к неловким моментам, когда британские и французские финансовые эмиссары посетили Вашингтон для переговоров с администрацией Вильсона в конце апреля 1917 года, через несколько недель после официального вступления Соединенных Штатов в союзники. Когда МакАду принимал главу Банка Англии, он намеренно не пригласил Варбурга, чтобы не расстраивать своих британских гостей. На обеде, устроенном Федеральным резервом, французские чиновники настолько опасались раскрытия конфиденциальной информации в присутствии Варбурга, что заметно уклонились от темы, которую их пригласили обсудить, — финансирования войны.

Весной следующего года, когда четырехлетний срок его полномочий подходил к концу, Варбург предвидел надвигающееся столкновение по поводу его переназначения, возглавляемое противниками Федерального резерва в Конгрессе и другими людьми, которые намеревались использовать его национальность в качестве политической дубинки.

Война подняла на гребень волну нативизма. И в тепличном климате конфликта сторонники ограничения иммиграции получили новые возможности, привлекли новых союзников и предприняли еще одну попытку ввести тест на грамотность. Эта мера, также добавляющая новые категории нежелательных лиц, которым запрещен въезд в страну, была принята Конгрессом в начале 1915 года. Вильсон отклонил ее. В следующем году эта мера была принята снова. И снова Вильсон наложил вето. На этот раз Конгресс преодолел его сопротивление, и антииммиграционный закон вступил в силу в феврале 1917 года, за два месяца до вступления Америки в мировую войну.

Но по мере того как ксенофобия маскировалась под патриотизм, ответная реакция распространялась не только на тех, кого политики хотели не пустить в США, но и на иммигрантов, уже живущих в Соединенных Штатах. Она также была направлена против идеи о том, что гражданин США, настоящий американец, может воплощать в себе нечто большее, чем одной национальности. Теодор Рузвельт, видный противник того, что он называл «дефисным американизмом», подытожил эти настроения в речи 1915 года: «Не существует такого понятия, как дефинированный американец, который был бы хорошим американцем. Единственный человек, который является хорошим американцем, — это человек, который является американцем и никем другим». Даже Вильсон принял эту позицию, заявив, что «любой человек, который носит с собой дефис, несет в себе кинжал, который он готов вонзить в жизненные силы этой Республики, когда будет готов». В своем роде эта риторика отражала троп двойной лояльности, который веками клеймили евреи, используемый сменяющими друг друга империями и национальными государствами для лишения их человеческих и гражданских прав, поскольку, будучи евреями, они якобы придерживались конкурирующих лояльностей, которые не позволяли им быть верными подданными или гражданами.

Такова была атмосфера, когда в конце мая Варбург написал Вильсону письмо, в котором, чтобы сохранить лицо, дал президенту возможность выйти из положения, если тот решит не выдвигать его кандидатуру.

Некоторые лица начали агитацию за то, чтобы натурализованному гражданину немецкого происхождения, имеющему близких родственников, занимающих видное место в общественной жизни Германии, не разрешалось занимать ответственные посты на службе Соединенных Штатов. (У меня два брата в Германии — банкиры. Они, естественно, сейчас служат своей стране в меру своих сил, как и я служу своей)…

Это печальные времена. Для всех нас они несут печальные обязанности, вдвойне тяжелые для людей моего происхождения. Но, хотя, как и в Гражданской войне, брат должен сражаться с братом, каждый должен следовать прямому пути долга, и в этом духе я старался служить в течение четырех лет, когда мне выпала честь быть членом Федерального резервного совета…..

К моему большому сожалению, господин президент, становится все более очевидным, что, если вы решите переизбрать меня, это может привести к пагубной борьбе, которой в интересах страны я хотел бы избежать всеми силами и которая, даже если приведет к моему утверждению, скорее всего, оставит элемент раздражения в умах многих, чьи тревоги и страдания могут оправдать их сильные чувства. С другой стороны, если по своим собственным причинам вы решите не переизбирать меня, это, вероятно, будет истолковано многими как принятие вами точки зрения, которую, я уверен, вы не хотели бы санкционировать. В этих обстоятельствах я считаю своим долгом лично заявить вам, что, по моему твердому убеждению, интересам страны будет лучше всего служить, если мое имя не будет рассматриваться вами в этой связи.

Предлагая пожертвовать собой ради блага страны, Варбург в то же время жаждал, чтобы Вильсон заверил его в том, что его постоянное присутствие в Совете Федеральной резервной системы жизненно необходимо. Джейкоб Шифф посоветовал ему вообще не отправлять письмо, утверждая, что это оставит Пола «в более выгодном положении». Но Варбург, обеспокоенный приближающимся истечением срока своих полномочий, не смог удержаться.

Прошел месяц, затем другой, письмо оставалось без ответа, а страх нарастал. В конце концов Вильсон ответил 9 августа — в день истечения срока полномочий Варбурга. Это также был день перед пятидесятилетием Варбурга. «Ваш уход из Совета — серьезная потеря для государственной службы», — писал Уилсон. «Я соглашаюсь на это только потому, что между строк вашего щедрого письма я прочел, что вы сами будете чувствовать себя спокойнее, если вас оставят свободным для других видов службы».

Публично Варбург принял свою судьбу благосклонно, но внутренне его снедала горечь. Сразу после решения Вильсона Варбург укрылся в Фонтене, вдали от выражений сочувствия, которые ему было невыносимо слышать. «На самом деле я сожалею не о себе, а о нашей работе», — признался он своему другу Бенджамину Стронгу, главе Федерального резервного банка Нью-Йорка. «Мне не нужно говорить вам, что я думаю по этому поводу. Дезорганизовать ее в такой момент — это преступление. Я не могу смириться с мыслью, что эта работа, которая была частью моей жизни, в будущем будет существовать отдельно от меня…. Это очень плохо для страны, что в хорошие дела вмешиваются таким бесцеремонным образом. В том, что меня можно было бы легко утвердить, я не сомневаюсь.»

Позднее Варбург напишет, что «не мое немецкое происхождение, как принято считать, стало причиной завершения его карьеры в Федеральном резерве». Скорее, по его мнению, дело было в политических врагах, включая сенатора Роберта Оуэна, демократа из Оклахомы, который разработал сенатский вариант Закона о Федеральной резервной системе, — которые планировали использовать его национальность в качестве прикрытия, чтобы сместить его с должности. Действительно, его замена, Альберт Штраус, во многом соответствовала его происхождению. Хотя Штраус родился в Нью-Йорке, он был немецко-еврейского происхождения и к тому же являлся партнером в одной из ведущих фирм Уолл-стрит, J. & W. Seligman & Co.

Резко прервав свою деятельность, Варбург задумался о своих дальнейших действиях и отправился с Ниной на озеро Тахо, через канадские скалы, чтобы проветрить мозги. «Что касается возвращения к «захвату денег», между нами и ангелами, то мне это совсем не нравится», — сказал он Стронгу о своих планах на будущее. Он решил написать историю банковской реформы в США — то, что в итоге станет его двухтомным трактатом о происхождении Федеральной резервной системы. И все же, сетовал он полковнику Хаусу, «жаль писать историю в такое время, когда гораздо приятнее внести свою лепту в ее создание».

И все же он чувствовал себя обязанным указать свое место в исторических событиях, тем более что другие, включая Картера Гласса, который сменит МакАду на посту министра финансов, выдвинулись в качестве истинных родоначальников Федеральной резервной системы. «Мой отец был очень тихим человеком, и люди, не знавшие его хорошо, говорили, что он был чрезвычайно скромным человеком, что не совсем верно», — вспоминал Джимми Варбург. «Он был очень сдержанным и чувствительным человеком — не скромным в том смысле, что тщеславным, но он определенно хотел признания за то, что делал, и редко получал его, потому что был таким сдержанным». Его мучила мысль о том, что не только его лишили возможности выполнить дело всей его жизни, но и что менее значительные вкладчики в дело финансовой реформы приписывают себе его достижения. «Другой человек мог бы либо самоутвердиться, либо пустить все на самотек», — сказал Джимми. «А он не мог сделать ни того, ни другого».

* * *

Феликс и другие партнеры Kuhn Loeb надеялись заманить Пола обратно в фирму. «Я со всей искренностью и серьезностью заявляю, что все, что в моих силах сделать для того, чтобы 52 William Street стала привлекательной и симпатичной, а парень, сидящий у западного окна, — успокаивающим и приятным для вас, я сделаю с большой радостью и от всего сердца», — писал Отто Кан, адресуя свое письмо «Паулюсу». Но Пауль отклонил предложение о возвращении. «В течение одиннадцати лет его партнерства в Kuhn, Loeb & Co. я полагаю, он испытывал больше беспокойства, чем удовлетворения», — напишет позднее Джимми. В любом случае, война в основном застопорила бизнес его старой фирмы. «Дел никаких нет, кроме финансирования правительственных займов, что время от времени дает нам возможность чем-то заняться», — сказал Шифф своему другу, лондонскому банкиру Максу Бонну.

Несомненно, чувствительный к обвинениям в том, что Уолл-стрит стремится нажиться на конфликте, Шифф заявил в одной из речей, что «никто не должен стремиться увеличить свое личное состояние на время войны. Долг каждого американца в это время — посвятить все свои мысли и усилия нуждам правительства и нуждам тех, кто вынужден страдать из-за войны». Отто Кан, тем временем, объявил, что будет жертвовать свой годовой доход, после расходов на жизнь и налогов, на «благотворительные и военные цели» в течение всего конфликта. (Не упомянут грандиозный масштаб, в котором жили Кан и его семья, и то, что он в то время находился в процессе строительства поместья площадью в сто тысяч квадратных футов, замка Охека, на северном побережье Лонг-Айленда).

Когда появлялись новые возможности финансирования, старший партнер Kuhn Loeb обычно отклонял их, если бизнес не служил каким-то более широким патриотическим целям. Вместе с Джеком Морганом, Джорджем Бейкером из First National Bank и другими выдающимися деятелями Уолл-стрит Шифф входил в комитет Liberty Loan, отвечавший за маркетинг государственных ценных бумаг в Нью-Йорке. Он маршировал на парадах и часто выступал с речами, призывая население покупать военные облигации. К этому времени его позиция в отношении войны полностью изменилась. Публично и в частном порядке он утверждал, что союзники должны не только выиграть войну, но и уничтожить военную мощь Германии.

Выступая на одном из митингов Liberty Loan со ступеней нью-йоркского Sub Treasury, внушительного здания в стиле греческого возрождения, расположенного через дорогу от офисов J.P. Morgan & Co., Шифф призвал к «полному уничтожению прусской военной мощи, которая представляет собой постоянную угрозу свободе и миру народов мира». Он связал Великую войну с ушедшими в прошлое сражениями, которые сформировали уникальную идентичность Америки: «Мы сражаемся за то же дело, за которое сражались наши предки в Лексингтоне в 1776 году, наши отцы при Булл-Ране, Геттисберге и на протяжении всей Гражданской войны». И он сказал, что никакая цена, кровью или сокровищами, не является слишком высокой для того, чтобы поддержать принципы основания нации: «Может статься, что эта война продлится так долго, что мы обеднеем как в материальных ресурсах, так и, что еще хуже, в наших молодых людях. Но пусть будет так, если придется: будет лучше, если мы отдадим все, чтобы добиться успеха».

Он с головой окунулся в патриотическую работу с энергией человека, который видел, как его собственная лояльность подвергается сомнению, несмотря на пятидесятилетнее гражданство США. Из-за своего немецко-еврейского происхождения он еще больше старался воплотить в себе модель идеального гражданина, ставя свою американскую идентичность превыше всего. И он все громче заявлял о своем американизме, даже присоединился к Рузвельту и Вильсону в их крестовом походе против страшного дефиса. «Не дай Бог, чтобы мы позволили поставить дефис между евреем и американцем», — говорил он.

Война продолжала подпитывать нативизм и сопутствующие ему разновидности антисемитизма. Шифф видел его уродливый призрак вокруг себя. Однажды в офис Kuhn Loeb пришла телеграмма, подписанная банкиром из Массачусетса по имени К. У. Тейнтор. Она была адресована:

Джейкоб Шифф, эск…

Глава компании Kuhn, Loeb & Co,

Менялы денег,

Шейлок,

Полоний,

Немецкий агент,

Глава Камарильи нравов сейчас держит

Гнусные американцы в рабстве

Больше всего Шиффа и его союзников беспокоили признаки официальной дискриминации. По указу Госдепартамента Красный Крест, благотворителем которого Шифф был долгое время и казначеем нью-йоркского отделения, запретил натурализованным гражданам США из Германии и Австрии работать в своих европейских больницах. После протестов Шиффа (который написал напрямую госсекретарю) и других лиц приказ был в конце концов отменен. Американский еврейский комитет и другие еврейские группы также энергично выступили против, когда узнали, что армейское руководство для использования медицинскими консультативными комиссиями, рассматривающими призывников, содержало такой подстрекательский отрывок: «Уроженцы других стран, особенно евреи, более склонны к малеванию, чем уроженцы других стран».

Шифф считал, что победить антисемитские стереотипы евреи смогут, только став образцом американского патриотизма и лояльности. Выступая перед многотысячной толпой на митинге 1917 года, организованном Еврейской лигой американских патриотов, созданной адвокатом Сэмюэлем Унтермайером, Шифф призвал молодых людей своей веры не просто добровольно идти на военную службу, а добиваться отправки на фронт. В то же время он выступил против плана лиги набрать один или несколько полностью еврейских военных полков на том основании, что это способствует формированию представлений о еврейском сепаратизме.

Благодаря своему статусу и связям Шифф часто получал просьбы — и нередко удовлетворял их — направить рекомендательные письма от имени молодых людей, желающих получить военную должность. Филип Леман обратился к Шиффу за помощью, чтобы его сын Бобби, младший офицер армейского резерва, был переведен на действительную военную службу. (Бобби, который сменил отца на посту главы Lehman Brothers, отправился во Францию в звании капитана в подразделении полевой артиллерии). Джулиус Голдман попросил Шиффа рекомендовать его племянника, Генри-младшего, для службы в авиационном корпусе. (Примечательно, что эта просьба исходила не от Генри-старшего; младший Голдман дослужился до лейтенанта флота.)

Сын Шиффа все отчаяннее искал военного назначения, наблюдая за тем, как друзья и коллеги отправляются в Вашингтон или в зону боевых действий. Отсутствие успеха озадачивало и смущало отца и сына, тем более что в поисках военной роли для Морти они обратились к высокопоставленным деловым и политическим кругам. Они даже обратились к двум ближайшим советникам Вильсона — полковнику Хаусу и секретарю МакАду, зятю президента. «Я уверен, что вы прекрасно понимаете мою тревогу по поводу того, что искреннее желание моего сына сделать себя любым возможным способом полезным для страны будет использовано администрацией», — писал старший Шифф МакАду. «Действительно, тот факт, что по каким-то причинам, непостижимым ни для него, ни для меня, это не было сделано, несмотря на все усилия, которые мой сын прилагал к этому на протяжении многих месяцев, является источником большого уныния для него и унижения для нас обоих».

«Я буду очень рад помочь ему всем, чем смогу», — заверил Шиффа МакАду, но должность, военная или гражданская, так и не была получена. (Морти пришлось ждать более десяти лет, чтобы получить желанную военную должность. В 1929 году президент Герберт Гувер назначил его майором в отделении военной разведки армейских резервов.

Не получив возможности служить в армии, Морти занялся волонтерской деятельностью. Он был заместителем председателя Комитета по займам Свободы, помогал Министерству финансов в выпуске военных сберегательных марок и сменил своего отца в качестве члена Федеральной молочной комиссии, организованной для контроля над ценами на молочные продукты. Будучи вице-президентом недавно созданной организации «Бойскауты Америки» — и он, и его сын Джон впоследствии станут ее президентами, — он помог мобилизовать почти четыреста тысяч ее членов на военные действия. Скауты продавали военные облигации и сберегательные марки на сотни миллионов долларов, сажали «военные» огороды, чтобы накормить войска, и добровольно становились наблюдателями за воздушными бомбардировками. Частично эти усилия были направлены на то, чтобы подготовить мальчиков, стоящих на пороге совершеннолетия, к тому, чтобы они могли поменять одну форму на другую, когда станут совершеннолетними.

Одним из основных направлений благотворительной деятельности Морти был Еврейский совет социального обеспечения — организация, созданная в 1917 году для предоставления религиозной, социальной и развлекательной помощи морякам и солдатам страны. Основанная с помощью кампании по сбору средств в размере 1 миллиона долларов, которую возглавил отец Морти, организация, обслуживающая американских военнослужащих всех вероисповеданий, была представлена на сотнях военных аванпостов по всей стране и, в конечном итоге, в Европе. Она осуществляла широкий спектр инициатив, начиная от набора и проверки еврейских капелланов для армии и организации религиозных служб и заканчивая преподаванием английского языка солдатам-иммигрантам и спонсированием спектаклей и киновечеров. Организация распространила 6,4 миллиона листов писчей бумаги, 370 000 пачек сигарет, 155 000 журналов и 100 000 книг. Во время Песаха она отправила в Европу 300 000 фунтов мацы.

Морти, работая вместе с Уолтером Саксом и Ирвингом Леманом в исполнительном комитете совета социального обеспечения, координировал его усилия с усилиями других организаций, предоставляющих аналогичные услуги в военных лагерях, включая YMCA, Армию спасения и Рыцарей Колумба, — задача не менее сложная, чем синхронизация контингентов в рамках Объединенного распределительного комитета. Тем не менее, будучи вице-председателем Объединенной кампании по оказанию помощи военным, Морти возглавил совместные усилия Еврейского совета социального обеспечения и шести других благотворительных групп, которые собрали около 200 миллионов долларов для американских войск.

В интервью одному из филадельфийских отделений YMHA он сказал, что у него так много времени уходит на сбор средств и произнесение речей, что у него уже не остается времени на подготовку речей для выступлений. «Я занимаюсь столькими благотворительными предприятиями, — шутил он, — и при этом притворяюсь бизнесменом».

* * *

Осенью 1917 года семья Шифф понесла первую военную потерю: один из британских кузенов Морти, единственный сын покойного брата Якоба Германа, был объявлен пропавшим без вести во время боевых действий во Франции. Британского пехотинца, которого также звали Мортимер, в последний раз видели во время рейда по немецким окопам. Недавно он написал Джейкобу письмо, в котором сообщал о своем повышении до капитана и рассказывал о своем пребывании на фронте: «Никто, кто там не был, не может иметь ни малейшего представления о страшном и бессмысленном разрушении французской сельской местности». Позднее капитан Шифф был объявлен погибшим.

Через несколько дней после исчезновения племянника Шиффа в ничейной стране произошла еще одна семейная трагедия. Выехав на обычную утреннюю прогулку в свой загородный дом в Ирвингтоне, Айк Селигман упал с лошади, проломив себе череп. Прохожие обнаружили его без сознания, и он был срочно доставлен в больницу Маунт-Синай. Барни Сакс, брат невролога Сэма, оставался в операционной, пока его коллега с сайта проводил экстренную операцию. Но Селигман так и не пришел в сознание.

Джейкоб Шифф был близок со своим шурином. Всего несколькими неделями ранее они вместе бродили по лесам острова Маунт-Дезерт. Теперь он смотрел на погребальный костыль Айка вместе с Полом и Ниной Варбург и другими близкими членами семьи, а Феликс Адлер из Общества этической культуры восхвалял Селигмана за его «невозмутимость» и «любовь к людям».

«Мы все были горячо привязаны к этому великолепному человеку, — сетовал Шифф после службы, — который не знал ничего, кроме любви и служения другим, и не оставил после себя никого, кроме друзей».

Селигман также оставил после себя значительные долги и ушел с долгом в 600 000 долларов брату своей жены, Джеймсу Лёбу. Это отражало то, что было открытым секретом среди друзей и членов семьи: J. & W. Seligman & Co. находилась в шатком финансовом положении. В предыдущем году, когда фирма Айка возглавила синдикат, обеспечивавший покрытие акций Cuba Cane Sugar Corporation, Феликс Варбург написал Лоебу, отметив, что «впервые после довольно долгого перерыва» Селигманы «сделали хорошую сумму денег». Он добавил: «На основании этого я оставляю за вами право намекнуть на возврат некоторых займов». Но к моменту смерти Айка лишь немногие из этих долгов были возвращены.

После паники 1907 года состояние J. & W. Seligman & Co. неуклонно ухудшалось. В то время как фирма уже находилась в ослабленном состоянии, Первая мировая война представляла собой новую тревожную угрозу. Франкфуртский филиал братьев Селигман — Seligman & Stettheimer — был закрыт в 1900 году, когда Генри Селигман ушел на пенсию, чтобы заняться благотворительностью, но члены семьи продолжали управлять лондонским и парижским партнерствами. После смерти Уильяма Селигмана в 1910 году в возрасте восьмидесяти восьми лет компания Seligman Frères & Cie перешла под руководство его сына Дэвида В. Парижское товарищество вело активную кредитную деятельность с Берлином, Петроградом и Веной, что поставило его в затруднительное финансовое положение, когда началась война и оно не смогло получить непогашенные долги. Айк был партнером во французском бизнесе и провел «страшные дни» в Париже после объявления Германией войны, пытаясь спасти дом от краха — краха, который, в свою очередь, мог потянуть за собой кредит нью-йоркских и лондонских фирм из-за его связи с ними.

Айку нужно было срочно покинуть парижское партнерство. Осенью 1914 года он заключил сделку с Дэвидом У., приехавшим в Нью-Йорк в поисках спасения, которая позволила бы Айку выйти из фирмы в обмен на предоставление Seligman Frères миллионов франков, чтобы она смогла пережить кризис. Чтобы не спугнуть клиентов парижской фирмы, Айк сказал своему кузену Чарльзу, партнеру в лондонской компании: «Мы заявим, что причина моего ухода из S. F. & Co. заключается в том, что мы являемся нейтральной фирмой и не хотим быть вовлеченными в какие-либо события и т. д.»

Но Айк променял одну проблему на другую. Поддержка парижской фирмы истощила ресурсы J. & W. Seligman и заставила его отказаться от других возможностей для бизнеса. Его недовольство переросло в ярость, когда он узнал, что Дэвид У. сделал рискованные инвестиции из средств, которые J. W. Seligman & Co. ссудила парижскому дому. В какой-то момент он пригрозил вообще отвернуться от Seligman Frères и бросить ее на произвол судьбы. Таковы были заботы, обуревавшие Айка, когда он спрыгнул с лошади.

Задыхающееся парижское партнерство пережило Айка Селигмана, хотя и всего на несколько лет. К 1921 году фирма была распущена, и этот затянувшийся процесс осложнялся тем, что во время войны американское правительство конфисковало имущество физических и юридических лиц, считавшихся врагами США, в том числе и имущество некоторых должников Seligman Frères. Это же управление, возглавляемое вначале А. Митчеллом Палмером (который в 1919 году станет генеральным прокурором США), запутало долги Селигмана перед Джеймсом Лёбом в многолетней волоките. Хотя Лоэб был американским гражданином, он проживал в Германии (и переживал очередной затяжной нервный срыв, усугубленный войной). Палмер, «проведя расследование», объявил Лоэба врагом. Его офис конфисковал американские активы Лоэба, включая векселя покойного Айка Селигмана.

* * *

Хотя Селигман не разделял строгих религиозных убеждений Шиффа, они с шурином были родственными душами в филантропии и часто сотрудничали в стремлении улучшить положение еврейского народа, особенно тех, кто жил в России. Он сидел рядом с Шиффом в Портсмуте, где они давили на Сергея Витте по поводу обращения режима с их братьями. Как и Шифф, Селигман был давним членом организации «Друзья русской свободы», которая добивалась свержения царя. Вместе они праздновали крушение империи Романовых.

Но в последние месяцы жизни Селигмана стало ясно, что борьба в России еще далека от завершения, поскольку большевистская партия Владимира Ленина набирала силу. Смерть Айка пришлась на период сейсмических потрясений, период больших надежд и необычайных опасностей для евреев. Девятнадцать семнадцатых стали эпохой — вступление Америки в войну стало поворотным пунктом в почти трехлетнего конфликта, движение за избирательное право женщин приблизилось к победе, а иммиграционная политика страны резко изменилась в сторону исключения — и они были отмечены событиями, которые кардинально повлияли на современную еврейскую историю. В начале того года русская революция освободила еврейское население, которое в то время было самым многочисленным в мире, от деспотичного и авторитарного режима. И еще одно монументальное событие произошло на исходе 1917 года, когда британское правительство в заявлении из шестидесяти семи слов неожиданно сделало осуществимой мечту диких сионистов о еврейской родине в Палестине. Это сообщение содержалось в коротком письме министра иностранных дел Артура Бальфура от 2 ноября барону Уолтеру Лайонелу Ротшильду, видному лидеру британского еврейства. Оно гласило:

Правительство Его Величества благосклонно относится к созданию в Палестине национального дома для еврейского народа и приложит все усилия для содействия достижению этой цели при четком понимании того, что не должно быть сделано ничего, что могло бы нанести ущерб гражданским и религиозным правам существующих в Палестине нееврейских общин или правам и политическому статусу, которыми пользуются евреи в любой другой стране.

Декларация Бальфура стала результатом многомесячных переговоров между сионистскими лидерами и британскими чиновниками. Переговоры велись в то время, когда революция поставила под вопрос будущее России в мировой войне (большевики Ленина выступали за немедленный выход) и когда после формального вступления в конфликт глубина обязательств администрации Вильсона оставалась неясной. (Американские экспедиционные силы начали воевать на фронте только в октябре 1917 года; только 3 ноября, кстати, на следующий день после того, как Бальфур написал Ротшильду, Америка понесла первые боевые потери). Учитывая эти тревожные обстоятельства, британцы надеялись укрепить решимость российского и американского правительств, заручившись поддержкой еврейского населения обеих стран.

Не успели обнародовать Декларацию Бальфура, как русская революция вступила в новую тревожную фазу. 7 ноября 1917 года большевики в результате переворота захватили власть у Временного правительства. Ленин поспешил вывести Россию из войны, как и обещал, а Леон Троцкий, назначенный первым комиссаром иностранных дел большевистского режима, взял на себя руководство мирными переговорами с Центральными державами. В итоге Россия вышла из конфликта, а в стране началась кровопролитная гражданская война, которая привела к созданию Советского Союза и образованию нескольких суверенных государств на территории, ранее находившейся под властью царя.

Декларация Бальфура была принята в тот момент, когда возглавляемые британцами Египетские экспедиционные силы под командованием генерала Эдмунда Алленби сражались с османскими войсками за контроль над южной Палестиной, где обе стороны до этого воевали в тупике. Известный как «Бык» из-за своего нрава и мощного телосложения, Алленби до своего назначения на ближневосточный театр командовал кавалерийской дивизией во Франции. Недавно он потерял единственного сына в бою на Западном фронте, и свое горе он направил на неустанное продвижение к Иерусалиму. К концу ноября войска Алленби преследовали отступающие османские войска на Иудейских холмах за городом и неуклонно продвигались вперед.

Иерусалим на грани британского контроля, Санкт-Петербург в политической суматохе — таково было дезориентирующее положение дел в мире 28 ноября, когда в День еврейской помощи стартовал Hero Land, двухнедельный патриотический базар и конкурс в Grand Central Palace, огромном выставочном зале в центре Манхэттена. В «Стране героев», в которой приняли участие десятки групп помощи пострадавшим от войны, было представлено множество сложных макетов: улицы Багдада, бальный зал Версаля, участок системы траншей Гинденбурга. Среди аттракционов была и захваченная немецкая подводная лодка, которую Комитет по займам Свободы окрестил U-Buy-a-Bond.

Объединенный распределительный комитет принял колониальные мотивы, назвав свою выставку «Старый Боулинг-Грин». Тереза Шифф возглавила комитет по развлечениям «Земли героев», и в День еврейской помощи она организовала феерию, включавшую утренние выступления Гарри Гудини и Ирвинга Берлина и вечерний спектакль под названием «На пути к победе», в котором приняли участие более трехсот артистов.

Британское правительство направило генерала, чтобы тот выступил перед толпой на Земле Героев. Он зачитал поздравительное послание от лорда Рединга («сам еврей»), а затем заявил: «Еврейская раса нашла в Британии страну, где она может пользоваться привилегиями гражданства и свободы, за которые сейчас сражаются союзные нации. Евреи доказали, что достойны этой свободы…. Мир знает, что Америка отплатила тем же духом верности, преданности и патриотизма, который Британия получила от еврейской расы.»

11 декабря, за день до закрытия «Земли героев», генерал Алленби сошел с коня у Яффских ворот Иерусалима и вошел в город пешком — жест уважения к жителям святого города и начало новой, бурной главы для евреев.

* * *

Вскоре после того, как Иерусалим перешел под контроль Великобритании, младшая дочь Джулиуса Голдмана Агнес, тридцатиоднолетний бактериолог, была направлена туда в составе Красного Креста. В комплексе старых зданий со сводчатыми потолками и бесконечными коридорами она помогла создать лабораторию и медицинскую клинику для лечения беженцев и собственных сотрудников Красного Креста, страдающих от малярии. Как и многие в ее богатом немецко-еврейском кругу общения, она выступала против сионизма. Но после поездки по еврейским поселениям в Палестине она призналась в одном из писем отцу: «Я пожертвовала бы откровенностью ради видимости последовательности, если бы заявила, что совершенно не затронута тем, что увидела. Ведь невозможно отрицать свидетельства своих глаз, а когда видишь, как упрямая почва приносит плоды в ответ на усилия группы энтузиастов, не хватает смелости отрицать импульс, который привел их сюда».

Британская поддержка идеи создания еврейской родины в сочетании с событиями в России за предыдущий год заставили многих евреев пересмотреть взгляды на сионизм. Несколько удивительно, что, учитывая ожесточенные бои, которые он вел со своими критиками сионизма, в их число вошел и Якоб Шифф.

Изменение позиции Шиффа стало очевидным в апреле 1917 года. Озадаченный событиями в России, но обеспокоенный эрозией еврейских традиций и учений там и в других странах мира, он объявил в своей речи, что пришел к выводу, что «еврейский народ должен, наконец, иметь свою собственную родину». Сионисты набросились на его заявление, чтобы прославить его обращение к их делу, но они пропустили важную оговорку, которая прозвучала в следующей строке его высказывания: Я не имею в виду, что должна существовать еврейская нация. Шифф оставался решительным противником политического сионизма и создания еврейского государства, которое воплощало тот самый тип национализма, который он считал таким опасным. Он выступал за создание еврейского культурного и религиозного центра в Палестине, а сама территория управлялась под протекторатом другой страны, возможно, Великобритании.

На протяжении всего 1917 года Шифф участвовал в тонком танце с сионистскими чиновниками и посредниками. Сионисты надеялись заручиться поддержкой человека, которого все считали главным еврейским лидером страны. Шифф искал путь к еврейскому единству.

Осенью 1917 года переговоры Шиффа с сионистскими лидерами, включая Луиса Брандейса, усилились до такой степени, что Шифф подготовил письмо, предназначенное для публикации Сионистской организацией Америки, которое «должно стать неотъемлемой частью моего «обращения». «В письме Шиффа от 3 декабря, черновики которого передавались между ним и Джулианом Маком, федеральным судьей и будущим президентом Сионистской организации, объяснялось, что он «никогда не враждовал с сионизмом как таковым, но, как я уже отмечал, с так называемым еврейским национализмом, стремлением восстановить в Палестине независимую еврейскую нацию, не с целью увековечения еврейского народа как носителя своей религии, но движимый прежде всего политическими мотивами и устремлениями». Он также заявил, что «не может с энтузиазмом смотреть на еврейское переселение в Палестину, если в этом начинании религиозный мотив будет отодвинут на второй план».

Когда прошло семь недель, а сионисты так и не обнародовали его послание, обиженный банкир отказался от своего предложения присоединиться к движению. «Мне придется и дальше оставаться на пороге», — написал Шифф Маку, который утверждал, что их переговоры носили «неофициальный характер». Несмотря на постоянные попытки убедить Шиффа «заплатить шекель» — номинальный взнос, который официально оформит его членство в сионистском движении, — банкир оставался на задворках движения.

* * *

Весной 1918 года, пока Джулиан Мак продолжал ухаживать за Шиффом, Луис Брандейс связался с Отто Каном, прочитав недавно опубликованный банкиром сборник эссе «Право выше расы». В предисловии Тедди Рузвельт назвал книгу, адаптированную из речей Кана, «восхитительным призывом к американизму».

«Возможно, вас заинтересует прилагаемая речь об «американизации», в которой я попытался развить мысль о «праве выше расы» — мысль, которая привела меня и, надеюсь, когда-нибудь приведет вас к сионизму», — писал судья Верховного суда.

Брандейс был маловероятным еврейским лидером. Светский еврей и видный социальный реформатор, он вырос без формального религиозного воспитания и поздно принял сионизм. Ему было почти пятьдесят восемь лет, когда в августе 1914 года он принял председательство во Временном исполнительном комитете по общим сионистским делам. «Я очень невежественен в еврейских вопросах», — признался он тогда, объяснив, что причиной его согласия на эту роль стало осознание того, что еврейские идеалы совпадают с теми, «которые мы, живущие в двадцатом веке, стремимся развить в нашей борьбе за справедливость и демократию». Поскольку война внесла хаос в колыбель международного еврейства, он считал, что необходимо сохранить еврейский народ и что «наш долг — следовать тому методу спасения, который больше всего обещает успех». Если критики сионизма (включая Шиффа) утверждали, что его националистические цели несовместимы с американизмом, то Брандейс утверждал, что «еврейский дух» является «по сути американским» и что стремление укрепить эти ценности является высшим проявлением патриотизма.

Кан остался неубежденным и ответил Брандейсу: «Боюсь, я должен признаться, что еще не нашел путь к сионизму; возможно, если быть откровенным, потому, что до сих пор я не предпринимал серьезных усилий, чтобы открыть его». Он и не собирался.

Кан, как и Брандейс, получил нерелигиозное воспитание. Его еврейство было настолько непрочным, что некоторые современники шутили, что он был «листом между Ветхим и Новым Заветами». Он не стыдился своего еврейства, но чувствовал себя ограниченным. Он и его жена Адди часто избегали немецко-еврейских кругов, в которых вращались такие семьи, как Шиффы, чтобы не оказаться в гетто и (еще больше) отчужденными от нью-йоркского бомонда. Канны крестили своих четверых детей в Епископальной церкви, чтобы спасти их от социального остракизма. Долгие годы ходили слухи, что Отто сам перешел в другую церковь. Он никогда этого не делал — и всегда исправлял это заблуждение, когда его спрашивали об этом, — хотя на протяжении всей своей жизни он рассматривал такую возможность. В конечном итоге он был не более способен официально принять христианство, чем Шифф официально принял сионизм.

Кан приобрел репутацию щедрого филантропа, и хотя он делал пожертвования на еврейские (а также христианские) цели, его главной страстью было искусство, в частности Метрополитен-опера. В 1903 году Якоб Шифф отклонил предложение стать членом правления Метрополитен-оперы, порекомендовав вместо себя Кана. Кан быстро занял пост председателя правления, помог модернизировать оперную труппу и закрепил ее место в качестве культового нью-йоркского учреждения.

Война принесла новые проблемы в его роль в Метрополитен. В 1914 году он заказал знаменитый «Русский балет», который прибыл в Нью-Йорк в начале следующего года без своего главного танцора Васлава Нижинского, находившегося под домашним арестом в Будапеште как вражеский иностранец. Чтобы спасти шоу, Кан обратился к своим дипломатическим представителям, включая госсекретаря, с просьбой освободить танцовщика. Когда танцовщик был наконец освобожден, Кан преодолел ряд комичных препятствий (в том числе выплатил долги Нижинского), чтобы вывести его на сцену Метрополитен.

После того как Соединенные Штаты присоединились к конфликту, перед Каном и его правлением встал вопрос о том, стоит ли Метрополитену продолжать ставить немецкие оперы, включая те, что уже были запланированы на осенний сезон. Вопрос стал настолько внутренне противоречивым, что Кан обратился за советом к высшему руководству страны — самому президенту Вильсону. Некоторые члены правления, сказал он Вильсону, считали, что выступления немецких артистов могут «задеть… патриотизм американцев», в то время как другие утверждали, что «флаг искусства должен быть нейтральным». В итоге «Метрополитен» Кана пошел на компромисс, исполнив немецкие произведения в переводе, включая «Парсифаля» Вагнера. Будучи пуристом, Кан преодолел это оскорбление своих художественных чувств во имя американского патриотизма.

После долгих колебаний Кан стал гражданином США в феврале 1917 года, за два месяца до того, как администрация Вильсона объявила войну. С самого начала конфликта Кан никогда не колебался в своей поддержке союзников. Но, став новоиспеченным американцем и получив внутренние разногласия по поводу войны, которые больше не парализовывали Kuhn Loeb, Кан наконец почувствовал себя свободным и стал высказываться более открыто. «Мне давно хотелось публично высказать свою ненависть и отвращение к пруссачеству и свою искреннюю преданность делу союзников, но пока я не был американцем, мне, естественно, приходилось держать язык за зубами, по крайней мере в том, что касалось публичных высказываний», — сказал Кан своему другу лорду Бивербруку, британскому газетному магнату.

Кан делал больше, чем просто высказывал свое мнение. Взяв на себя роль неофициального представителя патриотов, его перо и голос стали вездесущими, поскольку он ездил по стране, осуждая то, что он называл «зловещей трансмутацией» пруссачества, и обличая «правящую касту» Германии за то, что она внушила «нации демоническую одержимость поклонением власти и мировым господством». Тем временем он выпускал поток статей и памфлетов, которые носили такие названия, как «Ядовитый рост пруссачества». Часто он обращался непосредственно к американцам немецкого происхождения, призывая их присоединиться к нему в осуждении «злокачественного роста пруссачества». Благодаря известности Кана его антигерманские диатрибы стали мощным пропагандистским инструментом. Группа, называвшая себя «Друзья немецкой демократии», созданная при содействии недавно сформированного пропагандистского агентства правительства США, Комитета общественной информации, выпустила тысячи копий статей и речей Кана (наряду с некоторыми речами Шиффа), которые французское правительство сбросило с воздуха над линией фронта в Германии.

Некоторым было трудно проглотить патриотическое рвение Кана и Шиффа. «Вам никогда не приходило в голову, что немцы обманывают нас прямо у нас под носом?» — писал брокер из фирмы Chandler & Co. на Уолл-стрит в письме 1918 года, включенном в файл Бюро расследований, которое тайно проверяло Кана на предмет немецких финансовых связей и пристрастий.

Как вы думаете, пытался ли Кан проникнуть в британский парламент, чтобы поправить свое здоровье? Здесь много говорят о таких вещах. Люди не понимают, почему Кан и Шифф должны указывать им, как быть американцами. Люди недоумевают, как получилось, что Кан, Шифф и [Пол] Варбург могут доверять все в этой стране. В прошлую субботу Шифф выступал здесь, на ступенях казначейства, а два года и шесть месяцев назад он покупал облигации, выпущенные Германией.

Кан, конечно, не был немецким агентом. Однако он был сотрудником британской разведки. Он был в тесном контакте с сэром Уильямом Уайзманом и его заместителем Норманом Твейтсом — дерзкими молодыми оперативниками, курировавшими во время войны шпионскую операцию Великобритании в США с аванпоста в Нью-Йорке.

Баронет с кембриджским образованием, Уайзмен работал репортером в лондонской газете Daily Express и занимался банковским делом в Канаде и Мексике. В начале войны он вступил в британскую армию, а в июле 1915 года, служа в легкой пехоте под Ипром, был отравлен газом и ненадолго ослеп. Он вернулся в Англию, чтобы поправить здоровье, где случайная встреча с начальником британской секретной службы — приятелем отца по флоту — привела к его назначению в Нью-Йорк: он и Твейтс вели тайную войну против немецких диверсантов и шпионов, пытаясь склонить администрацию Вильсона в лагерь союзников. В ходе одной из операций им удалось закрыть фабрику по производству бомб, созданную Францем фон Ринтеленом во время его короткой, но насыщенной событиями миссии в Америке. В ходе другого запоминающегося разведывательного переворота Уайзмену и Твейтсу удалось раздобыть компрометирующую фотографию посла Бернсторфа. На снимке, сделанном в Адирондакских горах, полномочный представитель Германии был запечатлен в купальнике, обхватив руками талии двух женщин, ни одна из которых не была его женой. Распространенная в прессе, фотография сильно смутила немецкого дипломата, выставив его несерьезным и предположив, что в военное время у него было время для солнечных ванн и фривольности. «Как образец антивражеской пропаганды, я без колебаний могу сказать, что этот инцидент был более эффективным, чем страницы редакционных материалов, которые британцы якобы инспирировали в прессе Соединенных Штатов», — вспоминал Туэйтс. Сын Уайзмана Джон, младший из его пятерых детей, вспоминал, что мало слышал о тайных подвигах своего отца во время войны. Но один из родственников однажды поведал о том, как Уайзмен смертельно ранил вражеского агента во время противостояния на свалке боеприпасов на Лонг-Айленде.

С юношескими круглыми чертами лица и подстриженными усами Уайзмен был щеголеватым джентльменом-шпионом, умевшим заводить полезных друзей. В их число входил доверенное лицо и советник Вудро Вильсона полковник Хаус, с которым у Виземана сложились настолько необычные отношения — он даже снимал квартиру в том же здании, — что в тридцать два года он стал служить суррогатным послом и связным между американским и британским правительствами. «Больше всего в своей жизни я горжусь тем, что президент Вильсон был моим близким другом», — скажет позже Уайзмен. «Он принял меня, когда даже послы не могли войти».

Виземан также подружился с некоторыми партнерами Kuhn Loeb, включая Отто Кана и Морти Шиффа — настолько подружился, что вскоре после войны присоединился к фирме, став в итоге ее первым партнером-неевреем. (Несомненно, наем видного британского чиновника помог Kuhn Loeb сгладить недовольство Великобритании после войны). В личных бумагах Уайзмана есть меморандум, в котором перечислены источники разведывательной информации, использованные Твейтсом. «Отто Кан из Kuhn Loeb & Company, Уильям-стрит, полезен для получения финансовой информации», — отмечается в документе. В своих мемуарах «Бархат и уксус» Туэйтс описал близкие отношения с банкиром. «Часто, в 1917–1920 годах, когда нужно было принимать деликатные решения, я советовался с мистером Каном, чьи спокойные суждения и почти сверхъестественное предвидение политических и экономических тенденций оказались очень полезными», — писал он.

Кан обнаружил, что американские чиновники менее восприимчивы к его мудрым советам. Военный министр назначил Кана членом консультативного совета по военным развлечениям, который организовывал представления для войск, но Кан стремился к более значимому назначению, возможно, к «официальной или полуофициальной миссии» от имени администрации Вильсона. Чувствуя слабый интерес к своим услугам, он в конце концов отправился в Европу в 1918 году по собственному желанию, чтобы осмотреть зону военных действий и оценить перспективы мира.

Сначала Кан остановился в Лондоне, где встретился с премьер-министром Дэвидом Ллойд Джорджем и где лорд Бивербрук, недавно назначенный министром информации, попросил у банкира совета по «вопросам пропаганды». В конце мая Кан отправился во Францию, где осмотрел американские военные базы, проверил линии снабжения и пообедал с генералом Джоном Першингом, командующим американскими экспедиционными силами.

Ранее той весной немцы подписали мирный договор с новым большевистским правительством России; освободив войска на Восточном фронте, Рейх направил их на возобновление наступления на Францию. Немецкая армия продвинулась примерно на пятьдесят миль от Парижа, достаточно близко, чтобы обстреливать город из дальнобойной артиллерии. Но через несколько недель после визита Кана войска Першинга помогли отразить немецкое наступление в битвах при Шато-Тьерри и Белльо-Вуд. Кан напишет памфлет под названием «Когда наступил перелом», в котором будет утверждать, что эти решающие сражения заложили основу для окончательного поражения Германии осенью того года.

Миссия по сбору фактов привела Кана в Испанию, где он был принят королем Альфонсо XIII. Хотя Испания сохраняла нейтралитет, Кан счел ее очагом «немецких интриг, беспринципных заговоров и пропаганды», и во время своего визита ему удалось собрать ценную разведывательную информацию. Он узнал, что Лига Спартака, движение немецких революционеров, которое позже станет Коммунистической партией Германии, готовит восстание. Кан быстро передал эту информацию британскому и американскому правительствам. «Он оказал нам большую услугу, сообщив об этом деле», — сказал позже один из министров британского кабинета.

Вильсон не дал официального разрешения на поездку банкира, но когда Кан вернулся, президент потребовал от него отчета, и Кан с радостью согласился. Пресса широко освещала его европейское приключение и его размышления об условиях, сложившихся там после возвращения домой. В августе, завершая его широко разрекламированную миссию, французское правительство удостоило Кана редкой чести — наградило его кавалером ордена Почетного легиона. За этим последовали аналогичные награды в Италии и Бельгии.

После окончания войны всемирно известный финансист и меценат добавил в свое резюме новый желанный титул: государственный деятель.

* * *

Через несколько месяцев после возвращения Кана из Европы Морти Шифф отправился в зону боевых действий в качестве члена Комитета одиннадцати, созданного Военным министерством для контроля за расходованием средств, собранных в ходе Объединенной кампании по оказанию помощи пострадавшим. К этому моменту конфликт был завершен. Устойчивое контрнаступление союзников неуклонно оттесняло истощенные немецкие силы назад, и когда реальность неминуемого поражения Германии стала очевидной, вспыхнула революция под руководством спартаковцев и других социалистов-революционеров, заставившая кайзера Вильгельма II отречься от престола и бежать из страны. 11 ноября 1918 года немецкое и союзное военное командование окончательно согласовало условия перемирия.

Через месяц Морти добрался до Лондона и вскоре перебрался во Францию на борту эсминца ВМС США. «Париж полон американцев, и мне совершенно противно, что я не смог попасть сюда в форме, пока шла война», — писал он домой жене.

В канун Нового года он отправился на затихшие поля сражений к востоку от города, проехав по Voie Sacrée, или Священной дороге, — важнейшему маршруту снабжения, по которому во время Верденской битвы на фронт доставлялись свежие войска и вооружение. В Вердене он поднялся на вершину холма и окинул взглядом опустевший город. Ни одно здание не осталось невредимым. Крыши и стены были испещрены дырами. Ни одно оконное стекло не выглядело целым. На многие мили вокруг он видел море грязи и колючей проволоки, испещренное траншеями со стоячей водой. Тут и там разлагались мертвые лошади, а пейзаж усеивали могилы.

Его отряд дошел до оккупированного США Кобленца. Продовольствие было в дефиците, а в магазинах почти не было товаров, большая часть которых была выставлена в витринах. Морти купил пачку сигарет и, прикурив одну, понял, что в ней нет табака. «Говорил ли я тебе, что за все время, пока я был «в бою», я не видел ни одной собаки?» — писал он Адель (используя уничижительный термин для немецкого языка). «Интересно, ели ли они их? Боже, как я ненавижу бошей, они слишком ужасны»

Оставшуюся часть поездки Морти провел в Париже. В рабочее время он пытался разобраться в организационной неразберихе, возникшей из-за того, что конкурирующие группы помощи делили один и тот же денежный банк. («Жиды меня очень донимают», — жаловался он, насмехаясь над членами Еврейского благотворительного совета.) Он пытался заключить сделки для Kuhn Loeb и встречался с деловыми и военными лидерами, включая генерала Першинга. По ночам он вел активную светскую жизнь, общаясь с французскими аристократами, такими как Эдуард и Морис де Ротшильд. «Я… больше посвящаю себя общению с более или менее важными людьми, поскольку это действительно стоит того», — сказал он Адель. «Другими словами, я действую а-ля Кан, что вы всегда рекомендуете.»

Париж и его окрестности, место проведения международных мирных переговоров, которые официально начались на набережной Орсе в середине января 1919 года, были переполнены высокопоставленными и знакомыми лицами. «Это похоже на Вашингтон, только еще больше», — удивлялся Морти в письме к Феликсу. Вудро Вильсон с полковником Хаусом прибыл в декабре, чтобы вести переговоры от имени Соединенных Штатов и продвигать свой план по созданию Лиги Наций для предотвращения будущих конфликтов. Благодаря тесному общению с Вильсоном и Хаусом, шпион-дипломат Уильям Уайзмен сопровождал британскую делегацию в Париж. Макс Варбург, отчасти благодаря своим американским банковским связям, присоединился к контингенту Германии на мирной конференции в качестве финансового эксперта.

Перемирие принесло Варбургам из Гамбурга и Нью-Йорка не только огромное облегчение, но и новые тревоги. Германия находилась в тисках революционных потрясений, а компания M.M. Warburg, интересы которой так тесно переплетались с интересами правительства, стояла на пороге мрачного периода, который заставит Феликса и Пауля зарыться поглубже в собственные состояния, чтобы спасти семейную фирму от исчезновения.

«После почти двухлетнего отсутствия общения с тобой я не без волнения диктую эти строки, которые, естественно, вызывают у тебя, у мамы и у всей семьи самую горячую любовь», — писал Феликс через несколько дней после перемирия в своем первом послевоенном письме Максу. Почта между Соединенными Штатами и Германией оставалась под эмбарго, но Феликс передал свое послание Льюису Штраусу, тогда двадцатидвухлетнему помощнику Герберта Гувера, главы Продовольственного управления США. Штраус, которого Феликс вскоре привлек к работе в компании Kuhn Loeb, направлялся вместе со своим боссом в Европу для контроля за оказанием помощи, и Феликс предложил своего брата в качестве авторитетного специалиста по гуманитарным вопросам. «Я не могу упустить эту возможность и не сказать тебе, как мы рады, что этот ужасный кошмар закончился, — писал Феликс, — и к тому времени, когда это дойдет до тебя, я надеюсь, что обстановка вокруг тебя успокоится».

Но поступающие из Германии сообщения о нехватке продовольствия и насилии со стороны спартаковцев заставляли Феликса все больше опасаться за свою семью. В марте 1919 года, когда Макс готовился к отъезду во Францию, Павел и Нина устроили ужин в честь дня рождения Фриды в своем доме в Верхнем Ист-Сайде. Среди гостей был Ллойд Томас, американский военный корреспондент, недавно вернувшийся из Германии, где он навестил Макса в Гамбурге и стал свидетелем митинга спартаковцев на улицах. «Он дал самое ужасное описание условий жизни — если их можно так назвать — в Германии», — вспоминал Феликс своему сыну Джеральду. «Депрессия, царящая, по его словам, в умах людей с определенным уровнем образования, и безнадежность, заставляющая массы следовать за любым оратором или агитатором, одеваясь в бумажные, имитирующие костюмы и питаясь всевозможными никчемными заменителями, не поддаются описанию».

Феликс испытывал противоречивые чувства по поводу роли Макса в мирных переговорах. Учитывая прошлые связи Макса с правительством кайзера Вильгельма II, его выбор лидерами новой Веймарской республики представлял собой «большой вотум доверия к его беспристрастности и мудрости». Однако Феликса также интересовало, как его брат справится с «интересной, но болезненной задачей» вести переговоры от имени своей побежденной и деморализованной нации. «Париж для него и Алисы всегда означал самую веселую жизнь, самые успешные деловые сделки и самый теплый прием со стороны друзей», — сказал он Джеральду. «Для него отправиться в Версаль, где у него было столько веселых званых обедов, в качестве просителя за свою страну — это действительно изменившаяся роль».

Более того, Феликс считал, что Макс и его коллеги вступают в беспроигрышную ситуацию, за которую их впоследствии будут ругать, независимо от результата. «Их мнения и желания мало что меняют — им придется подписать то, что перед ними поставят, возможно, в знак протеста, если им разрешат это высказать. Что бы они ни подписали, их потом будут обвинять».

Его предсказание оказалось трагически пророческим.

Глава 25. ПЕРВАЯ ЧАСТЬ ТРАГЕДИИ

Летом 1919 года Якоб Шифф получил поток старой корреспонденции из Германии, некоторые из которых датируются концом 1915 года. В конфискованных письмах, наконец-то отмененных правительственной цензурой, содержались уже устаревшие семейные новости и приветствия по давно прошедшим поводам. В одном из старых писем Макс поздравлял Шиффа с помолвкой его внучки Каролы. Теперь она была матерью маленького ребенка.

По обе стороны океана, на противоположных сторонах конфликта, их дружба находилась в состоянии некоего застоя, пока их страны находились в состоянии войны. Этим старым друзьям было что сказать — и многое, что должно было остаться невысказанным. «Я знаю, что ты проделал большую высокодуховную и патриотическую работу для своей страны», — писал Шифф Максу, как только между США и Германией было восстановлено почтовое сообщение. «Наши чувства и мнения, несомненно и очень естественно, сильно расходятся по поводу событий последних нескольких лет, и я уверен, что вы согласитесь со мной, что будет лучше, если мы не будем вступать в какие-либо дискуссии по поводу этих событий». Сейчас важно настоящее и будущее, задача восстановления из физических и политических обломков Европы. «И теперь перед нами другой мир, в котором нам всем, а вам тем более, придется заново пройти свой путь», — писал Шифф.

Макс медленно смирялся с новыми реалиями послевоенной эпохи и местом Германии в ней. Поначалу он все еще «верил в полное восстановление довоенной Германии», по словам племянника. Мирная конференция развеет эти иллюзии.

Макса попросили принять участие в парижских переговорах в качестве представителя немецкого казначейства, но он сначала отказался. Он, как и Феликс, предвидел возможность ответного удара и опасался, что «антисемитские нападки» станут неизбежным результатом. Он также сомневался в целесообразности отправки на конференцию банкиров, а не бюрократов из министерства финансов. Когда правительство надавило, Макс в конце концов согласился принять участие в конференции в составе финансовой делегации, предложив своему заместителю по М.М. Варбургу Карлу Мельхиору возглавить эту группу и выполнять более ответственную роль — представлять Германию за столом переговоров.

Дух возмездия, пропитавший мирную конференцию, заявил о себе вскоре после того, как немецкая делегация в составе 180 человек пересекла границу Франции. Их поезд замедлил ход, когда они достигли опустошенной войной сельской местности, заставляя немцев в полной мере ощутить масштаб разрушений. Это была очевидная психологическая тактика, хотя и не менее эффективная из-за отсутствия тонкости.

Поселившись сначала в Шато-де-Виллет, поместье, построенное тем же архитектором, что и Версаль, Макс и его коллеги жили как виртуальные узники. Под присмотром двухсот солдат, якобы для обеспечения их безопасности, им было запрещено общаться с посторонними и покидать территорию. При этом они находились под постоянным наблюдением подслушивающих устройств, спрятанных по всей территории, и слуг, которые подглядывали за их разговорами.

Макс ожидал «чертовски жестких» условий мира, но требования союзников о репарациях и территориальных уступках оказались еще более карательными, чем он себе представлял. 16 апреля 1919 года после переговоров в Шато-де-Виллет Макс вызвал к себе Томаса Ламонта, партнера J.P. Morgan, который присутствовал на мирной конференции в качестве представителя Министерства финансов США.

«Единственная надежда Германии на справедливый мир — в Америке», — убеждал Макс банкира, подчеркивая тяжелое положение своей страны, где большевистские агитаторы набирали силу, а сотни мужчин, женщин и детей ежедневно погибали от голода из-за еще не снятой блокады. Его соотечественники были напуганы и разгневаны.

Макс передал Ламонту одиннадцатистраничный меморандум, в котором излагались его взгляды на мирный процесс и описывались тревожные условия в Германии. В этом документе, резком и порой глухом по тону, «страдания всего немецкого народа» сравнивались со страданиями французов и бельгийцев. Макс осудил продолжающуюся блокаду его страны как «преступление», ответственное за гибель более ста тысяч немецких граждан. И он предупредил, что в результате продолжающихся лишений его страна может быть вскоре «брошена в объятия большевизма».

Трудно сказать, была ли цель записки Макса — убедить или спровоцировать. Ламонт удивлялся его наглости. «Наглость этих бошей просто ужасна», — заметил он, распространяя плач Макса среди финансиста Бернарда Баруха, который консультировал Вильсона в Париже.

То, что Макс сосредоточился на том, чтобы переубедить американцев, было вполне естественно. Из «Большой четверки», квартета американских, британских, французских и итальянских лидеров, руководивших мирными переговорами, Вудро Вильсон был единственным выразителем сдержанности. В своем обращении к Конгрессу «Четырнадцать пунктов» в январе 1918 года он заявил о своем стремлении к «справедливому и стабильному миру» с Германией, заявив: «Мы не хотим причинить ей вред или каким-либо образом блокировать ее законное влияние или власть». Во время переговоров Вильсон выступал против самых жестких условий и порой горячо спорил со своими коллегами, в частности с премьер-министром Франции Жоржем Клемансо. Однажды, после того как Вильсон выступил против требования Франции контролировать богатый углем Саарский бассейн на юго-западе Германии, разгневанный Клемансо назвал его «прогерманским» и выбежал с заседания. Ситуация становилась настолько напряженной, что Вильсон не раз угрожал вообще покинуть мирную конференцию.

В начале апреля 1919 года Вильсон внезапно заболел тяжелой формой гриппа — частью той же пандемии, которая свирепствовала по всему миру в течение предыдущего года и в итоге унесла жизни около 50 миллионов человек, включая почти семьсот тысяч американцев. Прикованный к постели на несколько дней, Вильсон выздоровел, но своим помощникам он показался совсем другим человеком. Наряду с общей усталостью вирус, похоже, вызвал затяжные неврологические последствия. Вильсон стал рассеянным — он постоянно забывал свой портфель с секретными документами — и, казалось, с трудом усваивал информацию, которую раньше воспринимал без труда. Герберт Гувер, который в то время возглавлял усилия США по оказанию помощи Европе, позже отметил «безвольный ум» Уилсона.

Вильсон стал параноиком и зациклился на странных вещах, таких как расстановка мебели в его парижских покоях. Что еще более странно, он неожиданно уступил по многим вопросам, против которых недавно так яростно боролся, в том числе по наложению ошеломляющих репараций и пункту договора, на котором настаивал Клемансо и который заставлял Германию официально принять на себя вину за развязывание войны.

Предложенные условия мира, представленные немецкой делегации в начале мая, ошеломили Макса и его коллег. В отчаянии и неверии он написал своей жене Алисе: «Объявить миру новую эру, говорить о любви и справедливости, а затем совершить грабеж в мировом масштабе, посеять семена будущих конфликтов и убить всякую надежду на лучшие времена — значит совершить величайший грех в мире».

Макс помог составить контрпредложение немецкой делегации, которая в сопроводительном письме выразила шок от условий и заявила, что «требования договора выходят за рамки возможностей немецкого народа». Однако он по-прежнему был уверен, что союзники не пойдут на сделку. Через несколько дней после представления немецкого ответа он излил свое разочарование в сатирических стихах, назвав свое трагикомическое произведение в честь роскошной тюрьмы, где немцам были навязаны роковые условия мира: Die Villettiade (Der Tragödie erster Teil) — «Вилеттиада (первая часть трагедии)».

* * *

«28 июня 1919 года станет великим днем в еврейской истории», — писал Луис Маршалл Якобу Шиффу из Парижа. Двумя днями ранее, в пятую годовщину убийства эрцгерцога Франца Фердинанда, американские и европейские государственные деятели собрались вокруг подковообразного стола в Зеркальном зале Версаля, чтобы подписать мирный договор, официально завершивший Первую мировую войну. Маршалл имел в виду не основное соглашение, подписанное немецкими дипломатами, а сопутствующий договор, парафированный несколько минут спустя лидерами недавно созданной Республики Польша, которая вернула себе территорию, разделенную более века назад Австро-Венгрией, Германией и Россией.

Распад этих империй привел к созданию в Восточной Европе и Балтийском регионе целого ряда независимых государств, границы которых были определены за столом переговоров в Париже. Последние три месяца Маршалл работал над обеспечением защиты евреев, проживающих в новообразованных европейских республиках. В Польше, территория которой включала значительную часть территории Палеополя, теперь проживало самое многочисленное еврейское население Европы, и поэтому Маршалл уделял особое внимание своей пропаганде.

Официально представляя Американский еврейский конгресс, Маршалл прибыл в Париж 27 марта в сопровождении Сайруса Адлера, который был направлен от имени Американского еврейского комитета. Маршалл и Адлер провели трудные недели, перемещаясь между встречами с дипломатами и мировыми лидерами, включая самого президента Вильсона, чтобы доказать, что защита меньшинств для евреев должна быть официально прописана в мирном процессе.

Добравшись до Франции, Маршалл оказался втянут в параллельный процесс мирных переговоров, выступая посредником между соперничающими еврейскими фракциями, преследующими свои цели на Парижской конференции. Сионисты надеялись укрепить свои притязания на Палестину после принятия Декларации Бальфура. Эмиссары, представлявшие восточноевропейские массы — внезапно включенные в новую картографию Европы, — настаивали на расширении национальных прав, включая представительство евреев в Лиге Наций. Опасаясь еврейского национализма, делегаты, представлявшие более устоявшиеся и ассимилированные еврейские общины Британии и Франции, добивались более общих мер защиты для всех меньшинств, проживающих в новых государствах, добивавшихся официального признания в ходе Парижских переговоров.

«Работа была нервной и требовала бесконечного терпения и самообладания, о которых я и не подозревал», — жаловался Маршалл Шиффу, которому они с Адлером часто писали о своих успехах и неудачах. В середине мая они сообщили о «обнадеживающих» событиях, передав в Нью-Йорк предложенный пункт мирного договора с Германией, в котором говорилось, что «такие специальные положения, которые необходимы для защиты расовых языковых или религиозных меньшинств, должны быть изложены в» дополнительном договоре с Польшей, который станет моделью для соглашений с другими странами Восточной Европы, включая Румынию и недавно созданную Чехословакию.

Недавние вспышки антиеврейского насилия на территории, оспариваемой польскими и украинскими националистами, а также российской Красной армией, придали делу защиты евреев особую остроту. Польские войска и гражданские лица убили десятки евреев в конце ноября 1918 года после установления контроля над городом Лемберг (ныне Львов, Украина), который был объявлен столицей недавно провозглашенной Западно-Украинской Народной Республики. Вскоре после прибытия Адлера и Маршалла в Париж пришло известие о еще одном массовом убийстве, на этот раз в Пинске, где польские солдаты казнили тридцать пять евреев, подозреваемых в связях с большевиками.

Поначалу этот эпизод не получил широкой огласки, но к маю он вызвал международное возмущение. В Нью-Йорке еврейские лидеры мобилизовали масштабную антипогромную кампанию, и 21 мая Нижний Ист-Сайд взорвался протестами. Мужчины и женщины отпрашивались с работы на фабриках, чтобы присоединиться к демонстрантам, шествующим по улицам; школьники покидали свои классы. Протестующие надевали черные повязки в память о своих братьях, убитых в Польше. Когда запас повязок закончился, люди отрывали ткань от зонтиков и повязывали на них обтрепанные куски. По одним оценкам, толпа превысила 150 000 человек.

Протест предшествовал массовому митингу, созванному еврейскими лидерами вечером в Мэдисон-сквер-гарден, на котором выступили Чарльз Эванс Хьюз и Джейкоб Шифф, заявившие, что Польша не должна быть принята в Лигу Наций, если она не сможет защитить своих еврейских граждан и предоставить им равные права. Хотя Шифф и другие ораторы выступали перед многотысячной толпой, предполагаемая аудитория митинга была гораздо меньше: это была «Большая четверка», в которую, помимо Вильсона и Клемансо, входили британец Дэвид Ллойд Джордж и итальянец Витторио Орландо. На следующей неделе, когда Маршалл встретился с Вильсоном («он практически никого не видит из-за интенсивности своей работы», — хвастался юрист, рассказывая о своей способности добиться встречи), он взял с собой почти двухтысячесловную телеграмму от Шиффа с описанием массовой нью-йоркской демонстрации, которую Маршалл резюмировал, надавив на президента, чтобы тот поддержал решительные меры защиты евреев. «Он сказал, что рассмотрит этот и другие вопросы самым тщательным образом», — писал Маршалл в письме Шиффу, в котором он также отметил деликатный статус своей дипломатии: «Один вздох может расстроить все то, что мы так добросовестно делали в течение всех этих тревожных недель».

Не присутствуя в Париже, Шифф, тем не менее, был втянут в его интриги. В начале июня 1919 года, за несколько недель до подписания договора, сенатский комитет по международным отношениям вызвал Шиффа, Пола Варбурга и еще четырех финансистов для дачи показаний по поводу того, что конфиденциальные проекты условий мира распространялись среди «особых интересов», то есть нью-йоркских банкиров, проявлявших повышенный интерес к финансовым деталям. Для дачи показаний были вызваны партнеры J.P. Morgan Джек Морган, Генри Дэвисон и Томас Ламонт (который направлялся домой после консультирования администрации Вильсона в Париже), а также уходящий в отставку президент National City Bank Фрэнк Вандерлип. В споре об «утечке» участвовали два ярых критика вильсоновской Лиги Наций, сенаторы-республиканцы Генри Кэбот Лодж, председатель Комитета по международным отношениям, и Уильям Бора; позднее в том же году эти два законодателя возглавят республиканскую оппозицию Версальскому договору, в итоге сорвав его ратификацию в Сенате и, что стало серьезным ударом для Вильсона, предотвратив вступление Соединенных Штатов в Лигу Наций.

Сославшись на слабое здоровье, которое, по его словам, «постоянно лечится», и предостережение своего врача от «перенапряжения», Шифф попросил освободить его от поездки в Вашингтон. Он заявил, что никогда не видел копии договора и не знал о незаконных копиях, находящихся в обращении. Варбург также отрицал, что обладает какой-либо внутренней информацией.

Их показания, как выяснилось, были излишни. Дэвисон признался, что получил копию договора от своего партнера Ламонта, когда Дэвисон занимал пост высокопоставленного сотрудника Красного Креста. Вильсон в письме к Ламонту официально оправдал его в каких-либо правонарушениях, связанных с раскрытием документа.

Тем не менее, Бора, казалось, не хотел отпускать Шиффа с крючка. Прежде чем освободить банкира от дачи показаний, он в письменном виде расспросил Шиффа о том, в каком объеме Kuhn Loeb продавал европейские ценные бумаги в течение предыдущих пяти лет. Он также спросил о вкладах Шиффа в организацию под названием «Лига укрепления мира», которая активно пропагандировала Лигу Наций в Соединенных Штатах. Бора был убежден, что за этими усилиями скрываются «международные банкиры». Шифф выполнил просьбу Бораха и прислал информацию, отметив, что, оставаясь старшим партнером Kuhn Loeb, он «больше не принимает активного участия в управлении фирмой, кроме как в качестве консультанта».

В еврейской жизни Шифф тоже начал отходить на второй план, играя вспомогательную роль, в то время как Адлер и Маршалл находились в центре событий в Париже (где Шифф мог бы быть, будь он моложе и здоровее). В письме к британскому писателю и сионисту Исраэлю Зангвиллу Шифф хвалил обоих за «их ценную работу в Париже» и отмечал, что «Луи Маршалл стал большой силой в еврействе».

Маршалла ждал героический прием, когда он вернулся в Нью-Йорк через месяц после подписания Версальского договора и его польского компаньона, иногда называемого «Малым Версалем». Группа поклонников, называвшая себя Комитетом по приему Луиса Маршалла, встретила его пароход у причала с зафрахтованной для этого случая лодкой, а на следующей неделе, при участии Шиффа в качестве тамады, они чествовали Маршалла на банкете на тысячу человек в отеле Waldorf Astoria.

Маршалл и Шифф одержали победу в освящении польского договора, но это была не та монументальная победа для прав евреев, какой она показалась на первый взгляд. Закрепленные в нем меры защиты меньшинств были гораздо менее широкими, чем «еврейский билль о правах», который Маршалл намеревался продвинуть в Париже. «Мало того, что пункты о гражданстве и религиозной защите были крайне расплывчатыми и слабыми, из окончательного текста был исключен каждый клочок еврейской национальной идентичности», — отмечает историк из Университета штата Огайо Кэрол Финк в своем исследовании о дипломатии Маршалла в Париже. Также были исключены формулировки, защищающие право евреев вести торговлю по воскресеньям, что было важным условием для еврейских лавочников и торговцев, которые соблюдали субботу и закрывали свои предприятия по субботам, в то время как их христианские коллеги оставались открытыми.

Эти с трудом выстраданные, но слабые меры защиты привели к непредвиденным и саморазрушительным последствиям, породив недовольство поляков, опасавшихся вторжения в суверенитет новой нации, и способствовав всплеску антисемитизма, поразившего послевоенную Европу в последующие годы. Польские лидеры с горечью указывали на лицемерие, с которым Соединенные Штаты, страна с ужасающим послужным списком санкционированного государством расизма в отношении чернокожих и азиатских иммигрантов, вынуждены принимать меры по защите меньшинств. Действительно, вскоре после заключения пакта о ненападении с Германией Адольфа Гитлера в 1934 году Польша отказалась от «Малого Версаля». Ее министр иностранных дел заявил в Лиге Наций, что Польша будет соблюдать договор только в том случае, если другие страны-участницы подвергнут себя такому же контролю.

Между тем, как и опасались Феликс и Макс, мирный договор с Германией подпитывал антисемитизм среди униженного, запуганного и измученного войной населения. И Макс, несмотря на то, что пытался занять менее заметную роль в составе мирной делегации, стал удобным козлом отпущения. Антиеврейские отголоски ощущались еще до подписания соглашения министром иностранных дел Германии Германом Мюллером, когда распространились новости о предлагаемых немецкой делегацией репарациях: 100 миллиардов марок. «Ультраконсервативные круги воспользовались тем, что среди экспертов делегации были такие еврейские банкиры, как Мельхиор, Варбург и [Макс фон] Вассерман, чтобы начать антисемитскую агитацию», — писал Виктор Шифф (не родственник Якоба), журналист, сопровождавший немецкую делегацию в Париже, в своем отчете о мирной конференции. «Даже на гамбургской бирже, где Мельхиор и Варбург — сила, проходили антисемитские демонстрации. Для таких кругов, естественно, не имело значения, что чисто «арийские» и даже консервативные финансисты… помогали составлять наши ответы». В эти версальские недели проявились самые ранние симптомы рецессии антисемитизма по всей Германии.»

Памфлет, распространявшийся на гамбургской бирже, связывал Макса с предложением о репарациях и осуждал «Варбургский еврейский мир». Не имело большого значения, что Варбург, Мельхиор и остальные члены немецкой финансовой делегации подали в отвращение 18 июня 1919 года — за десять дней до подписания договора, будучи убеждены, что его условия настолько невозможно обременительны, что их выполнение может привести только к экономическому краху их страны.

* * *

В конце лета 1919 года Феликс и Пол по отдельности вернулись в Европу и на свою потрясенную снарядами родину, впервые с начала войны воссоединившись с семьей. Поездка Феликса не была сугубо личной. Он отправился в экспедицию по сбору информации о деятельности по оказанию помощи и восстановлению, спонсируемую Объединенным распределительным комитетом. Посетив Великобританию, Францию, Германию и Нидерланды, Феликс встречался с различными еврейскими лидерами и собирал отчеты об условиях в еврейских анклавах по всей Восточной Европе. Представители еврейских общин Европы, испытывающих трудности, призывали провести встречу на высшем уровне, чтобы обменяться мнениями о своих уникальных и коллективных проблемах. Феликс почувствовал в этом опасность. «В то время, когда международное еврейство обвиняют во всевозможных невозможных, подпольных действиях, созыв конференции, представляющей столько наций, может послужить топливом для идиотских заявлений и нанести вред», — размышлял он.

К настоящему времени «Джойнт» выделил около 30 миллионов долларов на оказание помощи, и Феликс сообщил своим коллегам в Нью-Йорке, что их усилия «спасли сотни тысяч жизней, и это не расплывчатый, а реальный факт». Однако потребность в помощи оставалась ошеломляющей. «Мы ни в коем случае не достигли того периода, когда можно обойтись без помощи. Слышны крики старой России, дети Польши и многих других стран совершенно обездолены».

Объединение в основном работало через местные организации помощи, но к началу 1920 года оно начало направлять в Европу своих собственных сотрудников, причем первый отряд, одетый в модифицированную армейскую форму, отправился в Польшу. Чтобы контролировать расширяющуюся работу по оказанию помощи, близкий друг Феликса и сотрудник Джойнта Юлиус Голдман отложил свою юридическую практику и занял пост в Париже в качестве первого генерального директора организации по Европе — изнурительная работа, требующая в равной степени дипломатической тонкости и логистических премудростей.

Пока Феликс осматривал гуманитарную ситуацию, Павел изучал финансовую картину. Война нарушила то, что Пол называл «мировым балансом», создав клубок долгов, которые были потенциально разорительны не только для побежденных Центральных держав, но и для всего европейского континента. Франция взяла большие кредиты у Соединенных Штатов и Великобритании для финансирования военных действий. Для погашения этих долгов потребовались бы непосильные репарации, и это одна из причин, по которой Жорж Клемансо настаивал на максимально возможной репарации. Нейтральные страны, которые предоставляли кредиты Германии во время военных действий, также боролись за возвращение долга. Поскольку европейские страны были сосредоточены на самосохранении, они рисковали вызвать цепную реакцию дефолта, которая могла бы обрушить европейскую экономику.

«Финансовая проблема мира, поставленная перед нами войной, настолько огромна, что решить ее в целом не под силу человеку», — заключил Пауль. Он считал, что единственное, с чего можно начать, — это выправить финансовое положение Германии, чтобы «мы могли спокойно рассматривать ее задолженность как надежный актив в балансе ее кредиторов». Постановка Германии на прочную экономическую основу при условии выплаты репараций, которые она могла реально выплатить, «создаст центр исцеления, из которого оно распространится на другие страны, подобно тому, как пожар распространялся от одной страны к другой после начала войны». Еще было время предотвратить финансовую катастрофу. Договор обязывал Германию произвести первоначальный репарационный платеж в размере 20 миллиардов марок, но в нем не было прописано, сколько именно страна должна, и эта задача оставалась в руках недавно созданной комиссии по репарациям.

Перед отъездом в Европу тем летом Пол получил приглашение от своего друга доктора Герарда Виссеринга, президента голландского центрального банка, принять участие в небольшой конференции, посвященной финансовым опасностям, порожденным Версальским договором. Пол с готовностью согласился, и утром 13 октября 1919 года он появился в большом доме Виссеринга в Амстердаме с видом на Кейзерсграхт (или Императорский канал). Вместе с несколькими коллегами Виссеринга на встрече присутствовали парижский банкир Рафаэль-Жорж Леви, который в следующем году будет избран в верхнюю палату французского парламента; Фред Кент, сотрудник Федеральной резервной системы и эксперт по иностранной валюте, который был назначен в комиссию по репарациям; и Джон Мейнард Кейнс, британский экономист, известный своим высоким ростом (он был почти шести футов семи дюймов) и интеллектом.

В свои тридцать шесть лет Кейнс всю войну работал в британском казначействе и присутствовал на парижских переговорах в качестве одного из главных финансовых представителей своего правительства. Чтобы проложить путь к экономическому восстановлению Европы, Кейнс выдвинул план списания военных долгов, которые он назвал «угрозой финансовой стабильности во всем мире». Вудро Вильсон и его администрация решительно выступили против этого предложения. Соединенные Штаты, в отличие от своих союзников, вышли из войны более сильными, чем вступали в нее, — теперь они были полноправной мировой сверхдержавой. Впервые в своей истории они стали страной-кредитором и имели долг союзников в размере около 10 миллиардов долларов. Вильсону также не понравилась идея о том, что Америка должна пойти на новые жертвы, после того как она пришла на помощь своим европейским союзникам.

В конце мая 1919 года, измученный и подавленный ходом парижских переговоров, Кейнс с отвращением подал в отставку. «Мир возмутителен и невозможен и не может принести ничего, кроме несчастья», — рассуждал он в то время. «Конечно, если бы я был на месте немцев, я бы скорее умер, чем подписал такой мир». Он вернулся в Англию — «Я ускользаю с этой кошмарной сцены», — сообщил он британскому премьер-министру Дэвиду Ллойд Джорджу перед отъездом — и начал работу над «Экономическими последствиями мира», трактатом, который принес ему мировую известность. Скромное название книги скрывало бесстрастную полемику, которая обличала Большую четверку за игнорирование «экономических проблем Европы, голодающей и распадающейся на глазах», и предупреждала о последствиях их недальновидности. «Если мы целенаправленно нацелимся на обнищание Центральной Европы, возмездие, смею предсказать, не замедлится», — писал он. «Ничто не сможет отсрочить надолго ту окончательную гражданскую войну между силами Реакции и отчаянными конвульсиями Революции, перед которой ужасы поздней германской войны померкнут в ничто, и которая уничтожит, кто бы ни победил, цивилизацию и прогресс нашего поколения».

До выхода книги в свет на амстердамской конференции оставалось еще два месяца, но Кейнс привез с собой черновик третьей главы, в которой безжалостно изображался Вильсон как «слепой и глухой Дон Кихот», которого в Париже удручающе переиграли его более искушенные коллеги. Однажды днем в своем гостиничном номере Кейнс прочитал вслух эту главу Полу Варбургу и Карлу Мельхиору, которых Кейнс пригласил в Амстердам. Пол, который теперь относился к Вильсону с таким же презрением, как и Кейнс, посмеивался над тем, как экономист поносит президента. Мельхиор, напротив, выглядел на грани слез.

* * *

Герард Виссеринг, хозяин амстердамской встречи, когда-то был президентом Банка Явы, и его кабинет был украшен диковинками из его путешествий по Азии. Его гости собрались за столом напротив небольшого камина. Уголь был в дефиците по всей Европе, и огонь тлел так слабо, что его тепло едва доходило до Варбурга, сидевшего на дальнем конце стола. Слуги периодически заходили, чтобы предложить какао, кофе или чай, чтобы приглушить холод, и мужчины часами обсуждали финансовые проблемы Европы.

«Банкиры Европы должны собраться вместе и оценить текущую ситуацию, как врачи, рассматривающие дело», — сказал Варбург после того, как встреча затянулась. «Комиссия по репарациям держит в своих руках будущее Европы».

Кейнс продолжал настаивать на списании долгов, призывая к «всеобщей ликвидации» обязательств союзников. «Германия — это ключ ко всему решению», — подчеркнул он в один из моментов.

«Если бы люди в Германии могли получить хотя бы зародыш надежды на то, что их положение серьезно рассматривается другими странами, это принесло бы ей много пользы», — ответил Варбург. Он предложил один из способов зажечь эту надежду: обращение, подписанное видными деятелями Европы и Америки, в котором выражалась бы ужасающая реальность финансового положения Европы и содержался призыв к проведению международной конференции финансистов и государственных деятелей для выработки реалистичного пути вперед. Коллеги Варбурга с теплотой отнеслись к этой идее и предложили ему подготовить проект прокламации. Поначалу он отнекивался, считая, что его участие в этом деле гарантирует, что инициатива будет носить прогерманский характер. Вместо него он рекомендовал Кейнса, но тот тоже отказался, сославшись на готовящуюся к публикации широкую статью, которая, несомненно, сделает его непопулярным во многих кругах. Тогда Варбург предложил сотрудничество, пошутив, что если Кейнс будет поставлять виски, а он — воду, то вместе они «вероятно, предложат довольно приемлемый напиток».

К следующему дню они подготовили проект. В нем предупреждалось, что доведение Германии до банкротства приведет к тяжелым последствиям и что бешеная инфляция грозит распространить «анархию» по всей Европе. «Разве не необходимо освободить мировой баланс от некоторых фиктивных долгов, которые сейчас раздувают его и приводят к страху или отчаянию одних и безрассудству других?» — спрашивалось в обращении. «Разве дефляция мирового баланса не станет первым шагом к излечению?» И в заключение говорилось: «Нельзя терять время, если мы хотим предотвратить катастрофу».

Вернувшись в Нью-Йорк в следующем месяце — на этот раз в сопровождении Феликса, который встретил его в Голландии, — Пол немедленно приступил к сбору подписей. Его инициатива получила широкую поддержку. Политики, в том числе Элиху Рут, бывший сенатор и государственный секретарь Нью-Йорка, Герберт Гувер и Уильям Тафт, подписались. Джек Морган, Эндрю Меллон и Джейкоб Шифф поддержали эту инициативу. Но призыв сорвался, когда Варбург поделился документом с Министерством финансов, которым теперь руководил его давний враг Картер Гласс. Встревоженный формулировкой об очистке «мирового баланса» — ссылка на списание долгов, против которого так активно выступала администрация Вильсона, — помощник секретаря Казначейства Норман Дэвис, главный финансовый советник Вильсона в Париже, выразил протест. В итоге этот абзац был исключен из американской версии.

Первоначальная прокламация была также адресована Лиге Наций и призывала вновь созданную организацию созвать международную конференцию, о которой говорилось в письме, но администрация Вильсона отказалась и от этого. В то время сенатские республиканцы, в авангарде которых были Уильям Бора и Генри Кэбот Лодж, вели политическую борьбу за ратификацию мирного договора. И, как вспоминал Пол, «администрация до смерти боялась всего, что могло бы подлить масла в огонь. Все, что могло бы показать, что мы собираемся запутаться в Лиге Наций, еще не вступив в нее, поэтому избегалось как чума.» Поэтому вместо Лиги Наций последнее обращение было адресовано комиссии по репарациям.

При слабой поддержке Белого дома осенью 1920 года в Брюсселе была созвана Международная финансовая конференция, как ее называли. Однако эта попытка, возглавляемая Кейнсом и Варбургом, предотвратить экономическую катастрофу мало что дала. В следующем году комиссия по репарациям установила размер компенсации, причитающейся Германии, в 132 миллиарда золотых марок (около 33 миллиардов долларов), плюс 26-процентный налог на немецкий экспорт. Стоимость марки рухнула, и в стране начался двухлетний период гиперинфляции, во время которого ее валюта практически ничего не стоила.

Вернувшись из поездки в Германию в августе 1922 года, Генри Голдман заявил журналистам, что страна находится на грани краха. «Очевидно, что архитекторы Версальского договора создали договор, который рушится на их собственные головы. Он предвещает какую-то великую катастрофу, природу которой никто не может определить. Для них это как Götterdämmerung — сумерки богов».

* * *

Осенью 1922 года, впервые после начала войны, Макс и его жена Алиса отплыли в Соединенные Штаты, где Макс надеялся выступить в защиту меньших репараций. Была и другая причина для его визита. Ранее тем же летом члены ультранационалистической военизированной группировки застрелили друга Макса Вальтера Ратенау, еврейского политика, занимавшего в то время пост министра иностранных дел Германии, когда он проезжал по Берлину в своем кабриолете NAG. Макс узнал, что его имя также фигурирует в списке высокопоставленных евреев, ставших мишенью этих террористов.

В Вашингтоне Пол организовал для Макса встречи с высокопоставленными чиновниками в зарождающейся администрации Хардинга, включая государственного секретаря Чарльза Эванса Хьюза. Братья надеялись заручиться поддержкой плана по направлению в Германию группы независимых экспертов для изучения экономической ситуации и выработки рекомендаций по репарациям. Пол все еще надеялся, что Соединенные Штаты выступят в роли «третейского судьи» среди европейских держав. Вместо этого он обнаружил, что «Вашингтон не осмелился или не захотел играть эту роль».

В последующие месяцы они с Максом беспомощно наблюдали за тем, как Германию сотрясают экономические и политические беспорядки. К концу 1922 года, когда Макс вернулся в Гамбург, несмотря на уговоры братьев задержаться в Америке, Германия начала не платить по репарациям. В начале следующего года, пытаясь заставить ее выплатить долги, французские и бельгийские войска вошли в Рурскую долину, оккупировав промышленный центр Германии и спровоцировав новый международный кризис. «Как оказалось, призывы к разуму не возобладали», — сетовал позднее Пауль. «Безумие должно было идти своим чередом, пока, наконец, после оккупации Рура немецкие финансы не были повергнуты в полный хаос». На пике финансового бедлама в конце 1923 года один доллар США равнялся 4,2 триллиона немецких рейхсмарок.

В атмосфере страха и подавленности Веймарской республики процветали ультранационализм и ультраправое фанатизм. А молодой и харизматичный фанатик, лидер зарождающейся Национал-социалистической немецкой рабочей партии, оказался особенно искусным в использовании тревожной и неопределенной атмосферы. Мастер пропаганды, Адольф Гитлер начал заявлять о себе речами, в которых осуждал Версальский договор за то, что он ослабил Германию и подавил ее «возрождение», и евреев за то, что они якобы эксплуатируют немецкий народ, как в экономическом, так и в других отношениях, и загрязняют «старый нордический расовый дух». Он часто связывал эти вопросы — одна из его ранних речей называлась «Политический феномен, евреи и Версальский договор».

Невероятное восхождение Гитлера началось сразу после подписания мирного договора. Он вступил в нацистскую партию в сентябре 1919 года и в письме, написанном в том же месяце, дал леденящее душу представление о яростном антисемитизме, который определил его убийственное правление в качестве фюрера Германии более десяти лет спустя. В этом письме он назвал евреев «расовым туберкулезом наций», жаждущих «золота и господства», и затронул тему законодательства, «конечной целью» которого будет «безвозвратное уничтожение евреев вообще».

Возвышение Гитлера и возрождение антисемитизма в послевоенной Германии — предрассудков знакомого средневекового периода — совпало с тревожным всплеском американского антисемитизма — современной разновидности древнего яда, построенного на темах «Протоколов сионских старцев», которые к 1920-м годам получили широкое распространение в Соединенных Штатах и Европе. В ней евреи были поставлены в центр международного финансового заговора, а в ядре этого предполагаемого заговора были указаны такие фирмы, как Kuhn Loeb, M.M. Warburg, J. & W. Seligman & Co. и Goldman Sachs. В этом лихорадочном сне евреи контролировали правительства, доминировали в прессе и манипулировали мировыми событиями, как хитрые шахматные мастера. Они разжигали войны, включая последнюю, чтобы приумножить свои состояния, утверждало это ненормальное мировоззрение. Еврейские банкиры также стали авторами Парижских мирных условий, сумев в очередной раз обратить несчастье мира в прибыль.

Усилителем этих теорий заговора — таким громким, таким неумолимым, что они продолжают звучать и спустя столетие, ничуть не уменьшившись, — была несколько маловероятная фигура. Известный, хотя и причудливый промышленник, он был иконой, чье имя стало нарицательным для американской предприимчивости и инноваций. Его технология массового производства автомобилей изменила транспортную систему страны. Но его сложное наследие включало и более мрачный аспект: он сыграл ключевую роль в открытии новой эры антисемитской ненависти.

Глава 26. ГЕНРИ ФОРД

В конце 1922 года газета «Нью-Йорк таймс» сообщила о «слухе», распространившемся в политических кругах Германии, что Генри Форд финансирует Адольфа Гитлера и его любопытное политическое движение, которое теперь действует из просторной и «великолепно украшенной» мюнхенской штаб-квартиры, выдает большие зарплаты своим чиновникам и располагает военизированным крылом в тысячу человек, одетых в новую форму и вооруженных сверкающими револьверами и блэкджеками.

В статье Times приводится несколько косвенных доказательств: на стене кабинета Гитлера висела большая фотография американского магната. На столе в прихожей кабинета лежали немецкие переводы книги с подписью Форда. Она называлась «Международный еврей: The World's Foremost Problem» («Главная мировая проблема») представляла собой сборник статей, опубликованных фордовской газетой Dearborn Independent, которая двумя годами ранее начала неустанный крестовый поход с целью разоблачения евреев за их предполагаемый «финансовый и коммерческий контроль, узурпацию политической власти, монополию на предметы первой необходимости и самодержавное руководство теми самыми новостями, которые читает американский народ». Под видом беспристрастного расследования «еврейского вопроса» — «мы излагаем факты так, как мы их находим» — в серии «Дирборн Индепендент», написанной под сильным влиянием «Протоколов» и выдержавшей около 92 выпусков, был сделан бесхитростный вывод, что «международный еврей и его сателлиты», эти «мировые контролеры», являются «сознательными врагами всего, что англосаксы понимают под цивилизацией», и скрываются практически за всеми бедами мира: рабочие беспорядки, подъем большевизма, финансовые паники и войны. Заговорщиками, стоящими в центре этих концентрических заговоров, по мнению Independent, были еврейские финансисты. Якоб Шифф, Отто Кан и Варбурги, в частности, стали неотразимой мишенью для иеремиад газеты. Их наследие до сих пор несет на себе отпечаток надуманных нападок Форда. Его злое влияние на еврейский народ было неисчислимо глубоким, питая динамо ненависти, которая только усиливалась.

Гитлер отрицал, что получал финансовую поддержку от американского промышленника, но дал понять, что считает Форда своим вдохновителем. «Мы смотрим на Генриха Форда как на лидера растущего фашистского движения в Америке», — сказал Гитлер. «Мы особенно восхищаемся его антиеврейской политикой, которая является платформой баварских фашистов. Мы только что перевели и опубликовали его антиеврейские статьи. Книга распространяется среди миллионов людей по всей Германии». Действительно, экземпляры Der internationale Jude были повсеместно распространены в немецких книжных магазинах. В своем манифесте 1925 года, «Майн кампф», Гитлер ссылался на статью Форда и хвалил его за позицию против американских евреев.

Как самый знаменитый американский автопроизводитель стал главным распространителем антисемитских заговоров и повлиял на подъем нацизма? Биографы Форда бились над этим вопросом, пытаясь проследить истоки его антисемитизма до его коварного источника. Одни указывают на атмосферные предрассудки его воспитания на Среднем Западе, в том числе на антисемитские отрывки, вплетенные в учебники McGuffey Readers, которые были основной частью образовательного рациона Форда. Другие отмечают глубокое влияние личного секретаря Форда, Эрнеста Либольда, который придерживался злобных антисемитских взглядов и во время Первой мировой войны находился под следствием как предполагаемый немецкий шпион.

Сам Форд считает, что этот момент наступил в конце 1915 года, когда он отправился в Норвегию с цикличной миссией посредничества в прекращении Великой войны. Конфликт превратил его в откровенного борца за мир, который в начале того же года заявил в газете The New York Times: «Я против войны во всех смыслах этого слова». В том же интервью он заявил, что «два класса получают выгоду от войны — милитаристы и ростовщики», и утверждал, что «банкиры с Уолл-стрит» стоят за движением «готовности», целью которого является подготовка Соединенных Штатов к войне. Форд впоследствии объявил, что направит 1 миллион долларов из своего состояния на кампанию за мир. Это привело к встрече Форда с венгерской феминисткой и пацифисткой Розикой Швиммер, вместе с которой Форд затеял злополучную кампанию «Внештатная дипломатия». Форд зафрахтовал океанский лайнер «Оскар II», пригласил присоединиться к нему самых известных пацифистов страны и 15 декабря отплыл из Хобокена. Газеты высмеяли идеалистическое начинание, назвав его «глупостью Форда» и «кораблем дураков». Во время путешествия Форд заболел гриппом и провел большую часть плавания в своей каюте. Вскоре после прибытия в Европу он внезапно и загадочно покинул своих соотечественников и вернулся домой в Мичиган, обрекая усилия на провал.

Швиммер, инициатор инициативы, был евреем, как и другие члены миротворческой делегации. Спустя шесть лет после этого неловкого эпизода Форд утверждал, что именно его еврейские попутчики открыли ему глаза на якобы всепроникающую власть евреев. На «Корабле мира» было два очень видных еврея», — объяснял Форд. «Мы не прошли и двухсот миль по морю, как они начали рассказывать мне о могуществе еврейской расы, о том, как они контролируют мир через контроль над золотом, и что еврей и никто, кроме еврея, не может закончить войну…. Они говорили, и они верили, что евреи начали войну, что они будут продолжать ее столько, сколько захотят…. Я был настолько отвратителен, что хотел бы повернуть корабль обратно.»

Однако объяснение Фордом своего пробуждения антисемитизма не согласуется с рассказом Швиммер. Она вспоминает, что во время ее первой встречи с Фордом, за месяц до их отплытия в Европу, он не раз и не два без обиняков заявил: «Я знаю, кто вызвал войну — немецко-еврейские банкиры! У меня есть доказательства. Факты! Немецко-еврейские банкиры вызвали войну».

* * *

На антиеврейский крестовый поход Форда и на сам современный антисемитизм оказал влияние еще один человек: русский эмигрант по имени Борис Брасоль. Описанный как «маленький, бледный, нервный, женоподобный человек с покатым лбом, выдающимся носом и темными, задумчивыми глазами», Брасоль был литературным критиком и юристом, работавшим в российском Министерстве юстиции. Он был членом «Черной сотни», ультранационалистической организации сторонников Романовых, последователи которой часто оказывались в центре антиеврейских погромов в России. В начале Первой мировой войны он служил лейтенантом в Российской императорской гвардии. Позже он получил дипломатический пост в США, с которого ушел в отставку после русской революции. Его страна была в смятении, и его жизнь могла оказаться под угрозой, если бы он вернулся, он остался в Соединенных Штатах, став лидером среди белоэмигрантов и создав Союз офицеров царской армии и флота, контрреволюционную организацию, состоявшую из черносотенцев и сторонников российской монархии.

Утонченный и аристократичный, Брасоль стал выдающимся антибольшевистским оратором и полемистом, его труды сочились антисемитским ядом. Для Бразоля иудаизм был синонимом большевизма: он писал о «борьбе против большевизма, то есть против иудаизма», и продвигал миф о «еврейском большевизме».

Конспирологические бредни Бразоля были бы малозначительны, если бы не нашли своего слушателя у Форда и в высших эшелонах военной разведки США. После русской революции Бразоль добровольно предложил свои услуги разведывательному бюро Военного торгового совета, где его назначили специальным следователем. К 1919 году Брасол стал советником бригадного генерала Мальборо Черчилля, начальника отдела военной разведки военного министерства.

Русская революция вызвала волну антикоммунистической истерии в Соединенных Штатах, и Министерство внутренних дел возглавило национальные усилия по искоренению подрывных элементов и радикалов всех мастей, особенно агитаторов и иностранных анархистов, которые считались источником обострения трудовых и расовых противоречий в стране. Первый «красный испуг» усилился после серии взрывов, осуществленных последователями итальянского анархиста Луиджи Галлеани, жертвами которых стали видные бизнесмены, в том числе Джек Морган, и правительственные чиновники. В июне 1919 года один из галлеанистов взорвал дом генерального прокурора А. Митчелла Палмера. Впоследствии Палмер начал серию рейдов, в ходе которых были уничтожены тысячи левых, многие из которых были иммигрантами.

Такова была атмосфера в стране, когда Бразоль снабжал своих руководителей из разведывательного сообщества непрерывным потоком поразительной информации о группе, которую он считал самым подрывным элементом из всех: евреях. Брасол зациклился на Якобе Шиффе, Отто Кане и Варбургах, утверждая, что они помогают организовывать усилия по созданию мирового хаоса для подготовки к глобальному захвату власти. Почти наверняка он был офицером разведки, известным как «Б-1» — идентифицируемый только как русский, работающий на Военно-торговый совет, — в чьих впечатляющих отчетах были изложены сложные теории заговора, в том числе обвинения в адрес Объединенного распределительного комитета и Американского еврейского комитета в том, что они служат проводниками для незаконных финансовых операций. Одно из бездоказательных утверждений B-1 гласило, что Шифф, Варбурги и другие тайно финансировали Леона Троцкого с целью организации «социальной революции» и что они были скрытой рукой, стоявшей за подъемом большевизма.

Брасол также был ответственен за широкое распространение проходного камня современного антисемитизма: Протоколы сионских старейшин. В этом сфабрикованном документе утверждалось, что он является продуктом тайных конклавов, созванных еврейскими лидерами в конце XIX века, когда они разрабатывали план уничтожения христианской цивилизации и установления глобального контроля.

Впервые Протоколы были опубликованы в 1903 году в петербургской газете «Знамя», основанной Павлом Крушеваном, ярым антисемитом, журналистом и черносотенцем, который помог спровоцировать Кишиневский погром. Авторство поддельного документа, содержащего фрагменты, взятые из нескольких источников, долгое время оставалось туманным. Его приписывали парижскому начальнику Охраны, российской секретной службы, но новые исследования, в том числе профессора Стэнфордского университета Стивена Зипперштейна, указывают на Крушевана как на автора или соавтора «Протоколов».

Текст оставался малоизвестным и широко распространялся только после русской революции, когда Бразоль и другие царедворцы пропагандировали документ, пытаясь доказать, что восстание и сам большевизм были лишь одним из звеньев более широкой еврейской схемы. В 1918 году Брасол передал копию «Протоколов» Харрису Хаутону, офицеру военной разведки, «одержимому еврейской угрозой военным действиям Америки», как утверждает исследователь иудаики Роберт Сингерман, написавший авторитетное исследование об американском происхождении документа. Помимо антипатии Брасола к евреям, Хаутон разделял одержимость русского Шиффа. В свое время он направил следователя, чтобы найти связь между финансистом и неудачной и скандальной попыткой Америки наладить массовое производство военных самолетов во время войны; Хоутон также проверял партнеров Шиффа Отто Кана и Феликса Варбурга на предмет предполагаемой подрывной деятельности.

К концу 1918 года переведенные «Протоколы» широко распространялись в администрации Вильсона благодаря усилиям Хаутона и Бразоля. Помимо того, что Хоутон предоставил документ высокопоставленным сотрудникам разведки, он снабдил им нескольких членов кабинета Вильсона. Сам Вильсон был проинформирован о Протоколах во время Парижской мирной конференции. Примерно в это же время Вильсон был предупрежден о другой группе поразительных документов, также происходящих из России, которые якобы показывали, что Троцкий, Владимир Ленин и другие ведущие большевики были немецкими агентами, внедренными для организации русской революции и выхода России из войны. Состоящая из шестидесяти восьми циркуляров и писем, якобы исходящих от немецких банков, правительственных чиновников и других лиц, эта коллекция документов была приобретена в Санкт-Петербурге Эдгаром Сиссоном, журналистом и бывшим редактором Cosmopolitan, который был направлен в этот российский город в качестве представителя Комитета по общественной информации, правительственного агентства США, созданного для контроля за пропагандой военного времени.

В некоторых записях содержались упоминания о Максе Варбурге, что позволяло предположить, что он и его банк служили финансовым связующим звеном для большевиков. В одном из писем, якобы от лидера немецких спартаковцев большевистскому революционеру, говорилось, что «банкирский дом М. Варбурга открыл… счет для начинания товарища Троцкого». На первый взгляд, эта депеша была доказательством как немецкого (Макс во время войны работал на правительство), так и еврейского участия в большевистской революции, и, казалось, подтверждала некоторые «разведданные», которые Борис Бразоль передавал в МИД. На самом деле эти файлы были явной дезинформацией, организованной противниками большевиков.

В 1956 году дипломат и историк Джордж Фрост Кеннан — родственник журналиста Джорджа Кеннана, с которым Шифф был дружен, — опубликовал окончательное развенчание документов Сиссона, разоблачив их как изощренное мошенничество. Но сомнения в их подлинности были с самого начала. В 1918 году британское правительство изучило те же материалы и определило, что они в значительной степени поддельные, причем некоторые документы из якобы разных источников были изготовлены на одной и той же печатной машинке. Однако администрация Вильсона пришла к другому выводу — Вильсон даже дал добро на публикацию документов в памфлете Комитета по общественной информации под названием «Немецко-большевистский заговор», поставив на фальшивых бумагах печать легитимности правительства США.

И снова компания Brasol сыграла закулисную роль в обеспечении доверия к поддельным документам. В своей книге 1946 года «Великий заговор: Тайная война против Советской России» Майкл Сейерс и Альберт Кан отмечают, что Бразоль и его белорусские союзники были «в тесном контакте с Госдепартаментом и снабжали его большей частью подложных данных и дезинформации, на которых Госдепартамент основывал свое мнение о подлинности поддельных «документов Сиссона».

К 1919 году, когда, несмотря на все усилия, его утверждения о всемирном еврейском заговоре не получили достаточной поддержки в администрации Вильсона, Бразоль начал искать американского издателя для «Протоколов». После неоднократных отказов небольшое бостонское издательство согласилось выпустить английский перевод. Опубликованный в июле 1920 года 149-страничный том под названием «Протоколы и мировая революция» был дополнен анонимными комментариями, написанными Бразолем. Переведенные «Протоколы» составляют менее половины тома. В остальных главах безымянный автор — то есть Бразоль — привел «доказательства» того, что Протоколы подлинные, а большевизм — еврейская выдумка. Среди инкриминирующей информации были приведены документы Сиссона, «опубликованные правительством Соединенных Штатов». Письмо Варбурга-Троцкого было полностью перепечатано как доказательство того, что «некоторые влиятельные еврейские банкиры содействовали и активно распространяли большевизм». Это была матрешка мошенничества — поддельный документ, усиливающий поддельный документ. Тем не менее, миф о всемирном еврейском заговоре вскоре стал глобальным, поскольку версии «Протоколов» были опубликованы от Дании до Японии. Гитлер ссылался на «Протоколы» в «Майн кампф», и его послание и темы стали основным элементом нацистской пропаганды.

В 1921 году, опубликовав «Протоколы и мировую революцию» и еще один травлящий евреев трактат, Бразоль хвастался: «За последний год я написал три книги, две из которых нанесли евреям больше вреда, чем нанесли бы им десять погромов». Если что и было, то он недооценивал свое злонамеренное воздействие.

* * *

В мае 1920 года, за несколько месяцев до публикации «Протоколов» Бразоля, газета Генри Форда Dearborn Independent опубликовала первую часть своей серии «Международный еврей», что стало началом семилетней антисемитской кампании, вдохновленной русским пропагандистом.

Хотя доподлинно неизвестно, как их пути пересеклись, Брасол нашел попутчика в лице старшего лейтенанта Форда Эрнеста Либолда. Эдвин Пипп, бывший редактор газеты Independent, вспоминал, что Либолд проявлял необычайно живой «интерес» к «трудам и делам» Бразоля и рекомендовал Пиппу связаться с русским. Результатом этого стала статья Бразоля под названием «Большевистская угроза России», которая появилась на страницах Independent за год до того, как газета начала свою антиеврейскую фузиллию. Пипп вспоминал, что Брасол неоднократно встречался с Либолдом и Фордом. С помощью Брасола Либолд сформировал редакционную миссию Independent, которая была почти целиком направлена на распутывание еврейского заговора.

«Нет никаких сомнений в связи между секретарем Форда и Борисом Бразолем и другими еврейскими клеветниками», — вспоминал Пипп. Они помогли раздуть пламя предубеждения против евреев в сознании Форда». Время выхода серии «Международный еврей» само по себе наводит на мысль о связи с Брасолом, поскольку примерно в то же время, когда была опубликована русская версия «Протоколов», газета Independent много писала об этом тексте, в том числе в статье под заголовком «Введение в «Еврейские протоколы».

В конце 1918 года Либолд по поручению Форда приобрел Independent, еженедельник, издававшийся в родном городе Форда и испытывавший финансовые затруднения. В то время Форд едва не проиграл в сенате, где его оппонент поливал его грязью, обвиняя в пацифизме и освобождении от призыва, полученном его сыном, Эдселом. Убежденный в том, что победу у него украли нечестным путем, и озлобленный обращением с ним прессы, которая высмеивала его антивоенную позицию, Форд искал платформу для своего популистского послания, не отфильтрованного скептиками и скептиками из СМИ. Слоган газеты отражал ее вдохновленный Фордом дух: «Летописец забытой правды». Только она стала ведущим в стране трибуном антисемитской лжи.

Маскируясь под трезвомыслящий анализ и расстановку точек, «Independent» неделю за неделей исследовала такие набившие оскомину темы, как «Существует ли определенная еврейская мировая программа?», «Предвидел ли еврей мировую войну?» и «Контролирует ли еврейская власть мировую прессу?». (Да, да, и еще раз да, согласно газете Форда.) И она тщательно исследовала такие еврейские организации, как Американский еврейский комитет и Нью-Йоркская Кехилла, написав, что обе эти организации «отличаются как своей скрытностью, так и своей властью» и представляют собой «полный пример правительства внутри правительства в центре самого большого города Америки».

Еврейские банкиры часто становились объектами освещения Independent. Goldman Sachs и J. & W. Seligman & Co. упоминались вскользь, но, возможно, отражая озабоченность Бразоля, Шифф и его партнеры регулярно появлялись в Independent, их деятельность — филантропическая, финансовая, политическая — преломлялась через зловещую призму и изображалась как хитрые махинации на службе некоего еврейского генерального плана. В статье «Как функционируют еврейские международные финансы», не имеющей авторских прав, как и остальные ее мерзкие собратья из серии «Международный еврей», зловеще говорится о «дальновидном способе, которым дом Kuhn, Loeb & Company распоряжается мировыми делами», и высказывается предположение, что различные симпатии его партнеров во время войны на самом деле были ловкой уловкой для укрепления влияния фирмы. «Это великий международный оркестр, эта еврейская финансовая фирма; она может играть «Знамя, усыпанное звездами», «Вахту на Рейн», «Марсельезу» и «Боже, храни короля» в одном гармоничном исполнении, уделяя покорное внимание предрассудкам каждого».

В статье Отто Кан, путешествующий по миру, представал как архетип «международного еврея», финансиста-государственника, который в разные годы имел американское, британское и немецкое гражданство. «В скольких странах был гражданином мистер Кан — вопрос, который нелегко определить», — огрызалась газета, утверждая, что его «уделом в мире, похоже, являются Великобритания и Франция».

Двунациональный клан Варбургов попал под особое подозрение. По мнению Independent, усилия Пола по модернизации американской финансовой системы не имели ничего общего с экономической стабильностью, а были скорее скрытой инициативой, направленной на воспитание экономического раболепия. В статье о «еврейской идее», лежащей в основе Федеральной резервной системы, газета привела отрывки из «Протоколов», которые, по ее мнению, обнажают истинные цели Варбурга:

В «Двадцатом протоколе», где раскрывается великий финансовый план мирового подрыва и контроля, есть еще одно упоминание о невежестве правителей в отношении финансовых проблем. Совпадение заключается в том, что, хотя он и не использует термин «невежество», мистер Варбург довольно откровенно говорит о том, в каком плачевном состоянии он нашел эту страну:…. Он признался, что с момента своего приезда сюда, будучи иностранным еврейско-немецким банкиром, он стремился изменить наши финансовые дела по своему вкусу. Более того, ему это удалось.

Пол не только кооптировал американскую финансовую систему, но и вместе с братом Максом стал посредником в заключении Версальского договора. «Брат из Америки и брат из Германии встретились в Париже в качестве представителей правительств при заключении мира. В немецкой делегации было так много евреев, что ее называли «кошерной», а также «делегацией Варбургов», а в американской делегации было так много евреев, что делегаты из малых стран Европы смотрели на Соединенные Штаты как на еврейскую страну. (Конечно, утверждение, что Варбурги вступили в сговор с целью формирования мирных переговоров, предположительно от имени международного еврейства, было вопиюще ложным. Во-первых, Пол не присутствовал на Парижской конференции, и он, и Макс были в отчаянии от ее результатов и бесплодно пытались приглушить воздействие наиболее карательных финансовых мер договора).

Заговор Варбургов, раскрытый газетой Independent, оказался еще глубже. «Макс Варбург был фактором» в «установлении большевизма в России», сообщала газета, ссылаясь на фальшивый документ Сиссона, в котором М.М. Варбург был указан «как один из тех, откуда средства переправлялись Троцкому для использования в разрушении России. Всегда против России, не по немецким, а по еврейским причинам, которые в данном конкретном случае совпали. Варбург и Троцкий — против России!»

В заговоре с целью уничтожения Российской империи газета Independent назвала Шиффа главным действующим лицом, смешав факты, вымыслы и догадки, чтобы нарисовать зловещую картину деятельности и пропаганды финансиста. Шифф якобы использовал свое могущественное влияние, чтобы заставить Конгресс разорвать договор Америки с Россией и тем самым «заставить весь бизнес между Соединенными Штатами и Россией проходить через немецко-еврейские руки». Он финансировал войну Японии против царя и прививал русским военнопленным «основные понятия того, что сейчас известно как большевизм». В конце концов «апостолам разрушения» Шиффа удалось осуществить свой план по «подрыву Российской империи», жестоко убив при этом царя Николая и его семью.

«Это было семейное предприятие, эта международная кампания», — утверждает Independent. «Якоб Шифф поклялся уничтожить Россию. Пауль М. Варбург был его шурином; Феликс Варбург — его зятем. Макс Варбург из Гамбурга, банкир большевиков, был шурином жены и дочери Якоба Шиффа». Дело закрыто!

Шквал клеветы The Independent охватывал все более широкую аудиторию. Благодаря существенной поддержке Форда тираж газеты, составлявший вначале семьдесят тысяч экземпляров, вырос до девятисот тысяч, став одной из крупнейших газет в стране. The Independent была повсеместно распространена в дилерских центрах Ford, которых заставляли продавать издание вместе с новейшими моделями Ts. И это было только начало: Газета Форда выпустила антологию серии «Международный еврей» в четырех томах, напечатав миллионы экземпляров и распространив их по всему миру.

Натиск Форда вверг американское еврейство в немедленный кризис. Еврейские лидеры были предсказуемо возмущены, но в то же время они были несколько озадачены. Неужели сам Форд одобрил публикацию этих клеветнических статей? В начале июня 1920 года, после появления двух подстрекательских номеров Independent, Луис Маршалл, теперь уже глава Американского еврейского комитета, обратился к Форду с прямым письмом, в котором интересовался, «получили ли эти оскорбительные статьи ваше одобрение», и призывал промышленника дезавуировать их. «Они представляют собой клевету на целый народ, который надеялся, что хотя бы в Америке он будет избавлен от оскорблений, унижений и злословия, которые эти статьи распространяют по всей стране и которые являются отголосками мрачного средневековья», — писал Маршалл.

Незамедлительно пришел воинственный ответ, подписанный именем издательской компании «Дирборн»: Ваша риторика — это риторика большевистского оратора…. Эти статьи будут продолжены. И они были продолжены.

23 июня Американский еврейский комитет созвал экстренное заседание своего исполнительного комитета, чтобы определить, как реагировать на нападки Форда, которые Маршалл назвал «самым серьезным эпизодом в истории американского еврейства». Шифф не присутствовал, но его друг Сайрус Адлер зачитал письмо финансиста (который еще не успел лично стать объектом нападок газеты Форда). Двумя годами ранее Шифф заявил, что «лучше принять превентивные меры, чем потом, когда угрожающее несчастье уже свершилось, пытаться предпринять лечебные действия». На протяжении всей своей жизни Шифф был известен своими вспыльчивыми выступлениями в защиту своего народа. Но сейчас, столкнувшись с возмутительными провокациями Форда, он рекомендовал нехарактерно кроткий подход.

«Если мы ввяжемся в спор, то разожжем огонь, который никто не сможет предсказать, как он погаснет, и поэтому я настоятельно советую не обращать внимания на эти статьи, и о нападках скоро забудут», — советовал он. AJC в основном следовала курсу, предписанному Шиффом, надеясь заглушить споры молчанием. Но Шифф и другие члены исполнительного комитета AJC, которые хотели избежать прямого столкновения с Фордом, неправильно оценили ситуацию. Огонь уже был разожжен и не переставал пылать.

* * *

Наберите в Гугле «Шифф», и станет ясно, к чему привел Форд и Борис Барсол, чья разведывательная записка, связывающая Шиффа с большевистской революцией, просочилась в прессу в 1925 году и чья неустанная пропаганда «Протоколов» разжигала антисемитизм во всем мире. Шифф, как и его родственники Варбурги, фигурировал в пагубных теориях заговора об их роли в русской революции (и других гнусных деяниях), которые с течением времени становились все более грандиозными. Эти беспочвенные утверждения гласят, что Шифф чуть ли не в одиночку руководил революцией с помощью Варбургов (которые тайно работали от имени семьи Ротшильдов); что Троцкий был «верным агентом» Шиффа и что Шифф и Макс Варбург способствовали переезду Троцкого и Владимира Ленина в Россию для совершения большевистской революции; и самое абсурдное, что русский царь и его семья были казнены по прямому приказу Шиффа, «еврейского банкира иллюминатов».

Дэн Крамарски, внук Долли Шифф, вспомнил, как столкнулся с дикими утверждениями в адрес своего прапрадеда, когда искал в Интернете информацию о медали Ордена восходящего солнца, которую Якоб получил от японского правительства: «Когда вы начинаете заходить в этот уголок сети, вы видите теоретиков заговора, они там в полном составе». Потомок Варбургов рассказал о том, что семья постоянно испытывает дискомфорт от конспирологических теорий о клане, которыми наполнены интернет-форумы и записи в Вики. «Наша семья очень болезненно относится ко всему, что связано с семьей», — сказала она, описывая тревожные «отголоски» начала двадцатого века, которые продолжают мучить Варбургов.

«Удивительно, что они не пришли в мой дом и не взорвали его, учитывая ту ненависть, которая была высказана в адрес Пола Варбурга», — говорит его правнучка Кэтрин Вебер. Ее дед, Джимми, в итоге оказался связан с необычными заговорами — от похищения Линдберга до создания программы ЦРУ MK-Ultra, экспериментов по контролю сознания с использованием ЛСД.

После того как теории заговора Шиффа и Варбурга впервые появились на страницах газеты The Dearborn Independent, в последующие десятилетия демагоги постоянно возрождали эти обвинения. В частности, в 1938 году правый «радиосвященник» отец Чарльз Кофлин, утверждавший, что американо-еврейские банкиры ответственны за приход к власти русского коммунизма, сделал Шиффа и его партнеров из Kuhn Loeb центром внимания своих антисемитских передач. Он говорил своим слушателям, что Шифф «разжигал» русскую революцию и финансировал Троцкого «для осуществления социальной революции». Кофлин утверждал, что у него есть документ Секретной службы, подтверждающий эти обвинения, хотя оказалось, что он почти дословно пересказал свои утверждения из нацистского пропагандистского бюллетеня. Сам Троцкий ответил на заявления Кофлина, отрицая, что Шифф финансировал его. «Имя Якоба Шиффа для меня ничего не значит», — сказал он. «Я лично никогда не получал денег от Якова Шиффа».

Связь с Троцким не имела особого смысла. Шифф, конечно, ликовал по поводу свержения режима Романовых и не скрывал своей оппозиции царю. После революции Шифф поддержал временное правительство во главе с Александром Керенским, умеренным человеком, который надеялся установить конституционную демократию. В течение 1917 года отношение Шиффа к событиям в России менялось от ликующего к трепетному и унылому по мере захвата власти большевиками. В письме Луису Маршаллу в августе 1917 года он пренебрежительно отзывался о Троцком и сетовал на то, что евреи ассоциируются с большевистским движением, точно предсказывая антисемитскую реакцию.

Мы все знаем, что многие евреи, по крайней мере, по имени, с Троцким во главе, были в большевистском движении, и хотя они, несомненно, составляли лишь незначительное меньшинство в этой коварной агитации… к сожалению, очень вероятно, что не очень умное русское крестьянство по своей воле или в результате агитации других, сделает евреев в целом ответственными за несчастье, которое было на них навлечено. Вследствие этого для наших единоверцев в России могут наступить темные дни. Но что еще хуже, опасность существует даже в нашей собственной стране, что эта история о том, что евреи стоят за большевистским движением… может обрести значительное доверие, которое, если мы можем, мы должны предотвратить.

Зачем Шиффу писать такое письмо, если он помогал Троцкому и большевикам? Кеннет Акерман, автор книги о десятинедельном пребывании Троцкого в Нью-Йорке в период с января по март 1917 года — предполагаемый период, когда Шифф встречался и финансировал изгнанного революционера, — написал, что «даже беглый взгляд на факты» опровергает историю о Шиффе и Троцком. «Когда Ленин и Троцкий захватили власть в ноябре 1917 года, — указывал он, — Шифф немедленно отверг их, прекратил дальнейшие займы, начал финансировать антибольшевистские группы и даже потребовал от большевиков вернуть часть денег, которые он одолжил Керенскому».

Тем не менее, эта байка продолжала жить, и сумма, которую Шифф якобы выдал Троцкому и его большевистским союзникам, росла с каждым новым рассказом — от 10 000 долларов до 12 миллионов и 20 миллионов долларов. Первое упоминание последней цифры появилось в 1949 году в псевдонимной колонке сплетен Cholly Knickerbocker газеты New York Journal-American, автором которой тогда был журналист Игорь Кассини, чья аристократическая семья бежала из России после революции, когда он был еще маленьким. «Как вы думаете, кто финансировал Ленина, Сталина и Ко в России?» гласил сквиб Кассини. «Старик Якоб Шифф, тогдашний нью-йоркский банкир, хвастался, что его деньги стали одной из причин первой русской революции 1905 года. Сегодня даже внук Якоба, Джон Шифф, видный член Нью-Йоркского общества, считает, что старик вложил около 20 000 000 долларов в окончательный триумф большевизма в России.»

В 1950-х годах, когда другие издания стали ссылаться на статью из «Никербокер», Джон Шифф наконец выступил с заявлением, в котором оспаривал приписываемые ему высказывания: «Я никогда этого не говорил. Я не мог этого сделать, потому что зачем мне говорить то, что совершенно не соответствует действительности». Это мало что сделало, чтобы замедлить распространение утверждений, которые неоднократно печатались на протяжении многих лет, в том числе в раздутой конспирологами книге Пэта Робертсона «Новый мировой порядок» 1991 года, в которой телевангелист добавил новый поворот к этой басне: Шифф «лично переправил» большевикам 20 миллионов долларов в золоте.

Бумага Форда настолько изуродовала наследие Шиффа, что, когда Сайрус Адлер посмертно собирал биографию банкира, они с Морти обсуждали, стоит ли вникать в реальную роль Шиффа в противостоянии с царем. «Не знаю, следите ли вы за мистером Фордом, но вы — единственный фаворит в семье, на которого не обрушиваются чаши его гнева», — писал Адлер. «То, что ваш отец помогал революционному делу в России, я считаю несомненным. Он, очевидно, был тесно связан с «Друзьями русской свободы» и снабжал их средствами, и часть этих средств использовалась для пропаганды среди русских заключенных в Японии. Либерализация царского правительства была частью его постоянной цели». Адлер пришел к выводу, что опуская эти факты из жизни Шиффа — лично он считал «славой» любую роль, которую Шифф сыграл в свержении царя, — он рискует навлечь на себя «гораздо более серьезные» антисемитские нападки. «Я не считаю, что мы должны изменить свою жизнь или свои труды только потому, что рядом эти бешеные звери. Давайте лучше без страха пойдем вперед и воспользуемся своим шансом».

* * *

В конце концов, «бешеные звери» Independent были усмирены судебными исками.

В 1923 году журналист Герман Бернстайн подал иск о клевете против Форда, который в одном из интервью заметил, что именно Бернстайн сказал ему на борту «корабля мира», что в основе войны лежат еврейские финансисты. «Он рассказал мне большинство из того, что я напечатал», — утверждал Форд. В начале 1925 года еще один объект клеветнических широких полос Independent подал в суд на Форда и его газету. Истцом был харизматичный калифорнийский юрист и активист Аарон Сапиро, пионер в организации фермерских кооперативов. В статье «Еврейская эксплуатация фермерских организаций» Independent выставила Сапиро в качестве главного злодея. Отто Кан из Kuhn Loeb также сыграл эпизодическую роль в этом заговоре, как член еврейского банковского картеля, содействующего заговору Сапиро.

Несколькими годами ранее, когда Independent все больше зацикливалась на Kuhn Loeb, фирма задумалась о возбуждении собственного дела против Ford. Джулиус Голдман подготовил тридцатишестистраничный меморандум, в котором взвешивались достоинства гражданского иска. «Возникает очевидное обвинение в том, что ваша фирма здесь и за рубежом, в мирное и военное время, участвовала в еврейском заговоре с целью мировой войны, мировой революции и мирового господства», — писал Голдман, называя обвинения «столь же серьезными, как и все, что я когда-либо видел в печати». Дело потребует много времени и огромных затрат, считает адвокат, но Kuhn Loeb, скорее всего, одержит верх. Однако «большая огласка, которую может повлечь за собой иск, вполне может иметь неприятные последствия», предупреждал он, потенциально вынуждая партнеров разглашать «частные вопросы бизнеса, которые все люди, ведущие такие большие и важные дела, как вы, хотели бы сохранить в тайне». В конечном итоге Kuhn Loeb не стали продолжать судебное разбирательство, хотя в Германии Макс Варбург успешно подал в суд на Теодора Фрича, издателя немецких переводов «Международного еврея» и «Протоколов», за клевету.

Форд уклонился от службы в деле Бернстайна, затянув дело, но в марте 1927 года дело Сапиро было передано в суд. Незадолго до того, как Форд должен был выступить в суде, он попал в загадочную аварию, в результате которой его машина съехала с дороги и покатилась вниз по насыпи, в результате чего он не смог давать показания. Сапиро утверждал, что Форд «инсценировал» свою аварию, и заявлял, что у магната «сдали нервы… из-за краха его дела». Судебное разбирательство закончилось ошибкой, но Сапиро продолжал вести свое дело. Форд, однако, закончил борьбу. Помимо того, что он ввязался в дорогостоящий судебный процесс, антиеврейские нападки газеты Independent стоили Форду и других затрат, подпитывая негативную рекламу и провоцируя бойкот его бизнеса.

Тем летом, незадолго до того, как судья назначил новое рассмотрение дела Сапиро, представители Форда привлекли Луиса Маршалла, чтобы он помог завершить главу «Международный еврей». Маршалл составил, а Форд подписал заявление, в котором извинялся за антисемитскую кампанию в своей газете. В нем, в частности, говорилось следующее: «Я глубоко уязвлен тем, что этот журнал, призванный быть конструктивным, а не разрушительным, стал средством воскрешения взорвавшихся вымыслов, придания актуальности так называемым Протоколам сионских мудрецов… и утверждения, что евреи участвуют в заговоре с целью контролировать капитал и промышленность всего мира». Форд отдельно урегулировал с Сапиро и Бернштейном, отказавшись от заявлений, которые он и его газета сделали о них. И закрыл Independent, который опубликовал свой последний номер в декабре 1927 года.

Если заявление Форда свидетельствовало о раскаянии, то его дальнейшие действия указывали на то, что его взгляды остались в основном неизменными. В последние десятилетия своей жизни он составлял компанию сторонникам нацизма, включая авиатора Чарльза Линдберга и Джеральда Л. К. Смита, основателя партии «Америка прежде всего». Он регулярно обедал с отцом Кофлином. Гитлеровцы также населяли ряды Ford Motor Company, среди них были Хайнц Спанкнебель, возглавлявший американское отделение нацистской партии, и Фриц Кун, лидер Немецко-американского бунда. На семьдесят пятый день рождения Форда в 1938 году гитлеровское правительство наградило автопроизводителя, который создал немецкий филиал, а Генрих Альберт, бывший руководитель американской шпионской сети Рейха, стал председателем правления, Большим служебным крестом Высшего ордена Германского орла, высшей наградой, присуждаемой иностранным гражданам.

Когда надвигалась Вторая мировая война, Форд продолжал осуждать «международных финансистов» за то, что они провоцируют рабочие беспорядки и разжигают «военные страхи» ради прибыли. Как правило, он старался не упоминать слово «еврей» в своих выступлениях против «толпы с Уолл-стрит». Но в июне 1940 года, за год до вступления Соединенных Штатов во Вторую мировую войну, маска сползла во время беседы с репортером Associated Press, и Форд заметил: «Я по-прежнему считаю, что это фальшивая война, устроенная международными еврейскими банкирами».

По словам Джозефины Гомон, которая руководила женским персоналом на одном из заводов Ford, Форд в конце концов стал считаться с той смертельной ненавистью, которую он помог разжечь. Она была среди группы руководителей, которые в мае 1946 года пришли вместе с Фордом на показ фильма «Станции смерти», снятого правительством и документировавшего освобождение гитлеровских концентрационных лагерей. В течение часа на экране мелькали ужасающие кадры — крематорий в польском Майданеке, камеры пыток, склад, заполненный конфискованными вещами убитых евреев. Когда фильм закончился и включили свет, коллеги Форда обнаружили, что он цепляется за сознание. Он перенес тяжелый инсульт. Форд умер в следующем году в возрасте восьмидесяти трех лет.

Невозможно узнать, какие мысли мелькали в его голове за мгновения до того, как его поразила болезнь, но Гомон считает, что он был глубоко взволнован этими кадрами. Наконец Форд «увидел разрушения чумы, которую он помог распространить», — написала она в своих неопубликованных мемуарах. «Вирус прошел полный круг».

Глава 27. ГРЯДУЩИЙ МИР

С первых минут 1920 года американская жизнь наполнилась атмосферой раздражения и потрясений.

На следующий день после Нового года федеральные агенты в тридцати пяти городах ворвались в дома, залы собраний, социальные клубы, кафе и другие места, задерживая тысячи подозреваемых в коммунизме и левых радикалах, большинство из которых были иммигрантами, в ходе второго раунда рейдов, санкционированных А. Митчеллом Палмером и курируемых молодым Дж. Эдгаром Гувером. Через несколько недель вступил в силу запрет на продажу алкоголя, что стало результатом общенациональной паники по поводу расшатывания нравственной ткани страны.

В марте Сенат во второй и последний раз отклонил Версальский договор, что обрекает Лигу Наций Вильсона на провал и сильно портит его политическое наследие. В мае полиция Массачусетса арестовала Николу Сакко и Бартоломео Ванцетти, итальянских иммигрантов-анархистов и предполагаемых последователей Луиджи Галлеани, а затем предъявила им обвинение в убийстве первой степени, что вызвало одно из самых противоречивых судебных преследований в истории страны. Позже в том же месяце бастующие шахтеры в Западной Вирджинии вступили в стычку с частными детективами, нанятыми для выселения их из домов, принадлежащих компании, что привело к гибели десяти человек в результате событий, получивших название «Битва при Матеване». В июне того же года южный публицист по имени Эдвард Янг Кларк начал курировать возрождение Ку-клукс-клана, который был практически подавлен во время Реконструкции, и в ближайшие годы привлек миллионы новых членов. И, конечно, тем же летом газета Dearborn Independent усилила свои антиеврейские нападки, и в США была опубликована первая версия «Протоколов».

Ненависть и предрассудки, направленные на чернокожих, на евреев, на иммигрантов, росли. Ощутимое напряжение, казалось, к чему-то приближалось. Наконец, в обеденный перерыв в четверг, 16 сентября, цитадель американского капитализма взорвалась.

Взрыв, раздавшийся из конной повозки, припаркованной напротив штаб-квартиры J.P. Morgan & Co. и начиненной ста фунтами динамита и пятьюстами фунтами чугунных гирь (чтобы обеспечить максимальное количество человеческих жертв), обрушил завесу пламени на Уолл-стрит. Трейдеры, банковские служащие и бегуны срывались с места и летели по воздуху. Осколки стекла устилали землю, как свежий снег. Сотрясение разбило окна на расстоянии полумили.

В результате нападения погибли 38 человек, включая двадцатичетырехлетнего главного клерка Дж. П. Моргана Уильяма Джойса. Джуниус Морган, старший сын Джека, был среди трехсот раненых. Спустя столетие на мраморном фасаде Corner по-прежнему видны рваные раны от осколков. Взрыв на Уолл-стрит, который до сих пор не раскрыт, но считается делом рук галлианистов, стал самым смертоносным актом внутреннего терроризма в стране до взрыва в Оклахома-Сити в 1995 году. Человеческие жертвы и физические разрушения были огромны; психическая рана, нанесенная терактом нации, была не менее глубокой. Последовавший за чередой анархистских взрывов, направленных против видных политиков и бизнесменов, теракт подтвердил худшие опасения американцев, считавших, что страна стоит на пороге захвата власти в большевистском стиле.

Бомбардировка подлила масла в огонь атмосферы нетерпимости, которая стремительно нарастала по всей стране, и послужила толчком к введению новых жестких ограничений на иммиграцию, включая закон 1924 года, который вводил систему квот «по национальному признаку». В результате еврейская иммиграция замедлилась до минимума. В то время как евреи Европы спасались от гитлеровского геноцида, страна оставалась практически закрытой для них, когда они больше всего нуждались в убежище.

Тем временем системы квот появились и в других местах, в первую очередь в колледжах Лиги плюща, таких как Гарвард, президент которого, А. Лоуренс Лоуэлл, представил свое предложение об ограничении числа евреев 15 процентами студентов как попытку снизить растущий антисемитизм. «Антисемитские настроения среди студентов усиливаются, и они растут пропорционально увеличению числа евреев», — ханжески заявил он. «Если их число составит 40 процентов от общего числа студентов, расовое чувство станет интенсивным».

Якоб Шифф, подаривший Гарварду музей семитских исследований, не пережил ни этого оскорбления своего народа, ни окончательного триумфа рестрикционистов, с которыми он боролся большую часть своей жизни, ни ужасающего восхождения Гитлера. Но в его последние дни состояние мира было мрачным. Накапливающиеся кризисы, напряжение войны и ее последствий, казалось, физически давили на финансиста. «Лично на меня глубоко влияют условия не только в России, но и во всем мире, и временами мои нервы очень сильно расстраиваются из-за этого», — признался он в начале 1920 года А. Дж. Сэку, главе антибольшевистского Русского информационного бюро, в которое Шифф вносил свой вклад и служил «почетным советником».

За последние несколько лет здоровье Шиффа неуклонно ухудшалось. Он стал практически глухим, страдал от болезни сердца и мучительных приступов бессонницы. Его дыхание стало затрудненным, а сидеть прямо ему было удобнее, чем откинувшись. Поздно вечером шофер брал его с собой в дальние поездки. Иногда, убаюканный свежим воздухом и гипнотическими ритмами автомобиля, Шифф задремывал.

За пределами семьи Шиффа мало кто знал, что он болен. На публике он демонстрировал бодрость, и бывали мимолетные периоды, когда он восстанавливал силы. Летом 1919 года Джейкоб и Тереза совершили ежегодный визит в Бар-Харбор, где Шифф пренебрег советом врача не заниматься активной деятельностью и часами гулял по лесу со своими внуками и другими товарищами по походу. (Если бы сенатор Бора увидел Шиффа в действии, он, возможно, нашел бы повод усомниться в оправдании Шиффа за отказ от поездки в Вашингтон для дачи показаний на слушаниях по «утечке» договора в июне того года.)

В августе следующего года он решил не возвращаться в Мэн, обвинив прошлое лето в обострении сердечных заболеваний и заявив, что не может «устоять перед соблазном подняться хотя бы на несколько превосходных холмов». Шифф подумал, что его здоровью может помочь «несколько большая высота», поэтому они с Терезой провели август в Белых горах Нью-Гэмпшира, а в сентябре вернулись в свой летний дом в Си-Брайт. И снова здоровье Шиффа, казалось, немного улучшилось, и он ненадолго стал возвращаться в свой офис в Kuhn Loeb. Но когда Луис Маршалл посетил Шиффа в середине сентября 1920 года, за день до Рош Хашана, еврейского Нового года, он понял, что что-то не так. Шифф беспокоился, что не сможет посещать синагогу во время предстоящих Высоких праздников. Ему было запрещено ходить пешком, а ездить на машине он считал кощунством.

На следующей неделе Шифф постился, как обычно, в Йом Кипур. На следующий день у него начались сильные боли в сердце, а вечером он погрузился в состояние частичного сознания. В таком состоянии он оставался в течение следующих двух дней, пока окончательно не скончался в шесть тридцать вечера в субботу, 25 сентября, когда последние лучи субботнего солнца скрылись за Пятой авеню.

* * *

«С глубочайшим прискорбием сообщаем вам о смерти нашего любимого старшего», — сообщала компания Kuhn Loeb своим клиентам и знакомым по всему миру. Бенджамин Баттенвизер, тогда еще молодой сотрудник Kuhn Loeb, вспоминал: «В сообщении даже не указывалось имя, потому что это выглядело бы унизительным, даже если бы предполагалось, что адресаты не знают, кто был старшим партнером Kuhn Loeb.»

Состояние, которое Шифф оставил после себя, первоначально оценивалось в 150 миллионов долларов. На самом деле оно составляло менее четверти от этой суммы — около 35 миллионов долларов (не считая трастового фонда в 6 миллионов долларов, который он создал для своей жены). Из всего многообразия активов Шиффа самая большая часть, около 6,4 миллиона долларов, была вложена в американские победные векселя, которые поддерживали военные действия. «Тот факт, что мистер Шифф оставил всего на 10 миллионов долларов больше, чем Эндрю Карнеги, который посвятил последние годы своей жизни попытке умереть бедным, и менее трети состояния, накопленного Дж. Пьерпонтом Морганом, чьим современником он был… вызовет всеобщее удивление», — отметила газета The New York Times, после того как налоговым органам Нью-Йорка был представлен полный отчет о его активах, вплоть до шестидесяти девяти долларов, которые были у него в кармане на момент смерти. «Состояние меньше половины состояния Генри Клея Фрика и Энтони Н. Брейди, чья деятельность в крупных финансовых операциях не приближалась к деятельности мистера Шиффа, но мистер Шифф, как и мистер Карнеги, при жизни был постоянным меценатом религиозных и благотворительных организаций и частных лиц».

Посмертные благотворительные подарки Шиффа на общую сумму 1,35 миллиона долларов занимают четыре страницы в его завещании. Девятнадцать получателей его щедрот отражали широкий спектр его филантропических интересов: от Еврейской теологической семинарии и дома Монтефиоре до Нью-Йоркского университета, Гарварда, музея Метрополитен и Института Таскиги Букера Т. Вашингтона. Даже после смерти Шифф жестко контролировал свои филантропические пожертвования. Вместо того чтобы передавать их прямо, он указал в своем завещании, что они будут рассматриваться как целевой капитал, и организации смогут тратить только доходы. В случае с крупнейшим получателем его благотворительных средств, — Федерацией поддержки еврейских благотворительных организаций, основанной и возглавляемой зятем Шиффа Феликсом Варбургом, — принятие завещания банкира в размере 500 000 долларов потребовало изменения устава организации, который прямо запрещал передачу наследства. Шифф указал в своем завещании, что «убежден, что отмена этого положения будет в интересах Федерации». Он добавил, в классической манере Шиффа, что у него «нет желания оказывать какое-либо давление» на группу, делая именно это. Просьба Шиффа стала предметом бурных дебатов в федерации, но в конечном итоге устав был изменен.

Будучи привередливым человеком, следившим за каждой мелочью, Шифф также оставил после себя письмо, адресованное оставшимся в живых людям, «которое будет вскрыто сразу же после моей смерти», в котором подробно излагались его пожелания относительно погребения и то, как он надеялся, что его будут оплакивать близкие. Оно гласило:

Моей любимой жене, детям и оставшимся в живых,

Зная, что в какой-то момент мне придется покинуть вас, чтобы войти в вечную жизнь, я выражаю следующие пожелания, которые прошу вас исполнить после моей кончины: Примите все меры к тому, чтобы жизнь угасла, либо путем вскрытия вен, либо бальзамированием, либо другим способом. Гроб, в котором меня похоронят, должен быть самым простым; следует избегать пышных цветов. Церемония может проходить в храме или другом культовом сооружении, но она должна ограничиваться чтением погребальной службы и музыкой.

«Тфилин», который я использовал в годовщину смерти родителей, я хотел бы положить в гроб, в котором меня похоронят.

Я надеюсь, что мои дети будут произносить «Кадиш» в течение первых одиннадцати месяцев после моей смерти по субботам, когда им будет удобно это делать, но они не должны считать, что если по какой-то причине им помешают это сделать, то они не выполнили моего желания. Если они смогут почтить мою память, также публично произнося «Кадиш» ежегодно в субботу, предшествующую годовщине моей смерти, я думаю, это доставит им удовольствие.

В жизни и в смерти

ваш любящий

Джейкоб Х. Шифф

* * *

Для Kuhn Loeb и для всей страны наступил новый век, который вступил в период беспрецедентного процветания, столь же впечатляющий, как и экономический крах 1929 года, ознаменовавший его завершение.

Управление компанией Kuhn Loeb перешло к третьему поколению. Хотя Шифф порой сомневался в правильности суждений своего сына и имел привычку обращаться с ним сурово, он всегда надеялся, что Морти унаследует его трон. Но всемирно известный, занимающий главенствующее положение Отто Кан, более смелый в бизнесе и в большинстве других аспектов, чем его партнер, не захотел бы с радостью играть подчиненную роль. «После смерти Якоба Х. Шиффа, никто не считался старшим членом фирмы, и положение и влияние каждого партнера зависели от того, что он сам из этого делал», — признавал впоследствии Морти. Для всех практических целей они с Каном совместно руководили фирмой, в которую тогда входили еще только два партнера: Джером Ханауэр и Феликс, который к тому времени лишь номинально участвовал в делах Kuhn Loeb.

В 1920-х годах фирма в основном придерживалась курса, установленного Джейкобом Шиффом, курируя выпуск промышленных и государственных облигаций на сумму 3 миллиарда долларов, хотя Отто Кан, следуя своим богемным интересам, также направил партнерство на финансирование развивающейся киноиндустрии. В то время, когда многие фирмы Уолл-стрит с опаской относились к финансированию киностудий, Кан возглавил сделку Kuhn Loeb по финансированию выпуска акций корпорации Famous Players-Lasky на сумму 10 миллионов долларов, позже ставшей известной как Paramount.

Вступив в послевоенную эпоху с подорванным престижем, Kuhn Loeb сохранила свое место в высших эшелонах инвестиционно-банковского бизнеса, даже столкнувшись с конкуренцией со стороны маловероятных сторон.

Незадолго до смерти Якоба Шиффа Пол Варбург обратился к нему с предложением о финансировании нового предприятия под названием «Международный акцептный банк», которое Пол рассматривал как средство финансирования восстановления Германии и возвращения в бизнес своего брата Макса. Фирма будет специализироваться на акцептах — видах краткосрочных векселей, гарантированных (или «акцептованных») банком, которые можно покупать и продавать на вторичном рынке. Эти кредитные инструменты, считавшиеся менее рискованными, чем другие виды векселей, поскольку ответственность за их оплату нес банк (а не частное лицо или предприятие), уже давно финансировали международную торговлю в Европе, но в Соединенных Штатах рынок только формировался благодаря созданию Федеральной резервной системы, которая получила право покупать акцепты у банков-членов.

Партнеры Kuhn Loeb с опаской отнеслись к предложению Варбурга, предвидя возможные конфликты с их собственным бизнесом. Тем не менее Шифф, руководствуясь в основном сентиментальными соображениями, согласился на предложение Пола о 10-процентной доле в бизнесе. IAB начала работать в 1921 году, Пол был председателем совета директоров, а его сын Джимми — вице-президентом компании.

Проблемы начались практически сразу, поскольку новая фирма Пола отклонилась от своего мандата коммерческого банка и перешла на территорию, занятую (и ревностно охраняемую) Kuhn Loeb, включая выпуск и размещение иностранных ценных бумаг. Вскоре IAB напрямую обратилась к клиентам и связям Kuhn Loeb. «Например, — писал Морти в четырнадцатистраничном меморандуме, документирующем эти диспептические отношения, — Джеймс Варбург убеждал лондонскую компанию N.M. Rothschild & Sons не поставлять золото исключительно Kuhn, Loeb & Co., а направлять часть его в Международный акцептный банк. Он также заявил различным европейским связям… что отношения между Kuhn, Loeb & Co. и Международным акцептным банком были настолько близкими, что не имело значения, кому из двух предложений было адресовано, и таким образом попытался укрепить позиции Международного акцептного банка».

Настораживало то, что банк Пола, похоже, пытался утвердиться в качестве основного американского контактного лица M.M. Warburg, роль которого Kuhn Loeb выполнял на протяжении десятилетий. «Постепенно возникли трения, — дипломатично объяснил Морти. Партнерство продолжалось с трудом до 1927 года, когда Варбурги наконец сообщили Морти, что IAB «должна иметь полную свободу действий, чтобы вести любые дела так, как она считает нужным». В результате, вспоминал Морти, Макс, «по семейным обстоятельствам», «был вынужден выбрать Международный акцептный банк в качестве своего близкого нью-йоркского филиала».

Этот спор поставил Феликса в неловкое положение. Он никогда не принимал активного участия в деловых операциях Kuhn Loeb — Морти помнил, что он выполнял в основном рутинную работу, «такую как наблюдение и уход за ценными бумагами» и «подписание почты», — но, будучи партнером, он, тем не менее, участвовал в значительных прибылях компании. Он также был членом совета директоров и акционером банка своего брата. Теперь эти роли вступали в противоречие. В одном случае Феликс перевел 1 миллион долларов в IAB, не посоветовавшись со своими партнерами по Kuhn Loeb; Морти сильно подозревал, что эти средства помогли финансировать слияние IAB с Bank of Manhattan. (Позже, после еще одного слияния, объединенная компания стала называться Chase Manhattan). На тот момент партнеры Феликса рассматривали любую сделку, усиливающую банк Пола, как угрозу. По словам Морти, Феликс не скрывал своей поддержки фирмы брата, говоря своим партнерам, что «он оставляет за собой право поддерживать интересы Международного акцептного банка… даже если это будет вредить интересам Kuhn, Loeb & Co.».

Деловое соперничество между Kuhn Loeb и IAB подвергало семейные отношения другим испытаниям. Фредерик Варбург, старший сын Феликса и Фриды, пришел на работу в Kuhn Loeb в 1922 году, только что закончив стажировку в M.M. Warburg и проинспектировав деятельность Объединенного распределительного комитета по оказанию помощи Восточной Европе. Эта работа, как и работа Феликса, была в основном синекурой, поскольку, по словам Морти (его дяди), Фредерику не хватало «делового чутья» и инициативы. Когда деловые разногласия с IAB стали множиться, Морти сказал Феликсу, возможно, слишком прямо, что Фредерик «не годится» для работы в банковской сфере, и то, что он продолжает работать, наносит вред всем. Уязвленный, как и подобает отцу, Феликс вывел Фредерика из партнерства и устроил его в Lehman Brothers (которая поддерживала тесные отношения с Kuhn Loeb и ее партнерами). Феликс и сам подумывал об отставке, обсудив эту тему со своим братом Максом, а затем и с Морти. Партнеры Шиффа тихо просили его посоветовать Феликсу уйти в отставку. Но, опасаясь растущего разрыва с Варбургами, Морти склонил Феликса к сделке, в которой он мог остаться членом Kuhn Loeb, не имея никаких реальных деловых обязанностей и имея возможность приходить и уходить по своему усмотрению, в обмен на уменьшенную долю прибыли партнерства.

Если Пол и вмешивался в бизнес Kuhn Loeb, он также помог фирме избежать катастрофы во время краха 1929 года. Задолго до неизбежной расплаты он предвидел ее, наблюдая за раздуванием рынка с растущим беспокойством. В годы бума 1920-х годов взлетевший фондовый рынок привлек поток новых инвесторов, многие из которых покупали акции на марже, чтобы получить максимальную прибыль. Среди ведущих умов финансового мира преобладало мнение, что то, что растет, не обязательно должно падать. Тем временем инвестиционные банки придумали новый рискованный инструмент, чтобы удовлетворить растущий аппетит нации к игре на рынке. Инвестиционные трасты, представлявшие собой более свободную версию современных взаимных фондов, были корпорациями, которые продавали акции населению и использовали полученные средства для биржевых спекуляций. В годы, предшествовавшие Великой депрессии, были созданы и предложены инвесторам сотни инвестиционных трастов.

Пол был в ужасе как от спекулятивного ажиотажа, так и от бездействия Федеральной резервной системы, которая была способна охладить перегретый рынок, но вместо этого безучастно наблюдала за тем, как экономика США движется к краху. Он убедил Морти обналичить часть своих личных акций по адресу. По совету Пола Kuhn Loeb сократила объем своих кредитов до востребования — так они называются потому, что банкиры могли в любой момент отозвать эти долги у брокеров, — и обменяла часть своих рискованных активов на более стабильные муниципальные облигации.

Kuhn Loeb, в отличие от многих своих коллег, также воздержалась от увлечения инвестиционными трастами. «Мы не присоединились к всеобщей суматохе по созданию филиалов и корпораций по ценным бумагам», — позже скажет Отто Кан сенатскому комитету по банковскому делу и валюте, который в 1932 году начал расследование причин краха фондового рынка. «Ни на одной из них нет нашей торговой марки. Ни одна из них не была создана нами».

Устав ждать, пока Федеральная резервная система отойдет в сторону, Пол выступил с публичным предупреждением. В заявлении, напечатанном в газетах по всей стране, банкир порицал ФРС за то, что она позволила спекулянтам поглотить кредитную массу страны и передала «руль» кредитной системы страны «операторам фондовой биржи». Центральный банк имеет право замедлить поток заемных денег на фондовый рынок путем повышения процентных ставок и «должен использовать свое влияние быстро и решительно», — сказал Варбург. Если он не сможет этого сделать, результат будет плачевным: «Если оргиям безудержных спекуляций будет позволено распространиться слишком далеко, то конечный крах наверняка затронет не только самих спекулянтов, но и приведет к общей депрессии, охватившей всю страну».

* * *

3 сентября 1929 года промышленный индекс Доу-Джонса достиг рекордной отметки 381 — такого максимума он не увидит еще двадцать пять лет.

Обвал произошел не сразу, а в конце октября, в ходе нескольких судорожных торговых сессий. Утром 24 октября («черный четверг») рынок рухнул на 11 %. Внезапно иррациональное изобилие, вознесшее Уолл-стрит на новые высоты, сменилось грызущим отчаянием, и площадка Нью-Йоркской фондовой биржи превратилась в гладиаторскую яму страха и безумия. Темпы массовой распродажи захлестнули бегущую ленту, которая выдавала котировки с отставанием более чем на час. По бирже и за ее пределами поползли дикие (и ложные) слухи — один из них утверждал, что спекулянты массово кончают жизнь самоубийством. Когда на вершине соседнего здания был замечен мужчина, на Брод-стрит собралась толпа, решившая, что он собирается спрыгнуть. Он оказался ремонтником. Рынок восстановился в тот же день, но паника усилилась на следующей неделе. 28 октября (Черный понедельник) рынок упал почти на 13 процентов. На следующий день (Черный вторник) он упал еще на 12. На этот раз он не отскочил назад, начав медленное и болезненное падение, которое привело к тому, что в июле 1932 года индекс Dow упал до отметки 41.

Однажды в разгар паники на бирже появился Джефф Селигман. Одетый в полосатые брюки и фрак, со свежесрезанным цветком в лацкане, эксцентричный отпрыск Селигмана выглядел на все сто процентов банковским эмитентом, хотя к тому времени, как и многие годы до этого, его роль в J. & W. Seligman & Co. сводилась в основном к сбору чеков и развлечению младших коллег своими причудливыми привычками. Недавно его имя попало во все газеты в связи с позорным скандалом. Шоу-девушка по имени Киттенс, за которой пожилой банкир начал ухаживать, когда ей было шестнадцать лет, подала на Селигмана в суд, требуя 100 000 долларов за отказ от своего обещания жениться.

Джефф приехал в центр города, чтобы стать свидетелем столпотворения, словно турист, переживший катастрофу. Но присутствие видного банкира, который был замечен за зрелищем с безмятежной отрешенностью, казалось, временно успокоило рынок, отмечала тогда одна газета.

Ранее в том же году J. & W. Seligman & Co. основала два инвестиционных траста. После краха компания столкнулась с сильным спадом, который заставил ее приступить к сокращению расходов и увольнениям. Тем не менее компания оказалась в более выгодном положении, чем многие конкуренты, поскольку не занимала денег для стимулирования спекулятивных покупок.

Гораздо сильнее пострадали Lehman Brothers и Goldman Sachs, которые на фоне бума на фондовом рынке в 1920-х годах достигли новых высот, а затем потерпели крах. После ухода Генри Голдмана партнерство Goldman Sachs с Lehman Brothers постепенно распалось. В 1926 году фирмы официально оформили развод, разделив между собой список клиентов-андеррайтеров, которых теперь насчитывалось шестьдесят, причем большинство осталось за Goldman Sachs.

В обеих фирмах теперь доминировали новые личности. Хотя Филип Леман оставался титульным главой Lehman Brothers до 1930-х годов, он все чаще передавал бразды правления своему сыну Роберту, получившему образование в Йельском университете. Бобби пришел в Lehman Brothers в 1919 году после службы во Франции в составе американских экспедиционных сил. Будучи знатоком искусства, он помогал собирать и расширять коллекцию шедевров своего отца. «Точно так же Бобби собирал людей», — вспоминал партнер Lehman Герман Кан, который пришел в фирму в 1928 году в качестве офисного работника. «Когда кто-то из них ему нравился, он покупал его и приносил в фирму». Кан отметил, что Бобби «явно больше интересовался искусством, чем банковским делом», а его «гением было собирать способных людей, которые понимали, как разумно использовать деньги». И добавил: «Бобби не был техником. Он не мог наладить финансирование. Но он открывал все двери».

Бурная личная жизнь Бобби включала в себя три брака, и его партнерам казалось, что он особенно стремится влиться в христианское общество. «Бобби хотел стать епископалом», — рассказывал один из партнеров. «Он был еврейским антисемитом». Другой вспоминал: «Бобби был очень увлечен социальными различиями и переходом от еврея к нееврею. Для него было большим событием, когда я стал директором SOCAL [Standard Oil Company of California]. Не потому, что это значило много денег, а потому, что Леманы, еврейская фирма, поймали одну из крупных нефтяных компаний, которые, как известно, имели дело только с язычниками».

В Goldman Саксы наняли Уоддилла Катчингса, друга и однокурсника Артура Сакса по Гарварду, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся после ухода Генри Голдмана. Уроженец Теннесси, юрист, Катчингс был стройным, красивым и обаятельным. Он также мог быть безжалостным и властным. Потрясенный его блеском, Уолтер Сакс занял почтительную позицию по отношению к Катчингсу, который втянул Goldman Sachs в рискованные предприятия, которые заставили бы содрогнуться осторожного основателя партнерства Маркуса Голдмана. Одним из них было создание в декабре 1928 года Goldman Sachs Trading Corporation, которая под руководством Катчингса породила другой инвестиционный траст, Shenandoah Corporation, который в свою очередь основал третий траст, Blue Ridge Company. Первоначально Goldman Sachs Trading Corporation выпустила акции на сумму 100 миллионов долларов (1 миллион акций номинальной стоимостью 100 долларов каждая). Акции поступили на рынок по цене 104 доллара и быстро выросли в цене, более чем вдвое к февралю 1929 года.

В своей книге, посвященной краху 1929 года, экономист Джон Кеннет Гэлбрейт указывает на то, что взлетевшая цена акций «не была нерастворенным результатом общественного энтузиазма по поводу финансового гения Goldman Sachs». Скорее, торговая корпорация искусственно завышала цену своих акций, «скупая в большом количестве свои собственные ценные бумаги». По сути, цепочка трастов подпитывала друг друга.

Тем временем Lehman Brothers создал Lehman Corporation, представив новый инвестиционный траст за месяц до падения рынка. К 1930 году акции Lehman Corporation потеряли половину своей стоимости, а партнерство потеряло в результате краха примерно 13 миллионов долларов. Но потери Goldman Sachs Trading Corporation были просто чудовищными: 121,4 миллиона долларов. На ее долю пришлось ошеломляющих 70 процентов кровопускания четырнадцати ведущих инвестиционных трастов. Саксы в конце концов вытеснили Катчингса из фирмы, и Уолтер Сакс вместе с Сиднеем Вайнбергом, бывшим офисным мальчиком, воспитанным Полом Саксом, приступил к нелегкой задаче по разгону Торговой корпорации. Уолтер вставал в четыре утра и работал до десяти вечера, повторяя этот изнурительный ритуал изо дня в день. «По мере того как рынки улучшались, мы начали продавать, продавать и продавать».

На компанию Goldman Sachs, репутация которой была подорвана, обрушился целый каскад исков от инвесторов. Отойдя от дел, Сэм Сакс оставался в неведении относительно разрушительного ущерба, нанесенного фирме. «С возрастом его разум начал давать сбои», — вспоминал Уолтер. Он думал, что знает, что происходит, но всегда говорил мне: «Лишь бы имя не пострадало». Но, бедняга, он не знал… слава богу, не понимал… что имя пострадало». Когда старший Сакс умер в 1935 году, в возрасте восьмидесяти трех лет, фирме еще предстояли годы, чтобы вернуть себе доброе имя.

Спустя десятилетия после краха Уолтер размышлял о том, что заставило его фирму действовать так безрассудно в конце 1920-х годов. «Завоевать мир! Не только жадность к деньгам, но и власть подстегнула его, и это было большой ошибкой, потому что я признаю, что все мы находились под влиянием жадности»

Все чувства, которые Генри Голдман мог испытывать, наблюдая за тем, как мучаются Саксы, были сглажены его ужасом от того, что фирма, носящая его фамилию, стала общенациональным талисманом недобросовестных финансистов. Еще до краха Генри догадывался, что Кэтчинг ведет фирму в плохом направлении. «Я знаю, что вы не любите лесть, — писал ему в 1928 году арт-дилер Джозеф Дювин, — но я постоянно слышу от видных людей в центре города, что Goldman Sachs сегодня совсем не на высоте. Люди говорят, что их бизнес не совсем на высоте».

«Я, конечно, достаточно самолюбив, чтобы радоваться, если это правда, что меня не хватает, — ответил Генри, — но мне не менее жаль, что великое старое имя, для создания которого я так много сделал, катается на санях».

По словам внучки Генри, Джун Бретон Фишер, он пережил крах практически без потерь: «Личные средства Генри остались нетронутыми крахом. Он избегал участия в трастах, считая их слишком рискованными». Уволившись из Goldman Sachs, Генри поступил на работу в фирму Arthur Lipper & Co, которая стремилась развивать свой андеррайтинговый бизнес, хотя все больше времени посвящал собственному творчеству и филантропии. Он и его жена Бабетта заинтересовались карьерой Иегуди Менухина, после того как увидели его выступление с Нью-Йоркским филармоническим оркестром, подарив двенадцатилетнему скрипачу-вундеркинду скрипку Страдивари стоимостью 60 000 долларов. А с Еленой Герхардт, немецким меццо-сопрано и королевой лидры, в качестве почти постоянной попутчицы, Голдманы объездили всю Европу, выискивая у арт-дилеров и аукционных домов предметы старины и шедевры для пополнения своей коллекции.

Бедственное положение Германии никогда не выходило из поля зрения Генриха. Когда экономика страны переживала спад, он лично финансировал работу некоторых ведущих физиков страны, в том числе Макса Борна, который впоследствии получил Нобелевскую премию за новаторские исследования в области квантовой механики. Альберт Эйнштейн стал его хорошим другом. В честь пятидесятилетия математика Голдман и еще два богатых поклонника подарили Эйнштейну двадцатитрехфутовую парусную лодку, получившую название «Тюмлер». (Позднее гестапо конфисковало эту лодку вместе с остальным имуществом Эйнштейна, после того как он отказался от немецкого гражданства в 1933 году).

«Он считал, что американцы, французы и англичане были совершенно неправы, возлагая всю вину за Первую мировую войну на немцев», — вспоминал Борн. «Он не верил, что она распределяется поровну, и хотел помочь немцам». В дополнение к научному финансированию Генрих прислал десятки коробок с одеждой и обувью, которые жена Борна раздала бедным.

Генрих решительно осуждал Версальский договор, что становилось все менее спорной позицией среди банкиров, и во время своих длительных поездок по Европе часто консультировался с членами кабинета министров, бизнесменами и центральными банкирами в поисках пути к финансовой стабильности для Германии и остального континента. За его значительные усилия на благо Отечества правительство Германии в 1922 году наградило его почетным гражданством.

Чем больше он изучал европейскую финансовую ситуацию, тем более пессимистичным становился. «Вся Европа в огне», — заявил он в Берлине в следующем году, проведя пять недель в изучении европейского экономического положения. «Если не будет найдено неожиданное средство для устранения причин, произойдут такие восстания и кровопролитие, которые поразят мир и отбросят его на много десятилетий назад.»

К началу 1920-х годов и без того слабое зрение Генри ухудшилось. Он воспринимал мир в основном в тени, но при этом получал огромное удовольствие от картин и скульптур, которыми была заполнена его квартира на Пятой авеню. Макс Борн вспоминал, как он навестил Голдманов в их доме, когда несколько ученых из Гарварда зашли посмотреть их коллекцию. Генри провел для них экскурсию, описывая каждый экспонат в энциклопедических подробностях. После этого, провожая их, он вошел в частично закрытую дверь.

Академики были в недоумении. «Что случилось с мистером Голдманом?» — спрашивали они Борна. «Разве он плохо видит?»

«Он ничего не видит», — ответил физик, объяснив, что Голдман так любил свою коллекцию, что знал каждый экспонат по памяти.

Голдманы наняли Гленуэя Уэскотта, молодого писателя, который впоследствии получит признание за свои романы и эссе, в качестве компаньона и фактотума Генри. Он сопровождал Голдманов в их путешествиях, включая поездку в Европу в 1923 году, часами читал Генри (часто по-немецки), а по вечерам, когда Генри любил играть в азартные игры, провожал его домой от стола для игры в баккара. Свою витиеватую переписку со своим давним компаньоном Монро Уилером Уэскотт украсил упоминаниями о жизни в семье Голдманов, с которыми у него были отношения любви-ненависти. «Он обладает гигантскими достоинствами характера», — писал он о Генри. «Иногда я поражаюсь своей привязанности и уважению, каким бы фантастическим он ни казался». Хотя в других случаях он находил Генри «жалким и невыносимым одновременно», жаловался на его «морализаторские, задиристые и бестактные привычки» и комментировал: «Удивительно, что я его не убил».

Генри любил дискутировать — то есть спорить, иногда ожесточенно — о политике, искусстве и философии. Можно предположить, что эта склонность к риторическим кровавым поединкам стала одной из причин его резкого ухода из Goldman Sachs и отчуждения от части семьи. Поскольку они проводили так много времени вместе, Уэскотт стал для Генри невольным спарринг-партнером. «Я убит», — писал он Уилеру. «Всю ночь спорил о современном искусстве с Уэскоттом. Вороньи нелепые разговоры, которые доставляют ему удовольствие». После очередного раунда словесной баталии он изрек: «Уэллс — один из тех людей, которые отстаивают любое мнение, невозмутимо, но высокомерно оспаривают каждый оттенок разницы, пока человек не впадает в истерику от постоянного шока и удара».

О Бабетте он писал, что ее окружает «переменчивая темная аура недовольства», и предполагал, что она проявляет определенную холодность по отношению к Генри, однажды заметив, что финансист «бессильно обожает миссис Голдман, чья спальня всегда заперта против него».

Рассказ Уэскотта «Мистер Ауэрбах в Париже», написанный в 1942 году, представляет собой слабо беллетризованный отчет о его путешествии с Генри. Заглавный герой, как и Голдман, — почти слепой отставной финансист немецко-еврейского происхождения, который занимается коллекционированием предметов искусства и переживает из-за поражения Германии в Великой войне. Рассказчик, основанный на Уэскотте, — это «зоркий глаз и сильная молодая правая рука» Ауэрбаха. По сюжету Ауэрбах шокирует своего юного собеседника замечанием: «Я говорю тебе, мой мальчик, Париж — самый красивый город в мире. И я говорю тебе, что он был бы самым прекрасным городом в мире, если бы он достался немцам. Как жаль, что они проиграли войну!»

«Для меня это был урок истории, — рассказывает рассказчик. «Суть его заключалась в необычайной непредусмотрительности стольких благонамеренных немцев и немецких евреев, не заботившихся ни о чем на свете так сильно, как о восстановлении этого израненного, неполноценного Рейха, который должен был стать слишком сильным для них, так скоро.»

Голдман, как и Ауэрбах из Уэскотта, не замечал зловещих событий, разворачивавшихся в Германии. В апреле 1932 года Генри имел сорокапятиминутную частную аудиенцию с президентом Паулем фон Гинденбургом, после чего признался, что «его ум так же бдителен, как у человека на 25 лет моложе», и сказал, что их встреча «была одним из самых замечательных впечатлений в моей жизни». Даже после того как Гинденбург назначил Гитлера канцлером Германии в январе 1933 года, Голдман не понял, какие смертоносные преобразования происходят. В следующем месяце Джеймс Г. Макдональд, который в том же году будет назначен председателем Высшей комиссии Лиги Наций по делам беженцев (еврейских и других), прибывающих из Германии, встретился с Голдманом в Нью-Йорке. «Он довольно оптимистично оценивает условия в Германии», — записал Макдональд в своем дневнике. «Считает, что антисемитизм там — всего лишь иное проявление почти всеобщего чувства антисемитизма. Он не считает, что он хуже, чем здесь, хотя и отличается по форме».

Ужасающая реальность гитлеровской Германии предстала перед Генрихом в апреле 1933 года, когда он посетил Берлин, где улицы патрулировали коричневые рубашки со свастикой, старые соратники сторонились его, а прохожие грубо толкали. Он написал своему брату Юлиусу о том, чему он был свидетелем:

Если бы я попытался дать вам представление лишь о малой части того, что я вижу, изучаю и узнаю здесь, я был бы вынужден написать вам не письмо, а целый том, и по понятным причинам, если это дойдет до вас, я не смогу сказать всего, что хотел бы. Хотя американская пресса информирует вас довольно точно, она, тем не менее, не дает вам ничего похожего на реальную историю, касающуюся здешних евреев. Иностранные корреспонденты, естественно, если они хотят продолжать работать, значительно ограничены в возможностях. Пресса здесь полностью и герметично закрыта, а правительство, находящееся сейчас у власти, контролирует все пути распространения информации, что приводит к созданию системы запугивания и террора. В основном, я знаю, вы это прекрасно понимаете, но быть здесь и быть свидетелем всего этого — для меня очень тяжелое испытание. Тем не менее, я переживаю это из чувства долга, потому что я, вероятно, один из немногих евреев, которые могут дать информацию, необходимую для оказания помощи, которую американцы, евреи и язычники, могут захотеть и почувствовать себя призванными предпринять. Тысячи представителей интеллигенции, учителей, профессоров, юристов, медиков безжалостно выбрасываются на улицу и остаются без хлеба, а десятки тысяч деловых людей самым макиавеллиевским [sic] образом оказываются не в состоянии вести свою деятельность. Приведу лишь один пример того, как они здесь работают: все аптеки получили инструкции не продавать лекарства, произведенные на еврейской фабрике, в результате чего такие предприятия практически прекращают свою деятельность в одночасье. Все врачи-евреи не допускаются к системе кранкенкассен [общественных фондов здравоохранения], что составляет от 60 до 80 % их практики. Все учителя еврейского происхождения до третьего поколения лишены возможности заниматься своей деятельностью и в одночасье оказываются на улице без пенсий. Утонченная система жестокости была применена к юристам, чтобы частично позволить старикам продолжать жить, пока они не вымрут естественным путем, но так, чтобы не было возможности для последующего роста, так что через сравнительно короткое время его не будет. Я мог бы продолжать до бесконечности, если бы позволяло пространство.

И все же, несмотря на все пережитое, Генри не мог представить себе ужасающую развязку, к которой все это шло.

Таково нынешнее положение дел, и все же я убежден, что оно не может продолжаться долго. Я придерживаюсь того же мнения, что и во время моего последнего разговора с вами, что реальная тенденция здесь далеко справа и что нынешнее положение — это мост к восстановлению монархии, и я склонен думать, что это то, что им, вероятно, здесь нужно. Я встречаю много людей, которые по убеждениям являются демократами, но теперь вздыхают о таких переменах.

Девять месяцев спустя, в январе 1934 года, Голдман провел часовую встречу с Джеймсом Макдональдом, который в то время руководил работой по спасению евреев из Германии и переселению беженцев. «Он против попыток вывезти детей или молодых людей из Германии», — записал Макдональд в своем дневнике. «Он считает, что они должны нести свой крест».

Голдман умер три года спустя, в возрасте семидесяти девяти лет. Будучи глубоко личным человеком, он распорядился сжечь свои личные бумаги. Избавленный от окончательного ужаса, который постигнет еврейский народ, Гольдман, тем не менее, был духовно сломлен тем, что стало с Германией. «Он был совершенно сломлен, ведь он так верил в немцев, а теперь возникло антисемитское движение, и он совершенно не мог этого понять», — вспоминал Макс Борн. «Он умер… как сломленный человек».

* * *

В среду, 3 июня 1931 года, Морти Шифф был в особенно хорошем расположении духа. Через два дня ему исполнялось пятьдесят четыре года. Помимо известности как банкира, Морти занимал пост президента бойскаутов Америки, а несколькими годами ранее красовался на обложке журнала Time. После обеда он уехал из офиса в Нортвуд, свое поместье, построенное по проекту К.П.Х. Гилберта и занимающее сотни акров земли в заливе Ойстер-Бей на Лонг-Айленде. Он сыграл со своей дочерью Долли партию в гольф в близлежащем клубе Piping Rock Club, а когда вечером его позвали на ужин, он спустился по лестнице по двое.

После ужина они с Долли удалились в курительную комнату. Он зажег сигару и потягивал кюммель, она пила бренди. Адель была в Париже. Брат Долли Джон, который также остановился в Нортвуде, в этот вечер был в отъезде. Если не считать прислуги, дом был предоставлен самим себе. Пока они болтали, Морти открылся дочери так, как не открывался раньше. Он рассказал ей о британской аристократке, с которой переспал во время своей банковской стажировки в Лондоне, и о своем шоке, когда позже получил счета от ее парижских портних. Он стал меланхоличным, размышляя о своем наследии, и признался, что считает себя неудачником — по крайней мере, в глазах своего отца. Под его руководством компания Kuhn Loeb не слишком-то росла в престиже. Он признался, что крах 29-го года уничтожил почти половину его состояния. Он щедро жертвовал на еврейские нужды, потому что этого от него ждали, но он не был той почитаемой фигурой, которой был Якоб.

Они проговорили несколько часов, прежде чем окончательно уснуть. В семь утра следующего дня Долли услышала, как дворецкий Уильям настойчиво стучит в дверь Морти. Наконец Уильям позвал Долли. «Похоже, мне не удастся разбудить вашего отца», — сказал он. Морти, одетый в шелковый халат, сидел в кресле, накрыв ноги шерстяным пледом и сложив руки на коленях. Он умер от сердечного приступа. Он оставил после себя состояние в 30 миллионов долларов.

За пять месяцев до этого партнером Kuhn Loeb стал Джон Шифф, а также Гилберт Кан, сын Отто, и Фредерик Варбург, который вернулся в фирму из Lehman Brothers, имея за плечами больший опыт работы в банковской сфере. Третье поколение заняло свои места в фирме слишком рано: через несколько лет после безвременного ухода Морти, в марте 1934 года, Отто Кан скончался от сердечного приступа, обедая с партнерами в столовой Kuhn Loeb. В результате Феликс стал самым старшим партнером фирмы, и это положение его смущало. «Я не был рожден, чтобы быть банкиром», — сказал он после смерти Кана. «Я похоронил девять партнеров, а теперь оказался единственным выжившим в этой большой фирме, и вокруг меня нет ничего, кроме молодых людей». Но вскоре Kuhn Loeb похоронил и десятого партнера: в октябре 1937 года Феликса сразил сердечный приступ (второй за четыре года). Даже в тумане своего горя Фрида думала о других людях, которые любили ее мужа. Хотя она и раньше не обращала внимания на филантропические похождения мужа, теперь она поручила своему сыну Эдварду сообщить печальную новость свите его любовниц. Некролог Феликса в New York Times, наполненный его многочисленными филантропическими добрыми делами, занял большую часть страницы газеты.

Пола тоже не стало. Он умер в январе 1932 года, оправдав свои предупреждения о дебоше на Уолл-стрит, но смирившись с тем, что ему пришлось потрудиться в условиях кризиса. В декабре он перенес инсульт, но его забрала пневмония. Нью-йоркские Варбурги возложили часть вины за безвременную кончину Пола и Феликса на Макса, на которого они потратили большие запасы энергии и денег, пытаясь спасти M.M. Warburg.

Финансовый кризис в США быстро распространился на Центральную Европу, и вскоре банк Макса стал цепляться за жизнь. Феликс и Пол убеждали брата рассмотреть возможность слияния с другим банком, но Макс отказался. В 1931 году они отправили Джимми Варбурга в Германию, чтобы он проверил финансовое состояние M.M. Warburg. Он доложил отцу, что фирма — гиблое дело и что вкладывать в нее деньги — все равно что поджигать ее. Тем не менее Пол не мог бросить старшего брата, которого он боготворил. Вместе они с Феликсом влили в семейную фирму почти 9 миллионов долларов. В ходе спасательной операции сгорело более половины акций Пола. Тяжесть попыток спасти M.M. Warburg усугублялась их гневом, когда Макс продолжал щедро тратить деньги, несмотря на тяжелое положение фирмы. «В конце концов M.M. Warburg была спасена от трудностей, но ценой здоровья моего отца», — вспоминал Джимми. Дочь Пола Беттина «чувствовала, что он умер с разбитым сердцем, мучимый всем тем, через что Макс заставил их пройти, и жадностью», — говорит Кэтрин Вебер, внучка Джимми. «Он почти не сказал «спасибо»».

Вскоре спасение банка стало второстепенной задачей.

Макс медленно осознавал угрозу, которую представлял собой Адольф Гитлер, и еще медленнее понимал, что его семье, чьи корни в Германии уходят в шестнадцатый век, больше не будет места на родине. В 1929 году, услышав выступление Гитлера перед восторженной толпой во время визита в Германию, Джимми взял в руки экземпляр «Майн кампф» и прочитал его с растущей тревогой, предупреждая своих дядей, что демагог, которого они считали «идиотом», представляет реальную опасность. Но Макс и Фриц отмахнулись от уговоров Джимми прочитать книгу Гитлера и убедиться в этом самим.

И все же нельзя было игнорировать успехи нацистской партии на выборах в следующем году. В 1930 году она получила девяносто пять мест в Рейхстаге, увеличив свою численность до 107. Два года спустя, получив еще 123 места, нацисты вытеснили социал-демократов с поста крупнейшей политической партии Германии, что привело к избранию Гитлера канцлером и чистке его политических конкурентов. Феликс и другие члены семьи умоляли Макса ликвидировать M.M. Warburg и покинуть Германию, но он упрямо отказывался. «Я был полон решимости защищать свою фирму, как крепость», — вспоминал Макс в своих мемуарах. Штаб-квартира фирмы на Фердинандштрассе, 75 стала напоминать бункер, по мере того как M.M. Warburg постепенно лишалась своих защитных сооружений.

Начиная с 1933 года, Макса и его партнеров систематически исключали из многочисленных корпоративных и культурных советов, в которых они состояли. Макса исключили из консультативного совета Рейхсбанка, изгнали из советов директоров линии Гамбург-Америка и Немецко-атлантической телеграфной компании. Его больше не принимали в Гамбургской торговой палате, Филармоническом обществе и Совете по высшему образованию. Аналогичные неприятности постигли и его партнеров.

Даже когда Макс перевез огромную библиотеку своего покойного брата Эби в Лондон, чтобы ее драгоценные тома не стали пеплом для нацистского костра, он отказался оставить свою фирму или единоверцев. (Аби умер в 1929 г.) Вместо этого Макс и его сын Эрик направили свою энергию на помощь немецким евреям, покинувшим страну. В начале правления Гитлера одним из самых больших препятствий для еврейской эмиграции был вымогательский налог на вывоз капитала из страны. В конце 1933 года сионистские лидеры, надеявшиеся привлечь иммиграцию в Палестину, и нацистские чиновники, желавшие избавить Германию от как можно большего числа евреев, заключили пакт, который отвечал интересам обеих сторон. В соответствии с соглашением «Хаавара» («Передача») немецкие евреи могли положить свои активы в рейхсмарках на счета с ограниченным доступом, которые могли использоваться только для покупки товаров у немецких экспортеров; как только эти товары перепродавались в Палестине, эмигранты могли вернуть свои активы в местной валюте. В Германии М. М. Варбург служил главным финансовым посредником этого запутанного и противоречивого плана, который позволил десяткам тысяч евреев бежать и одновременно оказал финансовую помощь нацистской Германии.

Эрику также удалось убедить американское генеральное консульство перенести свои офисы, расположенные вниз по улице, на Фердинандштрассе, 75, что «было очень полезно для его усилий по получению иммиграционных виз для евреев», вспоминала его дочь Мари Варбург. «В общей сложности, — отмечала она, — моему деду, двоюродному дяде [Феликсу] и моему отцу удалось вывезти 40 000 евреев из Германии в Соединенные Штаты и другие страны — как вы можете себе представить — вопреки огромным шансам». При всех своих усилиях по содействию эмиграции из Германии Макс в частном порядке утверждал, что евреи должны остаться на родине, придерживаясь ошибочной веры в то, что немецкое еврейство переживет нацистский захват.

В 1936 году Феликс одержал небольшую победу, когда его брат принял приглашение Такахаси Корэкиё, долгое время занимавшего пост министра финансов Японии, посетить Дальний Восток. Макс и Такахаси подружились несколько десятилетий назад во время финансирования русско-японской войны, к которому M.M. Warburg присоединился совместно с Kuhn Loeb, вместе помогая финансировать значительную часть расходов Японии в этом конфликте. Но когда поездка приблизилась, Макс получил известие о том, что два члена японской императорской гвардии убили Такахаси в его постели во время попытки переворота: один всадил в него пули, другой зарубил его мечом. Казалось, ни один уголок мира не застрахован от насильственных потрясений.

Макс и его фирма все чаще фигурировали в нацистской пропаганде. Der Stürmer, нацистский таблоид, возродил фальшивые обвинения в том, что Макс вместе со своим американским братом сговорился продать Германию в Версале. А в одном из номеров, пересказывающем «Протоколы», Макс был изображен рядом с фотографией Карла Маркса. Что еще более зловеще, карикатура на гамбургского банкира, наряду с другими еврейскими «предателями Германии», была нарисована на беленой стене кафетерия в Дахау, концентрационном лагере, впервые построенном для содержания политических заключенных.

В 1937 году нацистский режим активизировал кампанию «арианизации», направленную на вытеснение евреев из экономической жизни Германии в надежде их из самой страны. Правительство издало столько антиеврейских законов и постановлений, что юридический персонал M.M. Warburg, состоящий из восьми человек, едва успевал следить за последними ограничениями. В офисах фирмы царила жуткая тишина, не было никаких новых дел, которые нужно было бы обсудить. По дороге на работу люди, с которыми Макс обычно здоровался, отводя глаза. В конце концов он был вынужден отказаться от контроля над банком. Подобно родителю, отказывающемуся от опеки над ребенком, он сумел передать фирму на попечение лучших из возможных опекунов: д-ру Рудольфу Бринцману, управляющему офисом M.M. Warburg, который имел доверенность, и гамбургскому купцу Паулю Виртцу. Чтобы стереть оставшиеся следы еврейства, фирма по указу нацистов впоследствии сменила название на «Бринцманн, Виртц и Ко.»

«Согласно закону, фирма — это имя, под которым торговец ведет свой бизнес и выдает свою подпись», — заявил Макс в эмоциональной прощальной речи, обращенной к своим партнерам и сотрудникам в конце мая 1938 года. «Но это может быть больше, это должно быть больше, и для нас это было гораздо больше». Фирма была живым организмом, размышлял он, а они были лишь ее «временными представителями», которым было поручено обеспечить ее долгосрочное выживание. «Было два пути, между которыми мы должны были выбрать, — сказал он, — либо отказаться от бизнеса, ликвидировать фирму и передать клиентуру другой банковской фирме, либо поставить саму структуру выше людей и сохранить фирму, уйдя самим и передав управление нашим преемникам. Мы выбрали второй путь, потому что не хотели, чтобы эта фирма, которая до сегодняшнего дня была делом всей нашей жизни, была разрушена.»

В августе 1938 года Макс и его жена Алиса уехали в Нью-Йорк, рассчитывая вернуться в Гамбург осенью того же года. А в ноябре наступила Хрустальная ночь. В гостиной особняка Фриды на Пятой авеню Макс переваривал новости о взрыве антиеврейского насилия по всей Германии — десятки убитых, сотни сожженных дотла синагог, тысячи разгромленных магазинов и предприятий, десятки тысяч еврейских мужчин, попавших в облаву. Он повернулся к своему сыну Эрику. «Теперь все кончено, — с горечью сказал он.

В 1920-х годах Эрик три года прожил в США, изучая банковское дело, и в процессе получил статус резидента, который он благоразумно поддерживал частыми поездками в Нью-Йорк. Это позволило ему подать заявление на получение гражданства в 1938 году. Как родители американского гражданина, Макс и Элис получили привилегии в рамках строгой системы квот, установленной Законом об иммиграции 1924 года. В итоге они тоже смогли натурализоваться, избавив себя от трагической судьбы тысяч еврейских беженцев, для которых нация оставалась упорно закрытой.

Эрик, только что окончивший школу, недолго служил в немецкой армии в конце Первой мировой войны. Будучи новоиспеченным американцем, он не стал дожидаться вступления США во Вторую мировую войну и поступил на службу в ВВС США в качестве офицера разведки. Благодаря знанию языков и опыту работы он стал ценным военным следователем, допрашивая различных высокопоставленных нацистских пленных, в том числе могущественного командующего люфтваффе и председателя Рейхстага Германа Геринга.

Пока Эрик служил на военных театрах Европы и Северной Африки, Макс провел последние годы жизни в написании и переписывании мемуаров, словно пытаясь осмыслить неожиданный путь, который проделала его жизнь. Он дожил до крушения Гитлера и нацизма, хотя в Германию так и не вернулся. Он умер в конце 1946 года, через два месяца после завершения Нюрнбергского процесса. Он был похоронен на кладбище Сонная Лощина в Вестчестере рядом со своим братом Паулем.

* * *

Банк Варбурга чудом пережил гитлеровский режим: в конце 1940-х годов Эрик вернул себе место в фирме, и ее название было восстановлено. Сын Эрика, Макс, названный в честь деда, позже занял свое место в семейном бизнесе, ознаменовав собой шестое поколение семейного руководства. Спустя более двух столетий после своего основания M.M. Warburg продолжает работать из своей давней штаб-квартиры на Фердинандштрассе, тихой улочке в квартале от озера Иннер Альстер.

Невероятно, но M.M. Warburg пережил Kuhn Loeb, который стал жертвой тех же превратностей индустрии, которые уничтожили имена многих известных финансовых домов. Переломный момент наступил в 1969 году, когда смелое десятилетнее инвестиционно-банковское партнерство Donaldson, Lufkin & Jenrette подало заявку на IPO, оспорив старое правило Нью-Йоркской фондовой биржи, запрещавшее фирмам-участникам выходить на биржу. Отмена этого запрета и другие финансовые реформы, введенные после Великой депрессии, вызвали оргию слияний и размещений акций, разрушив модель партнерства, которая связывала фирмы и семьи на протяжении более века, и радикально изменив стимулы и терпимость к риску крупнейших игроков Уолл-стрит. Эти новые фирмы теперь отвечали перед акционерами, а не перед партнерами, ревностно охранявшими фирмы, которые носили имена их семей. «Старые времена инвестиционного банкинга сегодня уже не существуют», — размышляет Дэвид Шифф, правнук Джейкоба и бывший партнер Kuhn Loeb. «Конечно же, ваше рукопожатие означало ваше слово. Так было в большинстве фирм, во всяком случае, в старых фирмах. Но сегодня это, конечно, не так. Думаю, это ушло в прошлое, когда Donaldson Lufkin стала публичной».

В конце 1977 года компания Kuhn Loeb, по-прежнему высоко ценившаяся, но испытывавшая трудности в борьбе за бизнес с более крупными конкурентами, попыталась найти убежище в слиянии с Lehman Brothers. Это была несчастливая пара, отмеченная столкновением выдающихся личностей и противоположных взглядов. В начале 1980-х годов объединенная компания, известная как Lehman Brothers Kuhn Loeb, снова слилась, продав себя за 360 миллионов долларов компании Shearson, брокерскому подразделению American Express. Новая компания была названа Shearson Lehman, а имя Kuhn Loeb, более века являвшееся неотъемлемой частью Уолл-стрит, было практически стерто. Несколько лет спустя бывший партнер Lehman Уильям К. Моррис возглавил поглощение J. & W. Seligman & Co., выкупив акции сорока трех партнеров фирмы. (Позже компания была куплена Ameriprise Financial).

В начале 1990-х годов Lehman Brothers вновь появилась на свет, став публичной компанией. К этому времени она была уже просто торговой маркой и не имела никакого сходства с партнерством, созданным Эмануэлем и Майером Леманами. Их потомки были в ужасе от бесславного краха инвестиционного банка в 2008 году, связывая имя Lehman с безрассудной финансовой практикой, которая помогла разжечь финансовый крах. Из могущественных немецко-еврейских финансовых домов, определивших эпоху американских финансов, только Goldman Sachs, который ждал 1999 года, чтобы выйти на биржу, пережил безумие консолидации и стал ведущим инвестиционным банком мира.

* * *

Задолго до того, как имя Kuhn Loeb исчезло с Уолл-стрит, память о Джейкобе Шиффе начала угасать. Человека со здоровым эго — а порой и с налетом самодовольства — казалось, мало заботило то, что его имя продолжает жить. После его смерти газета The New York Times попыталась и не смогла составить портрет основных филантропических пожертвований Шиффа «из-за их количества… и потому что многие из них были анонимными». Шифф также не пытался связать свое имя с инвестиционным банком, который он привел к международной славе.

Но независимо от того, знали они об этом или нет, магнаты, господствовавшие на Уолл-стрит в годы после смерти Шиффа, ходили в его тени. Наводя мосты между старым и новым миром, он определил период развития финансов и филантропии, из которого пророс современный мир, каким мы его знаем. Немногие могут претендовать на наследие вполовину столь же глубокое.

«Никто не может занять его место», — проповедовал через несколько дней после его смерти раввин и сионистский лидер Стивен Уайз, который в свое время осуждал удушающий контроль Шиффа над еврейской филантропией. «Никто не должен мечтать о том, чтобы занять его место — то место, к которому Шифф не стремился, то место власти, которое ему навязали…. Шифф ушел, и вместе с ним ушла эпоха Шиффа.»

При жизни Шиффа «52 William Street стала таким же эвфемизмом, как Белый дом, 10 Downing Street и Quai d'Orsay», — вспоминал Моррис Уолдман, чье участие в Галвестонском движении и других еврейских филантропических проектах привело его в тесный контакт с Шиффом. И он отметил: «Сегодня не может быть ничего похожего на эпоху Шиффа…. Это была филантропическая эпоха еврейской жизни».

Однако особое место Шиффа в еврейской жизни объяснялось не только его феноменальным богатством или филантропической деятельностью. Филантропия — это не что иное, как возвращение пенни за украденный доллар», — заявила в своей книге, посвященной Шиффу, газета «Форвард», открыто социалистическая газета на языке идиш.

Мы всегда почитали Шиффа не потому, что он был финансовым гигантом; не потому, что он был силой в капиталистическом классе, который мы стремимся упразднить с этой земли; не потому, что он отдавал огромные суммы еврейским благотворительным учреждениям, ведь есть и другие еврейские миллионеры, которые отдавали столько же, если не больше, чем он, и чья благотворительность не находила отклика в наших сердцах. Что поразило нас в его смерти, что внушило благоговение и любовь, так это характер, личность этого человека. Нас впечатлил не его огромный вклад в благотворительность, а личный интерес, который двигал им в этой работе. Если бы у других миллионеров не было миллионов, не было бы и филантропии — не было бы желания отдавать. Шифф завоевал бы уважение и почтение, будь он плащевиком или торговцем.

Смерть Шиффа вызвала резонанс далеко за пределами еврейских кругов и стала поводом для национального траура, встреченного с почти королевской торжественностью. Газеты по всей стране отмечали его жизнь на своих первых полосах. Трибьюты и соболезнования сыпались со всего мира. Вудро Вильсон оплакивал потерю одного из «самых полезных граждан» страны. Предшественник Вильсона, Уильям Говард Тафт, высоко оценил «бесконечную» щедрость Шиффа. Министр иностранных дел Японии виконт Учида передал «глубокие и искренние сожаления» своего правительства в связи с потерей «одного из лучших друзей нашей страны». В письме к Терезе Шифф журналист Освальд Виллард сказал, что за свою двадцатипятилетнюю карьеру он никогда не видел подобного «излияния сожаления и скорби».

В понедельник после смерти Шиффа десять тысяч человек пришли к дому 52 по Уильям-стрит, чтобы получить одну из двух тысяч пропусков на похороны Шиффа, которые должны были состояться на следующий день в храме Эману-Эль.

Став свидетелем этой помпезности, Эдвард Варбург, которому в то время было двенадцать лет, впервые осознал возвышенный статус своего деда. Вместе с братьями, сестрами и кузенами его провели к дверям спальни Шиффа, чтобы он мог в последний раз взглянуть на великого человека, лежащего в состоянии покоя, тело которого обрамляли ряды пурпурных астр.

«Моя мать и другие дамы семьи были в полном черном», — вспоминал Эдвард. «Когда они шли в дом и выходили из него, то драпировались тяжелыми креповыми вуалями, что делало их неузнаваемыми и неотличимыми одна от другой. Все мужчины носили черные нарукавные повязки и черные галстуки».

Во вторник, 28 сентября, в день похорон Шиффа, тысячи зрителей заполонили улицы вокруг храма Эману-Эль. Более 350 полицейских помогали справиться с толпой, а несколько кварталов вокруг синагоги были закрыты для движения.

В Эману-Эль не было ни одной незанятой скамьи. Видные банкиры, президенты трастовых компаний и промышленники сидели плечом к плечу с работниками общин, раввинами и еврейскими иммигрантами. «Передо мной сидел банкир с Уолл-стрит, а справа от меня — два наших старика из Нижнего Ист-Сайда, бедняки в черных шапочках с черепами», — вспоминал один из присутствующих. Среди собравшихся были губернатор Нью-Йорка Альфред Э. Смит, приехавший из Олбани, и мэр Нью-Йорка Джон Хайлан. Япония направила своего американского консула для участия в мероприятии. Джон Д. Рокфеллер-младший выразил свое почтение. Глава Western Union Ньюкомб Карлтон тоже выразил свое почтение. Прибыли делегации из самых разных организаций, которые Шифф поддерживал в течение своей жизни: Фонд барона де Хирша, Еврейский приют для сирот, поселение на Генри-стрит, дом Монтефиоре, больница Маунт-Синай, Красный Крест и другие.

В десять утра взревел орган, и траурные ноты «Коль Нидре» заполнили святилище, а баритон Метрополитен-опера Роберт Леонхардт спел стихи еврейской декларации об отпущении грехов (обычно исполняемой только в начале Йом-Кипура). Гроб Шиффа, почти невидимый под горой белых роз, астр и ландышей, пронесли по длинному центральному проходу к алтарю. (Цветочная композиция, украшавшая гроб Шиффа, была, возможно, техническим нарушением последнего желания банкира, хотя остальная часть храма была в основном не украшена).

Погребальный обряд, по просьбе Шиффа, был прост и ничем не отличался от тех, что проводятся для любого другого еврейского гражданина. Не было сказано ни слова о его деловой карьере, о его роли в реорганизации железных дорог, капитализации американской промышленности и превращении Соединенных Штатов из развивающейся страны в финансовую державу первого эшелона. Его не хвалили ни за филантропию, ни за миллионы, которые он вливал в еврейские и светские дела, ни за более мелкие акты щедрости, которые он предлагал отдельным людям. Не упоминались его подвиги как еврейского или гражданского лидера. Не было и хвалебных речей. Так ли уж необходимо было подтверждать его величие?

Когда служба завершилась, тысячи скорбящих сопровождали гроб Шиффа по Парк-авеню, а похоронная процессия торжественно проследовала к Салемским полям. Трудоемкий ландшафтный дизайн «города мертвых» храма Эману-Эль был тщательно вытравлен аккуратными дорожками и извилистыми тропинками, населенными богато украшенными мавзолеями, чьи размеры и величие отражали земной статус их обитателей. Один из самых грандиозных памятников не только здесь, но и во всей стране принадлежал Якобу Шиффу. Похожий на пантеон, он одиноко возвышался на холме, с двух сторон окруженный колоннадами. С портика открывался вид на залив Ямайка на Лонг-Айленде. Построенный в 1890-х годах, он считался «возможно, самым большим и внушительным мавзолеем в этой стране», согласно одному из газетных отчетов того времени, который оценил его стоимость в 130 000 долларов и сообщил, что его «стены абсолютно защищены от похитителей тел, поскольку им потребуется несколько дней… чтобы пробить гранитные блоки».

«На вершине горы все пути сходятся», — любил повторять Шифф. Богатый или бедный, жизненный путь вел всех к одной цели, хотя немногие отдыхали в таком королевском окружении. В Салем-Филдс Шифф занял свое место среди Соломона Лоэба, Маркуса Голдмана, Джозефа и Джесси Селигманов и братьев Леманов — архитекторов, каждый по-своему, того, чем была Америка и чем она станет.

ЭПИЛОГ. Салемские поля вновь посещают

Ясным, мягким январским утром, спустя почти столетие после смерти Шиффа, я сопровождал Дэвида Шиффа и его сыновей, Дрю и Скотта, в Салем Филдс. Старший сын Джона Шиффа, внук Морти и правнук Якоба, Дэвид, которому тогда было восемьдесят два года, был стройным и патрицианским, с иногда озорным чувством юмора. На нем было дубленое пальто поверх морского костюма и золотое кольцо на мизинце левой руки. Последний раз Дэвид посещал кладбище около тридцати лет назад, когда прах его тети Долли был захоронен в семейном мавзолее. Дрю и Скотт впервые совершали паломничество к месту захоронения своего прапрадеда.

Современные Шиффы происходят не от одной, а от двух великих банковских династий — мать Дэвида, Эдит, была Бейкер, внучкой председателя правления Первого национального банка Джорджа Бейкера, ключевой фигуры в американских финансах в Позолоченную эпоху, состояние которого на момент смерти в 1931 году составляло около 75 миллионов долларов. «В том, что внук Джейкоба Шиффа женился на внучке Джорджа Бейкера, есть своя ирония, потому что в те времена они не были по одну сторону забора», — говорит Скотт, чья вторая фамилия Бейкер. Джордж Бейкер не только был близким союзником соперника Шиффа Дж. П. Моргана, но и был WASP. Такой межнациональный брак, объединяющий отдельные социальные и деловые сферы, был бы практически немыслим десятилетиями ранее. И вполне вероятно, что Джейкоб, если бы он был жив, яростно воспротивился бы этому союзу, опасаясь, как и многие соблюдающие евреи, что он разбавит еврейскую веру его семьи. Подобные опасения были бы небезосновательны: сегодня семья Шифф, ценя свои еврейские корни, является епископальной.

Благодаря родословной Шифф-Бейкера карьера Дэвида в инвестиционно-банковском бизнесе была практически предопределена. Вскоре после окончания Йельского университета в 1958 году по специальности «инженер-механик» он пришел в Kuhn Loeb и в 1966 году стал партнером. Он проработал в фирме до ее бурного слияния с Lehman Brothers в 1977 году и окончательно покинул партнерство в начале 1980-х годов, незадолго до того, как Lehman Brothers Kuhn Loeb продала себя компании Shearson. В результате сделки исчезло не только имя Kuhn Loeb, но и большая часть исторических документов фирмы: к ужасу библиотекаря Kuhn Loeb, Lehman Brothers очистила старые бухгалтерские книги и корреспонденцию, относящиеся к временам основания Kuhn Loeb. Чтобы семья Шифф сохранила хоть что-то от компании, которую построили их предки, Харви Крюгер, топ-менеджер Lehman, который до слияния был президентом и генеральным директором Kuhn Loeb, позже договорился о возвращении Дэвиду прав на название Kuhn Loeb. «Харви пытался получить как можно больше, и он отдал мне много вещей, которые ему удалось спасти от Lehman», — говорит Дэвид.

Наследие фирмы — и Якоба Шиффа — остается глубоким наследием семьи. Электронные письма от Дэвида иногда приходят с адреса kuhnloebco.com. Одна из самых ценных вещей Скотта — коробка спичечных коробков из зала заседаний Kuhn Loeb, а фойе его квартиры в Верхнем Ист-Сайде — святыня, посвященная предкам по отцовской линии. На одной из стен висит купленный на аукционе портрет Джейкоба Шиффа, который, согласно завещанию Шиффа, был подарен Нью-Йоркской торговой палате после смерти банкира. Здесь же висит призыв к сбору средств, подписанный Шиффом в 1918 году («В этой самой черной трагедии нашей расы я прошу вашей помощи»), и фотография Якоба, Морти и Джона, а также фотографии трех последующих поколений: его отца, его самого и его сына.

Наряду с исторической связью с высокими финансами Шиффы сохранили связи с некоторыми благотворительными организациями, которые Джейкоб поддерживал на протяжении всей своей жизни. Более десяти лет Дэвид возглавлял совет Общества охраны дикой природы, которое курирует четыре нью-йоркских зоопарка и один аквариум, а также занимается природоохранными проектами по всему миру. Джейкоб был одним из основателей этой организации, изначально известной как Нью-Йоркское зоологическое общество; Морти, а затем и Джон были попечителями. Скотт, соучредитель фирмы по управлению частным капиталом BCS, продолжил семейную связь с Обществом охраны дикой природы в пятом поколении, войдя в его правление в 2014 году.

Дрю, старший из братьев, тем временем поддерживает отношения с организациями, основанными Лилиан Уолд, которым Джейкоб помог появиться на свет: Henry Street Settlement, где Дрю является почетным членом правления, и Visiting Nurse Service of New York, где он занимает пост председателя.

Когда мы проезжали через величественную каменную арку, обозначающую въезд в Салем-Филдс, перед нами простирался ряд за рядом величественных мавзолеев. Гуггенхайм и Льюиссон, Блумингдейл и Страус, Шуберт и Тишман — здесь история Нью-Йорка, Соединенных Штатов была высечена из мрамора и гранита, начертана на калейдоскопических стеклах Тиффани. «Это впечатляет больше, чем «Сонная лощина», — прокомментировал Дэвид, имея в виду историческое кладбище округа Вестчестер, где похоронены Макс и Пол Варбурги, — или где покоятся Бейкеры» в Валгалле, штат Нью-Йорк.

Мы свернули на крутую узкую дорогу. Недалеко от вершины холма показался мавзолей семьи Шифф-Лёб, выделявшийся среди моря впечатляющих памятников своими размерами и сложной дорической архитектурой. Здание, возвышающееся более чем на тридцать футов и простирающееся на сорок, не уступало по размерам горе Олимп.

Мы вошли внутрь усыпальницы через пару декоративных латунных дверей, окислившихся от возраста. С каждой стороны мавзолея расположено по шестнадцать склепов. Члены семьи Лоэб, включая Соломона и Бетти, похоронены справа. Шиффы и Варбурги занимают левую сторону: Якоб бок о бок с Терезой, а рядом выше — Феликс рядом с Фридой.

На дальней стене рельефными буквами была начертана последняя строка стихотворения «Auferstehung» («Воскресение») немецкого поэта XIX века Эмануэля Гейбеля:

ЭТО БЫЛО ТАК МИЛО.

IST EWIG DEIN

«Что любишь навсегда, то и твое навсегда». Глядя на надпись, Дрю вспомнил немецкую фразу, которую он часто слышал в детстве и которая была неофициальным кредо семьи на протяжении многих поколений: Pflicht und Arbeit («Долг и работа»).

Неподалеку Дэвид окинул взглядом мраморные таблички с именами своих предков и задержался на табличке с именем двоюродного брата его отца, Пола Феликса Варбурга, которого все звали Хрюшей. «Пигги был очень забавным», — размышляет он, объясняя, что его отец был особенно близок к нему, потому что они родились в течение нескольких месяцев друг от друга. «Почти ужасает, скольких из этих людей я знал», — добавил он. Мавзолей был примечателен еще и тем, что там не было никого: деда Дэвида, Морти. Возможно, это был последний акт бунтарства, и Морти был похоронен на территории своего поместья в Ойстер-Бей.

Стоя в нескольких футах от склепа Якоба, Скотт ощущал всю тяжесть наследия своей семьи — смесь благодарности и гордости, а также постоянно присутствующее давление необходимости соответствовать стандартам, установленным отцом семейства, который помог определить двадцатый век. «Сказать, что Джейкоб Шифф до сих пор играет важную роль в нашей семье, было бы преуменьшением», — сказал он мне позже. «Мы все, безусловно, очень удачливы и благодарны за то, что родились в привилегированном положении, ставшем возможным благодаря Джейкобу, но, что еще важнее, и я думаю, что это очень важно, мы осознаем, что это привилегия, а не право. Нашей семье всегда прививали чувство уважения, благодарности, долга и традиций. Тень филантропии и философии Джейкоба длится уже пять поколений и, похоже, не ослабевает.»

Позже я прогуливалась по территории с Дрю, который был одет в парку Patagonia поверх серого костюма. Непритязательный и обходительный, он — врач, получивший образование в Корнелле, который шесть лет занимался внутренней медициной, а затем перенес свое медицинское образование в мир финансов. Он является управляющим партнером венчурной компании Aisling Capital, специализирующейся на фармацевтике и биотехнологиях. В 1997 году, когда ему было за тридцать, Дрю женился на представительнице одной из самых известных политических династий страны — Каренне Гор, старшей дочери тогдашнего вице-президента Эла Гора. Арета Франклин исполнила серенаду на банкете, устроенном на территории Военно-морской обсерватории США, где находится резиденция вице-президента. Пара, у которой было трое детей, позже развелась. Дрю недавно снова женился; в любой день он ожидал рождения своего первого ребенка, сына, от новой жены Александры Вулф, журналистки, дочери покойного литературного кумира Тома Вулфа.

Спустившись с холма от мавзолея Шифф-Лёб, мы заглянули в громадную гробницу Селигмана — шестиугольное куполообразное сооружение, вмещающее сорок склепов. Через ворота было видно яркое витражное окно на дальней стене, изображающее ангела, вырвавшегося из бренного мира. Под ним была надпись: И превращу я долину скорби во врата надежды. Дальше мы прошли мимо гораздо меньшей усыпальницы семьи Сакс, расположенной на небольшом расстоянии от мавзолея Голдманов. «Удивительно, правда?» сказал Дрю. «Интересно увидеть историю в одном месте. Все эти имена, о которых вы слышали, — видеть их выстроенными в ряд. Это дает вам ощущение того, насколько близки они были».

Мы присоединились к Дэвиду и Скотту, снова погрузились в машину и выехали из серого гранитного безмолвия Салемских полей на оживленную магистраль Ямайка-авеню. История уступила современности, прошлое — настоящему, и мы отправились обратно на Манхэттен, в мир, на который так глубоко наложило отпечаток наследие Якоба Шиффа и денежных королей.

ФОТОГРАФИИ

Старший из восьми братьев Селигманов, Джозеф прошел путь от торговца до родоначальника одной из выдающихся американских банковских династий. По словам внука, его история «из ничего» послужила вдохновением для героев Горацио Алджера.

Магазин сухих товаров Джесси Селигмана в Сан-Франциско стал крупнейшим источником дохода семьи. Позже он втянет компанию J. & W. Seligman & Co. в скандал с Панамским каналом.

Пешком или на повозке разносчики отправлялись в глубь американской сельской местности, посещая фермы, шахтерские поселки и сельские городки, расположенные вдали от ближайших магазинов. Для недавно прибывших еврейских иммигрантов торговля часто становилась первой ступенькой на экономической лестнице.

За несколько месяцев до окончания Гражданской войны Майер Леман, изображенный здесь в 1866 году, отправился в миссию по оказанию помощи военнопленным Конфедерации.

Просторный дом Майера и Бабетты Леман на Саут-Корт-стрит в Монтгомери, штат Алабама.

Предприятия Леманов располагались на Корт-Сквер, главном торговом центре Монтгомери.

Майер и Бабетта Леман (в центре) со своими детьми и внуками в Тарритауне, Нью-Йорк, около 1888 года. Герберт (слева) и Ирвинг сидят в первом ряду. Зигмунд (в центре) и Артур (крайний справа) стоят сзади.

Эмануэль, создавший плацдарм Lehman Brothers в Нью-Йорке, был более осторожен, чем его авантюрный младший брат. В семье шутили, что Майер делает деньги, а Эмануэль следит за тем, чтобы они их не потеряли.

Герберт Леман (на фото в армейской форме времен Первой мировой войны) оставил партнерство Lehman Brothers ради карьеры в политике. В 1932 году он сменил Рузвельта на посту губернатора Нью-Йорка, а затем работал в Сенате США.

Сын выдающейся еврейской семьи из Франкфурта, Якоб Шифф присоединился к партнерству Kuhn Loeb в 1875 году и зарекомендовал себя как один из выдающихся инвестиционных банкиров страны.

Дом «Грюнен Шильд», расположенный в еврейском гетто Франкфурта, в XVII и XVIII веках занимали члены семьи Шифф. Майер Амшель Ротшильд, патриарх банковской династии Ротшильдов, приобрел дом в конце 1700-х годов.

«Она могла бы воспитываться в лучших немецких семьях», — писал Якоб матери о своей будущей невесте, Терезе Лёб, старшей дочери соучредителя Kuhn Loeb Соломона Лёба.

Соломон Лёб стал соучредителем компании Kuhn Loeb в 1867 году после успешной карьеры в Цинциннати в швейном бизнесе.

Вторая жена Соломона Лёба, Бетти, была пианисткой с классическим образованием и была движущей силой филантропических начинаний своей семьи.

Абрахам Кун, шурин Лоэба, вернулся в Германию вскоре после основания Kuhn Loeb. Во Франкфурте он нанял Якоба Шиффа в качестве нового партнера фирмы.

Члены семей Шифф и Лоэб в своем коттедже «Фар Вью» в Бар-Харборе, штат Мэн, где Шиффы отдыхали каждый август. В первом ряду справа налево — Джеймс Лоэб, Бетти Лоэб, Джейкоб Шифф, Мортимер Шифф, Тереза Шифф и Соломон Лоэб. Также на фото: Исаак Ньютон и Гута Селигман (второй ряд справа); Феликс и Фрида Варбург (второй ряд в центре); Отто и Адди Кан (балкон справа).

Дети играют на заднем дворе поселка на Генри-стрит. Фотография была сделана писателем Джейкобом Рийсом, автором книги «Как живет другая половина», в которой рассказывалось о бедственном положении городской бедноты.

Идея Лилиан Уолд о создании службы приходящих медсестер в Нижнем Ист-Сайде переросла в Henry Street Settlement при поддержке Джейкоба Шиффа, который подарил группе социального обеспечения штаб-квартиру на Генри-стрит, 265.

Основанный в 1845 году, храм Эману-Эль стал первой в Нью-Йорке реформистской общиной. Расширившись от арендованной комнаты в Нижнем Ист-Сайде до возвышающейся синагоги на Пятой авеню, Эману-Эль стал духовным центром немецко-еврейской элиты Манхэттена.

Младший из трех сыновей Сэмюэля и Луизы Сакс, Уолтер присоединился к Goldman Sachs в 1908 году и оставался партнером до своей смерти в 1980 году.

Маркус Голдман начал свою карьеру в банковском деле, выдавая небольшие краткосрочные кредиты предприятиям в финансовом районе Нью-Йорка. Рейтинговое агентство R.G. Dun & Co. поначалу считало его «слишком робким, чтобы заниматься большим бизнесом».

Маркус и Берта Голдман отпраздновали свою пятидесятую годовщину в Эленкурт, поместье Сэмюэля и Луизы Сакс на побережье Нью-Джерси, в окружении Голдманов и Саксов. Генри Голдман изображен крайним справа в третьем ряду.

Эта карикатура на антиеврейскую политику в отеле «Гранд Юнион» в Саратоге, штат Нью-Йорк, появилась в издании «Пак» за 1877 год.

Когда-то Grand Union был самым большим отелем в мире и обслуживал элитную и богатую клиентуру отдыхающих в летние месяцы. Он был снесен в 1953 году.

Изгнание Джозефа Селигмана из «Гранд Юнион» несколько недель пестрило заголовками газет, став одним из самых громких эпизодов антисемитизма в истории США.

Джейкоб и Тереза Шифф на прогулке.

В 1901 году Шиффы подарили свой дом на Пятой авеню, 932, только что женившемуся сыну и его жене в качестве свадебного подарка и переехали на другую сторону улицы в только что построенный дом на Пятой авеню, 965, изображенный здесь и описанный как «эпохальный особняк».

Гостиная дома 965 по Пятой авеню, которую журнал The Architectural Record описал как «комнату, относящуюся почти исключительно к эпохе Людовика XV, как по дизайну стен, так и по характеру обстановки».

Мортимер и Адель Шифф состояли в непростом браке и после рождения детей Дороти и Джона жили практически раздельно.

Расположенный в анклаве Элберон на побережье Нью-Джерси, рядом с летними резиденциями Якоба Шиффа, Филипа Лемана и других титанов немецко-еврейского банковского дела, Эленкорт Саксов был назван в честь дочери Сэмюэля и Луизы — Эллы. Уолтер Сакс говорил, что владения его семьи напоминают «Версаль в очень маленьком масштабе».

Макс Варбург (справа) и его партнер по компании M.M. Warburg Карл Мельхиор (на фото в 1919 году в Версале) стали объектами антисемитской ярости в Германии из-за карательных условий мира, наложенных на их страну.

Братья Варбурги в августе 1929 года после первого заседания правления Культурно-научной библиотеки Аби. По часовой стрелке слева направо: Феликс, Фриц, Аби, Макс и Пауль.

Представители Объединенного распределительного комитета и Американского еврейского комитета помощи собрались в офисе Kuhn Loeb 10 июля 1918 года. Феликс Варбург и Якоб Шифф сидят во главе стола. Артур Леман и Сайрус Адлер находятся прямо за Шиффом.

В особняке Феликса и Фриды, построенном в 1908 году по проекту К.П.Х. Гилберта на Пятой авеню, 1109, сейчас находится Еврейский музей.

Феликс, Фрида и Эдвард Варбург на фото с Саймоном В. Розендейлом, который недолго занимал пост генерального прокурора Нью-Йорка.

Феликс Варбург, в типичной для него жизнерадостной форме, в Кортине, Италия, в августе 1922 года.

Джон Пирпонт Морган (в центре), около 1907 года. Его эпическая битва с Гарриманом и Шиффом за контроль над Northern Pacific привела Уолл-стрит в упадок.

Президент Great Northern Railway Джеймс Дж. Хилл, около 1913 года, обманул своего старого друга Джейкоба Шиффа относительно своих намерений относительно Northern Pacific.

Железнодорожный титан Эдвард Х. Гарриман станет объектом гнева Тедди Рузвельта, разрушающего доверие.

Вдохновитель «Монополии», Отто Кан владел роскошными домами на Пятой авеню, на Южном океанском бульваре в Палм-Бич и на северном побережье Лонг-Айленда, где находился 127-комнатный замок Oheka Castle.

Меценат и импресарио, Кан помог спасти Метрополитен-оперу и был одним из первых финансистов Голливуда.

Партнеры компании Kuhn Loeb в 1932 году. По часовой стрелке из центра: Отто Кан, Джером Ханауэр, Льюис Штраус, Джон Шифф, Феликс Варбург, Бенджамин Баттенвизер, Фредерик Варбург и Уильям Виземан. На дальней стене висит портрет Мортимера Шиффа, умершего в предыдущем году.

Бобби Леман, возглавивший Lehman Brothers в 1920-х годах, по словам одного из его партнеров, «явно больше интересовался искусством, чем банковским делом». Его коллекция произведений искусства заполнила целое крыло в музее Метрополитен.

Джефф Селигман (сын Джеймса и Розы), ранний любитель автомобилей, на старте «Большой гонки» протяженностью 22 000 миль в 1908 году.

Между Сэмюэлем Саксом (на фото) и его шурином Генри Голдманом возникла напряженность, что в конечном итоге привело к резким разногласиям в семье и уходу Генри из компании, которую основал его отец, Маркус.

Филип Леман, второй сын Эмануэля, привел Lehman Brothers к партнерству с Goldman Sachs в области андеррайтинга, которое кардинально определило будущее обеих компаний и самой Уолл-стрит.

Морти Шифф покидает Белый дом в декабре 1923 года после встречи с президентом Калвином Кулиджем.

В 1919 году Генри Форд приобрел испытывающую трудности газету Dearborn Independent. Вскоре газета начала семилетнюю антиеврейскую кампанию, охватившую 92 номера и ставшую источником современного антисемитизма.

Антисемитские статьи The Independent широко публиковались в Германии, оказав влияние на Адольфа Гитлера и других восходящих нацистских лидеров, которые считали Генри Форда своим вдохновителем.

Подложные «Протоколы сионских старцев», впервые напечатанные в России в начале 1900-х годов, привлекали мало внимания, пока не были опубликованы в США в 1920 году лояльным Романовым Борисом Бразолем.

Макс Варбург (в центре) на нацистском пропагандистском снимке под названием «Евреи — властители денежных рынков. 4 еврея в директорате немецкой банковской индустрии».

Нацистское пропагандистское изображение, около 1936 года, под названием «Еврей избегает работы, он позволяет другим делать работу за него», с изображениями Феликса Варбурга и Якоба Шиффа в правом верхнем углу.

Инаугурационный совет Федеральной резервной системы США (по часовой стрелке слева направо): Пол Варбург, Джон Скелтон Уильямс, Уильям Хардинг, Адольф Миллер, Чарльз Хэмлин, Уильям МакАду-младший и Фредерик Делано II.

Бабушка автора, Лена, иммигрировала в Нью-Йорк в начале 1900-х годов из небольшого городка на территории современной Западной Украины. На фото она с сыновьями Раймондом, Марвином и Бернардом (в центре — отец автора).

1 июля 1907 года первая группа еврейских иммигрантов прибыла в Техас через Галвестонское движение Якова Шиффа.

Шифф стоит рядом с мэром Нью-Йорка Уильямом Гейнором 3 сентября 1913 года, когда Гейнор выдвигается на переизбрание.

Content

Даниэль Шульман
Денежные короли. Эпическая история еврейских иммигрантов, преобразовавших Уолл-стрит и сформировавших современную Америку

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВВЕДЕНИЕ. Салемские поля

ЧАСТЬ I. ORIGINS

Глава 1

Глава 2. ПРОГРЕСС ТОРГОВЦЕВ

Глава 3. СУДЬБА

Глава 4. БОГАТСТВА ВОЙНЫ

ЧАСТЬ II. ASCENT

Глава 5. ГОРОД ИМПЕРИЙ

Глава 6. ПАНИКА!

Глава 7. МАЛЕНЬКИЙ ГИГАНТ

Глава 8. ПОЗОЛОЧЕННОЕ ГЕТТО

Глава 9. АМЕРИКАНСКИЙ МОНТЕФИОРЕ

Глава 10. EXODUS

Глава 11. КОНЕЦ ЭПОХИ

ЧАСТЬ III. ЗОЛОТОЙ ВЕК

Глава 12. СЛИЯНИЯ И ПОГЛОЩЕНИЯ

Глава 13. ПАРТНЕРЫ И КОНКУРЕНТЫ

Глава 14. ТЕНЬ ЮПИТЕРА

Глава 15. СОВЕРШЕННЫЙ МИР

Глава 16. СИЛКИ ВОЙНЫ

Глава 17. ЛИГА УНИЧТОЖЕНИЯ ГАРРИМАНА

Глава 18. «ЗОЛОТО В GOLDMAN SACHS»

Глава 19. И ВСЕ РАВНО ОНИ ПРИХОДЯТ

Глава 20. ПАСПОРТНЫЙ ВОПРОС

Глава 21. ОХОТНИЧЬЯ ВЕЧЕРИНКА

ЧАСТЬ IV. GÖTTERDÄMMERUNG

Глава 22. ВАЛЫ МЕЖДУ НАМИ

Глава 23. ALLIES

Глава 24. ЗЕМЛЯ ГЕРОЕВ

Глава 25. ПЕРВАЯ ЧАСТЬ ТРАГЕДИИ

Глава 26. ГЕНРИ ФОРД

Глава 27. ГРЯДУЩИЙ МИР

ЭПИЛОГ. Салемские поля вновь посещают

ФОТОГРАФИИ