Остин Джейн

Гордость и Предубеждение

PRIDE and PREJUDICE

by

Jane Austen

Перевод: Владимир Дмитриев

Редактор: Ольга Бандилет

2024

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава 1

Истиной, не подвергающейся сомнению, является убеждение, что одинокий мужчина, обладающий определенным состоянием, должен находиться в постоянном поиске жены.

Как бы мало ни были известны истинные чувства и взгляды такого человека, с первого его появления где бы то ни было эта очевидная истина настолько прочно укореняется в умах окружающих семей, что он уже считается законной собственностью той или иной из их дочерей.

— Мой дорогой мистер Беннет, — в один прекрасный день обратилась к мужу миссис Беннет, — вы слышали, что Незерфилд-парк наконец сдан в аренду?

Мистер Беннет, как оказалось, был не в курсе.

— Но это именно так, — продолжила его жена. — Только что заходила миссис Лонг и рассказала мне все в деталях.

Мистер Беннет не выразил никакого интереса.

— Разве вам не интересно узнать, кто снял его? — повысила голос жена.

— Вам не терпится мне рассказать об этом, и я не против вас выслушать.

Это было расценено как приглашение продолжить рассказ.

— Почему бы вам не узнать, мой дорогой, что, по словам миссис Лонг, Незерфилд арендован молодым человеком с севера Англии, обладающим значительным состоянием; он приехал в понедельник в карете, с упряжью в четыре лошади, чтобы осмотреть это поместье, и был так впечатлен домом, что сразу принял условия мистера Морриса; наконец, он должен вступить во владение до Михайлова дня, а часть его слуг должны быть в доме уже к концу следующей недели.

— Как зовут джентльмена?

— Бингли.

— Женат он или холост?

— Вот именно! Неженат, дорогой мой, конечно, неженат! Холостяк с приличным состоянием, четыре или пять тысяч в год. Какая прекрасная возможность для наших девочек!

— Какая возможность? Каким образом это их касается?

— Дорогой мистер Беннет, — возмутилась жена, — как вы можете быть настолько невыносимым! Вы должны понимать, что я подумываю о том, что он женится на одной из них.

— Так вот что он задумал, поселившись здесь?

— Задумал! Что за ерунда, как можно так говорить! Но весьма вероятно, что он может влюбиться в кого-нибудь из них, и поэтому вы должны навестить его, как только он прибудет.

— С моей стороны, не вижу для этого никакого повода. Но вы с девушками можете пойти, или вы можете послать их одних, что, возможно, будет даже лучше, поскольку вы так же красивы, как и любая из них, и мистеру Бингли именно вы можете понравиться больше всех из компании.

— Дорогой мой, вы мне льстите. Я, конечно, производила впечатление в свое время, но на что-то экстраординарное сейчас не претендую. Когда у женщины пять взрослых дочерей, ей следует перестать думать о собственной красоте.

— В таких случаях женщине часто уже не о чем думать.

— Но, дорогой мистер Беннет, вам действительно следует пойти и навестить мистера Бингли, как только он станет нашим соседом.

— Это уже нечто выходящее за круг моих обязанностей, уверяю вас.

— Но подумайте о своих дочерях. Вообразите, какой удачей это было бы для одной из них. Сэр Уильям и леди Лукас полны решимости поехать именно по этой причине, хотя, как вы знаете, они обычно не наносят визитов первыми. В самом деле, вы должны поехать, потому что мы не сможем явиться к нему, если вы прежде не побываете там.

— Вы, без сомнения, придаете слишком большое значение условностям. Осмелюсь утверждать, что мистер Бингли будет очень рад вас видеть, и я пошлю через вас несколько строк, чтобы заверить его в моем сердечном согласии на его женитьбу на любой из юных леди, которую он выберет, хотя я должен выделить мою маленькую Лиззи.

— Не вздумайте сделать что-либо подобное. Лиззи ничуть не лучше остальных; и я уверена, что она и вполовину не так красива, как Джейн, и вполовину не так жизнерадостна, как Лидия. Но вы всегда отдаете ей предпочтение.

— Не за что их рекомендовать, — парировал мистер Беннет. — Они глупы и невежественны, как, впрочем, и все другие девушки, но у Лиззи больше живости ума, чем у ее сестер.

— Мистер Беннет, как вы можешь столь безжалостно отзываться о собственных детях? Вам доставляет удовольствие меня дразнить. У вас совершенно нет сострадания к моим бедным нервам.

— Вы ошибаетесь, моя дорогая. Я очень внимателен к вашим нервам. Они мои старые друзья. Я выслушивал ваши упоминания о них по любому поводу, по крайней мере, последние двадцать лет.

— Ах, вы не способны понять, как я страдаю.

— Но я надеюсь, что вы справитесь с этим и доживете до того, что увидите, как в наши места съезжается множество молодых людей с годовым доходом в четыре тысячи фунтов.

— Не будет нам никакой пользы от того, если приедет хоть двадцать таких, потому что вы не соизволите посетить их.

— Будьте уверены, моя дорогая, что, когда наберется двадцать, я обязательно навещу их всех.

Мистер Беннет представлял собой настолько странную смесь парадоксальных мнений, саркастического юмора, сдержанности и каприза, что двадцати трех лет совместной жизни оказалось недостаточно, чтобы жена уяснила его характер. Ее же ум было много легче понять. Это была женщина с примитивным пониманием жизни, узким кругозором и частыми перепадами настроения. Когда она была недовольна чем — то, ей казалось, что ее нервы подвергаются опасности. Делом ее жизни было выдать дочерей замуж, ее утешением были визиты и пересуды.

Глава 2

В действительности, мистер Беннет был одним из первых, кто побывал у мистера Бингли. С момента появления последнего он собирался навестить его, хотя и уверял жену, что у него нет такого намерения, так что до самого вечера в день состоявшегося визита она ничего о его поездке не знала. Раскрылось все как бы между прочим. Наблюдая, как его вторая дочь занимается украшением шляпки, он вдруг обратился к ней со словами:

— Надеюсь, мистеру Бингли она понравится, Лиззи.

— Как мы сможем узнать, что нравится мистеру Бингли, — с негодованием отреагировала ее мать, — если не собираемся его навещать.

— Но вы забываете, мама, — не согласилась Элизабет, — что мы обязательно встретим его на балу в ассамблее, и миссис Лонг обещала нам представить его.

— Не верю я, что миссис Лонг сделает что — нибудь подобное. У нее есть две собственные племянницы. Она — эгоистичная и лицемерная женщина, и я не доверяю ей.

— А уж я-то тем более, — поддержал ее мистер Беннет, — и я рад узнать, что вы не рассчитываете на ее благорасположение.

Миссис Беннет не сочла нужным ответить, но, не в силах сдержаться, начала ругать одну из своих дочерей.

— Бога ради, прекрати кашлять, Китти! Прояви хоть немного сострадания к моим нервам. Не терзай их столь безжалостно.

— Китти кашляет без всякого сострадания, — хмыкнул ее отец. — Похоже, ей нет дела до ваших нервов.

— Я кашляю не для собственного развлечения, — возмутилась Китти.

— Когда у нас следующий бал, Лиззи?

— Через две недели.

— Да, так оно и есть, — воскликнула миссис Беннет, — а миссис Лонг возвращается только днем раньше, так что у нее никак не получится представить его нам, потому что она и сама не будет представлена.

— Тогда, моя дорогая, вы сможете воспользоваться преимуществом своего с ним знакомства и представить ей мистера Бингли.

— Невозможно, мистер Беннет, абсолютно невозможно, ведь я сама с ним не встречалась; как вы можете так издеваться надо мной?

— Я уважаю вашу щепетильность. Двухнедельного знакомства, конечно, недостаточно. За две недели невозможно узнать, что на самом деле представляет собой человек. Но если мы не позволим себе этого, то поспешит кто — то другой — в конце концов, миссис Лонг и ее племянницы тоже должны иметь шанс, и, поскольку она сочтет это знаком расположения с нашей стороны, если вы откажетесь, я возьму эту обязанность на себя.

Девочки уставились на отца. Миссис Беннет отрезала:

— Что за вздор!

— Что может означать столь решительное восклицание? — удивился он. — Считаете ли вы формы того, как следует представляться и как расставлять при этом акценты, ерундой? Здесь я не могу с вами полностью согласиться. Что скажешь, Мэри? Я заметил, что ты юная леди глубокого природного ума, читаешь замечательные книги и даже делаешь выписки из них.

Мэри захотела сказать что-нибудь назидательное, но сразу не нашлась.

— Пока Мэри собирается с мыслями, — продолжал он, — вернемся к мистеру Бингли.

— Прекратите, мне дела нет до вашего мистера Бингли, — воскликнула его жена.

— Мне жаль слышать такое, но почему вы не сообщили мне этого раньше? Если бы я был в курсе хотя бы сегодня утром, я, конечно, не поехал бы к нему. Очень неудачно получилось, но так как я уже нанес визит, то теперь мы не сможем делать вид, что незнакомы.

Изумление дам было именно таким, какого он добивался; миссис Беннет была поражена, пожалуй, более всех остальных; однако, когда первый восторг прошел, она начала настаивать, что именно этого она и ожидала все время.

— Как любезно это было с вашей стороны, мой дорогой мистер Беннет! Я так и знала, что мне следует подтолкнуть вас. Я была уверена, что вы слишком сильно любите своих девочек, чтобы пренебречь таким знакомством. Как мне приятно! И это было отличной шуткой, съездить сегодня утром и до сих пор ни слова об этом не сказать.

— Теперь, Китти, ты можешь кашлять сколько угодно, — заключил мистер Беннет и, произнеся это, он вышел из комнаты, окончательно утомленный восторгами своей жены.

— Какой у вас замечательный отец, девочки! — умилилась она, когда дверь закрылась. — Я не знаю, сможете ли вы когда-нибудь отблагодарить его за его доброту; да и я тоже, если уж на то пошло. В нашем возрасте не так приятно, признаюсь я вам, заводить каждый день новые знакомства, но ради вас мы готовы на все. Лидия, любовь моя, хоть ты и самая младшая, осмелюсь предположить, что мистер Бингли обязательно будет танцевать с тобой на балу.

— А я вот и не сомневаюсь, — решительно заявила Лидия, — хоть я и самая младшая, но я самая заметная.

Остаток вечера был посвящен размышлениям о том, как скоро мистер Бингли отдаст визит мистеру Беннету, а также рассуждениям на тему, когда им следует пригласить его на ужин.

Глава 3

Однако все, что миссис Беннет при поддержке своих пяти дочерей смогла выпытать у мужа о главном предмете интереса, было недостаточным, чтобы составить какое-либо удовлетворительное описание мистера Бингли. Они испробовали разные подходы — от прямых вопросов, до остроумных предположений и провоцирующих догадок, но он ускользал из их ловушек, и в конце концов им пришлось удовлетвориться информацией из вторых рук, от их соседки леди Лукас. Мнение леди Лукас было весьма благоприятным. Сэр Уильям был от него в восторге. Мистер Бингли оказался совсем молод, удивительно красив, чрезвычайно приятен и, в довершение всего, собирался быть на ближайшем балу с большой компанией. Что может быть более восхитительным! Его увлечение танцами было определенным стимулом к влюбленности, и надежде на любовь, наверняка поселившейся в сердце мистера Бингли, следовало не дать угаснуть.

— Если я увижу, что одна из моих дочерей нашла счастье в Незерфилде, — призналась миссис Беннет своему мужу, — а все остальные так же хорошо вышли замуж, мне более нечего будет желать.

Через несколько дней мистер Бингли нанес ответный визит мистеру Беннету и провел с ним около десяти минут в библиотеке. Он наверняка надеялся, что его представят юным дамам, о красоте которых он много слышал, но увидел только отца. Дамам повезло несколько больше, поскольку они сумели разглядеть из окна второго этажа, что одет он был в синее пальто и приехал на вороной лошади.

Вскоре после этого было отправлено приглашение на обед, и миссис Беннет уже спланировала покупки, которые должны были продемонстрировать ее мастерство в ведении домашнего хозяйства, но тут пришел ответ, отодвинувший встречу. Мистер Бингли был вынужден отбыть в столицу на следующий день и, следовательно, не смог иметь честь принять их приглашение и т. д. Миссис Беннет была совершенно сбита с толку. Она не могла себе представить, какие такие дела у него могли быть в городе почти сразу после прибытия в Хартфордшир, и она начала опасаться, что он может продолжить порхать из одного места в другое и так никогда и не поселится в Незерфилде, что ему надлежало бы сделать. Леди Лукас немного успокоила ее страхи, предположив, что он уехал в Лондон только лишь для того, чтобы собрать на бал большую компанию. Вскорости последовало сообщение, что мистер Бингли должен привести с собой на ассамблею двенадцать дам и семь джентльменов. Девушек опечалило такое количества дам, но они несколько воспряли накануне бала, узнав, что вместо двенадцати он привез с собой из Лондона только шестерых — пять своих родных сестер и одну двоюродную. А когда группа вошла в зал собраний, оказалось, что она состояла всего из пяти человек: мистер Бингли, две его сестры, муж старшей и еще один молодой человек.

Мистер Бингли был красив и выглядел как настоящий джентльмен — у него было приятное лицо и легкие, непринужденные манеры. Его сестры были изящными женщинами, одетыми в соответствие с последней модой. Его зять, мистер Херст, тоже выглядел как джентльмен, а вот его друг, мистер Дарси, вскоре привлек повышенное внимание присутствующих своей высокой стройной фигурой и красивыми чертами лица, не оставлявшими сомнений в его благородном происхождении, но более всего слухом, распространившимся через пять минут после его появления, о том, что у него десять тысяч фунтов годового дохода. Джентльмены сочли его достойным человеком, дамы решили, что он намного красивее мистера Бингли, и до середины бала на него смотрели с большим восхищением, пока в его манерах не разглядели явное высокомерие, что поубавило ему популярности. Он был признан излишне гордым, считавшим себя выше местного общества и не искавшим его расположения; и даже огромное владение в Дербишире не могло оправдать его неприступного и раздраженного вида и уберечь от нелестного сравнения со своим другом.

Мистер Бингли вскоре познакомился со всеми значительными людьми, присутствовавшими в комнате; он был весел и раскован, танцевал все танцы, остался разочарован тем, что бал закончился столь рано, и сообщил о том, что намерен сам устроить такой же в Незерфилде. Подобные открытость и дружелюбие должны говорить сами за себя. Какой контраст между ним и его другом! Мистер Дарси протанцевал только один раз с миссис Херст и один раз с мисс Бингли, отказался быть представленным какой-либо иной даме и провел остаток вечера, расхаживая по гостиной, время от времени беседуя с кем-нибудь из своей компании. Мнение о его характере было составлено. Он был назван самым гордым и самым неприятным человеком на свете, и все выразили надежду, что он никогда больше здесь не появится. Среди наиболее безжалостных по отношению к нему была миссис Беннет, чья неприязнь к его поведению вообще переросла в особое негодование из-за того, что он пренебрег одной из ее дочерей.

Из-за нехватки джентльменов Элизабет Беннет пришлось оставаться на месте, станцевав всего два танца, и, по совпадению, некоторое время мистер Дарси стоял достаточно близко, чтобы она могла услышать разговор между ним и мистером Бингли, который отвлекся от танцев на несколько минут, чтобы убедить своего друга присоединиться к нему.

— Пойдем, Дарси, — уговаривал он, — мне нужно, чтобы ты потанцевал. Неприятно видеть, как ты глупо проводишь время в одиночестве. Бывали балы, на которых ты танцевал гораздо больше.

— Нет-нет. Ты прекрасно знаешь, как мне неприятно, если я не знаком по-настоящему со своей партнершей. И в подобном собрании это было бы для меня вообще невыносимо. Твои сестры ангажированы, и в комнате нет ни одной женщины, танцевать с которой для меня не было бы наказанием.

— Я бы не был таким привередливым, как ты! — воскликнул мистер Бингли. — Честное слово, я никогда в жизни не встречал столько приятных девушек в одном зале, как в этот вечер; и некоторые из них, уверяю тебя, необычайно красивы.

— Ты танцуешь с единственной красивой девушкой в этом зале, — не согласился мистер Дарси, взглянув на старшую мисс Беннет.

— Это именно так! Она самое прекрасное существо, которое я когда — либо видел! Но недалеко от тебя сидит одна из ее сестер, красивая и, осмелюсь сказать, очень привлекательная. Позволь мне попросить мою партнершу представить тебя ей.

— Кого ты имеешь в виду? — и, обернувшись, он какое-то время рассматривал Элизабет, пока, поймав ее взгляд, не отвернулся и не вымолвил холодно, — она мила, но недостаточно красива, чтобы привлечь мое внимание. Сегодня я не в настроении оказывать помощь барышням, которыми пренебрегают другие кавалеры. Тебе лучше вернуться к своей партнерше и насладиться ее улыбками, потому что со мной ты напрасно тратишь время.

Мистер Бингли последовал его совету. Мистер Дарси продолжил свою прогулку, а у Элизабет конечно же не возникло к нему каких-либо сердечных чувств. Однако она не преминула рассказать эту историю с большой иронией своим подругам — у нее был живой, игривый нрав, который откликался на все смешное.

Вечер в целом получился приятным для всех членов семьи. Миссис Беннет видела, что ее старшая дочь вызывала восхищение в обществе Незерфилда. Мистер Бингли дважды танцевал с Джейн, а его сестры были благосклонны к ней. Джейн радовалась этому не меньше, чем ее мать, хотя и более сдержанно. Элизабет чувствовала радость Джейн. Мэри подслушала, как мисс Бингли упоминала о ней как о самой образованной девушке в округе, Кэтрин и Лидии посчастливилось ни разу не остаться без партнеров для танцев, а это было все, что их заботило на балу. Поэтому хорошее настроение не покинуло всех членов семьи по возвращении в Лонгборн, небольшую деревню, где их немногочисленное семейство и составляло благородное общество. Они нашли мистера Беннета еще бодрствующим. С книгой в руках он забывал о времени, а в данном случае его еще интересовали события вечера, породившего такие радужные ожидания. Он надеялся, по правде, что мнение его жены о новом соседе станет менее восторженным, но вскоре понял, что ему придется выслушать иную историю.

— Ах! Дорогой мистер Беннет, — заговорила жена, как только вошла в комнату, — мы провели чудеснейший вечер, бал был прекраснейшим. Мне бы хотелось, чтобы вы тоже были там. Джейн вызывала такое восхищение, что ничего лучшего невозможно было пожелать. Все говорили мне о том, как хорошо она выглядит, и мистер Бингли нашел ее очень красивой и дважды танцевал с ней! Только подумайте, мой дорогой, он танцевал с ней дважды! И она была единственной леди на балу, которую он пригласил во второй раз. Сначала он пригласил мисс Лукас. Мне было так досадно видеть, как он подал ей руку! Однако, она совершенно не пришлась ему по вкусу; в самом деле, кому она может понравиться, вы же ее знаете. А вот Джейн, как я заметила, совершенно покорила его во время танца. Да так, что он стал интересоваться, кто она такая, его представили, и он ангажировал ее на два следующих танца. Потом третий он танцевал с мисс Кинг, четвертый — с Марией Лукас, а пятый — снова с Джейн, шестой — с Лиззи, и потом с Буланже…

— Если бы он имел хоть каплю жалости ко мне, — вклинился в ее повествование муж, — он бы и половину этого не танцевал! Бога ради, не говорите больше о его партнершах. Лучше бы он вообще ногу подвернул!

— Дорогой мой, я в полном восторге от него. Он такой необыкновенно красивый! А его сестры — очаровательные женщины. Я никогда в жизни не видела ничего более элегантного, чем их платья. Осмелюсь сказать, что кружево на платье миссис Херст…

Здесь ей снова пришлось прерваться. Мистер Беннет протестовал против любого описания нарядов. Поэтому ей пришлось искать другую тему и с большой горечью и некоторыми преувеличениями рассказать о возмутительной надменности мистера Дарси.

— Но я могу заверить вас, — добавила она, — что Лиззи не много потеряет, если не будет стараться соответствовать его вкусу, ибо он очень неприятный и даже отвратительный человек, совершенно не стоящий того, чтобы искать его расположения. Столь высокомерный и настолько тщеславный, что его невозможно было выносить! Он прогуливался повсюду, воображая себя этакой недоступной персоной! Не настолько красив, чтобы пожелать с ним танцевать! Мне хотелось, чтобы вы были там, мой дорогой, и поставили бы его на место. Я испытываю отвращение к этому человеку.

Глава 4

Когда старшие сестры по возвращении домой остались одни, Джейн, до того осторожная в похвалах мистеру Бингли, не стала сдерживать своего восхищения им.

— Он именно такой, каким и должен быть молодой человек, — говорила она, — рассудительный, добродушный, живой; и я никогда не встречала мужчин с такими изящными манерами! Какая непринужденность, какая безупречная воспитанность!

— Он к тому же красив, — добавила Элизабет, — каким и должен быть молодой человек, если это возможно. Он, похоже, лишен недостатков.

— Мне очень польстило, что он пригласил меня на танец во второй раз. Я не ожидала такой ясной демонстрации его расположения.

— Тебя это удивляет? Меня нисколько. Но в этом и есть большое различие между нами. Комплименты всегда застают тебя врасплох, меня же — никогда. Что может быть естественнее, чем его повторное приглашение? Он просто не мог не увидеть, что ты примерно в пять раз красивее любой другой женщины в зале. Незачем хвалить его за это. Что ж, он, конечно, очень приятный человек, и я, пожалуй, позволю тебе его полюбить. Тебе нравились мужчины и поглупей этого.

— Как ты можешь, Лиззи!

— Знаешь, ты слишком склонна любить людей вообще. Ты никогда и ни в ком не видишь недостатков. Все вокруг хороши и приятны в твоих глазах. Я никогда в жизни не слышала, чтобы ты отзывалась плохо о ком-нибудь.

— Мне просто не хотелось бы спешить с осуждением кого бы то ни было, но я всегда говорю только то, что думаю.

— Я знаю, что ты всегда поступаешь именно так, но это-то и удивительно. При твоем здравом уме быть настолько искренне снисходительной к глупости и несуразности других! Притворная искренность и откровенность нередки, их можно встретить повсюду. Но быть искренней бескорыстно, а не напоказ, разглядеть добрые черты в характере любого человека и сделать его таким образом лучше, и никогда не говорить о плохом, такое есть только у тебя. Значит, тебе должны нравиться и его сестры, не так ли? Хотя их манеры столь отличны от его.

— Ну конечно же, это не так. Но когда с ними пообщаешься, они оказываются очень приятными женщинами. Мисс Бингли будет жить со своим братом и вести его дом, и не ошибусь, предположив, что мы найдем в ее лице очаровательную соседку.

Элизабет не стала возражать, но речи сестры ее не убедили. Поведение сестер Бингли на балу не давало оснований полагать, что они старались понравиться, и, обладая большей наблюдательностью и менее снисходительным характером, чем сестра, не искаженными избыточным вниманием к себе, она не была склонна одобрить их манеры. На самом деле, это были вполне типичные светские дамы: они не скрывали хорошего настроения, когда им все нравилось, и демонстрировали способность быть приятными, когда считали это выгодным, но, по сути, были высокомерными и тщеславными. Они были довольно красивы, получили хорошее образование в одной из первых частных школ в столице, владели состоянием в двадцать тысяч фунтов каждая, но имели привычку тратить больше, чем следовало бы. Вращаясь в обществе людей светских, они находили во всех уважение к своему положению, что, по их мнению, давало право высоко ценить себя и пренебрегать другими. Происходили они из респектабельной семьи с севера Англии, обстоятельство, более глубоко запечатлевшееся в их памяти, чем то, что состояние их брата и их собственное было обеспечено торговлей.

Мистер Бингли унаследовал почти сто тысяч фунтов от своего отца, который при жизни имел намерение приобрести поместье, но так и не сделал этого. Мистер Бингли не отказался от этой мысли и иногда подумывал то об одном, то о другом графстве, но поскольку в настоящий момент в его распоряжении оказался прекрасный дом и обширное поместье, многие из тех, кто лучше других знали легкость его нрава, испытывали сомнения, не проведет ли он остаток своих дней в Незерфилде, а приобретение владения оставит своим наследникам.

Его сестры горели желанием, чтобы у него было собственное имение, но, хотя пока он стал только арендатором, мисс Бингли ни в коем случае не отказывалась исполнять роль хозяйки дома за его столом, да и миссис Херст, вышедшая замуж за человека скорее родовитого, чем богатого, была не менее склонна считать этот дом своим, когда ей было удобно. Не прошло и пары лет после получения наследства, когда мистер Бингли случайно узнал о сдающемся имении и решил взглянуть на Незерфилд-хаус. Он собрался-таки и посмотрел его, провел в нем около получаса, остался доволен обстановкой и парадными комнатами, удовлетворился тем, как хозяин расхваливал дом, и, не торгуясь, арендовал его.

Несмотря на разительную противоположность характеров его и Дарси связывала очень крепкая дружба. Бингли понравился Дарси за легкость, открытость и мягкость, хотя ни один характер не мог составить большего контраста с его собственным, своим же собственным характером он был полностью удовлетворен. Дарси пользовался глубочайшим уважением у Бингли и полным его доверием, а его суждения Бингли воспринимал как последнюю истину. Он безоговорочно принимал главенство Дарси. Бингли ни в коей мере не был несмышленышем, но Дарси был действительно умен. Но в то же время он был надменным, сдержанным в проявлении своих чувств и весьма щепетильным, а его манеры, хотя и полностью корректные, не вызывали симпатии. В этом отношении его друг имел огромное преимущество. У Бингли не было оснований сомневаться в том, что его любят, где бы он ни появлялся, Дарси же неизменно отталкивал людей.

То, как каждый из них отзывался об ассамблее в Меритоне, было достаточно характерным. Никогда в жизни Бингли не встречал более приятных людей и более красивых девушек, все были к нему очень добры и внимательны, не существовало никаких глупых условностей, никакой недоброжелательности; вскоре он чувствовал себя так, будто был знаком со всеми присутствующими в зале; а что касается мисс Беннет, то он не мог представить себе ангела прекраснее. Дарси, напротив, увидел толпу, в которой было мало красоты и отсутствовала изящность, ни к одному из присутствующих он не испытывал ни малейшего интереса, и никто не уделял ему самому надлежащего внимания, от общения с ними он не ожидал никакого удовольствия. Мисс Беннет он признал красивой, но она, по его мнению, слишком много улыбалась.

Относительно последнего миссис Херст и ее сестра допускали, что это было именно так, но, тем не менее, они отдавали должное ее достоинствам и считали милой девушкой, с которой они не прочь сойтись ближе. Таким образом, мисс Беннет была признана достойной леди, и Бингли почувствовал, что их мнение предоставляет ему свободу думать о ней так, как он сам пожелает.

Глава 5

Недалеко от Лонгборна проживала семья, с которой Беннеты были особенно близки. Сэр Уильям Лукас раньше занимался торговлей в Меритоне, где и заработал приличное состояние, а затем во время своего пребывания на посту мэра получил рыцарский титул, обратившись с прошением к королю. Такое возвышение, по-видимому, подействовало на него как-то слишком сильно. Он почувствовал отвращение к своему прежнему занятию и к месту жительства в маленьком торговом городке. Отказавшись и от того, и от другого, он переехал со своей семьей в новый дом примерно в миле от Меритона, который стал называть Лукас-лодж и в котором он мог отныне с удовольствием проводить время в ощущении своей значимости, а будучи свободным от дел, направил свою энергию исключительно на то, чтобы быть доброжелательным по отношению ко всем окружающим. Хотя титул баронета и воодушевил его, он не сделал его высокомерным, напротив, он оставался внимателен ко всем. Был он по своей природе безобидным, дружелюбным и любезным, а представление ко двору в Сент-Джеймсском дворце окончательно превратило его в человека в высшей степени учтивого и обходительного.

Леди Лукас была женщиной доброго нрава, неумной в степени, достаточной для того, чтобы оказаться желанной соседкой для миссис Беннет. У них было несколько детей. Старшая из них, рассудительная, умная молодая леди лет двадцати семи, была близкой подругой Элизабет.

Нет сомнений, было абсолютно необходимо, чтобы мисс Лукас и мисс Беннет встретились и поговорили о бале. Поэтому уже на следующее утро все мисс Лукас прибыли в Лонгборн, чтобы сообщить о своих впечатлениях и узнать, что думают по этому поводу их соседки.

— Начало вечера было прекрасным для вас, Шарлотта, — сдержанно оценила события миссис Беннет, обращаясь к мисс Лукас. — Вас первой выбрал мистер Бингли.

— Да, но, похоже, вторая партнерша ему понравилась больше.

— Да-да! Я полагаю, вы имеете в виду Джейн, потому что он танцевал с ней дважды. Честно говоря, мне показалось, что он восхищался ею … я даже почти верю в это, … я слышала кое-что об этом, … но едва ли знаю точно … что-то говорили о мистере Робинсоне.

— Возможно, вы имеете в виду, что я краем уха услышала разговор между ним и мистером Робинсоном, разве я вам об этом не говорила? Мистер Робинсон интересовался, как ему нравятся наши балы в Меритоне и не кажется ли ему, что в зале очень много хорошеньких женщин, а также спросил его, какая из них, по его мнению, самая красивая? И тот, не задумываясь, ответил сразу на последний вопрос: — О! Вне всякого сомнения, старшая мисс Беннет, на этот счет не может быть двух мнений.

— Однако! Что ж, это действительно совершенно недвусмысленно, пожалуй, это так, но, как знать, все может закончиться ничем, сами понимаете.

— То, что услышала я, было даже более определенным, чем твои предположения, Элиза, — решила Шарлотта. — Что там наговорил мистер Дарси, не заслуживает внимания, важнее, что говорил его друг, не так ли? — бедная Элиза! — оказаться всего лишь недурной.

— Умоляю вас, не внушайте Лиззи, что ей стоит расстраиваться из-за неделикатных слов мистера Дарси, ведь он настолько неприятный человек, что было бы большим несчастьем понравиться ему. Миссис Лонг рассказала мне вчера вечером, что он полчаса просидел рядом с ней, не вымолвив ни слова.

— Вы совершенно уверены, мадам? Не преувеличила ли она? — выразила сомнение Джейн. — Я определенно видела, как мистер Дарси разговаривал с ней.

— Так-то оно так, но это только потому, что она сама не выдержала и спросила его, нравится ли ему Незерфилд, и он не мог не ответить ей. Но она заметила, что он, кажется, был крайне недоволен, что с ним заговорили.

— Мисс Бингли рассказала мне, — вступилась Джейн, — что он никогда не говорит много, разве что в кругу своих близких знакомых. С ними он удивительно общителен и приятен.

— Я не верю ни единому ее слову, моя дорогая. Если бы он был действительно любезен, он бы поговорил с миссис Лонг. Но я могу предположить, как это было на самом деле. Все говорят, что им движет непомерная гордыня, и я полагаю, что он каким-то образом прослышал, что миссис Лонг не держит карету и приехала на бал в бричке.

— Я не имею ничего против того, что он не пожелал разговаривать с миссис Лонг, — сказала мисс Лукас, — но мне хотелось, чтобы он потанцевал с Элизой.

— В следующий раз, Лиззи, — продолжала стоять на своем ее мать, — я на твоем месте не стала бы танцевать с ним.

— Думаю, матушка, я могу твердо пообещать вам никогда не танцевать с ним.

— Его гордость, — сказала мисс Лукас, — не так сильно задевает меня, как это чаще всего бывает в подобных случаях, потому что ей есть оправдание. Неудивительно, что такой блестящий молодой человек благородного происхождения, обладающий значительным состоянием, то есть наделенный всем, что говорит в его пользу, может придерживаться высокого мнения о себе. Если можно так выразиться, он имеет право быть гордым.

— Это очень верно, — казалось, согласилась Элизабет, — и я легко могла бы простить его гордость, если бы он не унизил мою.

— Гордость, — вступила в разговор Мэри, претендовавшая на основательность своих суждений, — я считаю очень распространенным недостатком. Все, до сих времен мною прочитанное, позволяет мне верить, что это действительно очень распространенная черта у людей, человек по природе своей особенно склонен к ней и очень немногие из нас не питают чувства самодовольства по поводу того или иного обладаемого качества, реального или воображаемого. Однако тщеславие и гордыня — разные вещи, хотя эти слова часто используются как синонимы. Человек может гордиться, не будучи тщеславным. Гордость больше связана с нашим мнением о себе, тщеславие — с тем, что мы хотим, чтобы о нас думали другие.

— Если бы я был так же богат, как мистер Дарси, — воскликнул молодой Лукас, пришедший со своими сестрами, — меня не волновало бы, горд я или нет. Я бы держал свору гончих и выпивал бутылку вина каждый день.

— Тогда вы выпили бы гораздо больше, чем вам дозволено, — отреагировала миссис Беннет. — И, если бы я застала вас за этим, я бы сразу забрала у вас бутылку.

Юноша возразил, что ей не следует этого делать, она продолжала настаивать, что будет делать, и спор закончился только тогда, когда пришла пора гостям попрощаться с хозяевами.

Глава 6

Дамы в Лонгборне стали ждать ответного визита дам из Незерфилда, который не заставил себя ждать и прошел в соответствии со всеми канонами. Приятные манеры мисс Беннет были оценены еще выше благодаря благосклонному отношению миссис Херст и мисс Бингли, и, хотя мать оказалась невыносимой, а младшие сестры не заслуживали ни единого доброго слова, в отношении двух старших желание поближе познакомиться было выражено вполне определенно. Джейн восприняла такое внимание с величайшим удовольствием, а вот Элизабет по-прежнему ощущала высокомерие в их обращении со всеми, не исключая даже ее сестру, что не взывало ее симпатии; хотя их доброе отношение к Джейн, какой бы природы оно ни было, заслуживало внимания, поскольку возникло, по всей видимости, под влиянием восторгов их брата. Всякий раз, когда они встречались, было видно, как он восхищается ею, и для нее было столь же очевидно, что Джейн отдает ему предпочтение, продолжая испытывать симпатию к нему, возникшую с первой встречи, и даже все более увлекаясь, но она с удовлетворением понимала, что вряд ли это будет замечено остальными, поскольку Джейн сочетала в себе силу чувств со сдержанностью в их проявлении и неизменной жизнерадостностью манер, которые защищали ее от возможных подозрений и сплетен бесцеремонных людей. Она поделилась этим со своей подругой мисс Лукас.

— Может быть, это и было бы разумным, — ответила Шарлотта, — иметь возможность в подобном случае ввести в заблуждение общество, но иногда быть настолько осторожной — это недостаток. Если женщина с таким же умением скрывает свою привязанность и от объекта ее, она может потерять возможность побуждать его; и тогда будет лишь слабым утешением верить, что и весь мир также находится в неведении. Почти в каждой привязанности заключено так много либо благодарности, либо тщеславия, что пускать все на самотек небезопасно. Мы все можем завязывать необязывающие отношения — всегда возникают какие-то предпочтения, но очень немногие из нас имеют пылкое сердце, способное по-настоящему любить, не видя ответного чувства. В девяти случаях из десяти женщине лучше проявить больше влечения, чем она чувствует. Бингли, несомненно, нравится ваша сестра, но он, возможно, никогда не решится полюбить ее, если она не поспособствует этому.

— Но она поощряет его, насколько позволяет ее характер. Если я могу почувствовать ее симпатию к нему, то он должен быть совсем простаком, чтобы не видеть этого тоже.

— Помни, Элиза, что он не знает характера Джейн так, как ты.

— Но если женщина неравнодушна к мужчине и не пытается скрыть своей склонности, он должен это понять.

— Пожалуй что, он должен это понять, но только если ему предоставляются удобные случаи достаточно тесно общаться с ней. Бингли и Джейн встречаются довольно часто, но они ведь никогда не проводят вместе помногу часов; а так как они всегда встречаются в больших компаниях, у них нет возможности использовать каждую минуту для разговора друг с другом. Поэтому Джейн должна максимально использовать любые встречи, во время которых она может привлечь его внимание. Когда она будет уверена в его привязанности, у нее будет достаточно времени, чтобы влюбиться самой на столько, на сколько она посчитает необходимым.

— Твои наставления хороши, когда речь идет только о желании хорошо выйти замуж, — не согласилась Элизабет, — и будь я полна решимости получить богатого или хотя бы какого-нибудь мужа, я, пожалуй, должна была бы принять их всерьез.

Но это не то чувство, что испытывает Джейн — у нее-то нет определенных намерений. Пока она даже не способна осознать ни степень своего увлечения, ни его обоснованность. Они знакомы всего две недели. Она станцевала с ним четыре танца в Меритоне, однажды она нанесла визит в его поместье и затем четыре раза ужинала в одном обществе с ним. Ей этого недостаточно, чтобы оценить привлекательность его характера.

— Не все так, как ты это представляешь. Если бы она просто поужинала с ним, она могла бы только узнать, хороший ли у него аппетит; но ты должна помнить, что к тому же целых четыре вечера были проведены ими вместе, а четыре вечера могут решить многое.

Да, эти четыре вечера позволили им убедиться, что блэк-джек им обоим нравится больше, чем покер; но что касается любой другой существенной черты характера, я не думаю, что они так много узнали друг о друге.

— Конечно же, — подвела итог Шарлотта, — я от всего сердца желаю Джейн успеха, но думаю, если бы она вышла за него замуж завтра, у нее были бы такие же шансы на счастливый брак, как если бы она изучала его характер в течение года. Счастье в браке — это полностью вопрос случая. Даже если особенности характеров партнеров столь хорошо известны друг другу или они настолько схожи с самого начала, это ни в малейшей степени не способствует их счастью. Они продолжают развиваться в последующие годы по-разному и оставаться достаточно непохожими, и это может создавать опасность возникающего раздражения; пожалуй, лучше знать как можно меньше о недостатках человека, с которым тебе предстоит провести свою жизнь.

— Твои рассуждения, Шарлотта, не могут не вызвать улыбку, и они не выглядят убедительными. Ты ведь понимаешь, что это слишком дидактично, и что сама ты не поступала бы так никогда.

Увлеченная наблюдением за растущим вниманием мистера Бингли к своей сестре, Элизабет и не подозревала, что она сама стала объектом интереса в глазах его друга. Мистер Дарси поначалу противился тому, чтобы признать ее хорошенькой; на балу он рассматривал ее без восхищения и когда они встретились в следующий раз, он взглянул на нее лишь для того, чтобы подтвердить свое неблагоприятное мнение. Но как только он убедил себя и своих друзей, что в ее лице едва ли найдется хоть одна приятная черта, он вдруг обнаружил, что благодаря прекрасным, выразительным карим глазам она производит необыкновенное впечатление. За этим открытием последовали другие, для него столь же обескураживающие. Имея взгляд критический, он и приметил отсутствие совершенной симметрии в ее фигуре, но был вынужден признать ее изящной и привлекательной; и хотя он поначалу утверждал, что ее манеры не полностью соответствуют светским, его пленила легкая игривость в ее поведении. Она же об этом даже не подозревала, для нее он был всего лишь человеком, который никогда не старался произвести приятное впечатление и который не счел ее достаточно красивой, чтобы потанцевать с ней.

Ему захотелось узнать о ней больше, и в качестве первого шага в сближении с ней он стал следить за ее разговорами с другими. Его поведение не осталось незамеченным. И вот что произошло у сэра Уильяма Лукаса, где собралась большая компания.

— Что задумал мистер Дарси, прислушиваясь к моему разговор с полковником Форстером? — обратилась Элизабет к Шарлотте.

— На этот вопрос может ответить только сам мистер Дарси.

— Но если он еще раз позволит себе что-либо подобное, я обязательно дам ему понять, что я все вижу. У него слишком ироничный взгляд на все, и если я не начну дерзить ему, то, пожалуй, сама начну его побаиваться.

Когда вскоре после такого признания мистер Дарси приблизился к ним, хотя, по-видимому, и без намерения заговорить, мисс Лукас не преминула втянуть свою подругу в разговор, затронув весьма важную тему развлечений, что немедленно привело к тому, что Элизабет повернулась к нему и спросила:

— Не считаете ли вы, мистер Дарси, что я сейчас поступила крайне удачно, когда шутливо подтолкнула полковника Форстера к мысли устроить для нас бал в Меритоне?

— Вы проделали все весьма энергично, но это предмет, который всегда делает дам энергичными.

— Вы не слишком снисходительны к нам.

— Настает момент подразнить и тебя, — с улыбкой вмешалась мисс Лукас. — Я собираюсь открыть инструмент, Элиза, и ты знаешь, что должно произойти дальше.

— Странно проявляется твое дружеское отношение ко мне! Ты всегда желаешь, чтобы я играла и пела везде и перед всеми! Если бы мое тщеславие распространялось на музицирование, твои усилия были бы неоценимы, но на самом деле я бы предпочла не играть для тех, кто, должно быть, привык слушать самых лучших исполнителей.

Однако, подчиняясь настойчивости мисс Лукас, она добавила:

— Хорошо, если тому суждено, то пусть так и будет, — и серьезно взглянув на мистера Дарси добавила, — есть прекрасная старая поговорка, которая, конечно, всем здесь известна: «Дыши глубже, чтобы остудить свою кашу». Вот и я поступлю так же, но для того, чтобы песня моя прозвучала достойно.

Ее игра была приятной, хотя и не совершенной. После одной-двух песен, прежде чем она успела уступить просьбам некоторых из слушателей продолжить пение, ее с готовностью сменила за инструментом ее сестра Мэри, которая, будучи не столь красивой, как остальные сестры, компенсировала этот недостаток трудолюбием в приобретении знаний и полезных навыков и всегда стремилась использовать шанс, чтобы продемонстрировать их окружающим.

У Мэри, увы, не было ни способностей, ни вкуса, и хотя честолюбие способствовало ее прилежности, оно также наградило ее скучным обликом и тщеславными манерами, которые навредили бы и при более высокой степени совершенства, чем демонстрировала она. Элизабет, непринужденную и раскованную, слушали с гораздо большим удовольствием, хотя она играла и вполовину не так хорошо, но и Мэри в конце длинного концерта получила свою порцию похвал и благодарностей за шотландские и ирландские мелодии, сыгранные по просьбе своих младших сестер, которые с подружками из сестер Лукас и двумя или тремя офицерами с удовольствием проводили вечер, танцуя в другом конце комнаты.

Мистер Дарси, оказавшийся рядом, наблюдал за ними с явным неодобрением такого времяпрепровождения, исключающего всякую беседу, и был слишком поглощен своими мыслями, чтобы заметить, что к нему приблизился сэр Уильям, пока тот не обратился к нему:

— Какое это очаровательное развлечение для молодежи, мистер Дарси! В конце концов, нет ничего более привлекательного чем танцы. Я считаю их одним из важнейших элементов собраний изысканного общества.

— Безусловно, сэр; и у них есть еще и то достоинство, что они пользуются популярностью и в среде менее цивилизованных народов. Каждый дикарь способен танцевать.

Сэр Уильям только улыбнулся.

— Ваш друг танцует восхитительно, — продолжил он после паузы, увидев, что к веселящимся присоединился Бингли, — и я не сомневаюсь, что вы сами изрядно преуспели в этой науке, мистер Дарси.

— Думаю, вы видели, как я танцевал в Меритоне, сэр.

— Конечно, и получил от этого зрелища немалое удовольствие. Вам часто приходилось танцевать в Сент-Джеймсе?

— Ни разу, сэр.

— Вам не кажется, что это стало бы достойным украшением этого места?

— Это именно то, чем я никогда не украшу ни одно из мест, если смогу этого избежать.

— Я так понимаю, у вас есть дом в городе?

Мистер Дарси кивнул, подтвердив догадку.

— Когда-то у меня была мысль поселиться в столице, потому что я люблю высшее общество, но я не был вполне уверен, что лондонский воздух подойдет леди Лукас.

Он сделал паузу в надежде получить ответ, но его собеседник не был расположен продолжать разговор, и тогда он обратил свое внимание на Элизабет, приблизившуюся к ним, не найдя ничего более обходительного, чем обратится к ней:

— Моя дорогая мисс Элиза, почему вы не танцуете? Мистер Дарси, вы должны позволить мне рекомендовать вам эту молодую леди как очень привлекательную партнершу. Я уверен, что вы не сможете отказаться от танца, когда вам предоставляет шанс такая красота.

И, взяв ее руку, он хотел передать ее мистеру Дарси, который, хотя и был крайне удивлен, не стал отказываться, протянув свою, но Элизабет тотчас же отпрянула и с некоторым смущением сказала сэру Уильяму:

— Вы знаете, сэр, у меня нет ни малейшего намерения танцевать. Прошу вас не думать, что я проходила здесь в поисках партнера.

Мистер Дарси со всей серьезностью тут же попросил удостоить его этой чести, но тщетно. Элизабет была полна решимости, и сэр Уильям ничуть не поколебал ее намерений, уговаривая изменить свое решение.

— Вы так великолепны в танце, мисс Элиза, что жестоко отказывать мне в счастье наблюдать за вами, и хотя джентльмен не одобряет этого развлечения, я уверен, что он не будет возражать против того, чтобы уделить ему полчаса.

— Мистер Дарси — сама любезность, — сказала Элизабет, улыбаясь.

— Это действительно так, но, учитывая то, с кем ему предлагается станцевать, моя дорогая мисс Элиза, мы не станем удивляться его снисходительности — ведь кто будет возражать против такой партнерши?

Элизабет лукаво взглянула на Дарси и удалилась. Ее отказ не вызвал у нее никакого сожаления относительно джентльмена, да и он продолжал думать о ней, находясь в состоянии вполне благодушном, когда мисс Бингли обратилась к нему:

— Я могу угадать направление ваших размышлений.

— Думаю, не можете.

— Вы думаете о том, как невыносимо было бы проводить многие вечера подобным образом, в таком обществе, и я вполне согласна с вами. Я никогда не была более раздосадована! Безвкусица и одновременно претенциозность, ничтожность и вместе с тем самомнение всех этих людей! Много бы я дала, чтобы услышать ваши иронические комментарии по их поводу!

— Ваше предположение совершенно неверно, уверяю вас. Мои мысли были заняты более приятными вещами. Я размышлял о том огромном удовольствии, которое может доставить пара прекрасных глаз на лице красивой женщины.

Мисс Бингли тотчас же впилась взглядом в его лицо и пожелала, чтобы он сообщил ей, какая дама имеет честь вызвать такие размышления.

Мистер Дарси ответил с большим бесстрашием:

— Мисс Элизабет Беннет.

— Мисс Элизабет Беннет! — воскликнула мисс Бингли. — Я в полном изумлении. С каких это пор она стала вашей любимицей? И когда же мне, скажите на милость, будет позволено пожелать вам счастья?

— А вот это именно тот вопрос, который я ожидал от вас. У женщин воображение работает очень быстро: от восхищения оно перескакивает к любви, от любви к супружеству — все это в одно мгновение. Я был уверен, что вы пожелаете мне счастья.

— Уж если вы настолько серьезно относитесь к этому, я буду считать, что вопрос окончательно решен. У вас к тому же будет очаровательная теща и, конечно же, она всегда будет оживлять вашу жизнь в Пемберли.

Он слушал ее с совершенным равнодушием, пока она продолжала развлекаться таким образом, и поскольку отсутствие реакции с его стороны убедило ее, что ей ничего не угрожает, она еще долго упражнялась в остроумии.

Глава 7

Собственность мистера Беннета почти целиком состояла из поместья, дававшего доход в две тысячи фунтов годовых, которое, к несчастью для его дочерей, за неимением наследников мужского пола переходило к дальнему родственнику, а состояния их матери, хотя и достаточного для удовлетворения повседневных нужд, едва ли хватило бы для поддержания их жизни в отсутствие поместья. Ее отец был адвокатом в Меритоне и оставил ей четыре тысячи фунтов.

У нее была сестра, вышедшая замуж за некоего мистера Филлипса, который в свое время был клерком у их отца и сменил того в делах, а их брат жил в Лондоне, будучи почтенным коммерсантом.

Местечко Лонгборн находилось всего в одной миле от Меритона, что было весьма удобно для молодых леди, которым трудно было противиться искушению появляться здесь три-четыре раза в неделю, чтобы одарить своим вниманием тетушку и галантерейную лавку, расположенную неподалеку. Особенно часто такое внимание оказывалось двумя младшими членами семьи, Кэтрин и Лидией — их головы были более пусты, чем у их сестер, и, когда ничего лучшего не предлагалось, у них возникала необходимость прогуляться до Меритона, чтобы занять утренние часы и подготовить рассказ на вечер, и как бы мало новостей ни было в окрестностях, им всегда удавалось узнать кое-что от своей тетушки. В настоящее же время, они были переполнены и новостями, и счастьем благодаря недавнему прибытию полка ополчения. Полк должен был квартироваться всю зиму в окрестностях, а штаб-квартира разместилась в Меритоне.

Их визиты к миссис Филлипс теперь обеспечивали семейство самыми интересными сведениями. Каждый день расширял их знания именами офицеров и сведениями об отношениях тех между собой. Места, где офицеры проводили время, недолго оставались тайной, и вскоре они начали заводить знакомства среди них. Мистер Филлипс посетил их всех, и это открыло его племянницам невиданные ранее источники восторгов. Они не были способны теперь говорить о чем-либо, кроме как об офицерах; и даже большое состояние мистера Бингли, упоминание о котором так воодушевило их мать, уступало в их глазах мундиру прапорщика.

Выслушав однажды утром их рассуждения по этому поводу, мистер Беннет невозмутимо заметил:

— Если судить по тому, что и как вы обсуждаете, вы, должно быть, две самые глупые девушки в королевстве. Я подозревал это и раньше, но теперь убедился окончательно.

Кэтрин смутилась и ничего не ответила, а Лидия совершенно безмятежно продолжала выражать свое восхищение капитаном Картером и надежду увидеть его сегодня же, поскольку на следующее утро он собирался отбыть в Лондон.

— Я удивлена, мой дорогой, — заметила миссис Беннет, — что вы с такой легкостью готовы считать своих детей глупыми. Если бы мне пришлось думать пренебрежительно о каких-либо детях, то это не должны были бы быть мои собственные.

— Если мои дети глупы, я должен надеяться, что всегда буду хотя бы это сознавать.

— Да, но, как оказалось, все они очень умны.

— Льщу себя надеждой, что это единственный пункт, по которому мы не нашли согласия. Была надежда, что наши представления совпадут во всех деталях, но я настолько сильно отличаюсь от вас, что продолжу считать двух наших младших дочерей необычайно глупыми.

— Мой дорогой мистер Беннет, вы не должны ожидать, что эти девочки будут столь же хороши, как их отец и мать. Когда они достигнут нашего возраста, осмелюсь утверждать, они не станут думать об офицерах больше, чем мы. Я помню то время, когда мне самой очень нравились офицерские мундиры, да и до сих пор в глубине души я их люблю, и если молодому полковнику с доходом в пять-шесть тысяч в год понравится одна из моих девушек, я не откажу ему; кстати, мне вспомнилось, что полковник Форстер прошлым вечером у сэра Уильяма выглядел очень импозантным в своем мундире.

— Мама, — воскликнула Лидия, — тетя говорит, что полковник Форстер и капитан Картер уже не ходят так часто к мисс Уотсон, как это было раньше; она теперь очень часто видит их в книжной лавке Кларка.

Миссис Беннет не смогла продолжить столь содержательный разговор из-за появления лакея с запиской для мисс Беннет; она пришла из Незерфилда, и слуга ждал ответа. Глаза миссис Беннет сверкали от удовольствия, и она нетерпеливо восклицала, пока дочь читала:

— Ну, Джейн, от кого это? О чем это? Что он пишет? Ну же, Джейн, поторопись и расскажи нам, поторопись, любовь моя.

— Это от мисс Бингли, — ответила Джейн и стала читать.

Мой дорогой друг,

Если вы не будете настолько сострадательны, что отобедаете сегодня со мной и Луизой, мы с сестрой подвергнемся опасности возненавидеть друг друга до конца наших дней, ибо целый день тет-а-тет между двумя женщинами никогда не может закончиться без ссоры. Приезжайте как можно скорее, сразу по получении этого письма. Мой брат и джентльмены будут сегодня обедать с офицерами.

Ваша Кэролайн Бингли.

— С офицерами! — выделила главное Лидия. — Интересно, что наша тетушка ни словом не обмолвилась об этом.

— Обедать вне дома, — заметила миссис Беннет, — это не лучшая идея.

— Можно мне взять карету? — спросила Джейн.

— Нет, моя дорогая, тебе лучше поехать верхом, потому что, кажется, скоро пойдет дождь, и тогда тебе придется остаться там на всю ночь.

— Это был бы замечательный замысел, — сказала Элизабет, — если бы вы были уверены, что они не предложат отправить ее домой своим экипажем.

— А вот и нет! Карета мистера Бингли понадобится джентльменам, чтобы поехать в Меритон, потому что у Херстов нет для них лошадей.

— Я бы предпочла поехать в карете.

— Но, моя дорогая, я уверена, что твой отец не может дать тебе лошадей. Они необходимы на ферме, мистер Беннет, не так ли?

— На ферме они нужны гораздо чаще, чем оказываются в моем распоряжении.

— Но если вы воспользуетесь ими сегодня, — сказала Элизабет, — то цель нашей матери будет достигнута.

В конце концов она вынудила отца подтвердить, что лошади заняты. Поэтому Джейн пришлось ехать верхом, и мать проводила ее до порога, повторяя, что день должен быть слякотным. И ее надежды оправдались. Не успела Джейн отъехать от дома, как пошел сильный дождь. Сестры стали беспокоиться за нее, а мать обрадовалась. Дождь продолжался весь вечер без перерыва, Джейн определенно не могла вернуться.

— Моя идея оказалась действительно удачной! — раз за разом констатировала миссис Беннет, как будто заслуга в пролившемся дожде принадлежала исключительно ей. Однако до следующего утра она не осознавала всей выигрышности своего замысла. Едва завтрак закончился, как слуга из Незерфилда принес Элизабет следующую записку:

Моя дорогая Лиззи,

Сегодня утром я почувствовала себя очень плохо, что, полагаю, можно объяснить тем, что я промокла вчера вечером. Мои добрые друзья не хотят слышать о моем возвращении до тех пор, пока мне не станет лучше. Они также настаивают на том, чтобы меня осмотрел мистер Джонс, поэтому не беспокойтесь, если услышите, что он был у меня, и, если не считать неприятных ощущений в горле и головной боли, со мной все в порядке.

Твоя и т. д.

— Что ж, моя дорогая, — сказал мистер Беннет, когда Элизабет прочитала записку вслух, — если у вашей дочери случится опасный приступ болезни, если она умрет, то было бы настоящим утешением знать, что все это было ради ее же блага с целью привлечь внимание мистера Бингли, к тому же по вашему указанию.

— Ах! Не боюсь я ее смерти. Никто еще не умер от пустяковой простуды. О ней будут хорошо заботиться. Пока она остается там, все складывается наилучшим образом. Я бы сама поехал к ней, если бы у меня была карета.

Элизабет, очень беспокоясь, решила, однако, проведать сестру, хотя кареты по-прежнему не было; а поскольку она не умела ездить верхом, ее единственной альтернативой была пешая прогулка. Она объявила о своем решении.

— Как ты можешь быть настолько неразумной, — воскликнула ее мать, — чтобы думать о подобном при всей этой распутице! Когда ты доберешься туда, ты будешь выглядеть ужасно.

— Тем не менее, это не помешает мне увидеть Джейн, а это и есть все, чего я хочу.

— Ты мне намекаешь, Лиззи, — сказал ее отец, — что я должен послать за лошадьми?

— Вовсе нет, я действительно не прочь прогуляться. Расстояние значит не так много, когда у человека есть цель. Тут всего три мили, и я вернусь к ужину.

— Я восхищаюсь тем, на что ты готова вследствие твоей добросердечности, — заметила Мэри, — но всякий порыв чувства должен подчиняться разуму, и, по моему мнению, усилия всегда должны быть соразмерны тому, в чем существует необходимость.

— Мы проводим тебя до Меритона, — предложили Кэтрин и Лидия. Элизабет не возражала, и три девушки вместе отправились в путь.

— Если мы поторопимся, — предположила Лидия, как только они вышли, — возможно, мы сможем увидеть капитана Картера, прежде чем он уедет.

В Меритоне они расстались: две младшие направились к квартире одной из офицерских жен, а Элизабет продолжила свою прогулку в одиночестве, быстрым шагом пересекая поле за полем, ловко преодолевая изгороди и перепрыгивая через лужи, и наконец оказалась у цели своего похода, с уставшими лодыжками, грязными чулками и лицом, разрумянившимся от быстрой ходьбы.

Ее провели в зал для завтраков, где собрались все, кроме Джейн, и где ее появление вызвало немалое удивление. То, что она прошла три мили столь ранним утром, по такой распутице и к тому же одна, было почти невероятным для миссис Херст и мисс Бингли; и Элизабет была убеждена, что они, с присущим им высокомерием, не одобряют ее поступок. Однако приняли они ее очень вежливо, и в обращении их брата было что-то большее, чем вежливость — расположенность и доброта. Мистер Дарси говорил очень мало, а мистер Херст вообще молчал. Первый не мог выбрать между восхищением свежестью, которую прогулка придала ее лицу, и сомнением в том, что причина оправдывает ее прогулку столь далеко и в одиночестве. Последний не думал ни о чем, кроме своего завтрака.

На ее расспросы о состоянии сестры ответы были не очень утешительными. Мисс Беннет спала плохо, и, хотя она и встала, ее сильно лихорадило, и она не смогла выйти из комнаты. Элизабет была рада, что ее немедленно проводили к ней. Джейн, которая слишком боялась вызвать тревогу у родных или причинить им неудобства, не выразив в своей записке, как сильно она жаждет такого визита, очень обрадовалась ее появлению. Однако она была еще слаба и не способна к долгому разговору, и когда мисс Бингли собралась оставить их наедине, она не могла сделать ничего более, кроме как выразить свою благодарности за необыкновенную доброту, с которой к ней относились. Элизабет молча выслушала ее.

Когда завтрак закончился, к ним присоединились сестры, и Элизабет несколько улучшила свое мнение, когда увидела, сколько внимания и заботы они проявляли к Джейн. Пришел аптекарь и, осмотрев свою пациентку, сказал, как и следовало ожидать, что она сильно простудилась и что надо постараться выздороветь, посоветовал ей вернуться в постель и прописал какие-то лекарства. Совету с готовностью последовали, поскольку симптомы лихорадки усилились, а головная боль не проходила. Элизабет ни на минуту не покидала комнату, а другие дамы по большей части отсутствовали; джентльмены тоже не появлялись, они, по сути, больше ничем не могли помочь.

Когда часы пробили три, Элизабет почувствовала, что ей пора возвращаться, и очень неохотно объявила об этом. Мисс Бингли предложила карету, и ей пришлось даже немного настоять, чтобы Элизабет приняла ее предложение, а когда Джейн проявила заметное беспокойство при расставании с ней, мисс Бингли была вынуждена заменить предложение кареты приглашением остаться на время в Незерфилде. Элизабет с радостью согласилась, и в Лонгборн был отправлен слуга, чтобы дать знать семье о том, что она задержится, и привезти кое-что из одежды для нее.

Глава 8

В пять часов обе дамы отправились одеваться, а в половине седьмого Элизабет известили, что ужин подан. Отвечая на посыпавшиеся затем любезные вопросы, среди которых она с удовольствием отметила гораздо более выраженную заботу со стороны мистера Бингли, она не смогла дать сколько-нибудь утешительных ответов. У Джейн все было по-старому. Сестры, услышав такое, повторили раза три или четыре, как они огорчены, как ужасно было схватить такую сильную простуду и как сами они не любят болеть, и затем больше не возвращались к этой теме, и их безразличие по отношению к Джейн, хотя и не демонстрируемое явно, вернуло Элизабет прежнее чувство неприязни к ним.

Действительно, их брат был единственным из всей компании, к кому она могла относиться с какой-то теплотой. Его тревога за Джейн была искренней, а его внимание к ней самой было подкупающим, и все это позволяло ей не чувствовать себя незваной гостьей в той степени, как, по ее мнению, считали другие. Никто, кроме него, почти не обращал на нее внимания. Мисс Бингли была поглощена мистером Дарси, как, впрочем, и ее сестра, а что касается мистера Херста, рядом с которым сидела Элизабет, то он вообще был апатичным человеком, жившим только для того, чтобы есть, пить и играть в карты, который, когда обнаружил, что Элизабет предпочитает незатейливые блюда рагу, даже не нашелся, что ей сказать.

Когда ужин закончился, она сразу вернулась в комнату Джейн, а мисс Бингли начала критиковать ее, как только Элизабет покинула столовую. Ее манеры были признаны бесспорно очень плохими, сочетавшими гордость с дерзостью, у нее не было обнаружено ни навыков вести беседу, ни стиля, ни красоты. Миссис Херст думала так же и добавила:

— Короче говоря, ее не за что похвалить, разве что за способность совершать пешие прогулки. Я никогда не забуду ее появление этим утром. Она в самом деле выглядела почти дикаркой.

— Действительно, Луиза. Я едва смогла сохранить самообладание. Было вообще лишено какого-либо смысла приходить сюда! Разве она должна носиться по полям и лугам только потому, что ее сестра простудилась? Да и прическа у нее такая неопрятная, в совершенном беспорядке!

— А ее нижняя юбка! Надеюсь, вы обратили внимание на ее нижнюю юбку — вся в грязи, я думаю, дюймов на шесть; а платье, которое пришлось приспустить, чтобы скрыть все это безобразие.

— Ваше описание может быть очень точным, Луиза, — возразил Бингли, — но все это не привлекло моего внимания. Мне показалось, что мисс Элизабет Беннет выглядела на удивление мило, когда сегодня утром вошла в комнату. Ее грязная нижняя юбка совершенно ускользнула от моего внимания.

— Но вы-то заметили это, мистер Дарси, я уверена, — настаивала мисс Бингли. — И я склоняюсь к мысли, что вам не хотелось бы, чтобы ваша сестра предстала в подобном виде.

— Конечно, нет.

— Пройти три, или четыре, или пять миль, или сколько там еще, по щиколотку в грязи, одной, совсем одной! Что она могла этим доказать? Мне кажется, это демонстрирует несносную, показную независимость, насквозь провинциальное пренебрежение приличиями.

— Это доказывает привязанность к своей сестре, и это очень похвально, — ответил Бингли.

— Подозреваю, мистер Дарси, — заметила мисс Бингли полушепотом, — что это приключение несколько уменьшило ваше восхищение ее прекрасными глазками.

— Вовсе нет, — ответил тот, — они сияли даже ярче после прогулки. Последовала короткая пауза, но миссис Херст не удержалась и продолжила:

— Я очень хорошо отношусь к мисс Джейн Беннет, она действительно очень милая девушка, и я всем сердцем желаю, чтобы она хорошо устроилась. Но с такими отцом и матерью, с родственниками столь низкого происхождения, боюсь, шансов на это у нее нет.

— Мне кажется, вы говорили, что их дядя — стряпчий в Меритоне.

— Да, и у них есть еще один дядя, который живет где-то в Чипсайде.

— Это великолепно, — с иронией заключила сестра, и они обе от души рассмеялись.

— Да будь у них достаточно дядей, чтобы заполнить всю Чипсайд, — воскликнул Бингли, — это не сделало бы их ни на йоту менее приятными.

— Но это существенно снижает их шансы выйти замуж за мужчин из достойного сословия, — ответил Дарси.

На это замечание Бингли ничего не ответил, но сестры его с энтузиазмом согласились и какое-то время развлекались, подшучивая над вульгарными родственниками своей дорогой подруги.

Однако, выйдя из столовой, с вновь пробудившейся нежностью они направились в комнату Джейн и сидели с ней, пока их не позвали пить кофе. Она все еще была очень плоха, и Элизабет ни на шаг не отходила от нее до позднего вечера, пока не убедилась, что та заснула. Ей показалось скорее правильным, чем приятным, что она должна спуститься вниз. Войдя в гостиную, она застала всю компанию за игрой в карты, и ее тотчас же пригласили присоединиться к ним, но, подозревая, что делается это только из любезности, она отказалась и, ссылаясь на состояние сестры, сказала, что то короткое время, пока она сможет оставаться внизу, она предпочитает посидеть с книгой. Мистер Херст посмотрел на нее с недоумением.

— Вы предпочитаете чтение картам? — удивился он. — Это довольно необычно.

— Мисс Элиза Беннет, — сказала мисс Бингли, — считает карты недостойным занятием. Она увлекается чтением и не получает удовольствия ни от чего другого.

— Я не заслуживаю ни такой похвалы, ни такого порицания, — воскликнула Элизабет. — Я не очень увлеченный читатель, и многое другое тоже доставляет мне удовольствие.

— Я уверен, что вы получаете удовольствие, ухаживая за своей сестрой, — пришел на выручку Бингли, — и я надеюсь, что вскоре оно станет еще более полным, когда вы увидите, что ей становится лучше.

Элизабет поблагодарила его от всего сердца, а затем подошла к столу, на котором лежало несколько книг. Он немедленно предложил принести ей остальные — все, чем располагала его библиотека.

— Мне бы хотелось, чтобы мое собрание принесло вам как можно больше пользы и улучшило бы мою репутацию, я ведь человек праздный, и хотя книг у меня немного, но у меня их все же больше, чем я когда-либо прочту.

Элизабет заверила его, что прекрасно обойдется теми, что находятся в комнате.

— Какая жалость, — сказала мисс Бингли, — что наш отец оставил такую небольшую коллекцию книг. Какая восхитительная библиотека у вас в Пемберли, мистер Дарси!

— Такой она и должна быть, — ответил тот, — ведь это результат трудов многих поколений.

— Да и вы, в свою очередь, столько всего к этому добавили, ведь вы все время покупаете книги.

— Я не смог бы понять пренебрежения семейной библиотекой в наше время.

— Пренебрегать! Я уверена, что вы не пренебрегаете ничем, что могло бы добавить красоты столь благородному месту. Чарльз, когда ты задумаешь завести свой собственный дом, я бы хотела, чтобы он был хоть вполовину таким же восхитительным, как Пемберли.

— Мне и самому хотелось бы этого.

— Но я бы настоятельно посоветовала тебе купить что-нибудь в тех краях и взять Пемберли за своего рода образец. В Англии нет более прекрасного графства, чем Дербишир.

— Со всем моим удовольствие. Я готов купить сам Пемберли, если Дарси продаст его.

— Я говорю о том, что действительно возможно, Чарльз.

— Честное слово, Кэролайн, я думаю, что для обладания Пемберли лучше его купить, чем пытаться повторить.

Элизабет была настолько захвачена происходящим, что почти не уделяла внимания своей книге; и вскоре, полностью отложив ее в сторону, она подошла к карточному столу и встала между мистером Бингли и его старшей сестрой, наблюдая за игрой.

— Мисс Дарси сильно подросла с весны? — спросила мисс Бингли, — она будет такой же высокой, как я?

— Я думаю, что так и будет. Сейчас она примерно одного роста с мисс Элизабет Беннет, пожалуй, даже выше.

— Как я хочу увидеть ее снова! Я никогда не встречал никого, кто бы так восхищал меня. Какое достоинство, какие манеры! И очень развита для своего возраста! Ее игра на фортепиано восхитительна.

— Меня удивляет, — сказал Бингли, — как молодые леди могут быть настолько усердными и добиваться таких успехов.

— Прямо-таки все барышни совершенны! Мой дорогой Чарльз, что ты имеешь в виду?

— Да, я думаю, все. Все они пишут акварели, разрисовывают экраны для каминов и вышивают кошельки. Едва ли я припомню какую-нибудь, которая не могла бы делать все это, и я уверен, что никогда не слышал, чтобы о молодой девушке заговорили, не упомянув о том, что она весьма искусна.

— Твой список значительных достижений, — сказал Дарси, — говорит сам за себя. Это слово относят ко многим женщинам, которые заслуживают его, всего лишь украсив сумочку или расписав экран. Но я очень далек от того, чтобы согласиться с тобой в оценке дам вообще. Я не могу похвастаться тем, что знаю более полудюжины дам из всего моего круга знакомых, которые были бы действительно совершенны.

— Уверена, я тоже, — поддержала его мисс Бингли.

— В таком случае, — заметила Элизабет, — вы, должно быть, очень ясно представляете, какова она, совершенная женщина.

— Да, думаю, что это так.

— Ах! Ну конечно, — воскликнула его верная сторонница, — нельзя считать по-настоящему совершенным того, кто не превосходит значительно других, тех, с кем обычно приходится общаться. Чтобы заслужить это слово, женщина должна обладать совершенными навыками в музыке, пении, рисовании, танцах и современных языках; и, кроме всего этого, у нее должно быть что-то особенное в ее манере поведения и походке, тоне ее голоса, в том, как она обращается к другим и ведет с ними беседу, иначе ее оценка будет лишь наполовину заслуженной.

— Всем этим она, безусловно, должна обладать, — согласился Дарси, — и ко всему этому она должна добавить еще нечто более существенное — стремление к развитию своего ума посредством постоянного чтения.

— Меня больше не удивляет, что вы знаете только шесть культурных женщин. Теперь я скорее удивляюсь, что вы вообще кого-то знаете.

— Неужели вы столь строги к своему полу, что сомневаетесь в возможности всего этого?

— Я никогда не встречала такой женщины. Я никогда не видела проявлений требуемых вами способностей, вкуса, прилежания и элегантности, которые бы соединялись в одном человеке.

Миссис Херст и мисс Бингли стали возмущаться несправедливостью высказываемых ею сомнений и обе заявили, что знают многих женщин, соответствующих этому описанию, но мистер Херст призвал их к порядку, горько жалуясь на их невнимание к тому, что ждет не дождется их всех. Поскольку на этом споры утихли, Элизабет вскоре покинула комнату.

— Элизабет Беннет, — сказала мисс Бингли, когда за ней закрылась дверь, — одна из тех молодых леди, которые стремятся подняться в мнении представителей другого пола, принижая свой собственный; и, осмелюсь сказать, многие мужчины на это попадаются. Но, по-моему, это жалкий прием, очень низкая уловка.

— Несомненно, — ответил Дарси, которому главным образом было адресовано это замечание, — во всех хитростях, к которым дамы иногда прибегают для пленения джентльменов, присутствует коварство. А все, что имеет сходство с хитростью, заслуживает осуждения.

Элизабет снова присоединилась к ним только для того, чтобы сказать, что ее сестре по-прежнему нехорошо и что она не может ее оставить. Бингли заявил, что следует немедленно послать за мистером Джонсом, а его сестры, убежденные, что никакой совет деревенского лекаря не окажется полезным, рекомендовали срочно послать в столицу за одним известным им выдающимся врачом. Кэролайн, по размышлению, сочла это несколько излишним, но она не так уж и возражала против предложения брата; в конце концов было решено, что за мистером Джонсом пошлют рано утром, если мисс Беннет не станет значительно лучше. Бингли чувствовал себя весьма неуютно, а его сестры заявили, что чувствуют себя несчастными. Однако они облегчили свое горе, исполняя дуэты после ужина, а он не мог найти лучшего способа успокоить свои душевные страдания, чем дать своей экономке указание уделять все внимание больной леди и ее сестре.

Глава 9

Элизабет провела вечер в комнате сестры, а утром имела удовольствие передать через горничную утешительные новости мистеру Бингли, а некоторое время спустя также ответить на вопросы обеих элегантных леди, выражавших озабоченность состоянием ее сестры. Однако, несмотря на заметное улучшение здоровья Джейн, она воспользовалась любезностью хозяев и отправила в Лонгборн записку, в которой просила свою мать навестить ее и составить собственное мнение о состоянии дочери. Записка была отправлена, и ее просьба была исполнена без промедления. Миссис Беннет в сопровождении двух своих младших дочерей прибыла в Незерфилд вскоре после того, как семья управилась с завтраком.

Если бы она обнаружила, что Джейн находится в малейшей опасности, миссис Беннет, пожалуй, была бы очень расстроена, но, увидев ее и убедившись, что болезнь дочери не вызывает тревоги, она уже не желала, чтобы та немедленно пошла на поправку, так как в случае ее полного выздоровления ей, вероятно, пришлось бы покинуть Незерфилд. Поэтому миссис Беннет не откликнулась на просьбу дочери забрать ее домой, да и аптекарь, приехавший примерно в то же время, не счел это целесообразным. Посидев немного с Джейн и дождавшись появления мисс Бингли, мать и три дочери без лишних слов приняли ее приглашение и спустились вместе с ней в комнату для завтраков. Бингли встретил их с выражениями надежды на то, что миссис Беннет не нашла мисс Беннет в состоянии худшем, чем она могла бы ожидать.

— Увы, сэр, — был ее ответ. — Она еще слишком слаба, чтобы ее можно было перевезти домой. Мистер Джонс говорит, что нам пока не следует думать об этом. Боюсь, мы будем вынуждены еще немного злоупотребить вашей любезностью.

— Перевезти! — воскликнул Бингли. — Об этом не следует даже заикаться. Моя сестра, я уверен, не захочет даже слушать об этом.

— Вы можете быть уверены, мадам, — подтвердила мисс Бингли с холодной вежливостью, — что мисс Беннет будет окружена всемерным вниманием, пока она будет оставаться с нами.

Миссис Беннет не могла сдержать потока своих благодарностей.

— Я уверена, — сказала в заключение она, — если бы не такие добрые друзья, не знаю, что бы с ней стало, она действительно очень серьезно больна и сильно страдает, хотя и проявляет величайшее терпение, но с ней всегда так. У нее самый отзывчивый характер, который я когда-либо встречала. Я часто повторяю своим девочкам, что им далеко до нее. К слову сказать, эта комната просто прекрасна, мистер Бингли, из нее открывается очаровательный вид на аллею. Я не знаю места в округе, которое могло бы сравниться с Незерфилдом. Надеюсь, вы не подумываете о том, чтобы в спешке оставить его в ближайшее время, хотя и арендовали вы его всего лишь на короткий срок.

— Все, что я делаю, делается в спешке, — признался Бингли, — и поэтому, если я решу покинуть Незерфилд, меня, вероятно, не будет в нем пятью минутами позже. Однако в настоящее время я считаю, что пробуду здесь долго.

— Именно этого я и ожидала от вас, — сказала Элизабет.

— Вы начинаете меня понимать, не так ли? — воскликнул он, поворачиваясь к ней.

— О, да, я прекрасно вас понимаю!

— Мне хотелось бы считать это комплиментом, но боюсь, что я весь как на ладони, и это не радует меня.

— Так бывает. Из чего вовсе не следует, что сильный, причудливый характер заслуживает большего или меньшего уважения, чем такой, как ваш.

— Лиззи, — вскричала ее мать, — не забывай, где ты находишься, и не говори так много и так необдуманно, как тебе дозволено это делать дома.

— А я и не знал, — тут же продолжил Бингли, — что вы склонны к изучению людских характеров. Это должно быть увлекательное занятие.

— Да, и причудливые персонажи оказываются самыми интересными. По крайней мере, это делает их притягательными.

— Провинция, — заметил, однако, Дарси, — в целом может предоставить лишь редкие образцы для подобного исследования. В сельской местности вы существуете в очень ограниченном и мало меняющемся обществе.

— Но люди сами настолько подвержены изменениям, что в них всегда можно обнаружить что-то новое.

— Да, именно так, — воскликнула миссис Беннет, оскорбленная до глубины души его манерой говорить о провинции. — Уверяю вас, в маленьких городках происходит не меньше важного и интересного, чем в столице.

Все пришли в изумление от такого заявления, а Дарси, взглянув на нее, предпочел промолчать и отвернулся. Миссис Беннет, вообразившая, что одержала над ним полную победу, решила закрепить свой триумф.

— Я не нахожу, что у Лондона есть сколько-нибудь значительное преимущество перед провинцией, кроме, разве что, магазинов и общественных мест. Наши края намного приятнее, не так ли, мистер Бингли?

— Когда я нахожусь в деревне, — ответил он, — мне никогда не хочется покидать ее; а когда я в городе, то испытываю почти то же самое. У каждого из этих мест есть свои преимущества, и я могу быть одинаково счастлив повсюду.

— Да, и это потому, что у вас замечательный характер. Но этот джентльмен, — и миссис Беннет взглянула на Дарси, — как мне показалось, имел в виду, что провинция вообще ничего из себя не представляет.

— Право, мама, вы ошибаетесь, — возразила Элизабет, испытывая неловкость из-за речей матери. — Вы совершенно ошиблись относительно слов мистера Дарси. Он имел в виду только то, что в деревне не так много разных людей, как в городе, и это, надо признать, справедливо.

— Конечно, моя дорогая, никто не утверждал, что у нас их столько же; но что касается не ничего не значащих встреч на улицах со многими людьми, то я считаю, что в наших краях круг общения может быть и поболее. Вспомни, у нас порой обедает до двадцати четырех семей.

Только расположение к Элизабет помогало Бингли сохранять обычное благодушие. Его сестра была менее деликатной и с весьма выразительной улыбкой посмотрела на мистера Дарси. Элизабет, чтобы как-то отвлечь мать от опасной темы, спросила ее, не появлялась ли Шарлотта Лукас в Лонгборне во время ее отсутствия.

— Да, она приезжала вчера вместе с отцом. Какой приятный человек сэр Уильям, мистер Бингли, вы согласитесь со мной? Какой вкус! Как благороден и легок в общении! У него всегда найдется, что сказать каждому. Именно так я представляю идеал хорошего воспитания; те же люди, которые воображают себя очень важными и лишнего слова не вымолвят, имеют ложное представление об этом.

— Шарлотта обедала с вами?

— Нет, ей пришлось вернуться домой. Могу предположить, что ее ждали там, чтобы печь пироги. Что касается меня, мистер Бингли, я всегда держу прислугу, которая делает всю работу по дому; мои дочери воспитаны совсем по-другому. Но каждый должен судить сам, при этом Лукасы — очень хорошие девушки, уверяю вас. Жаль, что не красавицы! Не то чтобы я считала Шарлотту какой-то слишком некрасивой, она ведь наш близкий друг.

— Она показалась мне очень приятной молодой женщиной.

— Ах, дорогой мистер Бингли, не стану спорить, но согласитесь, она уж точно не блещет красотой. Сама леди Лукас часто говорила это и завидовала красоте Джейн. Я не люблю хвастаться собственным ребенком, но, согласитесь, нечасто увидишь кого-нибудь красивее Джейн. Все так говорят. Я могу быть пристрастной, но когда ей было всего пятнадцать, у моего брата Гардинера в столице был знакомый джентльмен, который так сильно в нее влюбился, что моя невестка была уверена, что он сделает ей предложение еще до нашего отъезда. Увы, этого не случилось. Возможно, он посчитал ее слишком молодой. Однако он посвятил ей несколько стихотворений, и они были чудо как хороши.

— Вот чем закончилась его привязанность, — поспешила вступить в разговор Элизабет. — Мне кажется, многие из увлечений успокаиваются таким же образом. Интересно, кто первым обнаружил эффективность поэзии в избавлении от влюбленности!

— Я привык считать поэзию пищей для любви, — возразил Дарси.

— Быть может, в случае прекрасной, крепкой и бесспорной любви это так. Все идет на пользу тому, что уже сильно. Но если это всего лишь легкое, необременительное увлечение, я убеждена, что один хороший сонет полностью истощит его.

Дарси только улыбнулся в ответ; и последовавшая за этим общая пауза заставила Элизабет напрячься, опасаясь, что ее мать снова напомнит о себе. Она сама была не прочь поговорить, но на ум не приходило, куда направить разговор; и после недолгой паузы миссис Беннет начала повторять благодарности мистеру Бингли за его доброту к Джейн, извиняться за то, что та побеспокоила его и выражать признательность за внимание к Лиззи. Мистер Бингли был как всегда обходителен в своем ответе и тем заставил свою младшую сестру тоже быть учтивой и сказать все, что требовал случай. Она же исполнила свою роль без особой любезности, но миссис Беннет осталась довольна и вскоре после этого велела подавать карету. По этому сигналу младшая из ее дочерей решила взять инициативу в свои руки. В течение всего визита обе девушки перешептывались друг с другом, и в результате самая младшая из них с упреком напомнила мистеру Бингли, что он при своем первом появлении в городке обещал устроить бал в Незерфилде.

Лидия была плотной, крупной девушкой лет пятнадцати, с прекрасным цветом лица и жизнерадостным выражением на нем. Она было любимицей матери, чья привязанность вывела ее в общество в довольно раннем возрасте. У нее был живой характер и какая-то природная раскованность. Всеобщее внимание офицеров, которому способствовали хорошие обеды, даваемые ее дядей, и собственные непринужденные манеры обернулись в данном случае некоторой бестактностью. Она посчитала возможным на равных обратиться к мистеру Бингли по поводу бала и неделикатно напомнить ему о его обещании, намекнув к тому же, на ущерб, который он нанес бы своей репутации, если бы не сдержал данного слова. Его ответ на этот внезапный выпад был приятен уху их матери:

— Уверяю вас, я решительно настроен исполнить свое намерение, и как только ваша сестра поправится, вы, надеюсь, сможете сами назначить день бала. Думаю, вы не захотите танцевать, пока Джейн больна.

Лидия заявила, что вполне удовлетворена.

— Без сомнения, будет гораздо лучше подождать, пока Джейн поправится, и к тому времени, скорее всего, капитан Картер вернется в Меритон. А когда вы дадите свой бал, — добавила она, — я буду настаивать на том, чтобы офицеры ответили тем же. Я скажу полковнику Форстеру, что будет очень недостойно, если он этого не сделает.

Исполнив таким образом долг, миссис Беннет и ее младшие дочери покинули Незерфилд, а Элизабет тотчас же вернулась к Джейн, предоставив полную свободу обсуждать ее манеры и поведение своих родственников двум дамам и мистеру Дарси; последний, однако, не был склонен присоединяться к злословию в их адрес, несмотря на все остроты мисс Бингли с упоминанием прекрасных глазок.

Глава 10

В остальном день прошел почти так же, как и предыдущий. Миссис Херст и мисс Бингли с утра провели несколько часов у больной, которая продолжала, хотя и не так быстро, поправляться, а вечером Элизабет присоединилась к их компании в гостиной. Однако большая карточная партия так и не составилась. Мистер Дарси писал, а мисс Бингли, сидевшая рядом с ним, следила за процессом написания письма и постоянно отвлекала его внимание обращениями к сестре. Мистер Херст и мистер Бингли развлекались, играя в пикет, а миссис Херст наблюдала за их игрой.

Элизабет занялась рукоделием и при этом не без удовольствия наблюдала за тем, что происходило между Дарси и его соседкой. Постоянные похвалы дамы то его почерку, то ровности выписываемых строк, то длине письма, в сочетании с полным равнодушием, с каким воспринимались похвалы, придавали особый оттенок странному диалогу, и все это было в полном соответствии с ее мнением о каждом.

— Как будет рада мисс Дарси получить такое письмо!

Он промолчал.

— Вы пишете необычайно быстро.

— Вы ошибаетесь. Я пишу довольно медленно.

— Сколько писем вам приходится написать в течение года! Еще и деловые письма! Как я их ненавидела бы!

— Вот видите, как удачно вышло, что писать их выпало на мою долю, а не на вашу.

— Будьте добры, напишите своей сестре, что я очень хочу ее увидеть.

— Я уже недавно писал ей об этом по вашей просьбе.

— Боюсь, вам не нравится ваше перо. Позвольте мне заострить его для вас. Я прекрасно умею делать это.

— Спасибо, но я всегда сам подтачиваю свои перья.

— Как вы умудряетесь писать так ровно?

Он промолчал.

— Передайте своей сестре, что я рада слышать о ее успехах в игре на арфе, и, пожалуйста, сообщите ей, что я в полном восторге от ее прекрасной вышивки на скатерти. Я считаю, что она бесспорно превосходит ту, что сделала мисс Грантли.

— Вы позволите мне отложить сообщение о ваших восторгах до тех времен, когда я буду писать следующее письмо? В теперешнем у меня не осталось места, чтобы достойно изложить их.

— Ах! Это не имеет никакого значения. Я увижу ее в январе. Но вы всегда пишете ей такие очаровательные длинные письма, мистер Дарси?

— Обычно они действительно длинные, но всегда ли очаровательные, не мне судить.

— Я убеждена, человек, который может с легкостью написать длинное письмо, не может написать его плохо.

— Это не будет комплиментом Дарси, Кэролайн, — возразил ее брат, — потому что он пишет не с такой уж легкостью. Уж очень он старается использовать как можно больше четырехсложных слов. Верно, Дарси?

— Мой стиль письма сильно отличается от твоего.

— Еще бы! — воскликнула мисс Бингли. — Чарльз пишет самым небрежным образом, какой только можно себе вообразить. Половину слов он пропускает, а оставшиеся вымарывает.

— Мои мысли бегут так быстро, что у меня не хватает времени их выразить, и поэтому написанные мной письма иногда вообще не сообщают корреспондентам ни о каких моих суждениях.

— Ваша кротость, мистер Бингли, — поддержала его Элизабет, — должна пресекать любые порицания.

— Нет ничего более обманчивого, — возразил Дарси, — чем видимость смирения. Зачастую это лишь проявление легкомыслия, а иногда и завуалированное бахвальство.

— И которой из этих двух ты назвал бы мою только что декларированную кротость?

— Завуалированное бахвальство, ибо ты действительно гордишься своими недостатками в написании писем, потому что считаешь их проистекающими от быстроты мысли и непринужденности исполнения, что, по твоему мнению, если и не достойно похвалы, то, по крайней мере, весьма мило. Присущая самому себе способность быстро делать что-либо всегда высоко ценится человеком, и часто он считает несущественным несовершенство исполнения. Когда сегодня утром ты сказал миссис Беннет, что если ты когда-нибудь решишь покинуть Незерфилд, то уедешь через пять минут, ты имел в виду, что это является своего рода похвалой, комплиментом самому себе — и все же, что же такого похвального в поспешности? То, что придется оставить невыполненными очень важные дела и это не принесет никакой реальной пользы ни тебе, ни кому-либо еще?

— Ну нет, — воскликнул Бингли, — это уж слишком, вспоминать вечером все глупости, сказанные утром. И все же, клянусь честью, я считаю, что то, что я сказал о себе, правда, и верю в это в данный момент. По крайней мере, я не приписывал своему характеру излишнюю поспешность только лишь для того, чтобы покрасоваться перед дамами.

— Осмелюсь утверждать, что ты сам поверил в это, но я вовсе не уверен, что ты уехал бы с такой поспешностью. Твое поведение будет столь же зависеть от обстоятельств, как и поведение любого человека, которого я знаю; и если бы, когда ты уже садился на лошадь, твой друг сказал: — Бингли, вам лучше остаться до следующей недели, ты, вероятно, сделал бы это, ты, возможно, не поехал бы — другими словами, мог бы остаться еще на месяц.

— Этим вы только доказали, — заметила Элизабет, — что мистер Бингли поскромничал, описывая свой характер. Теперь вы продемонстрировали его достоинства гораздо лучше, чем он сам.

— Я чрезвычайно признателен за то, что вы превратили слова моего друга в комплимент моему бесхитростному характеру, — поблагодарил ее Бингли. — Но я боюсь, что вы представляете нам все так, как этот джентльмен ни в коем случае не имел в виду, ибо он наверняка был бы обо мне лучшего мнения, если бы в предложенных обстоятельствах я категорически отказался следовать совету и ускакал бы так быстро, как только смог.

— Будет ли тогда мистер Дарси считать, что опрометчивость ваших первоначальных намерений искупается вашей последовательностью в следовании им?

— Честно говоря, я не смогу точно объяснить, Дарси должен сделать это сам.

— Вы ожидаете, что я начну отстаивать суждения, которые вы приписываете мне, хотя я их никогда не высказывал. Однако, допуская, что дело обстоит так, как вы его представляете, вам следует помнить, мисс Беннет, что друг, который, как предполагается, считает его возвращение в дом и отсрочку опрометчивого плана разумными, просто высказал свое мнение, попросил об этом, не приводя ни единого аргумента в пользу его целесообразности.

— Без колебаний поддаться уговорам друга — это, по-вашему, не достоинство для человека.

— Уступать, не будучи убежденным аргументами — это не добродетель в любом случае.

— Мне кажется, мистер Дарси, что вы не допускаете никакого влияния дружбы и привязанности. Уважение к просителю часто заставляет человека с готовностью уступить просьбе, не дожидаясь, пока аргументы убедят его в целесообразности этого. Я говорю не о той ситуации, в которую вы для примера поместили мистера Бингли. Возможно, нам стоит подождать, пока возникнут реальные обстоятельства, прежде чем обсуждать благоразумие его поведения в этих условиях. Но в обыденных случаях между двумя друзьями, когда один из них желает, чтобы другой изменил решение, не имеющее серьезных последствий, станете ли вы думать плохо об этом человеке лишь потому, что он исполнил желание, не дожидаясь, пока тот его уговорит?

— Не будет ли целесообразным, прежде чем мы углубимся в обсуждение данного предмета, определить с несколько большей точностью степень важности самой просьбы, а также степень близости отношений между сторонами?

— Во всяком случае, давайте примем во внимание все особенности, — воскликнул Бингли, — не забывая их сравнительные рост и вес, поскольку это, мисс Беннет, повлияет на весомость аргументов сторон в гораздо большей степени, чем вы можете себе представить. Уверяю вас, если бы Дарси не был таким громилой по сравнению со мной, я не оказывал бы ему и половины нынешнего уважения. Я категорически заявляю, что не знаю более ужасного субъекта, в определенных случаях и в определенных местах, чем Дарси, особенно у себя дома в воскресный вечер, когда ему нечего делать.

Мистер Дарси улыбнулся, но Элизабет показалось, что его это описание задело, и поэтому она сдержала свой смех. Мисс Бингли пылко возмутилась унижением, которому его подвергли, и стала упрекать брата за то, что он говорит такую чушь.

— Я понял твой замысел, Бингли, — отреагировал его друг. — Тебе не нравятся споры, и ты хочешь погасить их.

— Возможно, это и так. Ведь даже простой обмен аргументами спорящими слишком похож на ссору. Если вы с мисс Беннет сделаете паузу и дадите мне время, чтобы выйти из комнаты, я буду вам премного благодарен, а вы, в свою очередь, сможете говорить обо мне все, что захотите.

— То, о чем вы просите, — сказала Элизабет, — не станет одолжением с моей стороны, да и мистеру Дарси лучше бы закончить свое письмо.

Мистер Дарси последовал ее совету и вновь принялся писать.

Когда дело было закончено, он обратился к мисс Бингли и Элизабет, выразив желание послушать музыку. Мисс Бингли с завидной живостью направилась к фортепиано и после любезного предложения Элизабет сыграть первой, которое та столь же вежливо, но категорически отвергла, она уселась за инструмент.

Миссис Херст присоединила свой голос к голосу сестры, и пока они упражнялись в пении, Элизабет обратила внимание, перелистывая нотные альбомы, лежавшие на инструменте, как часто взгляд мистера Дарси был устремлен на нее. Она затруднялась предположить, что может быть причиной столь заметного интереса со стороны такого важного человека; но еще более странно было то, что он обратил на нее внимание вопреки ранее высказанным сомнениям в ее привлекательности. Однако в конце концов ей пришла в голову мысль, что она могла привлечь его внимание тем, что, согласно его воззрениям, ее взгляды и поведение были более неправильными и предосудительными, чем у других присутствующих. Это предположение не огорчило ее. Слишком невысоким было ее мнение о нем, чтобы волноваться о его благорасположении.

Сыграв несколько итальянских песен, мисс Бингли решила внести оживление в атмосферу вечера шотландскими мелодиями; и вскоре после этого мистер Дарси, подойдя к Элизабет, обратился к ней:

— Не чувствуете ли вы большого желания, мисс Беннет, воспользоваться случаем и станцевать шотландский рил?

Она улыбнулась, но ничего не ответила. Он повторил вопрос, несколько удивившись ее молчанию.

— Да-да! — сказала она. — Я услышала вас, но не могла сразу определиться, что сказать в ответ. Я знаю, вы хотели, чтобы я сказала — да, тогда вы могли бы с полным удовлетворением презирать мой низкий вкус, но мне всегда доставляет удовольствие разрушать подобные замыслы и лишать человека зарождаемого им презрения по отношению к другим. Поэтому я решила сказать вам, что вообще не хочу танцевать рил, а теперь осуждайте меня, если отважитесь.

— Вы правы, я не посмею.

Элизабет, намеревавшаяся бросить ему вызов, была сбита с толку его галантностью, но поскольку ее манерам естественным образом были присущи мягкость и лукавство, ей вряд ли удалось бы обидеть кого-нибудь; и ни одной женщине никогда не удавалось очаровать Дарси в такой степени, как это сделала Элизабет Беннет. Он действительно считал, что если бы не сомнительность происхождения ее родственников, ему бы грозила серьезная опасность.

Мисс Бингли увидела или почувствовала достаточно для того, чтобы в ней пробудилась ревность, и ее страстное желание выздоровления своей дорогой подруги Джейн дополнилось не менее страстным желанием избавиться от Элизабет.

Раз за разом она пыталась вызвать у Дарси неприязнь к гостье, досаждая ему шутками об их предполагаемом браке и саркастически описывая его счастье в таком союзе.

— Надеюсь, — сказала она, когда они на следующий день прогуливались по дорожкам парка, — когда произойдет это желанное событие, вы дадите вашей свекрови несколько советов о том, почему в некоторых случаях лучше придерживать язык; и если у вас получится, найдете управу на молодых девушек, которые бегают за офицерами. Ну а если вы позволите затронуть совсем уж щекотливую тему, найдите возможность держать под контролем поведение вашей избранницы, некоторые особенности которого отдают самонадеянностью и дерзостью.

— Есть ли у вас что-нибудь еще, что вы считаете необходимым для моего семейного счастья?

— О, да! Не забудьте поместить портреты новообретенных дядюшки и тетушки Филлипс в галерее Пемберли. Повесьте их рядом с портретом вашего двоюродного дедушки-судьи. Они же одной профессии, только в разных областях. Что касается портрета вашей Элизабет, то вы не должны поддаваться соблазну заказать его, ибо какой художник сможет передать красоту этих глазок?

— Вы правы, было бы непросто передать их выразительность, но их цвет, форму и изящность обрамляющих ресниц можно было бы запечатлеть.

В этот момент они встретились с миссис Херст и самой Элизабет, гуляющими по другой аллее.

— Я не знала, что вы тоже собираетесь на прогулку, — сказала мисс Бингли в некотором замешательстве, опасаясь, что их разговор был хорошо слышен.

— Вы дурно поступили с нами, — тут же выразила претензию миссис Херст, — сбежали и не предупредили нас, что вы тоже намерены выйти.

Затем, завладев свободной рукой мистера Дарси, она предоставила Элизабет идти одной. Ширина дорожки не была рассчитана на четверых. Мистер Дарси почувствовал их неделикатность и сразу предложил:

— Эта аллея недостаточно широка для нашей группы. Нам лучше перейти на главную.

Но Элизабет, не испытывавшая ни малейшего желания оставаться с ними, со смехом ответила:

— Нет-нет, прошу вас, продолжайте именно так. Вы образуете очаровательную группу и смотритесь необычайно выигрышно. Изысканность была бы испорчена включением четвертого. Всего хорошего.

Затем она резво удалилась, радуясь тому, как ловко она сбежала, и мечтая снова оказаться дома через день или два. Джейн уже стало настолько лучше, что она собиралась в тот вечер ненадолго выйти из комнаты.

Глава 11

Когда после обеда дамы удалились, Элизабет поднялась к сестре и, убедившись, что та надежно защищена от возможных сквозняков, помогла ей спуститься в гостиную, где ее встретили две подруги с горячими выражениями того удовольствия, которое они испытывают, увидев Джейн. Элизабет до сих пор ни разу не видела их столь любезными, как в течение часа, который прошел до появления джентльменов. Она с одобрением отметила их способность и желание поддерживать разговор: они могли интересно описать разные события, продемонстрировать чувство юмора, непринужденно рассказав анекдот, и живо поиронизировать над своими знакомыми.

Но когда появились джентльмены, Джейн сразу утратила статус главного объекта внимания. Весь интерес мисс Бингли мгновенно сосредоточился на Дарси, и еще до того, как он успел сделать хотя бы несколько шагов у нее возникла необходимость сказать ему кое-что. Он, однако, прежде всех вежливо поприветствовал мисс Беннет; мистер Херст тоже слегка поклонился ей и сообщил, что он — очень рад; а вот в приветствии Бингли явно ощущались беспокойство и теплота. Он был полон радости и внимания. Первые полчаса было потрачено им на то, чтобы развести огонь в камине и удостовериться, что она не пострадала от перемещения из комнаты в салон, затем поместить ее подальше от двери — по его настоянию, ей пришлось пересесть на другую сторону камина. Затем он сел рядом с ней и почти ни на кого более не обращал внимания. Элизабет, занимавшаяся своим рукоделием в противоположном углу салона, наблюдала за всем этим с большим удовлетворением.

Когда чайная процедура была завершена, мистер Херст напомнил невестке о том, что карточный стол ждет их, но реакции не последовало. Она поняла, что мистер Дарси не намерен играть, и мистер Херст вскоре обнаружил, что даже его ясно выраженное предложение составить партию отклонено. Мисс Бингли заверила его, что никто не расположен играть, и отсутствие возражений со стороны присутствующих, казалось, подтверждало это. Поэтому мистеру Херсту ничего не оставалось, как поудобнее расположиться на одном из диванов и задремать. Дарси углубился в книгу, мисс Бингли попыталась сделать то же самое, а миссис Херст, занятая главным образом разглядыванием собственных браслетов и колец, время от времени вставляла слово в разговор брата с мисс Беннет.

Внимание мисс Бингли было распределено между наблюдением за тем, как мистер Дарси читает книгу, и чтением ее собственной, к тому же она постоянно либо что-то спрашивала у него, либо подсматривала в его книгу. Однако ей так и не удалось вовлечь его в разговор — он лаконично ответил на ее вопрос и продолжил читать. Наконец, совершенно измученная попытками увлечься собственной книгой, которую она выбрала только потому, что это был второй том той, что выбрал Дарси, она, не удержавшись, зевнула и заявила:

— Как приятно проводить таким образом вечера! Без сомнения, нет большего удовольствия, чем чтение! Насколько быстрее устаешь от любого другого занятия, нежели от чтения! Когда у меня будет собственный дом, я буду чувствовать себя совершенно несчастной, если у меня не будет превосходной библиотеки.

Никто не реагировал на ее откровение. Затем она снова зевнула, отбросила книгу и оглядела комнату в поисках какого-нибудь развлечения; услышав, как ее брат упомянул мисс Беннет о бале, она внезапно повернулась к нему и сказала:

— Кстати, Чарльз, ты действительно всерьез задумал устроить танцы в Незерфилде? Я бы посоветовала тебе, прежде чем принять окончательное решение, узнать о желаниях присутствующих. Я не сильно ошибусь, если скажу, что среди нас не найдется никого, кому бал не оказался бы скорее наказанием, чем удовольствием.

— Если ты имеешь в виду Дарси, — воскликнул ее брат, — он, если захочет, может лечь спать пораньше, до его начала, но что касается бала, то это дело вполне решенное, и как только Николлс сварит достаточно белого супа, я разошлю приглашения.

— Мне гораздо больше нравились бы балы, — отвечала она, — если бы их проводили по-другому — есть что-то невыносимо унылое в общепринятом процессе такого собрания. Без сомнения, было бы гораздо разумнее, если бы общение и беседы, а не танцы, стали содержанием вечера.

— Куда уж разумнее, моя дорогая Кэролайн, но осмелюсь сказать, что это вряд ли будет напоминать бал.

Мисс Бингли не стала продолжать разговор, а вскоре после этого встала и начала прогуливаться по комнате. Фигура у нее была стройной, походка грациозной, но Дарси, на которого все это было рассчитано, по-прежнему был непоколебимо усерден в своем занятии. Видя безуспешность своих усилий, она решила предпринять еще одну попытку и, повернувшись к Элизабет, предложила:

— Мисс Элиза Беннет, позвольте мне предложить вам последовать моему примеру и пройтись по комнате. Уверяю вас, это возвращает бодрость после долгого сидения в одной позе.

Элизабет была удивлена, но не отказалась. А мисс Бингли таким образом преуспела в достижении истинной цели своей любезности — мистер Дарси оторвал взгляд от книги. Он, так же, как и сама Элизабет, уже некоторое время был не прочь сменить занятие и, не подозревая подвоха, закрыл книгу. Ему тут же последовало приглашение присоединиться к их группе, но он отказался, заметив, что может вообразить только два мотива, по которым они решили вместе прогуливаться взад-вперед по комнате, и любому из этих замыслов его присутствие рядом с ними должно было помешать.

— Что он мог иметь в виду? До смерти любопытно, что он хотел этим сказать? — и она обратилась к Элизабет, может ли та его понять.

— По правде сказать, нет, — был ее ответ. — Одно мне ясно, он намерен поступать с нами строго, и наш самый верный способ разрушить его планы — ни о чем его не спрашивать.

Мисс Бингли, однако, не была готова хоть в чем-то разочаровать мистера Дарси и потому упорно требовала объяснений этих двух его мотивов.

— Я не имею ни малейшего возражения против того, чтобы объяснить свои слова, — сказал он, как только получил возможность вставить слово. — Вы либо избрали этот способ скоротать время, потому что у вас есть какие-то общие секреты и вам нужно обсудить их, либо потому, что вы уверены, что ваши фигуры выглядят наиболее выигрышно в движении; если верно первое, то я окажусь лишним и буду мешать вам секретничать, а если второе, то я смогу гораздо лучше оценить ваши достоинства, сидя у камина.

— Ужасно! Я шокирована! — воскликнула мисс Бингли. — Я никогда не слышал ничего более дерзкого. Как нам наказать его за такую речь?

— Нет ничего проще, если вы действительно хотите этого, — отвечала Элизабет. — Нам так просто раздражать и наказывать друг друга — дразните его, подсмеивайтесь над ним. Ведь вы хорошо осведомлены о его слабых сторонах, вы легко сообразите, как это сделать.

— Клянусь честью, я этого не стану делать. Уверяю вас, что мое знание его характера подсказывает избегать такого риска. Насмехаться над сдержанностью манер и наличием здравого смысла! Нет, нет, боюсь, он и сам может бросить нам вызов в этом случае. А что касается просто смеха, то, если позволите, нам лучше не подвергать себя риску выглядеть глуповатыми, начиная смеяться без явной причины. Мистер Дарси может быть спокоен.

— Над мистером Дарси не позволено смеяться! — воскликнула Элизабет. — Это редчайшая привилегия, и я надеюсь, что она такой же редкой и останется, поскольку для меня было бы большой потерей иметь многих таких знакомых. Я ведь очень люблю посмеяться.

— Мисс Бингли, — парировал Дарси, — оказала мне больше почтения, чем я заслуживаю. Самые умные и достойные из людей — даже точнее, самые разумные и благородные из их действий — могут быть сделаны нелепыми и потешными человеком, чьей главной целью в жизни является забава.

— Конечно, — ответила Элизабет, — такие люди есть, но надеюсь, что я не из их числа. Полагаю, я никогда не буду высмеивать то, что разумно и благородно. Глупость и бессмыслица, самодурство и отсутствие логики, я признаю, действительно кажутся мне смехотворными, и я смеюсь над ними, когда получается. Но это, я полагаю, именно то, что у вас, к счастью, отсутствует.

— Возможно, это не распространяется на всех. Но сам я всю жизнь старался избегать проявлений тех слабостей, которые обычно подвергаются насмешкам.

— Таких как тщеславие и гордость.

— Да, тщеславие — это бесспорная слабость. Но гордость — там, где речь идет о настоящем превосходстве ума, такая гордость всегда будет благородным качеством.

Элизабет отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

— Я полагаю, ваше обследование мистера Дарси закончено, — вмешалась мисс Бингли. — Умоляю, сообщите, каков результат?

— Я совершенно убеждена в том, что у мистера Дарси нет недостатков. Он предстает перед нами таким, каков он есть, без обмана.

— Что вы, — возразил Дарси, — я не претендовал ни на что подобное. У меня достаточно недостатков, но я надеюсь, что они не связаны с моим разумом. За свой характер я не смею ручаться. Я нахожу его не слишком терпимым и снисходительным, уж точно не в той степени, чтобы безоговорочно воспринимать окружающих. Я не способен предавать забвению недостатки ума и пороки других так быстро, как, может быть, следовало, а также обиды, нанесенные мне. Мои чувства не поддаются влиянию каждый раз, когда меня пытаются растрогать. Меня, пожалуй, можно было бы назвать обидчивым. Мое хорошее отношение, однажды утраченное, потеряно безвозвратно.

— Это действительно серьезно! — воскликнула Элизабет. — Непримиримая обида — не лучшая черта характера. Но вы удачно выбрали свой недостаток. Я действительно не смогу над ним смеяться. Вы в полной безопасности с моей стороны.

— Я считаю, что в самой природе человека присутствует склонность к какому-нибудь пороку — и это обращается в естественный недостаток характера, который невозможно преодолеть даже самым лучшим воспитанием.

— Ваш недостаток в том, что вы склонны всех ненавидеть.

— А ваш, — ответил он с улыбкой, — в том, чтобы умышленно приукрашать их.

— Давайте послушаем немного музыки, — воскликнула мисс Бингли, уставшая от разговора, в котором она не принимала участия. — Луиза, ты же не станешь возражать против того, чтобы я помешала сну мистера Херста?

Ее сестра не имела ни малейших возражений, фортепиано было открыто, и Дарси, после недолгих раздумий, не пожалел об этом. Он начал чувствовать опасность от того, что уделяет Элизабет слишком много внимания.

Глава 12

Получив согласие сестры, Элизабет следующим утром отправила матери записку с просьбой прислать в этот же день за ними карету. Но миссис Беннет вынашивала иной план, в соответствие с которым, ее дочери должны были оставаться в Незерфилде до следующего вторника, то есть Джейн следовало провести в поместье полную неделю. Мать не могла допустить нарушения своих планов, как бы Элизабет не стремилась вернуться домой, поэтому она ответила отрицательно. Миссис Беннет сообщила им, что выслать карету раньше вторника нет никакой возможности. В заключение письма благосклонно сообщалось, что, если мистер Бингли и его сестра будут настаивать на том, чтобы они остались подольше, она, так и быть, не станет возражать. Однако Элизабет была решительно настроена против того, чтобы оставаться там дальше не только потому, что не особо ожидала, что их об этом попросят, а, напротив, опасаясь, что их сочтут навязчивыми. Поэтому она стала уговаривать Джейн без промедления обратиться за помощью к мистеру Бингли, и как только они пришли к согласию, что их первоначальный план покинуть Незерфилд именно этим утром остается неизменным, та обратилась к гостеприимному хозяину с просьбой одолжить его карету.

Сообщение о скором расставании взбудоражило их немногочисленную компанию, все горячо высказывались о том, что им следует остаться по крайней мере до завтра, чтобы Джейн окончательно поправилась; в результате их отъезд был отложен на один день. Мисс Бингли сразу же пожалела, что предложила отсрочку, поскольку ее ревность и неприязнь к одной сестре намного превосходили ее привязанность к другой.

Хозяин дома искренне опечалился, узнав, что они никак не могут задержаться, и предпринял несколько попыток убедить мисс Беннет, что она еще недостаточно окрепла и это небезопасно для ее здоровья, но Джейн была уверена в правильности своего решения и не поддавалась на уговоры.

Для мистера Дарси это была добрая весть — Элизабет пробыла в Незерфилде достаточно долго. Она увлекала его больше, чем ему хотелось, а мисс Бингли была с ней нелюбезна, к тому же подшучивала над ним больше, чем обычно. Он по размышлению решил быть особенно осторожным, чтобы не дать ни малейшего повода заподозрить его в испытываемом восхищении и не продемонстрировать ничего, что могло бы породить в ней надежду составить его счастье. Для него было очевидным, что, если бы такая идея у нее родилась, то его поведение в этот последний день должно было иметь особый смысл, подтверждая или опровергая ее надежды. Верный своей цели, он за всю субботу не сказал ей и десятка слов — он самым добросовестным образом не поднимал глаз от своей книги и ни разу не взглянул на нее хотя иногда они оставались наедине на целых полчаса.

В воскресенье, после утренней службы, произошло столь приятное почти для всех прощание. Доброжелательность мисс Бингли по отношению к Элизабет воскресла буквально на глазах, как усилилась и ее привязанность к Джейн, и когда они прощались, она заверила последнюю, что ей всегда будет приятно видеть ее в Лонгборне или Незерфилде, и нежно обняв ее, она даже пожала руку первой. Элизабет простилась со всей компанией в самом прекрасном расположении духа.

Мать встретила их дома не очень приветливо. Миссис Беннет была удивлена их приездом и сочла, что они были категорически неправы, потревожив мистера Бингли своей просьбой, и высказала опасение, что Джейн могла вновь простудиться. Но отец, хотя и очень немногословный в выражениях своего удовлетворения, был действительно рад их видеть, он увидел воочию, как их не хватало в семейном кругу. В отсутствие Джейн и Элизабет вечерние беседы, когда они собирались все вместе, потеряли значительную часть своей живости и почти всякий смысл.

Они застали Мэри, как обычно, глубоко погруженной в разучивание очередного музыкального опуса и в изучение человеческой природы, у нее уже имелось несколько отрывков, которыми можно было восхищаться, и некоторые новые замечания об общепринятой морали, которые стоило бы выслушать. Кэтрин и Лидия готовы были поделиться новостями иного рода. Многое случилось и о многом поговаривали в полку за время, прошедшее с предыдущей среды: несколько офицеров недавно обедали у их дяди, рядового высекли, и даже разошелся слух, что полковник Форстер собирается жениться.

Глава 13

— Надеюсь, моя дорогая, — сказал мистер Беннет своей жене, когда они завтракали на следующее утро, — что вы велели приготовить сегодня хороший ужин, потому что у меня есть основания ожидать новое лицо на нашем семейном празднике.

— Кого вы имеете в виду, мой дорогой? Я уверена, что никто не появится, если только не заедет Шарлотта Лукас, и я надеюсь, что мои блюда будут для нее достаточно хороши. Я не думаю, что она часто лакомится такими дома.

— Человек, о котором я говорю, — джентльмен и ранее не бывал у нас.

Глаза миссис Беннет разгорелись.

— Человек благородный и нездешний! Готова предположить, что это мистер Бингли! Не скрою, что буду чрезвычайно рада принимать мистера Бингли. Но, боже мой, вот неудача! Рыбы сегодня уже не найти. Лидия, любовь моя, позвони в колокольчик, мне нужно сейчас же переговорить с Хилл.

— Это не мистер Бингли, — продлил интригу ее муж. — Это человек, которого я никогда в жизни не видел.

Сообщение вызвало всеобщее удивление, и он имел удовольствие быть подвергнутым энергичному допросу со стороны жены и пяти дочерей одновременно.

Потешившись некоторое время их любопытством, он наконец объяснил:

— Около месяца назад я получил письмо и около двух недель назад ответил на него, так как считал, что дело это щекотливое и требующее неотложного внимания. Оно пришло от моего двоюродного брата, мистера Коллинза, который, когда я умру, получит полное право выгнать вас всех из этого дома сразу, как только пожелает.

— Ах! Мой дорогой мистер Беннет, — воскликнула его жена, — я не могу вынести напоминаний об этих печальных обстоятельствах. Пожалуйста, не говорите об этом ужасном человеке. Должна признаться, что это наиболее невыносимая для меня вещь на свете, когда я вспоминаю, что твой дом отберут у твоих собственных детей; и я не сомневаюсь, что на вашем месте я бы давно попыталась сделать что-нибудь, чтобы избежать этого.

Джейн и Элизабет попытались объяснить ей суть закона о наследовании. Они и раньше время от времени предпринимали попытки сделать это, но тема майората была для миссис Беннет вне понимания, и она продолжала яростно протестовать против жестокости отчуждения поместья у семьи с пятью дочерьми в пользу чужого человека.

— Это, конечно, неправедное дело унаследовать Лонгборн, — сказал мистер Беннет, — и ничем нельзя оправдать это прегрешение мистера Коллинза. Но если вы послушаете что он пишет, то, может быть, его манера выражаться несколько изменит ваше мнение.

— Нет, я уверена, что не поступлю так, и я думаю, что с его стороны очень неуместно вообще писать вам, это означает явно демонстрировать свое лицемерие. Я не переношу таких притворных друзей. Почему он не мог оставаться в ссоре с вами, как это делал до того его отец?

— И верно, почему? Судя по всему, у него действительно были некоторые сомнения в правильности поступков своего отца в данном споре, как вы услышите:

Хансфорд, Уэстерхэм, Кент, 15 октября.

Уважаемый сэр,

Разногласия, существовавшие между вами и моим почтенным, а ныне покойным отцом, всегда тяготили меня, и, поскольку я имел несчастье лишиться его, у меня все чаще возникало намерение покончить с этой ссорой. Некоторое время меня удерживали собственные сомнения, не явится ли неуважением к его памяти то, что я стану поддерживать хорошие отношения с кем-либо, с кем ему всегда было по нраву враждовать. — Вот, миссис Беннет. — Однако теперь я принял решение по этому вопросу, поскольку, будучи рукоположенным на Пасху, мне посчастливилось удостоиться покровительства досточтимой леди Кэтрин де Бург, вдовы сэра Льюиса де Бурга, чья щедрость и милосердие сочли меня достойным кафедры настоятеля этого прихода, в котором моим самым искренним устремлением станет смиренное послушание ее светлости и стремление выполнять те обряды и церемонии, которые предписаны Церковью Англии. Более того, как священнослужитель я считаю своим долгом способствовать установлению и поддержанию благословенного мира во всех семьях, находящихся в пределах моего радения; и на этом основании я тешу себя надеждой, что мои нынешние предложения заслуживают благоволения и что то обстоятельство, что я являюсь следующим наследником поместья в Лонгборне, будет вами любезно оставлено без внимания и не заставит вас отвергнуть протянутую оливковую ветвь. Я не испытываю ничего кроме огорчения из-за того, что могу причинить вред вашим любезным дочерям, и прошу позволения принести свои извинения за это, а также заверить вас в своей готовности возместить им возможный ущерб, но об этом в будущем. Если вы не против того, чтобы принять меня в своем доме, я позволю себе удовольствие навестить вас и вашу семью в понедельник, 18 ноября, около четырех часов по полудни и, возможно, злоупотребить вашим гостеприимством, пробыв до субботнего вечера. Это ни в коей мере не причинит ущерба моему служению в приходе, поскольку леди Кэтрин столь милостива, что не возражает против моего нечастого отсутствия по воскресеньям, при условии, что какой-нибудь другой священнослужитель примет на себя исполнение обязанностей, предписанных в этот день.

Остаюсь, дорогой сэр, с почтительными пожеланиями вашей супруге и дочерям,

Ваш доброжелатель и друг,

Уильям Коллинз.

— Таким образом, в четыре часа мы можем ожидать этого мироносца, — подвел итог мистер Беннет, складывая письмо. — Честное слово, он кажется весьма добропорядочным и обходительным молодым человеком, и я не сомневаюсь, что это будет многообещающее знакомство, особенно если леди Кэтрин проявит свою терпимость и позволит ему приехать к нам снова.

— Однако в том, что он говорит о наших дочерях, есть определенный здравый смысл, и если он расположен чем-то загладить свою вину, я не стану его отговаривать.

— Хотя не просто вообразить, — заметила Джейн, — каким он видит возмещение нашего ущерба, что, по его мнению, нам причитается, само намерение, безусловно, делает ему честь.

Элизабет же более всего поразило его чрезвычайное почтение к леди Кэтрин и его прекраснодушное намерение крестить, женить и провожать в последний путь своих прихожан, когда бы это ни потребовалось.

— Я думаю, он, должно быть, чудаковатый, — предположила она. — Я затрудняюсь его представить себе — в его стиле есть что-то очень высокопарное. И что он может иметь в виду, говоря, что он извиняется за то, что оказался наследником? Трудно предположить, что он смог бы сделать для нас, даже если бы захотел. Может ли он оказаться здравомыслящим человеком?

— Нет, дорогая, я думаю, что не может. Я возлагаю большие надежды на то, чтобы найти его обладателем как раз противоположных качеств. В его письме присутствует смесь подобострастия и самомнения, наличие которых обнадеживает. Мне не терпится его увидеть.

— С точки зрения композиции, — сказала Мэри, — письмо не выглядит сколько-нибудь ущербным. Идея оливковой ветви, возможно, не слишком нова, но я думаю, что она недвусмысленно выражена.

Кэтрин и Лидии ни письмо, ни его автор ни в малейшей степени не были интересны. Было практически невероятным, чтобы их кузен явился в алой шинели, а они вот уже несколько недель не представляли себе удовольствия от общества человека в одеянии какого-либо другого цвета. Что касается их матери, письмо мистера Коллинза сгладило большую часть ее недоброжелательности, и она готовилась к встрече с ним со спокойствием, которое удивило ее мужа и дочерей.

Мистер Коллинз не задержался со своим прибытием и был встречен всем семейством с большой учтивостью. Мистер Беннет, как и намеревался, говорил мало, дамы были не прочь поговорить, ну а мистера Коллинза, похоже, не было необходимости поощрять — он и сам не был склонен отмалчиваться. Это был высокий, полноватый молодой человек лет двадцати пяти. Вид у него был степенный и полный достоинства, а манеры очень церемонные. Не успел он усесться, как уже одарил миссис Беннет комплиментом по поводу такой прекрасной семьи из пяти дочерей, сообщил, что много слышал ранее об их красоте, но все слышанное им не отражает и части им увиденного, и добавил, что не сомневается, что счастливая мать в свое время увидит, как они все выйдут замуж. Такая его галантность пришлась по вкусу не всем из его слушателей, но миссис Беннет, пусть сама и оставшаяся без комплиментов, восприняла его речи благосклонно.

— Вы очень любезны, и я всем сердцем желаю, чтобы это произошло, иначе они останутся ни с чем. Все устроено так нелепо.

— Вы, по-видимому, намекаете на наследование этого поместья?

— Ах, сэр! Я действительно именно это имела в виду. Вы должны признаться, что это в высшей степени мучительно для моих бедных девочек. Я не хочу высказывать претензии к вам лично, ведь я знаю, что так порой случается в этом мире независимо от наших желаний. Но никогда не знаешь, как обернутся дела, когда поместье однажды перейдет в чужие руки.

— Я отдаю себе отчет, мадам, какие тяжелые испытания выпали бы на долю моих прекрасных кузин, и могу многое сказать на эту тему, но мне не хотелось бы забегать вперед и проявлять опрометчивость. Однако я могу заверить молодых леди, что прибыл я полным сочувствия и восхищения ими. Сейчас я не хотел бы говорить больше, но, может быть, когда мы лучше узнаем друг друга…

Его речь была прервана сообщением, что обед подан, и девушки, обменявшись улыбками, отметили, что не были единственными объектами восхищения мистера Коллинза. Зал, столовая и вся ее мебель были внимательно осмотрены и заслужили похвалы; и его лестный отзыв тронул бы сердце миссис Беннет, если бы не унизительное ощущение, что он рассматривает все это как свою будущую собственность. Обед, в свою очередь, тоже понравился, и он захотел узнать, кто из его прекрасных кузин проявил такое мастерство в его приготовлении. Но его тут же привела в чувство миссис Беннет, которая с некоторой даже резкостью заверила, что они вполне могут позволить себе нанять хорошего повара и что ее дочерям не место на кухне. Он попросил прощения за то, что вызвал ее недовольство. Смягчив тон, она заявила, что ничуть не обижена, но он продолжал извиняться еще не менее четверти часа.

Глава 14

Во время ужина мистер Беннет почти не задавал вопросов, но когда слуги удалились, он решил, что пришло время поговорить с гостем, и поэтому обратился к теме, а точнее, персоне, которую, как он приметил, мистер Коллинз упоминал чаще других. Он заметил, что тому, по-видимому, очень повезло со своей покровительницей. Внимание леди Кэтрин де Бург к его нуждам и забота о его благополучии были весьма необычными. Мистер Беннет не мог выбрать более удачного сюжета для разговора. Мистер Коллинз был в высшей степени красноречив в похвалах леди Кэтрин. Высокопарность его манеры выражаться достигла наивысшей степени при описании ее достоинств, и с неизъяснимым благоговением он утверждал, что — никогда в жизни не видел такого поведения у особы столь высокопоставленной — таких благосклонности и снисходительности, какие он сам испытал со стороны леди Кэтрин. Ей было угодно милостиво одобрить обе проповеди, с которыми он уже имел честь обратиться к пастве в ее присутствии. Она также дважды приглашала его отобедать в Розингсе и вот только в прошлую субботу посылала за ним коляску, чтобы вечером составить партию за карточным столом. Многие его знакомые считали леди Кэтрин высокомерной, но он никогда не видел от нее ничего, кроме благорасположения. Она всегда обращалась с ним, как с настоящим джентльменом; ни разу не высказала ни малейшего возражения ни против его общения с не столь благородными соседями, ни против того, чтобы он время от времени покидал приход на неделю или две, чтобы навестить своих родственников. Она даже соизволила рекомендовать ему жениться как можно скорее, при условии, конечно, что выбор его будет благоразумным; и однажды снизошла до визита в его скромный пасторский дом, где полностью одобрила все внесенные им изменения и даже милостиво удостоила его собственных предложений — добавить несколько полок в чулане наверху.

— Я думаю, все это очень достойно и учтиво, — сказала миссис Беннет, — и осмелюсь утверждать, она очень любезная дама. Жаль, что другие великосветские леди совсем не похожи на нее. А далеко ли от вас Розингс-парк, сэр?

— Садик, в котором стоит мое скромное жилище, отделен от резиденции ее светлости, лишь узкой улочкой.

— Помнится, вы сказали, что она вдова, сэр? Есть ли у нее семья?

— У нее только одна дочь, наследница Розингса и обширного поместья.

— Ах! — прокомментировала миссис Беннет, покачивая головой, — тогда судьба ее получше, чем у многих других девушек. И какова эта молодая леди? Красива ли?

— Она совершенно очаровательная молодая леди. Сама леди Кэтрин говорит, что своей истинной красотой мисс де Бург намного превосходит самых красивых представительниц своего пола, потому что в ее чертах есть то, что отличает молодую даму знатного происхождения. К сожалению, у нее слабое здоровье, и это помешало ей добиться значительного успеха во многих занятиях, успеха, которого она безусловно могла бы достичь, не будь столь болезненной. Так мне говорила дама, руководившая ее образованием, и которая до сих пор проживает с ними. Но она восхитительно доброжелательна и часто снисходит до того, чтобы проехать мимо моего скромного жилища на своем маленьком фаэтоне, влекомом пони.

— Она была представлена при дворе? Я не помню ее имени среди придворных дам.

— Ее ослабленное здоровье, к несчастью, не позволяет ей постоянно находиться в столице, и таким образом, как я однажды сказал леди Кэтрин, британский двор лишился своего самого яркого украшения. Ее светлость, казалось, порадовала эта моя мысль, и вы можете себе представить, что при каждом удобном случае я рад высказать простенькие и деликатные комплименты, которые всегда угодны дамам. Я не раз имел смелость заметить леди Кэтрин, что ее очаровательная дочь, по-видимому, родилась быть герцогиней, и самые высокие титулы вместо того, чтобы возвысить ее, были бы украшены ею. Подобные мелочи доставляют удовольствие ее светлости, и по моему разумению, я должен уделять этому особое внимание.

— Вы очень правильно разумеете, — одобрил мистер Беннет, — и вам очень повезло обладать талантом тонкой лести. Могу ли я узнать, проистекает ли это галантное внимание из сиюминутного импульса или является результатом предварительной подготовки?

— Оно возникает главным образом из того, что происходит в данный момент, и хотя я иногда развлекаюсь сам с собой, вызывая в памяти или придумывая такие легкие и изящные комплименты, которые могут быть использованы по случаю, я всегда хочу придать им как можно более естественный вид импровизации.

Ожидания мистера Беннета полностью оправдались. Его кузен был нелеп именно в той степени, в которой он надеялся его найти, и он слушал его с величайшим удовольствием, сохраняя в то же время полное самообладание и, за исключением обмена случайными взглядами с Элизабет, не нуждаясь ни в каком партнере для своего веселья.

Однако ко времени, когда подали чай, мистер Беннет насытился беседой и был рад снова пригласить своего гостя в гостиную, а когда с чаем было покончено, был так же рад обратиться с предложением почитать вслух дамам. Мистер Коллинз с готовностью согласился, и книга была девушками выбрана, но, увидев ее (было объявлено, что взята она из книжного клуба), он только что не шарахнулся от нее и, извинившись, решительно заявил, что никогда не читал романов. Китти молча уставилась на него, а Лидия громко выразила удивление. Были предложены другие книги, и после некоторых размышлений он выбрал «Проповеди» Фордайса. Лидия протяжно зевнула, как только он открыл том, и еще до того, как он закончил монотонно и торжественно читать первые три страницы, без церемоний вклинилась в его чтение:

— Знаете ли вы, мама, что наш дядя Филлипс поговаривает о том, чтобы отказаться от Ричарда, и если он это сделает, полковник Форстер наймет его. Тетя сама рассказала мне об этом в субботу. Завтра я поеду в Меритон узнать подробности и заодно выяснить, когда мистер Денни вернется из Лондона.

Две старшие сестры посоветовали Лидии придержать язык, но мистер Коллинз, весьма раздраженный таким невниманием, отложил книгу и сказал:

— Я имел возможность убедиться, как мало молодых леди интересуются книгами серьезного содержания, хотя и написанными исключительно для их блага. Признаюсь, меня это поражает, ибо для них, несомненно, не может быть ничего более полезного, чем наставления. Но я больше не стану докучать моим юным кузинам.

Затем, повернувшись к мистеру Беннету, он предложил себя в качестве партнера для игры в трик-трак. Мистер Беннет принял вызов, заметив, что тот поступил очень мудро, предоставив девочкам заниматься их пустяковыми развлечениями. Миссис Беннет и ее дочери весьма вежливо извинились за неуместное поведение Лидии и пообещали, что подобное больше не повторится, если он опять обратится к выбранной им книге, но мистер Коллинз, заверив их, что он не испытывает к своей юной кузине никакой обиды и никогда не будет воспринимать ее поведение как оскорбление, пересел за другой стол и приготовился к игре с мистером Беннетом.

Глава 15

Мистер Коллинз не был человеком большого ума, и этот природный недостаток не смогли исправить ни образование, ни общение с другими людьми. Большую часть своей жизни он провел под властью невежественного и скупого отца, и хотя он получил приличное образование в одном из университетов, там он просто набрался обязательных знаний, не завязав за годы учения никаких полезных знакомств. Покорность, в которой его воспитывал отец, изначально привила ему униженную смиренность в поведении, но нежданная удача породила в его недалеком разуме, пребывавшем до того в состоянии полудремы, столь необычное самомнение, что он посчитал вполне закономерным и заслуженным раннее и внезапное благополучие. Удачный случай привел его в поместье леди Кэтрин де Бург как раз в тот момент, когда приход в Хансфорде остался без пастыря, и то глубочайшее уважение, которое он испытывал к ее высокому сану, и почитание ее как своей покровительницы, соединяясь с высоким мнением о себе, о своем авторитете священнослужителя и о своем праве пастыря, образовали в нем смесь гордыни и угодливости, самомнения и смирения.

Обладая теперь хорошим домом и весьма приличным доходом, он вознамерился жениться и, стремясь к примирению с семьей, проживающей в Лонгборне, он придумал взять в жены одну из дочерей, если найдет их такими же красивыми и добродетельными, как о них говорили в округе. Таков был замысел возмещения им ущерба, искупления, в его возвышенном понимании, за наследование поместья их отца, и он счел это превосходным, умно задуманным и лишенным недостатков, а также чрезвычайно щедрым и совершенно бескорыстным с его стороны.

План его не претерпел изменений, когда он увидел всех девушек. Прекрасное лицо мисс Беннет вполне оправдало его ожидания и подтвердило все его самые строгие представления о старшинстве; и в первый же вечер она стала его окончательным выбором. Однако четверть часа, проведенные на следующее утро перед завтраком наедине с миссис Беннет, привели к некоторым изменениям в его проекте. Разговор, начавшийся с похвал его пасторскому дому и естественным образом приведший к изложению его надежды найти хозяйку для этого дома в Лонгборне, продолжился долгой чередой весьма любезных улыбок и безусловного одобрения его намерений, а затем ненавязчиво обернулся сомнением в правильности выбора старшей из дочерей, на которой он остановился. Что касается младших дочерей, то она не может взять на себя смелость утверждать прямо сейчас, что ответ был бы положительным, но она не видит никаких препятствий к тому; но относительно ее старшей дочери было бы должным упомянуть (по крайней мере, она считала бы своим долгом хотя бы намекнуть), что, вероятно, очень скоро она будет помолвлена.

Мистеру Коллинзу не оставалось ничего иного, как поменять в своем прожекте имя избранницы с Джейн на Элизабет, что вскоре и было сделано не без помощи ободряющих подсказок со стороны миссис Беннет, прилагавшей усилия к тому, чтобы решимость мистера Коллинза жениться ни в коем случае не угасла. В результате к Элизабет, следующей после Джейн по рождению и красоте, естественным образом перешел статус избранницы.

Миссис Беннет восприняла это как добрый знак и воспылала надеждой, что вскоре сможет выдать замуж сразу двух дочерей; и человек, о котором она не желала даже слышать еще вчера, теперь приобрел ее полное благорасположение.

Намерение Лидии отправиться в Меритон не было забыто, все сестры, кроме Мэри, согласились пойти с ней, а мистер Коллинз должен был сопровождать их по просьбе мистера Беннета, который очень хотел избавиться от него и остаться, наконец, один в своей библиотеке, куда мистер Коллинз последовал за ним сразу после завтрака и где продолжил, казалось бы занятый одним из самых больших фолиантов из собрания, без умолку рассказывать мистеру Беннету о своем доме и садике в Хансфорде. Подобные его действия чрезвычайно расстроили мистера Беннета. Находясь в своей библиотеке он всегда был уверен в нерушимости окружающих его тишины и спокойствия; и хотя был готов, как предсказывал Элизабет, столкнуться с глупостью и тщеславием в любой другой комнате дома, в библиотеке он надеялся быть избавленным от них, поэтому с настойчивой любезностью предложил мистеру Коллинзу присоединиться к его дочерям на прогулке, и мистер Коллинз, будучи на самом деле гораздо больше пригоден для прогулок, нежели для чтения, был чрезвычайно рад захлопнуть свою большую книгу и удалиться.

В напыщенном пустословии с его стороны и вежливом молчании со стороны его кузин они провели время, необходимое чтобы дойти до Меритона. В городке внимание младших ему уже не удавалось удерживать. Их взгляды тотчас же начали исследовать все вокруг в поисках офицеров, и ничто иное, возможно, только что-нибудь сравнимое по важности с очень нарядным чепчиком или образцами действительно нового муслина в витрине магазина, не могло отвлечь их от этого занятия.

Вскоре, однако, внимание дам привлек молодой человек, которого они никогда раньше не встречали. Он производил впечатление джентльмена, и шел вместе с офицером по другой стороне улицы. Офицер этот был тем самым мистером Денни, возвращения которого из Лондона ожидала Лидия, и он поклонился им, когда они проходили мимо. Все были крайне заинтригованы появлением нового персонажа и строили догадки, кем бы он мог быть. Китти и Лидия, решив непременно это выяснить, перешли улицу под предлогом, что им нужно посмотреть кое-что в лавке напротив, и проделали это так ловко, что стоило им выйти на тротуар, как оба джентльмена, повернувши назад, чуть не столкнулись с ними. Мистер Денни галантно обратился к ним и попросил позволения представить своего спутника, мистера Уикхема, который накануне прибыл с ним из столицы, и имел удовольствие сообщить, что тот получил офицерский патент в их полку. Это было именно то, что должно было быть исполнено, ибо молодому человеку недоставало только офицерского мундира, чтобы сделать его совершенно неотразимым. Все в нем вызывало симпатию, и он обладал именно тем, что делало мужчину в высшей степени привлекательным: тонкими чертами лица, стройной фигурой и безупречными манерами. Будучи представленным, он с легкостью затеял разговор, проявив при этом разумную скромность. Вся компания оставалась на месте и продолжала вести очень милую беседу, когда их внимание привлек звук копыт и они увидели Дарси и Бингли, приближавшихся верхом вдоль улицы. Узнав дам, стоящих на тротуаре, оба джентльмена спешились и направились к ним, затеяв обмен обычными любезностями. Бингли был весьма выразителен в описании того удовольствия, которое он испытывает от встречи, и одаривании комплиментами, а мисс Беннет стала их главным, если не единственным объектом. Он поведал, что специально направлялся в Лонгборн, чтобы навести справки о ее здоровье. Мистер Дарси подтвердил это легким поклоном и уже было собрался продемонстрировать насколько ему безразлична Элизабет, как вдруг его внимание привлек незнакомец, и Элизабет случайно увидела лица обоих, когда они взглянули друг на друга — для обоих встреча, казалось, стала неприятным сюрпризом. Оба изменились в лице: один явно побледнел, а другой покраснел. Мистер Уикхем через несколько мгновений коснулся своей шляпы — изобразил приветствие, на которое мистер Дарси не соизволил ответить. Что это могло означать? Невозможно было себе представить, невозможно было не загореться желанием это узнать.

Еще через минуту мистер Бингли, похоже, не заметив того, что произошло, простился со всеми и они с другом продолжили свой путь.

Мистер Денни и мистер Уикхем проводили молодых леди до дома мистера Филлипса, а затем откланялись, несмотря на настойчивые просьбы мисс Лидии зайти, и даже несмотря на то, что миссис Филлипс, выглянув в окно гостиной, громко поддержала приглашение.

Миссис Филлипс всегда была рада видеть своих племянниц, а двум старшим, после их недавнего отсутствия в Лонгборне, обрадовалась особенно, и она живо выразила свое удивление по поводу их внезапного возвращения домой, о котором, поскольку за ними не посылали их собственный экипаж, она ничего не узнала бы, не случись ей увидеть на улице приказчика из лавки мистера Джонса, который сообщил ей, что они больше не посылают вырезку в Незерфилд, потому что обе мисс Беннет уехали, но тут Джейн отвлекла ее внимание, представив мистера Коллинза. Она восприняла его с самой изысканной вежливостью, на которую он ответил не меньшей учтивостью, извинялся за свое вторжение, не будучи ранее знаком с ней, но, однако, тешил себя надеждой, что это могло бы быть оправдано его родственными отношениями с барышнями, которые и представили его ее вниманию. Миссис Филлипс была в восторге от такого избытка хороших манер; но ее внимание к одному незнакомцу скоро плавно перешло в восклицания и рассказы о другом, о котором, однако, она могла поведать своим племянницам только то, что они уже знали: мистер Денни привез его из Лондона, и он должен получить звание лейтенанта в полку ополчения графства. По ее словам, она наблюдала за ним в течение всего последнего часа, пока он прогуливался взад и вперед по улице, и если бы мистер Уикхем появился вновь, Китти и Лидия наверняка присоединились бы к ней в этом занятии, но, к сожалению, никто более не проходил мимо окон, кроме нескольких офицеров, которые, не выдержав сравнения с вновь прибывшим, стали — глупыми, неприятными людьми. Некоторые из них должны были на следующий день обедать у Филлипсов, и тетушка пообещала заставить своего мужа навестить мистера Уикхема и передать ему приглашение, если семья из Лонгборна тоже появится вечером. С этим все согласились, и миссис Филлипс сообщила, что они смогут приятно провести время, поиграв в фанты, а потом будет подан легкий ужин. Предвкушение таких удовольствий подняло всем настроение, и они расстались в прекрасном расположении духа. Мистер Коллинз, покидая комнату, повторил свои извинения, и его с такой же неутомимой вежливостью заверили, что они совершенно излишни.

По пути домой Элизабет рассказала Джейн о том загадочном происшествии с участием двух джентльменов, которое она наблюдала, а поскольку сестра ее, в силу своего характера, немедленно стала бы искать оправдания либо для одного из них, либо для обоих сразу, независимо от их реальной роли в предполагаемом происшествии, она не могла ожидать от Джейн объяснения более понятного, чем ее собственное.

По возвращении мистер Коллинз доставил немалое удовольствие миссис Беннет, восхищаясь манерами и приветливостью миссис Филлипс. Он заверил ее, что, за исключением леди Кэтрин и ее дочери, он никогда не видел более изысканной женщины, ибо она не только приняла его с исключительной любезностью, но даже без колебаний включила его в свое приглашение на следующий вечер, хотя прежде он был совершенно неизвестен ей. Отчасти, полагал он, это можно было бы объяснить его родственными связями с ними, тем не менее, за всю свою жизнь он никогда не испытывал ни от кого такой заботы.

Глава 16

Поскольку договоренность молодых леди с тетушкой не встретила со стороны родителей никаких возражений, а все угрызения совести мистера Коллинза из-за того, что ему, при всей краткости его визита в Лонгборн, придется лишить гостеприимных хозяев своего общества хотя бы на один вечер, были самым решительным образом развеяны мистером и миссис Беннет, карета доставила его самого и пятерых его кузин в назначенный час в Меритон, и барышни, войдя в гостиную, с удовлетворением узнали, что мистер Уикхем принял приглашение их дяди и уже находится в доме.

Когда прибывшие воочию убедились в правдивости сообщения и все расположились в гостиной, мистер Коллинз получил возможность осмотреться вокруг и оценить комнату. Он был весьма впечатлен ее размерами и обстановкой и заявил, что мог бы, пожалуй, подумать, что находится в малой летней зале для завтраков в Розингсе. Сравнение поначалу не впечатлило присутствующих дам, но когда миссис Филлипс узнала от него, что такое Розингс и кому он принадлежит, когда она выслушала красочное описание только одной из гостиных леди Кэтрин и до ее сведения было доведено, что один только тамошний камин обошелся в восемьсот фунтов, она почувствовала всю щедрость комплимента и вряд ли обиделась бы даже на сравнение ее гостиной с комнатой экономки.

Он с воодушевлением описывал ей все величие леди Кэтрин и ее особняка, время от времени отвлекаясь ненадолго на похвалы в адрес своего скромного жилища и производимых в нем улучшений, и это продолжалось до тех пор, пока к ним не присоединились джентльмены. Мистер Коллинз нашел в лице миссис Филлипс очень благодарного слушателя, чье мнение о его значимости возрастало по мере того, как она внимала ему, и которой уже не терпелось как можно скорее пересказать все это своим соседям. Для барышень, которые не были склонны выслушивать восторги своего кузена и которым не оставалось ничего, кроме как с нетерпением ожидать, когда наступит время музицировать, и скучать, рассматривая собственные имитации китайских акварелей, подаренные тетушке и расставленные ею на каминной полке, время тянулось очень медленно. Однако в какой-то момент все закончилось. Джентльмены, наконец, присоединились к ним, и когда мистер Уикхем вошел в комнату, Элизабет поняла, что и при их первой встрече, и теперь воспринимает его с известной долей необоснованного восхищения. Офицеры полка в целом воспринимались в городке как джентльмены, уважаемые и весьма привлекательные, и лучшие из них находились сейчас в этой комнате, но мистер в такой же степени превосходил их всех внешностью: лицом, статью Уикхем и походкой, как они все превосходили круглолицего, старомодного дядюшку Филлипса, который вслед за ними вошел в комнату, распространяя запах портвейна.

Мистер Уикхем оказался тем счастливчиком, на которого были обращены взоры почти всех женщин, а Элизабет стала той избранницей, рядом с которой он наконец занял место; и приятная манера, с которой он сразу же вступил в разговор, хотя это было только замечание о дождливой погоде, заставила ее почувствовать, что самая заурядная, самая скучная, самая избитая тема может стать интересной благодаря мастерству собеседника.

В присутствии таких соперников в борьбе за внимание общества, как мистер Уикхем и офицеры, мистер Коллинз, казалось, потерял значительную часть своей важности — для барышень он, конечно, не представлял интереса, но время от времени у него все еще находилась любезная слушательница в лице миссис Филлипс, и благодаря ее вниманию он был в изобилии обеспечен кофе и кексами. Когда карточные столы были расставлены, у него появилась возможность, в свою очередь, услужить ей, присоединившись к игрокам.

— Я пока еще не силен в игре, — предупредил он, — но буду рад совершенствоваться, потому что мое положение в обществе…. Миссис Филлипс была очень рада его покладистости, но не могла столь долго ждать окончания объяснений его резонов.

Мистер Уикхем не играл в вист, и его с радостью приняли дамы за другим столом, усадив между Элизабет и Лидией. Поначалу казалось, что Лидия полностью завладеет его вниманием, поскольку она не замолкала ни на минуту, но, будучи также большой любительницей игры, она вскоре излишне увлеклась, азартно делая ставки и неумеренно выражая свои восторги при получении призов, так что не могла уделять кому-нибудь особое внимание. Обычное неторопливое течение игры предоставило мистеру Уикхему возможность вести беседу с Элизабет, а она была не прочь его послушать, хотя то, что ее больше всего занимало — историю его знакомства с мистером Дарси — она не могла надеяться узнать, и не решилась даже мимоходом упомянуть об этом джентльмене. Однако ее любопытство неожиданно получило удовлетворение. Мистер Уикхем сам обратился к этой теме. Сначала он поинтересовался, как далеко находится Незерфилд от Меритона и, получив ответ, с видимой нерешительностью спросил, как давно мистер Дарси здесь находится.

— Около месяца, — ответила Элизабет, а затем, не желая оставлять эту тему, добавила, — насколько мне известно, у него очень большое владение в Дербишире.

— Да, — подтвердил мистер Уикхем, — имение у него там превосходное. Чистые десять тысяч годового дохода. Вы не могли бы встретить человека, способного сообщить вам более надежные сведения по этому вопросу, поскольку я был связан с его семьей особым образом с самого раннего детства.

Элизабет не могла сдержать удивления.

— Такое утверждение может вас особенно удивить, мисс Беннет, после того как вы имели возможность наблюдать вчера, как холодна была наша встреча. Вы хорошо знаете мистера Дарси?

— Не более, чем мне хотелось бы, — горячо воскликнула Элизабет. — Я провела четыре дня в одном доме с ним и нашла его весьма неприятным человеком.

— Я не имею права высказывать свое мнение относительно того, приятен он или нет, — сказал на это Уикхем. — Я не в том положении, чтобы невольно навязывать его. Я знаю Дарси слишком долгое время и слишком близко, чтобы судить незаинтересованно. Мне невозможно быть беспристрастным. Но могу сказать, что ваше мнение о нем крайне удивительно и, осмелюсь предположить, вы нигде больше не выразили бы его так резко. Здесь ведь вы находитесь в кругу своей семьи.

— Уверяю вас, я говорю здесь не более откровенно, чем могла бы сказать в любом другом доме по соседству, за исключением, пожалуй, Незерфилда. Его никто не любит у нас в Хартфордшире. Всем неприятна его гордыня. Вы не найдете никого, кто отозвался бы о нем более благосклонно.

— Не стану притворяться и утверждать, что сожалею о том, что его или кого-либо еще оценивают по заслугам, — сказал Уикхем после недолгой паузы, — с ним, однако, такое случается не часто. Окружающие ослеплены его богатством и влиянием в свете или опасаются противостоять его лощеным и высокомерным манерам и видят его только таким, каким он хочет, чтобы его видели.

— Даже при моем поверхностном знакомстве я почувствовала его тяжелый характер.

Уикхем только покачал головой.

— Интересно, — сказал он при следующей возможности заговорить, — долго ли еще он пробудет в здешних краях.

— Не знаю определенно, но я не слышала разговоров о его отъезде, когда гостила в Незерфилде. Надеюсь, его присутствие по соседству не повлияет на ваши планы поступления в полк в этом графстве.

— Ну уж нет! Я не из тех людей, кто отступит, испугавшись мистера Дарси. Если он захочет избежать встреч со мной, именно ему придется уехать. Да, мы не друзья, и мне всегда мучительно видеть его, но у меня нет никаких причин избегать его, кроме той, которую я мог бы открыто объявить всему миру — в высшей степени недостойных поступков по отношению ко мне и самых мучительных сожалений по поводу того, что он таков, каков он есть. Его отец, мисс Беннет, покойный мистер Дарси, был одним из добрейших людей, когда-либо живших на свете, и заботливым старшим другом и наставником для меня, и я никогда не смогу находиться в обществе нынешнего мистера Дарси, не испытывая глубокой печали из-за многих трогательных воспоминаний. Его поведение по отношению ко мне было недостойным, но я искренне верю, что мог бы простить ему все и вся, только бы он не обманул надежды своего отца и не опозорил его память.

Элизабет заметила, как у нее растет интерес к разговору, и потому слушала с полным вниманием, но деликатность вопроса помешала дальнейшим расспросам.

Мистер Уикхем между тем перешел к более общим темам: Меритон, окрестности, общество. Похоже было, что он весьма доволен всем, что ему до сих пор довелось увидеть, а о последнем он говорил с легкой, но очень заметной теплотой.

— Именно желание обрести постоянный круг общения, оказаться в приятном обществе, — добавил он, — было моим главным побуждением при выборе именно этого графства. Я был наслышан о том, что служба здесь почетна и приятна, и моему другу Денни не составило труда еще более заинтересовать меня своими рассказами о месте их нынешнего расположения, а также о том большом внимании и прекрасных знакомствах, которые Меритон подарил им. Общество, в котором я вращаюсь, жизненно необходимо мне. Я был человеком, надежды которого оказались обмануты, и душа моя не выносит одиночества. Мне необходимы занятие и общение. Военная служба — это не то, в чем было мое предназначение, но теперь обстоятельства сделали ее подходящим выбором. Служение вере должно было бы быть моей профессией — я был создан для церкви, и это могло бы осуществиться в прекраснейшем из приходов, если бы это было угодно джентльмену, о котором мы только что говорили.

— В самом деле?

— Именно так! Покойный мистер Дарси в своем завещании отписал мне место в лучшем приходе в своих владениях. Он был моим крестным отцом и был чрезвычайно привязан ко мне. Невозможно переоценить его доброе отношение ко мне. С присущим ему милосердием он намеревался обеспечить мое будущее и думал, что сделал это, но когда приход освободился, его отдали другому.

— Боже мой! — воскликнула Элизабет. — Но как такое возможно? Как можно было пренебречь волей отца? Почему вы не прибегли к закону, чтобы восстановить свои права?

— В завещании его воля не была выражена достаточно однозначно, и это не позволило обратиться к закону. Человек чести не мог бы усомниться в благом намерении, но мистер Дарси предпочел поставить его под сомнение, или рассматривать как необязательную рекомендацию и утверждать, что я лишился всех прав на приход вследствие моих расточительности, безрассудства и прочего — короче, всего или ничего. Какими бы ни были сомнения, закончилось все тем, что место пастыря в приходе освободилось два года назад, когда я был уже в том возрасте, который позволял мне занять его, и оно было отдано другому человеку; и не менее несомненно то, что я не могу упрекнуть себя в том, что действительно совершил нечто оправдывающее мою утрату. У меня горячий, бесхитростный характер, и я, возможно, слишком открыто высказал свое мнение о нем прямо ему в глаза. Не могу припомнить греха тяжелее. Но нет также сомнения в том, что мы очень разные люди, и что он меня ненавидит.

— Это возмутительно! Он заслуживает публичного осуждения.

— Когда-нибудь так и случится, но не я буду способствовать этому. Пока память о его отце будет жива в моем сердце, я никогда не смогу открыто бросить ему вызов или изобличить его истинное лицо.

Элизабет отдала ему должное за такие чувства и нашла, что он определенно выглядел даже более красивым, когда выражал их.

— Но что же могло быть мотивом? — задала она вопрос после паузы. — Что могло побудить его вести себя так бесчеловечно?

— Непреодолимая, глубочайшая неприязнь ко мне — неприязнь, которую я не могу не приписать, в какой-то мере, ревности. Если бы я меньше нравился покойному мистеру Дарси, его сын, возможно, относился бы ко мне лучше, но необычная привязанность отца раздражала его, подозреваю, еще в очень раннем возрасте. Его характер оказался достаточно слаб, чтобы вынести воображаемое соперничество, в котором оба мы участвовали, и то предпочтение, которое часто отдавалось мне.

— Я не подозревала, что мистер Дарси настолько нехорош, хотя он мне никогда не нравился. Я не думала о нем так плохо. Я полагала, что он презирает всех окружающих, но не допускала, что он может опуститься до столь низкой мести, такой несправедливости, такой бесчеловечности, как эта.

Однако после недолгих размышлений она продолжила: — Я помню, как однажды в Незерфилде он с гордостью говорил о неспособности прощать обиды и своем твердом характере. Характер этот, должно быть, ужасен.

— Я не полагаюсь на свое мнение в этом вопросе, — ответил Уикхем. — Вряд ли я смогу быть справедливым по отношению к нему.

Элизабет вновь задумалась и через некоторое время воскликнула:

— Так обращаться с крестником, другом, любимцем отца!

Она могла бы добавить: — К тому же молодым мужчиной, чье привлекательное лицо безусловно свидетельствует о необыкновенных добродетелях, — но она ограничилась более сдержанным, — с тем, кто, вероятно, был его товарищем с детства, связанным с ним, как это следует из ваших слов, теснейшим образом!

— Мы родились в одном округе, в одном поместье; большую часть нашей юности мы провели бок о бок. Мы были обитателями одного дома, проводившими время вместе, испытывавшими одну и ту же родительскую опеку. Мой отец начал свою жизнь в профессии, которую ваш дядя, мистер Филлипс, по-видимому, высоко ценит, но он отказался от нее, чтобы быть полезным покойному мистеру Дарси, и посвятил все свое время заботе о поместье Пемберли. Мистер Дарси очень уважал его, считал очень близким другом, пользовавшимся самым высоким доверием. Мистер Дарси часто признавался, что бесконечно обязан ему за его умелое управление поместьем, и незадолго до кончины моего отца мистер Дарси пообещал ему обеспечить мое будущее. Я убежден, что на это повлияло как чувство неоплатного долга перед ним, так и его привязанность ко мне.

— Непостижимо! — воскликнула Элизабет. — И отвратительно! Удивительно, как сама гордость нынешнего мистера Дарси не заставила его поступить справедливо по отношению к вам! Если не нашлось ничего более благородного, его гордость должна была удержать его от такого бесчестия — я не могу назвать это иначе, чем бесчестием.

— Удивительно, — ответил Уикхем, — но почти во всех его действиях заявляет о себе гордыня; и гордость часто бывает его единственным советчиком. Она, в его понимании, в большей степени добродетель, чем какое-либо иное качество. Но никто из нас не лишен слабостей, и его поведением по отношению ко мне порой управляли более сильные чувства, чем гордость.

— Может ли такая извращенная гордость, как его, когда-либо принести ему пользу?

— О, да. Она часто заставляла его быть отзывчивым и великодушным, щедро жертвовать деньги, проявлять гостеприимство, поддерживать арендаторов и помогать бедным. Фамильная и сыновняя гордость (ибо он очень гордится тем, каким был его отец) заставляли его так поступать. Не уронить честь своей семьи, не утратить славу носителя высших добродетелей или не ослабить влияние рода Пемберли — вот что движет им. В нем также есть гордость старшего брата, которая вместе с некоторой братской привязанностью к своей сестре делает его очень чутким и заботливым ее опекуном — у него репутация самого внимательного и любящего из братьев.

— Что за девушка мисс Дарси?

Он покачал головой.

— Мне хотелось бы назвать ее любезной. Мне больно отзываться дурно о членах семьи Дарси. Но она слишком похожа на своего брата — чрезмерно горда. В детстве она была ласковой и доброй, и была очень привязана ко мне; я проводил часы, развлекая ее. Но теперь она для меня не существует. Это красивая девушка лет пятнадцати-шестнадцати и, как я предполагаю, весьма образованная. После смерти отца она поселилась в Лондоне, где за ней присматривает некая дама, которая к тому же занимается ее образованием.

После нескольких попыток заговорить на другие темы и перерывов на игру Элизабет не могла не вернуться еще раз к самой первой теме:

— Меня удивляет его близость с мистером Бингли. Как может мистер Бингли, который сам по себе кажется мне добросердечным и по-настоящему любезным, дружить с подобным человеком? Что у них может быть общего? Вы знаете мистера Бингли?

— Нет, мы не знакомы.

— Это добродушный, приветливый, обаятельный человек. Он не может знать, каков на самом деле мистер Дарси.

— Возможно это и так — мистер Дарси умеет нравиться, когда ему это необходимо. У него достаточно способностей для этого. Он может быть незаменимым партнером, если посчитает, что это ему выгодно. Среди равных себе он совсем не таков, каким предстает перед людьми более низкого положения. Его гордость никогда не оставляет его, но с богатыми он великодушен, беспристрастен, чистосердечен, разумен, благороден и, возможно, даже приятен, в зависимости от их богатства и положения.

Вскоре после этого партия за карточным столом завершилась, игроки переместились к столу, за которым располагались дамы, и мистер Коллинз занял место между своей кузиной Элизабет и миссис Филлипс. Последняя, как это принято, стала расспрашивать насколько успешной была для него игра. Игра сложилась не слишком удачно — он проигрался вчистую, но когда миссис Филлипс выразила беспокойство по поводу его возможного огорчения этим, он с серьезным видом заверил ее, что проигрыш не имеет ни малейшего значения, что он считает деньги просто пустяком, и умолял ее не беспокоиться.

— Мне прекрасно известно, мадам, — пустился он в рассуждения, — что, когда люди садятся за карточный стол, им приходится подвергаться риску лишиться чего-нибудь, но, к счастью, сам я не в таких обстоятельствах, чтобы придавать значение утрате пяти шиллингов. Несомненно, далеко не все могли бы сказать то же самое, но благодаря леди Кэтрин де Бург я освободился от необходимости заботиться о таких мелочах.

Речь эта привлекла внимание мистера Уикхема, и, понаблюдав некоторое время за мистером Коллинзом, он вполголоса спросил Элизабет, насколько близко ее родственник знаком с семьей де Бург.

— Леди Кэтрин де Бург, — ответила та, — совсем недавно предоставила ему приход. Мне не известно, как и когда мистер Коллинз попал в поле ее зрения, но, определенно, их знакомство произошло совсем недавно.

— Вы, конечно, знаете, что леди Кэтрин де Бург и леди Энн Дарси были сестрами; следовательно, она тетя нынешнего мистера Дарси.

— Вот как, я этого не знала. Я вообще ничего не знаю о родственных связях и окружении леди Кэтрин. Еще пару дней назад я даже не слышала о ее существовании.

— Ее дочь, мисс де Бург, получит очень большое наследство, и полагают, что она и ее кузен объединят два состояния.

Эта новость заставила Элизабет улыбнуться, ибо она подумала о бедной мисс Бингли. Напрасными, должно быть, были все ее хлопоты, тщетны и бесполезны ее восторги по поводу его сестры и славословие в его адрес, коли он уже предназначен другой.

— Мистер Коллинз, — сказала Элизабет, — в самых высоких выражениях отзывается и о леди Кэтрин, и о ее дочери; но, судя по некоторым подробностям, которые он сообщил о ее светлости, я подозреваю, что испытываемая благодарность ослепляет его, и что, несмотря на то, что ему она добросердечная покровительница, с остальными она высокомерна и тщеславна.

— Я полагаю, что она в значительной степени и то, и другое, — согласился Уикхем. — Я не видел ее много лет, но прекрасно помню, что она мне никогда не нравилась и что манеры ее были властными и пренебрежительными. Она имеет репутацию необычайно рассудительной и умной женщины; но я скорее верю, что часть ее репутации обеспечивают положение и богатство, часть — властные манеры, а оставшуюся часть — гордость за своего племянника, который заботится о том, чтобы все, кто с ним связан, имели самое высокое реноме.

Элизабет признала, что он объяснил все очень разумным образом, и они продолжали беседовать к обоюдному удовлетворению, пока предложенный ужин не положил конец развлечениям и не одарил остальных дам долей внимания мистера Уикхема. Шум за ужином у миссис Филлипс не способствовал серьезным разговорам, но его манеры пришлись по вкусу всем. Что бы он ни сказал, было сказано хорошо, и все, что он делал, делалось элегантно. Элизабет покинула дом тетушки, будучи полной мыслей о нем. По дороге домой она не была способна думать ни о чем, кроме мистера Уикхема, и о том, что он рассказал ей, но у нее не было возможности даже упомянуть его имя, пока они ехали, потому что ни Лидия, ни мистер Коллинз не давали никому слова сказать. Лидия беспрестанно говорила о прошедшей игре, о фишках, которые она проиграла, и о фишках, которые она выиграла, а мистер Коллинз, в возвышенных выражениях описывал гостеприимство мистера и миссис Филлипс, отмечая, что он ни в малейшей степени не сожалеет о своем проигрыше в вист, перечислял все блюда, поданные за ужином, при этом постоянно выражая опасения, что он доставляет неудобства своим кузинам, но смог, тем не менее, сказать больше чем можно было бы успеть до того, как карета достигла Лонгборн-хаус.

Глава 17

На следующий день Элизабет рассказала сестре о разговоре, который произошел между ней и мистером Уикхемом. Джейн слушала с удивлением и беспокойством, она не могла поверить, что мистер Дарси может быть настолько недостоин доброго отношения мистера Бингли, и все же не в ее характере было подвергать сомнению правдивость молодого человека такой приятной наружности, как Уикхем. Реальность предположения, что он стал жертвой немыслимой жестокости, была достаточным основанием, чтобы сильно подействовать на ее нежные чувства, и поэтому ей ничего не оставалось, только думать хорошо о них обоих, оправдывать поведение каждого и относить на счет случайности или ошибки то, что нельзя было объяснить иначе.

— Они оба, — решила она, — были обмануты, осмелюсь сказать, тем или иным способом, о котором мы не можем иметь ни малейшего представления. Недобросовестные люди, возможно, представили их друг другу в ложном свете. Проще говоря, у нас нет возможности вообразить причины или обстоятельства, которые могли их отвратить друг от друга, не признав какой-либо вины с каждой из сторон.

— И в самом деле, просто замечательно! А теперь, моя дорогая Джейн, что ты можешь сказать о тех самых недобросовестных людях, которые, как ты предполагаешь, имели отношение к этому делу? Найди уж оправдание и для них, иначе нам придется о ком-то думать плохо.

— Смейся сколько хочешь, но, по моему мнению, ты все же не станешь делать этого. Моя дорогая Лиззи, подумай только, в каком постыдном свете выставляет себя мистер Дарси, обращаясь таким образом с любимцем своего отца, с человеком, о котором его отец обещал заботиться. Такое просто невозможно. Ни один человек с самым неразвитым человеколюбием, ни один человек, который хоть сколько-нибудь уважает свой характер, не был бы способен на такое. Могут ли его самые близкие друзья так сильно обманываться в нем? Нет, никогда!

— Мне гораздо легче поверить в то, что мистера Бингли ввели в заблуждение, чем в то, что мистер Уикхем выдумал историю, которую он рассказал мне вчера вечером: имена, факты, все упомянутое без утайки. Если это не так, пусть мистер Дарси опровергнет все. Кроме того, по глазам Уикхема было видно, что говорит он правду.

— Это действительно неприятно, это обескураживает. Не знаешь, что и подумать.

— Прости, но никто не сомневается в том, как это понимать.

Но Джейн было ясно одно: мистеру Бингли, если его обманули, и дело станет достоянием общества, это причинило бы немалые страдания.

Прогулка молодых дам по аллее, где проходил этот разговор, была прервана появлением тех самых лиц, о которых они говорили. Мистер Бингли и его сестры приехали, чтобы лично пригласить их на долгожданный бал в Незерфилде, назначенный на следующий вторник. Обе дамы были рады снова увидеть свою дорогую подругу, сетовали на долгое время, прошедшее с тех пор, как они виделись в последний раз, и настойчиво выясняли, чем она была занята после их расставания. Остальным членам семьи они уделили мало внимания — избегали миссис Беннет, насколько это было возможно, не завязывали разговор с Элизабет и не сказали ни слова всем остальным. Вскоре они отбыли, поднявшись со своих мест с такой решительностью, что застали своего брата врасплох, и поспешили покинуть дом, словно желая избежать любезностей миссис Беннет.

Предвкушение бала в Незерфилде было чрезвычайно приятно каждой женщине в семье. Миссис Беннет предпочла считать это авансом своей старшей дочери и была особенно польщена, получив приглашение от мистера Бингли лично вместо обычной карточки. Джейн представила себе счастливый вечер в обществе двух своих подруг, окруженной вниманием их брата, а Элизабет с удовольствием представляла себе, как много будет танцевать с мистером Уикхемом, и найдет подтверждение всему, что стало ей известно о мистере Дарси — в его взгляде, в его поведении. Счастье, которого ожидали Кэтрин и Лидия, вовсе не зависело от какого-то отдельного события или какого-то конкретного человека, поскольку, хотя каждая из них, как и Элизабет, собиралась танцевать половину вечера с мистером Уикхемом, он ни в коем случае не должен был оказаться единственным джентльменом, который претендовал бы на танец с ними. А бал, как не посмотри, это бал! И даже Мэри нашла слова и заверила свою семью, что она совсем не против такого времяпрепровождения.

— Даже в таком случае я могу посвятить утро своим занятиям, — объяснила она, — этого уже достаточно. Я думаю, что время от времени участвовать в вечерних собраниях — это не жертва. И хотя общество накладывает каждодневные обязанности на каждого из нас, я принадлежу к числу тех, кто считает перерывы на отдых и развлечения желательными для всех.

Настроение Элизабет было настолько приподнятым все это время, что, несмотря на старание не встречаться с мистером Коллинзом без необходимости, она не могла не спросить его, намерен ли он принять приглашение мистера Бингли, а если да, то считает ли он богоугодным присоединиться к подобному вечернему развлечению; и она была весьма удивлена, узнав, что он не испытывает никаких сомнений по этому поводу и не опасается заслужить упреки со стороны архиепископа или леди Кэтрин де Бург, отважившись принять участие в танцах.

— Уверяю вас, я далек от того — ответил он, — чтобы считать, что бал, который дает молодой человек с незапятнанной репутацией для людей достойных, может иметь низкий замысел; и я бесконечно далек от возражений против подобных развлечений и надеюсь, что в течение вечера каждая из моих прекрасных кузин подарит мне танец, к тому же я воспользуюсь этой возможностью и обращусь к вам, мисс Элизабет, с просьбой об особой привилегии — двух первых танцах, и уверен, что моя кузина Джейн отнесется к этому с пониманием и ни в коем случае не сочтет неуважением к ней.

Элизабет почувствовала, что оказалась в ловушке. Она была уверена, что на эти самые танцы ее пригласит мистер Уикхем, а вместо этого получила в партнеры мистера Коллинза! Ее разговорчивость никогда не была менее своевременной. Однако сожалеть было поздно. Счастье мистера Уикхема и ее собственное приходилось отложить на некоторое время, и предложение мистера Коллинза было принято с той любезностью, на которую Элизабет была еще способна. Она была не в восторге от его неуместной галантности, поскольку рассчитывала на кое-что поинтереснее. Однако ее несказанно удивило, что именно она была выбрана среди своих сестер достойной стать хозяйкой пасторского дома прихода Хансфорд и заполнять вакансии в кадрили в Розингсе в отсутствие более достойных гостей. Догадка ее превратилась в убеждение, когда она заметила растущую любезность мистера Коллинза по отношению к ней и обратила внимание на его повторяющиеся попытки делать комплименты ее остроумию и живости; и хотя она была больше озадачена, чем рада такому действию своих чар, вскоре мать дала ей понять, что возможность их брака чрезвычайно обрадовала ее. Элизабет, однако, не захотела принять эту игру, прекрасно понимая, что любые ее ответные действия приведут к ненужному напряжению в семье. Мистер Коллинз мог так никогда и не сделать предложения, а пока он этого не сделал, ссориться из-за него было бессмысленно.

Если бы не бал в Незерфилде, к которому нужно было серьезно готовиться и который давал множество поводов для разговоров, младшие барышни Беннет находились бы все это время в весьма незавидном положении, поскольку со дня приглашения и до самого дня бала погода стояла слякотная, что удерживало их дома и мешало посетить Меритон. Ни тетушку навестить, ни офицеров встретить, ни новости узнать было невозможно — даже розочки для бальных туфелек были доставлены посыльным. Для Элизабет погода стала испытанием терпению, так как полностью приостановила ее общение с мистером Уикхемом. И только предвкушение танцев во вторник, могло сделать такие сумрачные пятницу, субботу, воскресенье и понедельник терпимыми для Китти и Лидии.

Глава 18

До того часа, пока Элизабет не вошла в гостиную Незерфилда и не начала искать взглядом мистера Уикхема среди собравшихся там красных мундиров, в ее голову ни разу не закралось сомнение в том, будет ли он на балу. Уверенность во встрече с ним не ставилась под сомнение ни одним из тех ощущений, которые небезосновательно должны были бы встревожить ее. Она оделась с большей продуманностью чем обычно и в приподнятом настроении приготовилась покорить все, что осталось непокоренным в его сердце, и полагая, что это не больше, чем можно было бы рассчитывать покорить за один вечер. Но неожиданно возникло ужасное подозрение, что ради удовольствия мистера Дарси его намеренно не упомянули в приглашении, направленном Бингли офицерам. И хотя это, возможно, было совсем не так, несомненный факт его отсутствия был подтвержден его другом Денни, к которому Лидия обратилась без церемоний и который сообщил им, что Уикхем накануне был вынужден уехать в столицу по делам и не успел вернуться, добавив с многозначительной улыбкой: — Я не думаю, что дела призвали бы его именно сейчас, если бы он не хотел избежать встречи с неким джентльменом.

Эта часть сообщения, пропущенная мимо ушей Лидией, была услышана и понята Элизабет, и, поскольку она подтверждала, что с Дарси это не снимает ответственности за отсутствие Уикхема, как и в случае воображаемого ею ранее отсутствия приглашения, чувство неприязни по отношению к этому джентльмену было настолько обострено вспыхнувшим разочарованием, что она не смогла со сносной вежливостью ответить на вежливые вопросы, с которыми он, приблизившись, обратился к ней. Доброжелательность, снисходительность и терпение по отношению к Дарси оборачивались унижением достоинства Уикхема. Любой разговор с ним казался ей невозможным, и она отвернулась, не сумев скрыть своего негодования. Ей не удалось полностью преодолеть этого чувства даже в разговоре с мистером Бингли, слепая привязанность которого ее раздражала.

Но Элизабет не была создана для грусти и уныния, и хотя все ее собственные ожидания от сегодняшнего вечера рушились, это не могло долго сказываться на ее настроении. Поделившись своими горестями с Шарлоттой Лукас, которую не видела целую неделю, она быстро перешла к описанию чудачеств своего кузена и посоветовала той обратить на него особое внимание. Однако уже первые два танца стали сплошной катастрофой — они заставили ее испытать чувство безмерного унижения. Мистер Коллинз, неловкий, но при этом крайне торжественный, постоянно извиняющийся вместо того, чтобы хотя бы просто следовать движениям партнерши, и раз за разом делавший все невпопад, даже не замечая этого, заставлял ее в полной мере испытывать те острые чувства стыда и унижения, которые может доставить неумелый партнер по танцам. Момент освобождения от него подарил ей неописуемое блаженство.

Затем ее пригласил один из офицеров, и она получила удовольствие от разговоров об Уикхеме и от того, что он пришелся всем по душе. Когда и этот танец закончился, она вернулась к Шарлотте Лукас и продолжила разговор с ней. Совершенно неожиданно она обнаружила, что к ней обращается мистер Дарси с просьбой подарить ему следующий танец; это стало для нее такой неожиданностью, что, она, не отдавая себе отчет в том, что делает, приняла приглашение. Он тут же удалился, и ей пришлось преодолевать раздражение из-за собственной растерянности. Шарлотта попыталась ее утешить:

— Осмелюсь предположить, что он тебе понравится.

— Боже упаси! Это было бы величайшим из несчастий! Найти приятым человека, которого имеешь все основания ненавидеть! Не желай мне такого несчастья.

Однако, когда Дарси вновь приблизился, чтобы повести ее в зал, Шарлотта не могла удержаться и стала шепотом предостерегать ее от того, чтобы она не наделала глупостей, позволив увлечению Уикхемом выставить себя малоприятной партнершей в глазах мужчины куда более значительного. Элизабет промолчала и направилась к своему месту в ряду дам, готовых начать танец. Она испытывала изумление от высот, которых достигла в мнении местного общества, всего лишь расположившись напротив мистера Дарси, и прочитала не меньшее изумление в обращенных на нее взглядах соседей. Зазвучала музыка, и некоторое время они танцевали, не произнося ни слова. Она вообразила, что их молчание продлится в течение обоих частей танца, и поначалу решила не нарушать его, пока неожиданно ей не пришла в голову коварная мысль, что для ее партнера было бы большим наказанием поддерживать беседу с ней, и тогда она сделала ничего не значащее замечание по поводу танца. Он ответил, но не поддержал разговор. Выдержав продолжительную паузу, она вновь обратилась к нему: — Теперь ваша очередь сказать что-нибудь, мистер Дарси. Поскольку я уже затронула тему танцев, вы могли бы сделать какое-нибудь замечание по поводу размера залы или количества танцующих пар.

Он улыбнулся и заверил ее, что все, что она пожелает, им непременно будет сказано.

— Превосходно. На данный момент такого ответа будет достаточно. Возможно, спустя некоторое время, я замечу, что частные балы гораздо более приятны, чем публичные. Но теперь мы можем спокойно помолчать.

— Значит, вы следуете определенным правилам ведения беседы во время танца?

— Иногда. Знаете ли, следует как-то поддерживать разговор. Было бы странно провести вместе полчаса, не обменявшись и парой слов; и все же для пользы отдельных персон разговор должен быть построен так, чтобы непросто было ограничить его несколькими фразами.

— В данном случае вы имеете в виду свои собственные чувства или воображаете, что доставляете радость мне?

— И то, и другое, — не без лукавства ответила Элизабет, — ибо я всегда находила большое сходство в образе наших мыслей. Каждый из нас не слишком общителен, немногословен и не стремится высказаться, если только не рассчитывает преподнести нечто такое, что поразит все общество и будет передано потомкам в форме нравоучительного афоризма.

— Я уверен, что не существует столь поражающего сходства наших характеров, — возразил он. — Но насколько ваше описание близко к моему характеру, я судить не берусь. Вы же, несомненно, полагаете, что это точный портрет.

— Я не должна давать оценки своим собственным высказываниям.

Он ничего не ответил, и они снова умолкли и хранили молчание, пока не началась вторая часть танца, и тогда он спросил ее, часто ли она с сестрами прогуливается пешком до Меритона. Она ответила утвердительно и, не устояв перед искушением, добавила: — Когда мы встретились там на днях, у нас как раз завязалось новое знакомство.

Реакция последовала незамедлительно. Ярко выраженное высокомерие исказило черты его лица, но он не промолвил ни слова, и Элизабет, сразу же пожалевшая о собственной слабости, не смогла продолжать. Наконец Дарси нарушил затянувшееся молчание и с заметным напряжением произнес: — Уикхем наделен счастливым характером, который помогает ему легко заводить друзей — но вот в чем вопрос: способен ли он долго сохранять их.

— Ему не повезло, и вашу дружбу он потерял, — с особым выражением сказала Элизабет, — и вследствие этого он, вероятно, будет страдать всю свою жизнь.

Дарси ничего не ответил и, казалось, захотел сменить тему. В этот момент рядом с ними появился сэр Уильям Лукас, намеревавшийся пройти в другой конец комнаты, минуя ряды танцующих, но, заметив мистера Дарси, он остановился, поклонившись с исключительной учтивостью, чтобы воздать должное его танцу и его партнерше.

— Я получил истинное удовольствие, мой дорогой мистер Дарси. Не часто увидишь столь совершенный танец. Видно, что вы вращаетесь в высших кругах. Позвольте мне, однако, заметить, что ваша прекрасная партнерша не уступает вам и я надеюсь, что это очарование будет повторяться и впредь, особенно когда произойдет некое желанное событие, моя дорогая Элиза, — и он многозначительно посмотрел на ее сестру и Бингли. — Как рады мы будем высказать свои поздравления! Мистер Дарси, приношу свои извинения за прерванный танец. Надеюсь, вы не осудите меня за то, что я отвлек вас от увлекательной беседы с барышней, чьи сияющие глаза тоже выражают мне свое неудовольствие.

Последнюю часть этого обращения Дарси почти не услышал, но намек сэра Уильяма на своего друга, казалось, поразил его, и он с пристальным вниманием стал рассматривать Бингли и Джейн, которые танцевали в паре. Однако вскоре, вспомнив о танце, он повернулся к своей партнерше и сказал: — Вмешательство сэра Уильяма заставило меня забыть, о чем мы беседовали.

— Я не думаю, что мы вообще беседовали. Сэр Уильям не смог бы прервать разговор двух людей, которым нечего было сказать друг другу. Мы уже затронули две или три темы, но безуспешно, и о чем нам говорить дальше, я не могу себе представить.

— А что вы думаете о книгах? — спросил он с улыбкой.

— Книги — о, нет! Я уверена, что мы никогда не читаем одни и те же книги, или же, читая их, испытываем совершенно разные чувства.

— Мне жаль, что вы так думаете, но даже если это и справедливо, то возможно и нет необходимости подыскивать тему. Мы можем сравнить наши столь отличающиеся мнения о них.

— Увы, я не могу говорить о книгах в бальном зале, здесь моя голова всегда занята чем-нибудь другим.

— Неужели в подобных обстоятельствах сиюминутное всегда занимает вас более всего? — усомнился он.

— Без сомнения, — ответила она, сама не понимая, что говорит, ибо мысли ее были далеки от предмета разговора, что и подтвердил ее неожиданный вопрос. — Припоминаю, вы сказали, мистер Дарси, что никогда бы не простили нанесенное вам оскорбление, и что однажды возникшее чувство обиды никогда не угаснет в вас. Полагаю, вы проявляете особую осмотрительность, чтобы избежать беспричинного возникновения столь сильного чувства.

— Именно так я и поступаю, — решительно заявил он.

— И никогда не позволяете себе быть ослепленным предубеждениями?

— Надеюсь, нет.

— Особенно важно, чтобы те, кто никогда не отступается от своего мнения, были уверены в том, что способны судить правильно.

— Могу ли я спросить, какова цель всех этих вопросов?

— Просто для прояснения вашего характера, — ответила она, пытаясь сделать их разговор менее серьезным. — Я пытаюсь понять его.

— И вам это удается?

Она отрицательно покачала головой.

— Никак не получается. Я слышу настолько разные отзывы о вас, что это ставит меня в тупик.

— Легко могу поверить, — остался он серьезен, — что мнения обо мне могут сильно различаться, но мне бы хотелось, мисс Беннет, чтобы вы не спешили составлять свое окончательное представление о моем характере прямо сейчас, поскольку есть основания опасаться, что результат не удовлетворит ни вас, ни меня, да и вообще никого.

— Но если я не преуспею сейчас, у меня может никогда не появиться другой возможности.

— Я ни в коем случае не стану препятствовать вашим развлечениям, — холодно ответил он. Она больше ничего не сказала, и, дождавшись окончания танца, они разошлись так и не заговорив более. Обе стороны остались недовольны, хотя и не в одинаковой степени, ибо в сердце Дарси уже поселилось довольно сильное чувство к ней, которое очень быстро обеспечило ей прощение, направив все его раздражение на другого.

Не успели они расстаться, как к ней приблизилась мисс Бингли и с выражением вежливой надменности обратилась к ней:

— Итак, мисс Элиза, я слышал, вы в восторге от Джорджа Уикхема! Ваша сестра рассказала мне о вашей встрече и задала тысячу вопросов; и я обнаружила, что молодой человек совершенно забыл сообщить вам, среди прочего, что он сын старого Уикхема, управляющего покойного мистера Дарси. Однако позвольте мне посоветовать вам, как другу, не доверять всем его утверждениям безоговорочно; а что касается того, что мистер Дарси обошелся с ним плохо, то это абсолютная ложь; напротив, он всегда был к нему необычайно добр, хотя Джордж Уикхем вел себя по отношению к мистеру Дарси самым постыдным образом. Мне не известны подробности, но я прекрасно знаю, что мистер Дарси ни в коей мере не заслуживает упреков, ему невыносимо слышать упоминания о Джордже Уикхеме и, хотя мой брат и не допускал возможности не включить его в список приглашенных офицеров, он был чрезвычайно рад обнаружить, что тот сам решил не воспользоваться им. Его приезд в здешние края, без сомнения, является в высшей степени оскорбительным поступком, и мне интересно, как он мог осмелиться сделать это. Мне искренне жаль, мисс Элиза, открывать истинное лицо вашего любимца, но, как не суди, учитывая его происхождение, иного и ожидать было невозможно.

— По вашему мнению, его греховность и его происхождение взаимосвязаны, — возмутилась Элизабет. — Вы сочли пороком то, что он был сыном управляющего мистера Дарси, но об этом, уверяю вас, он сообщил мне сам.

— Прошу простить меня, — ответила мисс Бингли, отвернувшись с усмешкой. — Простите за вмешательство, это было сделано из лучших побуждений.

— Наглая девица! — в мыслях возмутилась Элизабет. — Вы сильно ошибаетесь, если рассчитываете повлиять на меня таким жалким выпадом, как этот. Я не вижу в нем ничего, кроме вашей умышленной слепоты и злого умысла мистера Дарси. Затем она разыскала свою старшую сестру, которая намеревалась выспросить что-нибудь по тому же вопросу у Бингли. Джейн встретила ее с такой милой, рассеянной улыбкой, сияющей столь счастливым выражением лица, что не оставалось сомнений, насколько она довольна событиями вечера. Элизабет мгновенно поняла ее чувства, и в эту минуту забота об Уикхеме, обида на его врагов и все-все остальное уступили место надежде на то, что Джейн близка к тому, чтобы обрести свое счастье.

— Я хотела бы знать, — сказала она с выражением лица, не менее счастливым, чем у сестры, — что ты узнала о мистере Уикхеме. Но, допускаю, ты была слишком занята, чтобы думать о каком-либо еще; в этом случае ты можешь быть уверена в моем прощении.

— Нет, — ответила Джейн, — я не забыла о нем, но мне нечего сообщить тебе, что подтвердило бы твои обвинения. Мистер Бингли не знает деталей той истории и совершенно не осведомлен о тех ее обстоятельствах, что столь сильно оскорбили мистера Дарси, но он готов поручиться за безупречное поведение, добросовестность и благородство своего друга, и совершенно убежден, что мистер Уикхем заслужил гораздо меньше доброй отзывчивости со стороны мистера Дарси, чем тот проявил. Я с сожалением вынуждена признать, что, судя по его словам и словам его сестры, мистер Уикхем ни в коем случае не является порядочным молодым человеком. Боюсь, он в чем-то поступил очень неосмотрительно и заслуженно потерял уважение мистера Дарси.

— Мистер Бингли сам не знаком с мистером Уикхемом?

— Нет, он никогда не встречал его до того утра в Меритоне.

— Таким образом, историю он знает со слов мистера Дарси. Этого достаточно. А что он говорит об истории с приходом?

— Он не помнит досконально обстоятельств, хотя и слышал о них от мистера Дарси не один раз, но полагает, что оно было завещано ему лишь условно.

— Я не сомневаюсь в искренности мистера Бингли, — мягко сказала Элизабет, — но ты должна простить мне, что меня не убедили пусть непритворные, но лишь заверения. Осмелюсь сказать, что мистер Бингли защищал своего друга очень продумано, но поскольку ему не известны некоторые подробности этой истории, а многое он узнал от самого мистера Дарси, я позволю себе сохранить суждения относительно обоих джентльменов неизменными.

Высказавшись таким образом, она сменила тему на более приятную для обеих и в отношении которой не могло быть никаких различий в чувствах. Элизабет с удовольствием выслушала полные радости, хотя и робкие выражения надежды Джейн на интерес со стороны мистера Бингли, и поспешила выложить все, что могло прийти ей в голову, чтобы поддержать эти ее ожидания. Когда к ним присоединился сам мистер Бингли, Элизабет оставила их и направилась к мисс Лукас, чье любопытство относительно манер и любезности ее последнего партнера она не успела полностью удовлетворить, так как рядом с ними оказался мистер Коллинз и с величайшим ликованием сообщил, что ему только что посчастливилось сделать необычайно важное открытие.

— Мне, совершенно неожиданно, стало известно, — заявил он, — что здесь в зале находится близкий родственник моей покровительницы. Я случайно услышал, как джентльмен упомянул в разговоре с молодой леди, которая своим присутствием оказывает честь этому дому, имена своей кузины мисс де Бург и ее матери леди Кэтрин. Каким чудесным образом случаются подобные совпадения! Кто бы мог вообразить мою встречу с племянником леди Кэтрин де Бург на этом балу! Я бесконечно благодарен провидению, что это открытие было сделано вовремя, и я смогу засвидетельствовать ему свое почтение. Именно это я сейчас и намереваюсь сделать, и тешу себя надеждой, что он извинит меня за то, что я не сделал этого раньше. Мое полное незнание об этих связях, надеюсь, послужит основанием для моих извинений.

— Вы же не собираетесь вот так прямо представиться мистеру Дарси!

— Напротив! Я попрошу у него прощения за то, что не сделал этого раньше. Уверен, что он действительно племянник леди Кэтрин. Я имею основания заверить его, что вчера вечером ее светлость чувствовала себя прекрасно.

Элизабет постаралась отговорить его от такого поступка, уверяя, что мистер Дарси наверняка сочтет такое его обращение без предварительного представления дерзкой вольностью, а не любезностью в отношении тетушки, что не существует никакой необходимости представляться друг другу, и что в случае возникновения необходимости завязать знакомство, инициатива должна исходить от мистера Дарси, как занимающего более высокое положение. Мистер Коллинз выслушал ее с непреклонным видом человека, принявшего решение в соответствие со своими собственными представлениями об иерархии, и, когда она замолчала, ответил так:

— Моя дорогая мисс Элизабет, я имею исключительно высокое мнение о ваших разумных суждениях по всем вопросам, находящимся в пределах вашего понимания, но позвольте мне заметить, что должно понять, какая большая разница существует между общепринятыми формами церемоний среди мирян и теми, которые установлены для духовенства. Позвольте мне заметить, что я считаю священный сан равным по достоинству высшему статусу в королевстве — при условии, конечно, что носителем сана сохраняется должное смирение поведения. Поэтому вы не должны препятствовать мне следовать велениям моей совести, которая в данном случае предписывает мне выполнять то, что я считаю своим долгом. Примите мои сожаления по поводу того, что я не воспользовался вашими советами, по всем остальным вопросам, заверяю вас, они будут постоянно направлять меня. В данном же случае я считаю, что благодаря образованию и жизненному опыту я в большей степени подхожу для решения того, что правильно, чем такая молодая леди, как вы.

И, низко поклонившись, он оставил ее и направился осуществлять свою миссию по отношению к мистеру Дарси, за чьей реакцией она заинтересованно следила и чье изумление по поводу неожиданного обращения к нему было совершенно очевидным. Ее кузен предварил свою речь церемонным поклоном, и хотя она не могла расслышать ничего из им сказанного, ей казалось, что она слышит все это, и угадала в движении его губ слова — извинения, — Хансфорд и — леди Кэтрин де Бург. Ей было неприятно видеть, как он выставляет себя в столь неподобающем виде перед этим человеком. Мистер Дарси смотрел на него с неописуемым удивлением, и когда мистер Коллинз наконец дал ему шанс заговорить, ответил с видом холодной вежливости. Мистер Коллинз, однако, не потерял желания продолжить свою речь, и презрение мистера Дарси, казалось, стремительно возрастало по мере продолжения излияний мистера Коллинза, и, едва дождавшись паузы, он лишь слегка кивнул ему и без промедления отбыл в другую сторону. Мистер Коллинз тут же вернулся к Элизабет.

— Уверяю вас, у меня совершенно нет причин, — сказал он, — быть недовольным приемом, которым меня удостоили. Мистеру Дарси, похоже, очень понравилось такое внимание с моей стороны. Он ответил мне с предельной вежливостью и даже сделал мне комплимент, сказав, что он абсолютно убежден в проницательности леди Кэтрин и уверен, что она никогда не оказала бы такую милость человеку недостойному. Это было действительно очень великодушное замечание. В целом он показал себя с самой лучшей стороны.

Поскольку у Элизабет не осталось более ничего, что ей было бы интересно в этот вечер, она почти полностью переключила свое внимание на то, как проходило общение ее сестры и мистера Бингли, и ряд приятных мыслей, порожденных наблюдениями, сделали ее почти такой же счастливой, как Джейн. Она уже представляла себе, как ее сестра поселится в этом самом доме, постоянно испытывая то блаженство, какое может дать только брак по настоящей любви; и она чувствовала себя способной, если обстоятельства сложатся столь счастливо, попытаться полюбить даже двух сестер Бингли. Мысли ее матери, как она ясно видела, были устремлены в том же направлении, и она решила не рисковать приближаться к ней, чтобы та не стала делиться с ней своими надеждами вслух. Поэтому, когда они сели ужинать, она сочла крайне неудачным то, что они все-таки оказались рядом, и была крайне раздосадована, обнаружив, что ее мать выражала другой соседке (леди Лукас) во всеуслышание и без утайки свои ожидания того, что Джейн скоро выйдет замуж за мистера Бингли. Это была в высшей степени волнующая тема, и миссис Беннет, казалось, была готова без устали говорить, перечисляя все новые и новые преимущества такого развития событий. То, что он был столь очаровательным молодым человеком и таким богатым и жил всего в трех милях от них, было лишь первым из череды поводов для ее радости; и как приятно было предвкушать, что обе его сестры еще больше полюбят Джейн, и уверять себя, что они должны желать этого брака так же сильно, как и она сама. Более того, это создавало такие головокружительные возможности для ее младших дочерей, ведь замужество Джейн за столь значительным джентльменом должно было ввести их в круги, где вращались другие богатые мужчины; и, наконец, было так приятно в ее возрасте иметь возможность пристроить своих незамужних дочерей на попечение их старшей сестры, что освободило бы мать от необходимости проводить в обществе времени больше, чем ей хотелось. Пора обернуть это обстоятельство к своему удовольствию, потому что невозможно было избегать требований этикета — ведь мало кто с самой молодости, кроме миссис Беннет, испытывал удовлетворение, оставаясь дома. В заключение она не преминула выразить множество добрых пожеланий леди Лукас, чтобы и той, по возможности, повезло не меньше, хотя глубоко внутри она несомненно и с долей торжества верила, что шансов на это нет.

Тщетно пыталась Элизабет прервать поток слов матери или убедить ее выражать свою радость не столь громко, ибо, к немалой досаде, она заметила, что большую часть разговора услышал мистер Дарси, сидевший напротив них. Мать в ответ только отчитала ее за беспочвенные опасения.

— Что мне за дело до мистера Дарси! Объясни мне, почему я должна его опасаться? Я уверена, что мы не обязаны проявлять по отношению к нему такую вежливость, которая запрещала бы говорить что-либо ему не угодное.

— Ради всего святого, мадам, говорите потише. Какая польза может быть для вас, если вы оскорбите мистера Дарси? Поступая таким образом, вы никак не выиграете во мнении его друга!

Однако ничто из того, что она говорила, не находило ни малейшего отклика. Ее мать говорила о своих взглядах в тех же, не имеющих иного толкования выражениях. Лицо Элизабет горело от стыда и досады. Она не могла не поглядывать время от времени на мистера Дарси, и каждый взгляд убеждал ее именно в том, чего она опасалась — хотя он и не смотрел все это время на ее мать, не приходилось сомневаться, что внимание его постоянно было приковано к ней. Выражение его лица постепенно изменилось от негодующего пренебрежения к сдержанной и сосредоточенной серьезности.

Однако в конце концов у миссис Беннет не осталось слов для выражения своего удовлетворения, а леди Лукас, которая уже давно зевала, выслушивая повторяющиеся описания удовольствия, испытываемого ее соседкой, разделить которое, по ее мнению, не получилось бы никоим образом, смогла воспользоваться иной возможностью — вдоволь насладиться холодной ветчиной и курицей. Элизабет начала постепенно приходить в себя. Но недолгим оказался период спокойствия, ибо, как только ужин закончился, зашла речь о пении, и она с огорчением увидела, что Мэри, не заставив долго себя упрашивать, приготовилась порадовать компанию. Выразительными взглядами она старалась воспрепятствовать такому проявлению любезности, но тщетно — Мэри их не поняла. Подобная возможность продемонстрировать себя публике была ей приятна, и она начала свою партию. Выражающий страдание взгляд Элизабет был устремлен на нее, она с нетерпением и надеждой следила за тем, как представление, хотя и медленно, но приближалось к финалу. Увы, все было напрасно, ибо Мэри углядела в вежливых выражениях благодарности, прозвучавших со стороны слушателей, намек, что ей можно продолжить демонстрировать им свою благосклонность, и после полуминутной паузы начала новую песню. Вокальные способности Мэри ни в коей мере не были приспособлены для таких представлений: голос у нее был слабый, а манера пения — утрированной. Элизабет терзали неописуемые муки. Она бросила взгляд на Джейн, чтобы узнать, как она это переносит, но Джейн спокойно беседовала с Бингли, посмотрела на двух его сестер и увидела, что те потешаются над исполнением. Дарси, однако, продолжал оставаться невозмутимо серьезным. Она повернулась к отцу, взглядом умоляя его сделать так, чтобы Мэри не пела всю ночь. Мистер Беннет понял намек, и когда Мэри допела свою вторую песню, обратился к ней вслух:

— Очень хорошо, дитя мое. Вы радуете нас достаточно долго. Оставьте и другим барышням время, чтобы показать себя.

Мэри, хотя и сделала вид, что не слышит, несколько стушевалась, и Элизабет, жалея ее и уже сожалея о действиях отца, поняла, что от ее беспокойства не будет пользы. Не оставались в стороне и другие родственники.

— Если бы мне, — сказал мистер Коллинз, — был ниспослан талант пения, я бы испытал, без сомнения, большое удовольствие, поделившись с обществом этим даром, ибо я считаю музыку совсем невинным развлечением, вполне совместимым с миссией священнослужителя. Я, однако, далек от утверждения, что мы можем посвящать музыке слишком много времени, поскольку, безусловно, есть и иные вещи, которым следует уделять внимание. На настоятеля прихода возложено множество обязанностей. Прежде всего он должен достичь такого согласия в вопросе о десятине, которое устроит его самого, но и не нанесет ущерба его покровителю. Он должен уделять самое серьезное внимание обдумыванию собственных проповедей, и это оставит не так много времени исполнению его обязанностей в приходе, а также уходу и улучшению своего жилища, так как никто не может его освободить от необходимости сделать дом максимально комфортным. И я считаю в высшей степени важным, чтобы он был внимателен и действовал умиротворяюще на всех, и особенно был почтителен по отношению к тем, кому он обязан своим возвышением. Я не могу вообразить его свободным от такой обязанности, и я не могу одобрить поведение человека, который упустил бы возможность засвидетельствовать свое уважение к кому-либо, связанному с семьей своего благодетеля.

И, отвесив поклон мистеру Дарси, он завершил свою речь, произнесенную так громко, что ее услышала половина зала. Многие с недоумением прислушивались, многие улыбались, но никого это не позабавило больше, чем мистера Беннета, а вот его жена со всей серьезностью одобрила столь разумные слова мистера Коллинза и заметила вполголоса леди Лукас, что он удивительно умный и добродетельный молодой человек.

Элизабет отчетливо осознала, что, если бы все члены ее семьи договорились выставить себя в этот вечер в максимально неблагоприятном свете, они не смогли бы выполнить это с большим воодушевлением и столь оглушительным успехом. Утешала ее лишь надежда, что хотя бы некоторые из действий ее родственников ускользнули от внимания Бингли и ее сестры, и его чувства к ней достаточно сильны, чтобы отнестись снисходительно к проявлениям глупости, свидетелем которой он, должно быть, стал. Ужасно, однако, было то, что две его сестры и мистер Дарси получили прекрасную возможность высмеивать ее родственников, и у нее не получалось выбрать, что было более невыносимо: молчаливое презрение джентльмена или глумливые улыбки дам.

Остаток вечера подарил ей еще одно испытание. Ей постоянно досаждал мистер Коллинз, который не отходил от нее ни на шаг, и, хотя и не смог уговорить ее снова потанцевать с ним, лишил ее возможности танцевать с другими. Напрасно она умоляла его встать в паре с кем-нибудь еще и предлагала познакомить его с любой молодой девушкой в зале. Он твердил в ответ, что к танцам он совершенно равнодушен, что его главная цель деликатными ухаживаниями зарекомендовать себя перед своей дорогой кузиной и поэтому он обязан оставаться рядом с ней весь вечер. Возразить ему было нечего. Немногими минутами облегчения она была обязана своей подруге мисс Лукас, которая время от времени присоединялась к ним и деликатно отвлекала на себя неистощимую любезность мистера Коллинза.

По крайней мере, Элизабет была свободна от новых попыток мистера Дарси продемонстрировать ей свое расположение, хотя он часто оказывался совсем близко от нее — совершенно отстраненный, он более не подходил достаточно близко, чтобы иметь возможность заговорить. Она чувствовала, что это было вероятным следствием ее намеков на мистера Уикхема, и испытывала удовольствие от этого.

Компания из Лонгборна отбыла последней из всех приглашенных, и благодаря маневрам миссис Беннет, им пришлось ждать экипажа четверть часа после того, как все разъехались, что дало время увидеть, с каким неподдельным нетерпением некоторые из хозяев ждали их отъезда. Миссис Херст и ее сестра почти не открывали рта, только что пожаловаться на усталость, и по всему было видно, как им не терпелось остаться наконец в одиночестве. Они уклонялись от любых попыток миссис Беннет завязать разговор и тем самым напоминали всей компании о навалившейся на всех усталости, которую нисколько не облегчали длинные речи мистера Коллинза, без устали расхваливавшего мистера Бингли и его сестер за их элегантность и предложенные развлечения, а также гостеприимство и любезность, которыми они удостоили своих гостей. Дарси не вымолвил ни слова. Мистер Беннет в таком же молчании наслаждался этой сценой. Мистер Бингли и Джейн стояли вместе, немного в стороне от остальных, и обращались только друг к другу. Элизабет хранила такое же молчание, как и миссис Херст или мисс Бингли, и даже Лидия была слишком утомлена, чтобы произнести что-либо, кроме случайно вырвавшегося признания:

— Господи, как я устала! — сопровождавшегося протяжным зевком.

Когда наконец пришло время попрощаться, миссис Беннет была исключительно благосклонна, выражая надежду скоро увидеть всю семью в Лонгборне и, обратившись особо к мистеру Бингли, заверила его, что именно он может сделать их счастливыми, разделив с ними семейный ужин в любое удобное ему время, без всяких церемоний и официального приглашения. Бингли был весьма благодарен и с радостью согласился воспользоваться первой же возможностью услужить ей сразу по возвращении из Лондона, куда ему придется ненадолго уехать на следующий день.

Миссис Беннет была совершенно удовлетворена и покинула дом в благостном убеждении, что, учитывая время, необходимое на приготовления к переезду, заведение новых карет и пошив свадебного платья, она, несомненно, увидит, как ее дочь обоснуется в Незерфилде не позже, чем через три или четыре месяца. О том, что мистер Коллинз женится еще на одной дочери, она думала с не меньшей уверенностью и с изрядным, хотя и не сравнимым удовольствием. Элизабет была для нее наименее любимой из всех ее детей, и хотя претендент и своевременность его появления радовали ее, ценность всего этого затмевалась мистером Бингли и Незерфилдом.

Глава 19

Следующий день не принес покоя обитателям Лонгборна. Мистер Коллинз сделал свое формальное предложение руки и сердца. Решив закончить все дела, не теряя времени, так как свободен он был только до следующей субботы, и не испытывая ни малейшей робости, которая могла бы хоть на миг зародить в нем тревогу за благополучный исход, он приступил к исполнению своего намерения очень серьезно, не отступая ни на шаг от ритуала, который он считал неотъемлемой частью пути к семейному счастью. Застав вскоре после завтрака миссис Беннет, Элизабет и одну из младших сестер в гостиной, он обратился к матери со следующими словами:

— Могу ли я полагаться, мадам, на ваше влияние на свою прекрасную дочь Элизабет, обратившись с просьбой, оказать мне честь и позволить переговорить с ней наедине сегодня утром?

Прежде чем введенная в краску Элизабет успела оправиться от удивления, миссис Беннет мгновенно ответила:

— О боже! Конечно! Я уверена, что Лиззи будет очень рада этому, и не сомневаюсь, что она не станет возражать. Пойдем, Китти, я хочу, чтобы ты поднялась наверх.

И, собрав свое рукоделие, она поспешила покинуть комнату, не обращая внимания на слова, произнесенные Элизабет вслед:

— Мадам, не уходите. Я прошу вас, останьтесь. Мистер Коллинз должен извинить меня. Он не может сказать мне ничего такого, чего не позволено было бы услышать каждому. Иначе я тоже не останусь.

— Нет, нет, что за вздор, Лиззи! Мне угодно, чтобы ты оставалась на месте.

И когда Элизабет с выражением досады и растерянности на лице действительно собралась сбежать, она добавила:

— Лиззи, я настаиваю на том, чтобы ты осталась и выслушала мистера Коллинза.

Элизабет не могла не подчиниться столь строгому указанию, и после минутного размышления осознала, что будет более разумным покончить со всем как можно скорее и тише, не вступая в конфликт с матерью. Она снова села и попыталась, продолжив прерванные занятия, скрыть свои чувства, в которых смешались отчаяние и веселье. Миссис Беннет и Китти удалились, и как только они остались одни, мистер Коллинз приступил к делу.

— Поверьте мне, моя дорогая мисс Элизабет, что ваше смущение не только не наносит вам какой-либо ущерб, но, напротив, служит дополнением к другим вашим достоинствам. Вы были бы менее добродетельны в моих глазах, если бы не это простительное смятение; но позвольте мне заверить вас, я заручился одобрением вашей уважаемой матушки моего предложения. Вы вряд ли можете сомневаться в истинности моих намерений, однако ваша природная скромность может заставить вас обманывать себя — мое внимание к вам было слишком заметным, чтобы усомниться в его причине. Как только я вошел в этот дом, я выделил вас как желанную спутницу своей будущей жизни. Но прежде чем я приступлю к описанию своих чувств по этому поводу, мне, пожалуй, следует изложить причины стремления к браку и, в частности, моего приезда в Хартфордшир с намерением именно здесь выбрать себе жену, что я, как вы видите, и сделал.

Мысль о том, что мистер Коллинз, при всей своей важной обстоятельности, воспылал нежной страстью, настолько развеселила Элизабет, что она упустила короткую паузу, которая возникла в любовном монологе, чтобы попытаться остановить его, и он продолжил:

— Причины для моей женитьбы таковы: во-первых, я считаю надлежащим для каждого священнослужителя, не испытывающего жизненных тягот (подобного мне), подавать пример доброго супружества своим прихожанам. Во-вторых, я убежден, что это весьма преумножит мое счастье. И, в-третьих, о чем, возможно, мне следовало бы упомянуть прежде всего, это заслуживающие особого внимания совет и пожелание очень благородной дамы, которую я имею честь называть своей покровительницей. Дважды она снизошла до того, чтобы высказать мне свое мнение по этому поводу (без какой-либо просьбы с моей стороны). Да вот в субботний вечер, буквально накануне моего отъезда из Хансфорда, когда случился перерыв в карточной игре, и миссис Дженкинсон устраивала скамеечку для ног мисс де Бург, она изволила сказать: — Коллинз, вы непременно должны жениться. Такой священнослужитель, как вы, должен быть женат. Выбирайте с умом, выберите барышню, которая понравится мне; а для вас она должна стать помощницей в приходе, доброй хозяйкой в доме, рачительной и способной вести хозяйство даже при скромных доходах. Таков вам мой совет. Найдите такую женщину без промедления, привезите в Хансфорд, и я стану навещать ее. Кстати, позвольте заметить, моя прекрасная кузина, что я не намерен принизить внимание и доброту леди Кэтрин де Бург, представляя их наименьшими из достоинств, которые я могу разделить с моей избранницей. Вы сами убедитесь, что ее манеры превосходят все, что я в силах описать, и ваше остроумие и живость, я полагаю, окажутся приемлемыми для нее, особенно если они будут сочетаться с кротостью в речах и почтением, внушаемыми ее высоким положением. Вот, собственно, и все мои резоны в пользу брака. Остается объяснить, почему мои взгляды были направлены в сторону Лонгборна, а не окрестностей моего собственного прихода, где, уверяю вас, найдется много достойных молодых леди. Дело в том, что унаследовав, как это случилось со мной, имение после смерти вашего почтенного отца (который, однако, может прожить еще много лет), я не смог бы испытать чувства удовлетворения, не выбрав себе жену из числа его дочерей, чтобы утрата для них была как можно меньшей, когда произойдет печальное событие, которое, однако, как я уже сказал, может произойти и через несколько лет. Таков был мой мотив, моя прекрасная кузина, и я льщу себе надеждой, что подобные соображения не подорвут ваше уважение ко мне. И теперь мне ничего не остается, как только в самых возвышенных выражениях заверить вас в силе моего влечения. Я совершенно равнодушен к материальному благополучию и не стану предъявлять каких-либо требований вашему отцу относительно приданого, так как прекрасно знаю, что их невозможно было бы выполнить, и тысяча фунтов, вложенных в четырехпроцентные бумаги, которые станут вашими только после смерти вашей матери, — это все, на что вы когда-либо сможете рассчитывать. Так что об этом не стоит даже упоминать, но вы можете быть уверены, что ни один невеликодушный упрек никогда не сорвется с моих уст после того, как мы поженимся.

Вот теперь было невозможно не прервать его.

— Вы слишком торопитесь, сэр, — выкрикнула Элизабет. — Не забывайте, что я еще не ответила. Позвольте мне сделать это без промедления. Примите мою благодарность за честь, которую вы мне оказываете. Я высоко ценю великодушие ваших предложений, но никак не могу принять их.

— Для меня не является секретом, — снисходительно поделился мистер Коллинз, сопровождая свои слова успокаивающим жестом, — что молодые леди обычно отвечают отказом на предложение джентльмена, когда он обращается к ним в первый раз, хотя они и не прочь его принять, и что иногда отказ повторяется во второй, а то и в третий раз. Поэтому меня никоим образом не обескуражило то, что вы только что сказали, и я надеюсь, что вскоре поведу вас к алтарю.

— Должна сказать, сэр, — попыталась вразумить его Элизабет, — что ваша надежда выглядит весьма странной после моего заявления. Уверяю вас, я не из тех барышень (если такие барышни вообще существуют), которые решаются на риск упустить свое счастье всего лишь ради того, чтобы их попросили во второй раз. Я совершенно серьезна в своем отказе. Вы никак не можете составить мое счастье, и я убеждена, что я последняя женщина в мире, которая могла бы сделать счастливым вас. Более того, если бы ваш друг леди Кэтрин была знакома со мной, я уверена, что она сочла бы меня во всех отношениях не подходящей для предназначаемой роли.

— Даже если бы можно было быть уверенным, что леди Кэтрин подумала бы именно так, — очень серьезно возразил мистер Коллинз, — то я, тем не менее, не могу себе представить, чтобы ее светлость категорически не одобрила бы вас. И будьте уверены, когда я буду иметь честь увидеть ее снова, я буду говорить в самых высоких выражениях о вашей скромности, бережливости и других качествах, заслуживающих похвалы.

— Тем не менее, мистер Коллинз, все похвалы в мой адрес будут излишними. Вы должны позволить мне судить самой и отдать мне должное за то, что я говорю то, что думаю. Я желаю вам обрести свое счастье и стать очень богатым, и, отказываясь от вашего предложения руки, обещаю сделать все от меня зависящее, чтобы это осуществилось. Сделав мне предложение, вы, наверняка, преодолели чувство неловкости по отношению к моей семье и сможете теперь без каких-либо угрызений совести вступить во владение поместьем Лонгборн, когда бы это ни произошло. Таким образом, этот вопрос можно считать окончательно решенным.

И, произнеся эти слова, она готова была покинуть комнату, но мистер Коллинз обратился к ней как ни в чем ни бывало:

— Когда я буду иметь честь поговорить с вами по этому поводу в следующий раз, я надеюсь получить более благоприятный ответ, чем вы дали мне сегодня, и я далек от того, чтобы сейчас обвинять вас в жестокосердии, потому что мне известно, что у вашего пола есть устоявшийся обычай отвергать мужчину при первой попытке предложения, и, возможно, вы даже сейчас сказали достаточно, чтобы подтолкнуть меня к новым попыткам, в полном соответствие с истинной противоречивостью женского характера.

— Право, мистер Коллинз, — произнесла Элизабет с некоторой даже теплотой, — вы меня чрезвычайно озадачиваете. Если все то, что я сказала до сих пор, может показаться вам какой-либо формой поощрения, я теряюсь в догадках, как выразить свой отказ так, чтобы это убедило вас.

— Вы должны позволить мне льстить себе, моя дорогая кузина, считая, что ваш отказ — это не более чем слова. Мои причины верить в это вкратце таковы: мне не кажется, что ни сам я, принимая во внимание мое особое положение, не достоин того, чтобы мое предложение руки было принятым вами, ни та жизнь, которую я могу обеспечить вам, могли бы рассматриваться иначе, как весьма желательные. Само мое положение в обществе, мои связи с семьей де Бург и мои отношения с вашей семьей — обстоятельства весьма выигрышные для меня, к тому же вам следует принять во внимание, что, несмотря на ваши многочисленные достоинства, нет никакой уверенности в том, что вам когда-нибудь будет сделано еще одно предложение руки и сердца. К несчастью, ваша доля наследства настолько мала, что, по всей видимости, сведет на нет впечатление от вашей привлекательности и ценность других ваших достоинств. Таким образом я вынужден заключить, что вы не имеете серьезных оснований отвергать мое предложение, и предпочту приписать это вашему желанию умножить мою любовь внесением неопределенности, что соответствует обычаям изысканных дам.

— Уверяю вас, сэр, что я ни в коей мере не претендую на изысканность, которая состоит в том, чтобы доставлять мучения порядочному человеку, скорее, я заслуживаю комплимента за свою искренность. Я еще и еще раз благодарю вас за честь, которую вы оказали мне своими предложениями, но принять их не могу ни при каких обстоятельствах. Мои чувства противятся этому. Могу я говорить проще? Отнеситесь ко мне сейчас не как к изящной кокетке, желающей поиграть вашими чувствами, а как к разумному существу, говорящему вам правду от чистого сердца.

— Вы очаровательны во всем! — воскликнул он, хотя уверенности в нем заметно поубавилось. — Но я убежден, что, если мое предложение будет поддержано недвусмысленно выраженной волей обоих ваших любящих родителей, оно обязательно станет желанным.

На такую настойчивость в самообмане, не желающем поддаваться хотя бы какой-то логике, Элизабет ничего не ответила и немедленно удалилась, полная решимости, если он и дальше будет считать ее неоднократные отказы заманивающим поощрением, обратиться к отцу, чей отказ мог быть понят с полной определенностью, и чье поведение, по крайней мере, нельзя было бы принять за аффектацию и кокетство изысканной дамы.

Глава 20

Мистеру Коллинзу недолго пришлось в одиночестве размышлять о том, насколько убедительной оказалась его страсть, ибо миссис Беннет, которая сгорала от нетерпения в соседней комнате в ожидании окончания объяснения, как только увидела, что Элизабет открыла дверь и быстрым шагом направилась к лестнице, влетела в комнату для завтраков и начала поздравлять его и себя в самых восторженных выражениях, восторгаясь счастливой перспективой их укрепляющегося родства. Мистер Коллинз принял поздравления и ответил на них с не меньшим воодушевлением, а затем приступил к изложению подробностей их беседы, результатами которой, как он полагал, у него были все основания быть удовлетворенным, поскольку отказ, который упорно высказывала кузина, без сомнения, проистекал из ее робости и природной утонченности характера.

Слова его, однако, поразили миссис Беннет: хотелось бы ей верить в то, что дочь ее имела целью поощрить его, протестуя против лестных предложений, но она, зная свою дочь, не смела даже допустить подобное и не могла заставить себя в это поверить, просто лишь повторяя все раз за разом.

— Не сомневайтесь, мистер Коллинз, — уверила она, — Лиззи образумится. Я поговорю с ней об этом как мать. Она очень упрямая и глупая девушка и не понимает, в чем состоит ее интерес, но я заставлю ее это осознать.

— Простите, что прерываю вас, мадам, — воскликнул мистер Коллинз, — но если она действительно настолько упряма и глупа, я даже не знаю, будет ли она вообще подходящей женой для человека моего положения, который, естественно, рассчитывает обрести счастье в браке. Поэтому, если она действительно упорствует в отказе от моего предложения, возможно, было бы лучше не принуждать ее принять его, потому что, если ей присущи такие дефекты характера, она не сможет ни в коей мере способствовать моему благоденствию.

— Сэр, вы совершенно неправильно поняли меня, — встревожилась миссис Беннет. — Лиззи проявляет упрямство лишь в таких деликатных вопросах, как этот. Во всем остальном она самая покладистая девушка, какая когда-либо жила на свете. Я сейчас же пойду к мистеру Беннету, и уверена, мы очень скоро уладим это недоразумение.

Не дав ему времени возразить, она тут же поспешила к мужу и запричитала, ворвавшись в библиотеку:

— О! Мистер Беннет, ваше вмешательство необходимо безотлагательно, мы все в отчаянии. Вы должны пойти и заставить Лиззи выйти замуж за мистера Коллинза, потому что она клянется, что не сделает этого, и если вы не поторопитесь, он передумает и откажется от нее.

Мистер Беннет оторвал глаза от книги, когда она появилась столь стремительно, и обратил к ней взгляд, не выражающий ни малейшего беспокойства и не проявившегося даже после ее слов.

— Я не имею удовольствия понимать вас, — сказал он, когда она закончила свои жалобы. — О чем вы говорите?

— О мистере Коллинзе и Лиззи. Лиззи заявляет, что она не выйдет за мистера Коллинза, а мистер Коллинз начинает намекать, что не женится на Лиззи.

— И что я могу сделать в таком случае? Это кажется мне безнадежным делом.

— Поговорите сами с Лиззи. Скажите ей, что вы настаиваете на том, чтобы она вышла за него замуж.

— Хорошо, пусть ее позовут. Она узнает мое мнение.

Миссис Беннет позвонила, и мисс Элизабет призвали в библиотеку.

— Подойди, дитя мое, — обратился ее отец, когда она появилась. — Я послал за тобой из-за очень важного дела. Насколько я понимаю, мистер Коллинз сделал тебе предложение руки и сердца. Это так?

Элизабет подтвердила, что так оно и было.

— Замечательно, и от этого предложения руки и сердца ты отказалась?

— Да, сэр.

— Очень хорошо. Теперь мы подошли к сути. Твоя мать настаивает на том, чтобы ты приняла предложение. Не так ли, миссис Беннет?

— Да, или я никогда больше не пожелаю ее видеть.

— Что ж, тебе предстоит безрадостный выбор, Элизабет. С этого дня тебе придется лишиться одного из родителей. Твоя мать никогда больше не пожелает тебя видеть, если ты не выйдешь замуж за мистера Коллинза, а я никогда не захочу тебя видеть, если ты выйдешь за него.

Элизабет не могла не обрадоваться такому исходу при том, каким образом это начиналось, но миссис Беннет, уверившая себя, что ее муж понимал все именно так, как ей хотелось, была чрезвычайно разочарована.

— Что вы имеете в виду, мистер Беннет, выражаясь подобным образом? Вы обещали мне настоять на том, чтобы она вышла за него замуж.

— Дорогая моя, миссис Беннет, — ответил ее муж, — я хочу попросить о двух небольших одолжениях. Во-первых, вы позволите мне руководствоваться исключительно собственным пониманием обстоятельств дела, и, во-вторых, самому пользоваться моей комнатой. Я буду рад получить библиотеку в свое исключительное распоряжение, как можно скорее.

Однако, несмотря на разочарование в действиях мужа, миссис Беннет еще не отказалась от своих замыслов. Она обращалась к Элизабет снова и снова, чередуя уговоры и угрозы. Она попыталась призвать Джейн себе на помощь, но Джейн со всей возможной мягкостью отказалась вмешиваться, а Элизабет, иногда вполне серьезно, а иногда с игривой веселостью, отвергала все ее нападки. Хотя характер ее ответов менялся, ее решимость оставалась неизменной.

Тем временем мистер Коллинз в одиночестве размышлял о том, что произошло. Он был слишком высокого мнения о себе, чтобы понять, по каким причинам кузина могла ему отказать; и хотя его гордость была задета, он не страдал от этого. Его уважение к ней было совершенно надуманным, и возможность того, что она заслужила неодобрительных оценок матери, позволяла ему избежать малейших сомнений в своих достоинствах.

В то время как семья пребывала в смятении, прибыла Шарлотта Лукас, чтобы провести день с подругами. На входе ее встретила Лидия, которая, подлетев к ней, выпалила полушепотом:

— Я рада, что ты пришла, у нас так весело! Как ты думаешь, что произошло сегодня утром? Мистер Коллинз сделал Лиззи предложение, а она его не приняла.

Шарлотта не успела и слова сказать в ответ, как к ним присоединилась Китти, спешившая сообщить ту же новость; и как только они вошли в малую столовую, где миссис Беннет страдала в одиночестве, та тоже заговорила о том же, призывая мисс Лукас к состраданию и умоляя ее убедить свою подругу Лиззи выполнить пожелания всей семьи.

— Умоляю вас, моя дорогая мисс Лукас, — добавила она слабым голосом, — никто не сочувствует мне, никто не поддерживает меня. Со мной жестоко обращаются, никто не жалеет моих бедных нервов.

Появление Джейн и Элизабет помешало Шарлотте ответить.

— Да вот и она сама, — продолжала миссис Беннет уже другим голосом, — и выглядит настолько беззаботной, насколько это вообще возможно, думая о нас так, как будто мы где-то далеко, да хоть бы в Йорке, а она, вследствие этого, может поступать как ей заблагорассудится. Но я сообщу вам, мисс Лиззи, что если вы вздумаете и дальше отказываться, из-за вздорных соображений, от каждого предложения руки и сердца, вы вообще никогда не обретете мужа, и я не могу вообразить, кто будет вас содержать, когда ваш отец покинет нас. У меня нет таких средств — и поэтому я предупреждаю вас. С этого самого дня вы для меня не существуете. Я обещала тебе в библиотеке, что не стану более с тобой разговаривать, и ты увидишь, что я сдержу свое слово. Я не испытываю никакой радости, разговаривая с непослушными детьми. Хотя не могу сказать, что мне доставляют большое удовольствие разговоры вообще с кем-либо. Люди, нервы которых расстроены, как у меня, не очень склонны к разговорам. Никто не сможет описать моих страданий! Такова моя доля. Тех, кто не жалуется, никогда не жалеют.

Дочери молча слушали эти излияния, прекрасно зная, что любая попытка объяснить что-то или успокоить ее только усилит раздражение матери. Поэтому она продолжала говорить, не встречая возражений ни с чьей стороны, пока к ним не присоединился мистер Коллинз, который вошел в комнату с видом более величественным, чем обычно, и, увидев его, она обратилась у дочерям: — А теперь я настаиваю на том, чтобы вы попридержали свои языки и позволили мне и мистеру Коллинзу спокойно переговорить друг с другом.

Элизабет вышла из комнаты, не вымолвив ни слова, Джейн и Китти последовали за ней, а вот Лидия не сдвинулась с места, решив услышать все, что сможет; и Шарлотта, которой пришлось задержаться и ответить на любезные вопросы мистера Коллинза, неожиданно начавшего дотошно расспрашивать ее о ней самой и всей ее семье, из-за простительного любопытства ограничилась тем, что отошла к окну и сделала вид, что ничего не слышит.

Миссис Беннет голосом полным грусти попыталась начать разговор: — О! Мистер Коллинз!

— Моя дорогая миссис Беннет, — не стал дожидаться продолжения он, — давайте навсегда забудем все. Я далек от того, — продолжил он после паузы тоном, в котором сквозило неудовольствие, — чтобы возмущаться поведением вашей дочери. Смирение перед неизбежным злом является благородным долгом каждого из нас; в наибольшей степени это относится к молодым людям, которым повезло столь рано как мне обрести достаток и положение, и я надеюсь, что отныне свободен от всяких обязательств. Могу допустить, что, в какой-то степени, сомнения в способности составить мое счастье заставили мою прекрасную кузину отказаться удостоить меня своей руки, ибо я замечал, что смирение никогда не бывает столь полным, как в случае, когда отвергнутое блаженство начинает утрачивать в нашем мнении свою ценность. Я надеюсь, что вы не сочтете проявлением какого-либо неуважение к вашей семье, моя дорогая мадам, мой отказ от претензий на благосклонность вашей дочери, не сделав перед этим попытку обратиться к вам и мистеру Беннету с просьбой употребить свою родительскую власть в мою пользу. Боюсь, мое поведение может показаться предосудительным, поскольку я принял отказ из уст вашей дочери, а не из ваших собственных. Но мы все склонны ошибаться. Я, без сомнения, стремился наилучшим образом разрешить нашу общую проблему. Моей целью было найти себе любезную спутницу жизни, учтя при этом и интересы всей вашей семьи, и если мое поведение было хоть в малой степени предосудительным, мне остается только просить о вашем снисхождении.

Глава 21

Обсуждение предложения мистера Коллинза постепенно потеряло свою остроту, и Элизабет оставалось только молча переживать боль, которая возникла из-за полного пренебрежения ее чувствами и от некоторых брюзгливых упреков ее матери. Что касается самого джентльмена, то его чувства проявились главным образом не в смущении и унынии или в попытках избегать ее, а в подчеркнутой холодности манер и обиженном молчании. Он теперь почти не обращался к Элизабет, и свое преувеличенное внимание, в неотразимости которого он по-прежнему не испытывал ни малейшего сомнения, на остаток дня было перенесено на мисс Лукас, чья любезность, проявлявшаяся в выслушивании его разглагольствований, оказалась весьма уместной и принесла облегчение всем присутствующим, и особенно ее подруге.

Утро не улучшило ни настроение, ни пошатнувшееся здоровье миссис Беннет. Мистер Коллинз все еще находился в том же состоянии оскорбленной гордости. Элизабет надеялась, что чувство обиды заставит его ускорить отъезд, но оно ни в малейшей степени не повлияло на его планы. Он по-прежнему намеревался покинуть их в субботу, а до субботы он собирался оставаться в доме.

После завтрака девушки отправились в Меритон узнать, вернулся ли мистер Уикхем, и выразить свои сожаления по поводу его отсутствия на балу в Незерфилде. Он встретился им на въезде в городок и сопроводил их к тетушке, где были горячо обсуждены его сожаление и досада, а также всеобщее огорчение по этому поводу. Однако Элизабет он не скрываясь признался, что необходимость его отсутствия была навязана ему.

— С приближением времени бала я понял, — сообщил он, — что мне лучше не встречаться с мистером Дарси, что находиться с ним в одной комнате, на одной вечеринке в течение стольких часов, возможно, станет для меня испытанием, которое я могу не выдержать, и что возможны сцены, неприятные не только мне самому.

Она высоко оценила его сдержанность, и у них оказалось достаточно времени всесторонне обсудить это, а также выслушать все те комплименты, которыми они любезно награждали друг другу, пока Уикхем и еще один офицер провожали их обратно в Лонгборн, и во время прогулки он уделял ей повышенное внимание. То, что он сопровождал их, стало двойной удачей: во-первых, она с удовлетворением выслушала все комплименты, которые он ей сделал, а, во-вторых, это оказалось приличным поводом познакомить его с отцом и матерью.

Вскоре после их возвращения домой мисс Беннет было доставлено письмо, оно пришло из Незерфилда. В конверте находился небольшой листок изящной плотной бумаги, исписанный красивым, округлым дамским почерком; и Элизабет увидела, как изменилось выражение лица сестры, когда она читала письмо, и обратила внимание, как она внимательно перечитывала некоторые места. Джейн скоро опомнилась и, отложив письмо, попыталась с обычной своей веселостью присоединиться к общему разговору, но Элизабет почувствовала немалое беспокойство, которое заставило ее забыть даже об Уикхеме; и как только он и его товарищ ушли, взгляд Джейн предложил ей следовать за ней наверх. Когда они оказались в своей комнате, Джейн, показав письмо, сказала:

— Это от Кэролайн Бингли, то, что она пишет, меня крайне удивило. Сейчас вся компания уже покинула Незерфилд, они направляются в столицу и не намерены возвращаться снова. Послушай, что она сообщает.

Затем Джейн прочитала вслух первое предложение, в котором говорилось, что они только что решили без задержки последовать за своим братом в Лондон, и о своем намерении ужинать уже на Гросвенор-стрит, где у мистера Херста был дом. Далее следовало:

Не стану скрывать, что не сожалею ни о чем, что оставляю в Хартфордшире, за исключением вашего общества и воспоминаний о том восхитительном общении, которым мы имели возможность насладиться, и надеюсь, что смогу уменьшить боль от разлуки частыми и самыми доверительными письмами. В этом я полностью полагаюсь на ваше доброе отношение.

Все эти высокопарные выражения не вызвали у Элизабет никаких чувств, разве что полное недоверие, и хотя внезапность отъезда удивила ее, она не испытала ни малейшего сожаления; не было никаких оснований полагать, что их отсутствие в Незерфилде будет означать отсутствие там и мистера Бингли; а что касается утраты общества сестер, она была убеждена, что Джейн следует перестать думать об этом, получая удовольствие от предвкушения будущего общения с их братом.

— Какая неудача, — сказала она после небольшой паузы, — что тебе не удалось увидеться со своими друзьями до того, как они покинут наши края. Но не можем ли мы надеяться, что будущее счастье, которого так ждет мисс Бингли, наступит гораздо раньше, чем она предполагает, и что так восхищающее ее общение между вами, как подругами, возобновится с еще большим удовлетворением, когда вы станете сестрами? Они не задержат мистера Бингли надолго в Лондоне.

— Кэролайн определенно заявляет, что никто из них не вернется в Хартфордшир этой зимой. Я тебе прочитаю.

Когда мой брат вчера отправлялся в столицу, он предполагал, что дело, которое привело его в Лондон, может быть завершено в три или четыре дня; но поскольку мы уверены, что это не так, и в то же время убеждены, что оказавшись в городе, Чарльз не станет торопиться покидать его снова, мы решили последовать за ним, чтобы ему не пришлось проводить свободные часы в одиночестве, да еще в неуютном отеле. Многие мои знакомые уже вернулись в столицу в ожидании зимнего сезона, и мне хотелось бы узнать, что вы, мой самый дорогой друг, собираетесь присоединиться к ним, но это не более чем несбыточные надежды. Я искренне верю, что ваше Рождество в Хартфордшире будет полно веселья, которое обычно приносит это время года, и что ваши поклонники будут настолько многочисленны, что не дадут вам почувствовать утрату троих, которых мы вас лишаем.

— Из этого видно, — добавила Джейн, — что этой зимой он уже не вернется.

— Очевидно только, что мисс Бингли не имела в виду, что ему следует это сделать.

— Почему ты так думаешь? Должно быть, это его собственное решение. Он сам себе хозяин. Но ты не знаешь всего. Я прочитаю еще отрывок, который меня особенно задел. У меня не будет никаких секретов от тебя.

Мистеру Дарси не терпится увидеть свою сестру, и, признаться по правде, все мы не меньше желаем вновь встретиться с ней. Я уверена, что Джорджиана Дарси имеет мало себе равных по красоте, элегантности и образованности; и чувство близости, которое она вызывает у Луизы и у меня, перерастает в нечто еще более значительное из-за надежды, которую мы осмеливаемся питать, что она в будущем станет нашей сестрой. Не знаю, приходилось ли мне когда-нибудь прежде делиться с вами ожиданиями этого события, но я не покину вас, не разделив их с вами, и надеюсь, что вы не сочтете их чрезмерными. Мой брат безмерно ею восхищается, и теперь у него появится возможность встречаться с ней в тесном кругу друзей; все ее родственники благосклонны к такому сближению не меньше, чем он сам; и пристрастный взгляд сестры, я думаю, не вводит меня в заблуждение, когда я считаю Чарльза способным покорить сердце любой женщины. Учитывая все эти обстоятельства, благоприятствующие нежному увлечению, ничто не должно ему воспрепятствовать. Не считаете ли вы, моя дорогая Джейн, что я питаю необоснованную надежду на событие, которое подарит счастье столь многим людям?

— Что ты думаешь об этом, моя дорогая Лиззи? — обратилась к сестре Джейн, закончив чтение. — Разве недостаточно ясно выражено? Разве там не говорится прямо, что Кэролайн не ожидает и не имеет в виду, что я стану ее сестрой, что она совершенно уверена в равнодушии брата ко мне, и что если она догадалась о моих к нему чувствах, она старается (сама любезность!) предостеречь меня? Может ли быть другое мнение по этому поводу?

— Да, быть может и так, но я вижу совершенно иное. Ты не против это выслушать?

— Охотно.

— Нескольких слов достаточно, чтобы ты поняла суть. Мисс Бингли видит, что ее брат влюблен в тебя, но хочет, чтобы он женился на мисс Дарси. Она следует за ним в город в надежде удержать его там, и пытается убедить тебя, что он не увлечен тобой.

Джейн покачала головой.

— Действительно, Джейн, ты должна мне поверить. Никто из тех, кто хотя бы раз видел вас вместе, не может усомниться в его влечении. Мисс Бингли, я уверена, тем более не может сомневаться. Она не такая уж простушка. Если бы она ощущала хотя бы половину такой любви к себе со стороны мистера Дарси, она бы уже заказала себе свадебное платье. Но дело вот в чем: мы недостаточно богаты и влиятельны для них; она потому и стремится заполучить мисс Дарси для своего брата — если бы был заключен этот его брак, у нее было бы меньше проблем с заключением своего; в этом она во многом права, осмелюсь утверждать, что все получилось бы именно так как она замыслила, если бы не мешала мисс де Бург. Но, моя дорогая Джейн, ты не можешь всерьез представить, что только лишь из-за того, что мисс Бингли говорит тебе, что ее брат нынче в восторге от мисс Дарси, он отдает должное твоим достоинствам в меньшей степени, чем когда он прощался с тобой во вторник, или что в ее силах будет убедить его, что он влюблен не в тебя, а сгорает от любви к ее подруге.

— Если бы мы одинаково думали о мисс Бингли, — ответила Джейн, — твой взгляд мог бы облегчить мне жизнь. Но я знаю, что ты с самого начала несправедлива к ней. Кэролайн не способна умышленно обмануть кого-либо; и все, на что я могу надеяться в моем случае, — это на то, что она невольно обманывает себя.

— Без сомнений! Ты не могла бы придумать более подходящего объяснения, поскольку мое никак не устраивает тебя. Во что бы то ни стало тебе необходимо поверить, что это она обманута. Теперь ты исполнила свой долг перед ней и можешь больше не беспокоиться.

— Но, дорогая моя сестра, могу ли я быть счастлива, даже если предположить лучшее, выйдя замуж за человека, сестры и друзья которого желают, чтобы он женился на другой?

— Ты должна решить это сама, — ответила Элизабет. — И если, поразмыслив, ты обнаружишь, что ощущение несчастья, приносимое чувством неприязни со стороны двух его сестер, полностью отравляет счастье быть его женой, то я настоятельно посоветую тебе отказаться от него.

— Как ты можешь так говорить? — возразила Джейн, с мимолетной улыбкой. — Ты должна знать, что, хотя я была бы чрезвычайно огорчена их неодобрением, тем не менее, не стала бы колебаться.

— Я и не думала, что ты можешь поступить иначе, и в таком случае я только и могу, что относиться к вашей ситуации с большим сочувствием.

— Но если этой зимой он больше не вернется, мне не придется выбирать. За шесть месяцев много чего может произойти!

Мысль о том, что он больше не вернется, Элизабет категорически отвергала. Ей казалось, что это всего лишь проявление корыстных желаний Кэролайн, и она не могла ни на минуту допустить, что эти желания, в какой бы форме, открыто или искусно завуалировано, не выражались, могут повлиять на молодого человека, ни в малейшей степени не зависящего от других.

Она как можно убедительнее изложила сестре свои мысли по этому поводу и вскоре с удовлетворением обнаружила, что они положительно сказались на настроении сестры. Для Джейн не было характерным уныние, и постепенно у нее возродилась надежда, хотя робость влечения иногда превосходила надежду на то, что Бингли вернется в Незерфилд и исполнит каждое желание ее сердца.

Они решили, что матери следует узнать только об отъезде семьи Бингли, не огорчаясь из-за поведения джентльмена; но даже это неполное сообщение сильно обеспокоило миссис Беннет, и она сокрушалась, считая крайне неудачным, что дамы уехали в тот самый момент, когда они все так сблизились. Однако, после некоторого разочарования по этому поводу, она нашла утешение в том, что мистер Бингли скоро снова снизойдет до их краев и будет обедать в Лонгборне, а итогом всего было самонадеянное заявление, что, хотя обещан был только скромный семейный обед, она уж позаботится о том, чтобы за столом были две перемены блюд.

Глава 22

Беннеты были приглашены на обед к Лукасам, и снова в течение большей части дня мисс Лукас проявляла свое расположение к мистеру Коллинзу, выслушивая его разглагольствования. Элизабет воспользовалась случаем, чтобы поблагодарить подругу за такую любезность.

— Твое внимание способствует его хорошему настроению, — сообщила она, — и я обязана тебе в гораздо большей степени, чем могу выразить.

Шарлотта заверила подругу, что рада быть ей полезной и что такие слова сполна вознаградили ее за незначительную потерю времени. Это было бы очень любезно, но доброта Шарлотты простиралась много дальше, чем Элизабет могла себе представить — целью было предотвратить возобновление любых попыток сближения мистера Коллинза со своей подругой и обратить его внимание на себя. Именно такой и была цель мисс Лукас, а складывалось все настолько благоприятным образом, что к моменту расставания поздно вечером, она могла бы быть почти уверена в окончательном успехе, если бы он не должен был покинуть Хартфордшир так скоро. Но все же она недооценила пылкость и независимость его характера, поскольку характер этот таки заставил мистера Коллинза на следующее утро с удивительной ловкостью сбежать из Лонгборн-хаус и поспешить в Лукас-лодж, чтобы припасть к ее ногам. Он стремился ускользнуть от внимания своих кузин, поскольку был убежден, что, если они увидят, как он уходит, они сразу догадаются о его замысле, а ему не хотелось, чтобы о новом плане стало известно ранее, чем его успех станет неоспоримым, хотя он и мало сомневался в положительном исходе, и не без оснований, поскольку Шарлотта его всячески поощряла, но после неудачи в среду он чувствовал себя несколько неуверенно. Однако приняли его самым благосклонным образом. Мисс Лукас заметила его из верхнего окна, когда он подходил к дому, и тут же направилась, как бы случайно, встретиться с ним на крыльце. Но она даже не смела надеяться, что там ее ждет столько красноречия и пылкой любви.

В кратчайший срок, насколько позволяло многословие мистера Коллинза, между ними все было улажено к удовлетворению обоих, и когда они вошли в дом, он с нетерпением просил ее назвать день, который сделает его счастливейшим из людей, и хотя на такую просьбу, как известно, следовало бы поначалу дать отрицательный ответ, дама не чувствовала ни малейшего желания играть его счастьем. Глупость, которой он был щедро награжден природой, гарантировала отсутствие в его ухаживаниях любого намека на очарование, способное воодушевить женщину благосклонно отнестись к его предложению, и мисс Лукас, принявшая его исключительно из чистого и бескорыстного стремления к определенности в жизни, не заботилась о том, не слишком ли быстро дело будет закончено.

К сэру Уильяму и леди Лукас быстро обратились за согласием, и оно было даровано с самой радостной готовностью. Нынешние обстоятельства мистера Коллинза сделали его наиболее подходящей партией для их дочери, которой они не могли обеспечить большого состояния, а его перспективы грядущего благоденствия были чрезвычайно основательны. Леди Лукас с большим интересом, чем когда-либо прежде, принялась бесхитростно подсчитывать, сколько лет еще удастся прожить мистеру Беннету, а сэр Уильям высказал свое твердое мнение, что когда бы мистер Коллинз не вступил во владение поместьем в Лонгборне, было бы весьма целесообразно, чтобы он и его жена были представлены в Сент-Джеймсе. Короче говоря, вся семья была в восторге от неожиданно открывшихся возможностей. У младших девочек теперь возникала надежда выйти замуж на год или два раньше, чем они могли бы при иных обстоятельствах, да и мальчики могли более не опасаться, что Шарлотта умрет старой девой. Сама Шарлотта держалась достойно. Она достигла своей цели, и у нее было время обдумать последствия. Ее оценки были в целом удовлетворительными. Разумеется, мистер Коллинз не был ни здравомыслящим, ни обаятельным человеком, его общество было утомительным, и его привязанность к ней наверняка была воображаемой. Но несмотря на все он будет ей мужем. Не имея возвышенных представлений ни о мужчинах, ни о браке, ее целью, тем не менее, всегда был брак, ибо именно он был единственным обеспечением для хорошо образованных молодых женщин со скромным состоянием, и, хотя он и не гарантировал будущего счастья, он должен был стать их самой приемлемой защитой от нужды. Эту защиту она теперь получила, и в возрасте двадцати семи лет, к тому же не будучи красивой, она понимала, как ей повезло. Наименее приятным обстоятельством во всем этом было удивление, которое должна была испытать от ее решения Элизабет Беннет, чью дружбу она ценила больше, чем отношения с любым другим человеком. Элизабет не только удивится, но, вероятно, осудит ее, и хотя ее решимость не могла быть поколеблена, неодобрение со стороны подруги должно было ранить ее. Она решила сама сообщить ей все и поэтому попросила мистера Коллинза, когда он вернется в Лонгборн к ужину, не упоминать ни перед кем из членов семьи о том, что произошло. Обещание сохранить тайну, конечно же, было дано со всей любезностью, но сдержать его было не так просто, ибо любопытство, возбужденное его долгим отсутствием, по возвращении обратилось в каверзные вопросы, чтобы отговориться от которых требовалась определенная изобретательность, и в то же время от него требовалось проявить великое самоотречение, поскольку ему не терпелось известить всех о своей удаче в любви.

Поскольку на следующий день он должен был отправиться в путь слишком рано, чтобы увидеться с кем-либо из семьи, церемония прощания была проведена перед тем, как молодые леди удалились почивать, и миссис Беннет с величайшей учтивостью и радушием сказала, что они будут счастливы снова увидеть его в Лонгборне, когда его обязанности пастыря позволят ему навестить их.

— Моя дорогая мадам, — ответил он, — ваше приглашение особенно приятно, потому что это именно то, что я надеялся услышать, и вы можете быть совершенно уверены, что я вскоре им воспользуюсь.

Все были поражены, и мистер Беннет, который ни в коем случае не рассчитывал на столь быстрое его возвращение, немедленно уточнил:

— Но нет ли здесь опасности недовольства со стороны леди Кэтрин, мой дорогой сэр? Лучше вам в какой-то мере пренебречь своими родственниками, нежели рисковать обидеть свою покровительницу.

— Мой дорогой сэр, — ответил мистер Коллинз, — я особенно признателен вам за это дружеское предостережение, и вы можете быть уверены, что я не предприму столь серьезного действия без согласия ее светлости.

— Здесь не может быть чрезмерной осторожности. Рискуйте чем угодно, но только не ее добрым расположением, и если вы обнаружите, что ваш приезд к нам может вызвать ее недовольство, что я считаю весьма вероятным, лучше оставайтесь спокойно дома и будьте уверены, что мы не обидимся.

— Поверьте, милостивый государь, моя благодарность только возрастает, побуждаемая такой нежной заботой, и будьте уверены, вы скоро получите от меня благодарственное письмо за этот и все другие знаки вашего внимания во время моего пребывания в Хартфордшире. Что же касается моих прекрасных кузин, то, хотя мое отсутствие может оказаться не столь длительным, чтобы сделать это необходимым, я возьму на себя смелость пожелать им здоровья и счастья, не исключая и мою кузину Элизабет.

Соблюдая приличия, дамы затем удалились; все они удивились тому, что он задумал скорое возвращение. Миссис Беннет хотела выяснить, что он подумывает о том, чтобы обратить свой интерес на одну из ее младших девочек — Мэри, пожалуй, можно было бы уговорить принять его предложение. Средняя дочь оценила его достоинства гораздо выше, чем все другие, в его размышлениях была основательность, которая временами поражала ее, и, хотя он был далеко не так умен, как ее дочь, можно было ожидать, что, если его поощрять к чтению и совершенствованию таким примером, каким могла служить Мэри, он мог бы стать очень приятным спутником жизни. Но на следующее утро всякая надежда такого рода рухнула. Мисс Лукас объявилась вскоре после завтрака и наедине с Элизабет рассказала о событиях предыдущего дня.

Возможность того, что мистер Коллинз может вообразить себя влюбленным в ее подругу, в последние день или два приходила в голову Элизабет, но то, что Шарлотта могла дать ему надежду, казалось почти столь же далеким от реальности, как ее собственное одобрение его, и поэтому ее изумление было настолько велико, что поначалу вышло за рамки приличий, и она не смогла удержаться от возгласа:

— Помолвлена с мистером Коллинзом! Моя дорогая Шарлотта, но это же невозможно!

Отстраненное выражение лица, которое мисс Лукас сохраняла, рассказывая свою историю, уступило место мгновенному замешательству, когда прозвучал столь резкий упрек, однако, поскольку это было не больше того, к чему она готовилась, она быстро пришла в себя и спокойно ответила:

— Что тебя могло так удивить, моя дорогая Элиза? Ты считаешь невозможным, что мистер Коллинз смог добиться расположения какой-либо женщины, только потому что ему не сопутствовала удача добиться успеха с тобой?

Но Элизабет уже преодолела удивление и, приложив для этого немалые усилия, смогла с приемлемой убедительностью уверить, что перспектива их отношений будет благоприятной и для нее самой, и что она желает ей всего мыслимого счастья.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — ответила Шарлотта. — Ты, должно быть, удивлена, крайне удивлена — ведь еще совсем недавно мистер Коллинз хотел жениться на тебе. Но когда у тебя будет время все обдумать, я надеюсь, ты одобришь то, что я сделала. Ты ведь знаешь, я не романтична, и никогда не была такой. Я не претендую на большее, чем уютный дом, и, учитывая характер, связи и жизненную ситуацию мистера Коллинза, убеждена, что надежда на счастье с ним столь же обоснована, как и у большинства людей, вступающих в брак.

— Несомненно — тихо ответила Элизабет, и после неловкой паузы они вернулись к остальным членам семьи. Шарлотта не задержалась надолго, и Элизабет получила возможность спокойно обдумать услышанное. Прошло немало времени, прежде чем она вообще смирилась с мыслью о столь неподходящей партии. Странность того, что мистер Коллинз сделал два предложения руки и сердца в течение трех дней, ничего не стоила по сравнению с тем, что теперь одно из них было принято. Она всегда чувствовала, что взгляды Шарлотты на брак не совсем совпадают с ее собственными, но не предполагала, что, оказавшись перед выбором, она пожертвует всеми лучшими чувствами ради мирской выгоды. Шарлотта-жена мистера Коллинза представляла собой самую унизительную картину! И к боли за подругу, вынужденной принять позор и утратившей ее уважение, присоединилось мучительное убеждение, что этой подруге невозможно даже в малой степени быть счастливой в избранной ею судьбе.

Глава 23

Элизабет сидела с матерью и сестрами, размышляя над услышанным и сомневаясь, может ли она рассказать им обо всем, когда появился сам сэр Уильям Лукас, посланный дочерью объявить семье Беннет о ее помолвке. С множеством любезных слов в их адрес и поздравлениями в свой собственный по поводу предполагаемой связи между их домами, он изложил суть дела присутствующим, не просто пришедшим от того в удивление, но и выразившим серьезные сомнения, а миссис Беннет, скорее напористо чем вежливо, возразила, что он, должно быть, совершенно заблуждается, а Лидия, обычно бесцеремонная и подчас бестактная, возбужденно восклицала:

— О Боже! Сэр Уильям, как вы можете рассказывать такое? Разве вам не известно, что мистер Коллинз хочет жениться на Лиззи?

Ничто иное, кроме услужливости человека, принятого при дворе, не помогло бы вынести без раздражения подобное обращение, но правильное воспитание сэра Уильяма помогло ему пройти через это испытание, и хотя он уверял их в правдивости своих слов, ему пришлось выслушать все их нелицеприятные возражения с самой снисходительной вежливостью.

Элизабет, чувствуя себя обязанной избавить его от столь неподобающего приема, все таки решилась подтвердить его рассказ, упомянув, что ей уже было известно об этом от самой Шарлотты, и попыталась положить конец восклицаниям матери и сестер, высказав искренние поздравления сэру Уильяму, к которым с готовностью присоединилась Джейн, а также выразив разнообразные пожелания счастья, которого можно было ожидать от этого брака, и которому должны были послужить превосходный характер мистера Коллинза и малое расстояние Хансфорда от Лондона.

Миссис Беннет была слишком подавлена, чтобы сказать хотя бы что-нибудь, пока сэр Уильям оставался в их доме, но едва он покинул их, чувства ее выплеснулись наружу. Во-первых, она упорно не верила всему этому; во-вторых, она была совершенно уверена, что мистера Коллинза заманили в ловушку; в-третьих, она не сомневалась, что они никогда не будут счастливы друг с другом; и в-четвертых, что история не закончена и помолвка вообще может быть разорвана. И из всего этого с очевидностью следовали два вывода: во-первых, настоящей причиной зла была Элизабет, а во-вторых, они все безжалостно обошлись с ней самой; вот на этих двух пунктах она главным образом и сосредоточилась в течение оставшейся части дня. Ничто не могло утешить и успокоить ее. И ее негодование не угасло в последовавшие дни. Прошла неделя, прежде чем она смогла, увидев Элизабет, не отругать ее, прошел месяц, прежде чем она смогла поговорить с сэром Уильямом или леди Лукас, не проявляя резкости, и прошло много месяцев, прежде чем она смогла простить их дочь.

Мистер Беннет воспринял все гораздо более спокойно, а те чувства, что он испытал, он счел весьма приятными, ибо, по его словам, ему отрадно было узнать, что Шарлотта Лукас, которую он привык считать вполне разумной леди, так же глупа, как его жена, и еще глупее, чем его дочь!

Джейн призналась, что была немного удивлена этой помолвкой, но говорила она не столько о своем изумлении, сколько об искреннем пожелании им счастья, и у Элизабет не получилось убедить ее, что оно невозможно. Китти и Лидия вообще не завидовали мисс Лукас, поскольку мистер Коллинз был всего лишь священником, и событие это дотягивало в их мнении лишь до новости, которую нужно было распространить в Меритоне.

Испытывая чувство триумфа, леди Лукас не могла не воспользоваться случаем и не отплатить миссис Беннет, постоянно делясь с ней радостью от того, что ее дочь выходит замуж, и она приезжала в Лонгборн чаще, чем обычно, чтобы сказать, как она счастлива, несмотря на кислые взгляды и злобные замечания миссис Беннет, которых было достаточно, чтобы отравить любое наслаждение.

Между Элизабет и Шарлоттой возникла некоторая отчужденность, из-за которой они не обсуждали недавние события, и Элизабет была убеждена, что между ними никогда больше не будет настоящего доверия. Разочарование в Шарлотте заставило ее с большей нежностью относиться к сестре, в искренности и чуткости которой, она была уверена, как и в том, что ей никогда не придется разочароваться в ней, и о чьем счастье она беспокоилась с каждым днем все больше, поскольку Бингли отсутствовал уже неделю, и не поступало никаких новостей о его возвращении.

Джейн сразу же ответила на письмо Кэролайн и считала дни, надеясь получить ответ. Обещанное благодарственное письмо от мистера Коллинза пришло во вторник, адресовано оно было их отцу и написано со всей торжественностью благодарности, которую могло бы вызвать не менее чем двенадцатимесячное пребывание в семье. Исполнив свой долг на этот счет, он перешел к описанию, во многих восторженных выражениях, своего счастья, которое он обрел, завоевав расположение их любезной соседки, мисс Лукас, а затем объяснил, что именно вследствие страстного желания вновь насладиться ее обществом, он с такой благодарностью воспринял их любезное пожелание увидеть его снова в Лонгборне, куда он надеялся вернуться через две недели в понедельник. Леди Кэтрин, добавил он, так горячо одобрила его брак, что пожелала его скорейшего свершения, что, как он надеялся, станет решающим аргументом для его любезной Шарлотты безотлагательно назначить день, когда он станет счастливейшим из мужчин.

Возвращение мистера Коллинза в Хартфордшир уже не сулило миссис Беннет удовольствия. Напротив, она теперь была так же склонна сожалеть о его визите, как и ее муж. Было очень странно, что он собирается явиться в Лонгборн, а не направиться прямо в Лукас-лодж; к тому же это было не совсем удобно и чрезвычайно хлопотно. Она ненавидела гостей в доме, даже когда ее здоровье не было так расстроено, а счастливые влюбленные раздражали ее теперь более всего. Таковы были кроткие сетования миссис Беннет, которые уступали только лишь еще большим страданиям, вызванным продолжающимся отсутствием мистера Бингли.

И у Джейн, и у Элизабет отсутствие Бингли продолжало вызывать тревогу. Проходил день за днем, не принося о нем никаких вестей, кроме неведомо откуда взявшегося слуха, который вскоре распространился в Меритоне, что в эту зиму он более не появится в Незерфилде. Слух этот крайне возмутил миссис Беннет, и она не уставала опровергать его, называя не иначе как возмутительной ложью.

Даже Элизабет стала опасаться, но вовсе не того, что Бингли охладел к ее сестре, а того, что его сестрам удастся удерживать его вдали от Незерфилда. Отвергая подобные мысли, столь разрушительные для счастья Джейн и наносящие такой ущерб репутации ее возлюбленного, она не могла, тем не менее, от них полностью избавиться. Она опасалась, что совместные усилия двух его бессердечных сестер и его властного друга, к которым добавлялись привлекательность мисс Дарси и лондонские развлечения, могли оказаться намного превосходящими силу его привязанности к Джейн.

Что касается Джейн, то ее переживания в связи с этим ожиданием были, конечно, более болезненными, чем беспокойство Элизабет, но что бы она ни чувствовала, она не позволяла проявляться своим чувствам, и поэтому между ней и Элизабет эта тема никогда не обсуждалась. Но поскольку ничто не сдерживало их мать, редкий час обходился без ее рассуждений о Бингли и демонстрации нетерпения по поводу его приезда; она измучила Джейн, требуя от нее признаний, что, если он не вернется, та станет думать, что с ней обошлись недостойно. Лишь Джейн с ее неизменной мягкостью способна была переносить эти приступы сочувствия с невозмутимым спокойствием.

Мистер Коллинз вернулся в точности, как и обещал, через две недели в понедельник, но приняли его в Лонгборне уже не так любезно, как при первом появлении. Однако он был настолько переполнен счастьем, что не нуждался в особом внимании, и, к счастью хозяев, демонстрация страсти предмету своей любви занимала почти все его время, что почти полностью избавило их от его общества. Большую часть дня он проводил в Лукас-лодж, а иногда возвращался в Лонгборн так поздно, что успевал лишь извиниться за свое отсутствие перед тем, как вся семья укладывалась спать.

Миссис Беннет действительно находилась в самом плачевном состоянии. Одно упоминание о чем-либо, касающемся помолвки, приводило к взрыву дурного настроения, и куда бы она ни направлялась, она заранее была уверена, что услышит разговоры об этом событии. Вид мисс Лукас вызывал у нее отвращение. Она относилась к ней, как к своей преемнице в этом доме, с чувством ревнивой враждебности. Всякий раз, когда Шарлотта приходила навестить их, она не сомневалась, что та предвкушает момент, когда займет ее место, и всякий раз, когда они с мистером Коллинзом негромко разговаривали о чем-то между собой, она была убеждена, что речь идет о поместье Лонгборн и о том, как они выгонят вон ее саму и ее дочерей из дома, лишь только мистер Беннет покинет этот мир. И на все это она с выражением неизбывной горечи жаловалась мужу.

— Согласитесь, мистер Беннет, — говорила она, — невозможно представить, что Шарлотта Лукас когда-нибудь станет хозяйкой этого дома, что мне придется уступить ей и увидеть, как она займет в нем мое место!

— Дорогая моя, не предавайтесь таким мрачным мыслям. Будем надеяться на лучшее. Давайте тешить себя надеждой, что я, возможно, еще выживу.

Такая возможность никак не утешила миссис Беннет, и поэтому, вместо того чтобы успокоиться, она продолжила сетовать с прежним надрывом.

— Я не могу вынести мысли, что наше имение должно стать их собственностью. Если бы не приоритет наследования, я и не переживала бы об этом.

— О чем вы не переживали бы?

— Я вообще ни о чем не переживала бы.

— Возблагодарим всевышнего, что он уберег вас от состояния такой бесчувственности.

— Я никогда не смогу быть благодарна кому-либо, мистер Беннет, за что-либо, связанное с наследованием. Я не могу понять, как могло у кого-то хватить совести придумать отбирать имение у родных дочерей. И все это в пользу мистера Коллинза! Почему он должен иметь больше прав, чем кто-либо другой?

— Я предоставляю вам решить это самой, — заключил мистер Беннет.

КНИГА ВТОРАЯ

Глава 1

Пришло письмо от мисс Бингли и положило конец сомнениям. Уже из первого предложения определенно следовало, что все они обоснуются на зиму в Лондоне, а заканчивалось письмо сожалениями ее брата о том, что он не успел засвидетельствовать почтение своим друзьям в Хартфордшире до того, как покинул их края.

Никакой надежды не осталось, она исчезла бесповоротно; и когда Джейн смогла дочитать оставшуюся часть письма, она не обнаружила более ничего, кроме проявления явной привязанности автора, что в какой-то степени могло бы ее утешить. Комплименты в адрес мисс Дарси занимали главное место. Вновь обсуждались ее многочисленные увлечения, и Кэролайн не могла нарадоваться их растущей близости и осмелилась предсказать исполнение всех желаний, которыми она поделилась в предыдущем письме. Она также с большим удовлетворением сообщала, что ее брат проживает в доме мистера Дарси, и с восторгом описывала некоторые задумки последнего относительно новой мебели.

Элизабет, которой Джейн очень скоро рассказала обо всем, выслушала ее с чувством негодования, не проронив ни слова. Сердце ее разрывалось между беспокойством о сестре и обидой на весь остальной мир. Утверждениям Кэролайн о неравнодушии ее брата к мисс Дарси она не придала никакого значения. В том, что он действительно любил Джейн, она сомневалась не больше, чем когда-либо, и хотя она всегда испытывала симпатию к нему, все же не могла думать без негодования, отчасти даже с презрением, о той легкости характера, об отсутствии должной решимости, которые в результате сделали его рабом своекорыстных друзей и привели к необходимости безропотно пожертвовать своим счастьем в угоду их предпочтениям. Однако, окажись собственное счастье джентльмена единственной жертвой его поступков, ему, возможно, было бы позволено распоряжаться им так, как он посчитал нужным, но от этого зависело счастье ее сестры, и она считала, что он не имел права этим пренебрегать. Короче говоря, много о чем здесь можно было бы поразмышлять на досуге, однако все это было бы впустую. Но она не могла заставить себя думать о чем-либо другом: в конце концов, действительно ли увлечение Бингли угасло само или это произошло под влиянием его друзей, знал ли он о влечении Джейн, или это ускользнуло от его внимания; как бы то ни было, эти умозрительные различия могли повлиять на ее мнение о нем, а положение сестры при этом оставалось неизменным — ее покой был безжалостно разрушен.

Прошел день или два, прежде чем Джейн набралась смелости рассказать Элизабет о своих чувствах; но вот, наконец, настал момент, когда миссис Беннет оставила их одних после более длительного, чем обычно, приступа раздражения по поводу Незерфилда и его хозяина, и она не сдержалась:

— О, если бы моя дорогая матушка лучше владела собой! Она не представляет, какую боль причиняет мне своими постоянными рассуждениями о нем. Но я не стану роптать. Это не может продолжаться вечно. Его забудут, и у нас все будет как прежде.

Элизабет посмотрела на сестру с сочувствием, но оценила такую перспективу весьма скептически, а потому ничего не сказала в ответ.

— Ты сомневаешься во мне самой, — воскликнула Джейн, залившись румянцем, — но у тебя нет на то причин. Возможно, он и останется в моей памяти как самый любезный человек из всех моих знакомых, но не более того. Мне не на что надеяться, мне нечего бояться, и мне не в чем его упрекнуть. Слава Богу! Это не ранит меня более. Итак, еще немного времени, и я обязательно постараюсь справиться с этим.

Вскоре она добавила окрепшим голосом:

— Я уже утешаюсь тем, что с моей стороны это была не более чем ошибка воображения и что она не причинила вреда никому, кроме меня самой.

— Моя дорогая Джейн! — воскликнула Элизабет. — Ты слишком хороша. Твои нежность и бескорыстие поистине ангельские. Я не знаю, как это выразить, но у меня чувство, будто я никогда не воздавала тебе должного и не любила тебя так, как ты того заслуживаешь.

Мисс Беннет с горячностью отвергла все приписанные ей выдающиеся достоинства и ответила не меньшим восхвалением на теплую привязанность сестры.

— Нет, — продолжила Элизабет, — это совершенно несправедливо. Ты предпочла бы считать всех окружающих порядочными людьми, и тебя задевает, если я говорю о ком-то плохо. Я же хочу думать, что они такие только в твоем мнении, а ты противишься такому моему убеждению. Не верь, что я впадаю в крайность и покушаюсь на твою веру во всеобщую доброту. Это не так. На свете не так уж много людей, которых я действительно люблю, и еще меньше тех, кого я ценю высоко. Чем больше я узнаю мир, тем больше я им не удовлетворена, и каждый день подтверждает мое убеждение в несовершенстве и противоречивости людских характеров, в невозможности оценивать их на основании даже привычного впечатления о их достоинствах или разумности. Недавно я столкнулась с двумя случаями, об одном мне не хочется упоминать, другой — замужество Шарлотты. Это непостижимо! Сколько ни вдумывайся, это остается непостижимым!

— Моя дорогая Лиззи, не поддавайся таким чувствам, ибо они разрушат твое счастье. Ты совершенно пренебрегаешь различием между жизненной ситуацией и характером человека. Отдай должное почтенности мистера Коллинза и уравновешенному и благоразумному характеру Шарлотты. Вспомни, что она из большой и не столь богатой семьи; что в их общих обстоятельствах они более чем подходящая пара; и будь готова поверить, ради благополучия всех, что она может испытывать определенное уважение и почтение к нашему родственнику.

— Чтобы угодить тебе, я была бы готова поверить во что угодно, но никому такая вера не принесет пользы; если бы я была убеждена, что Шарлотта питает к нему хоть какое-то уважение, я должна была бы думать о ее рассудительности даже хуже, чем сейчас о ее душевности. Моя дорогая Джейн, мистер Коллинз — тщеславный, напыщенный, ограниченный и глупый человек; ты знаешь, каков он есть, не хуже меня; и ты, как и я, должна чувствовать, что женщина, вышедшая за него замуж, не в ладах со свои рассудком. Ты не станешь защищать такую, даже если это Шарлотта Лукас. Ты не должна ради оправдания одного человека вкладывать новый смысл в принципы и понятие честности или пытаться убедить себя или меня, что эгоизм — это благоразумие, а пренебрежение опасностью — залог счастья.

— Я считаю, что твой язык становится слишком бескомпромиссным, когда речь заходит о них, — ответила Джейн. — И я надеюсь, ты убедишься в этом, увидев их счастливыми друг с другом. Но довольно об этом. Ты намекала на что-то другое.

Ты упомянула два случая. Я догадываюсь, кого ты имела в виду, но умоляю тебя, дорогая Лиззи, не причиняй мне боль, возлагая на этого человека всю вину, и сообщая, как он упал в твоем мнении. Мы не должны полагать, что нам причиняют боль преднамеренно. Мы не должны ожидать от полного энергии молодого человека чрезмерной осторожности и предусмотрительности. Очень часто нас обманывает собственная самонадеянность. Женщины придают мимолетному восхищению значение большее, чем оно того заслуживает.

— А мужчины делают все, чтобы мы обманывались.

— Если это делается намеренно, им нет оправдания; но мне сложно вообразить, что в мире существует столько умысла, как считают некоторые.

— Я далека от того, чтобы приписывать какие-либо поступки мистера Бингли злому умыслу, — попыталась смягчить свою позицию Элизабет, — но поступив опрометчиво или огорчив кого-то без всякой задней мысли, можно совершить всего лишь ошибку, а можно принести кому-то настоящее несчастье. Бездумность, недостаток внимания к чувствам других людей и отсутствие решимости сделают свое дело.

— И ты приписываешь это кому-то из них?

— Да, и вполне определенно. Но если я продолжу, я рискую рассердить тебя, высказав свое нелицеприятное мнение о людях, которых ты уважаешь. Лучше останови меня, пока не поздно.

— Значит, ты настаиваешь, что его сестры дурно влияют на него?

— Да, вместе с его другом.

— Я не могу в это поверить. Почему они вообще должны противиться его влечению? Они могут только желать ему счастья, и если он расположен ко мне, никакая другая женщина не сможет сделать его счастливым.

— Твоя первая же предпосылка ошибочна. Они могут желать многого, кроме его душевного счастья; они могут желать, чтобы он стал еще богаче и приобрел большее влияние, они могут желать, чтобы он женился на девушке, которая обладает всем необходимым для этого: состоянием, связями в высшем обществе и высоким положением.

— Вне всякого сомнения, они хотят, чтобы он выбрал мисс Дарси, — согласилась Джейн. — Но это может происходить и из более благородных намерений, чем ты предполагаешь. Они знают ее гораздо дольше и лучше, чем меня, неудивительно, что они любят ее больше. Но каковы бы ни были их собственные желания, маловероятно, чтобы они противились намерениям своего брата. Какая сестра решилась бы на такое, если бы не видела за этими намерениями что-то крайне предосудительное? Если бы они были уверены в его влечении ко мне, они бы не пытались нас разлучить, и если бы он действительно отдавал предпочтение мне, они не смогли бы добиться успеха. Предполагая такое вмешательство, ты заставляешь всех действовать нелогично и причинять всем зло, а меня делаешь самой несчастной. Не огорчай меня подобными мыслями. Мне не было бы стыдно обмануться, или, по крайней мере, это легче, да это вообще ничто в сравнении с тем, что я должна была бы чувствовать, если бы думала плохо о нем или о его сестрах. Позволь уж мне верить в лучшее, лучшее, чем то, что ты можешь придумать.

Элизабет не могла противиться такому желанию сестры, и с этого момента имя мистера Бингли между ними почти не упоминалось.

Миссис Беннет все еще продолжала удивляться и сожалеть о том, что он никак не возвращается, и редко случался день, в который Элизабет не объясняла бы причины происходящего, тем не менее, было мало шансов, что она когда-нибудь станет относиться к этому с меньшим недоумением. Дочь пыталась убедить ее в том, во что сама не верила: что его внимание к Джейн было не более, чем обычной и мимолетной симпатией, которая забылась, когда он перестал с ней видеться; но хотя вероятность такого поворота событий со временем была признана, ей приходилось повторять одну и ту же историю каждый день. Лучшим утешением для миссис Беннет осталось то, что летом мистеру Бингли придется снова приехать.

Мистер Беннет отнесся к этой истории иначе.

— Итак, Лиззи, — сказал он однажды, — насколько я понимаю, у твоей сестры случилась сердечная драма, с чем я ее и поздравляю. Следующим по увлекательности занятием после замужества у девушек является переживать время от времени драмы в любви. Во-первых, есть чем занять голову и, во-вторых, это выгодно выделяет их среди подруг. Когда настанет твой черед? Ты вряд ли позволишь себе сильно отстать от Джейн. Сейчас удачный момент. В Меритоне достаточно офицеров, чтобы ты смогла испортить настроение всем молодым леди в округе. Пусть Уикхем станет твоим избранником. Он славный малый и не без приятности будет морочить тебе голову.

— Благодарю вас, сэр, но меня бы устроил кто-нибудь попроще. Мы же все не можем надеяться, что нам повезет как Джейн.

— Верно, — согласился мистер Беннет, — но приятно верить, что как бы все не обернулось, у тебя есть любящая мать, которая использует ситуацию с максимальной пользой.

Общество мистера Уикхема оказалось как нельзя кстати, развеяв уныние, которое недавние печальные события поселили во многих из членов семьи в Лонгборне. Они видели его часто, и к другим его привлекательным качествам теперь добавилась полная открытость. Все, что Элизабет уже слышала, его претензии к мистеру Дарси и то, что он от него натерпелся, теперь стало достоянием всего семейства и всеми без стеснения обсуждалось, и всем было приятно узнать, что они не напрасно всегда недолюбливали мистера Дарси, даже ничего не зная о прошлых его грехах.

Мисс Беннет была единственным существом, которое могло предположить, что в этом деле могут скрываться какие-то смягчающие обстоятельства, неизвестные обществу Хартфордшира; в свойственной ей мягкой манере она неизменно призывала к снисходительности и подчеркивала возможность ошибок, но все остальные осуждали мистера Дарси как худшего из людей.

Глава 2

После недели, проведенной в любовных хлопотах и составлении планов будущего счастья, неотвратимое наступление субботы разлучило мистера Коллинза с его любезной Шарлоттой. Однако боль разлуки он, возможно, успокаивал предвкушением воссоединения с невестой, поскольку у него были основания надеяться, что вскоре после его следующего возвращения в Хартфордшир будет назначен день, который сделает его счастливейшим из людей. Он попрощался со своими родственниками в Лонгборне не менее торжественно, чем в предыдущий раз, еще раз пожелал своим прекрасным кузинам здоровья и счастья и пообещал их отцу еще одно благодарственное письмо.

В следующий понедельник миссис Беннет имела удовольствие принимать своего брата и его жену, которые, как обычно, приехали провести Рождество в Лонгборне. Мистер Гардинер был рассудительным человеком, производящим впечатление джентльмена, в лучшую сторону отличающимся от своей сестры как характером, так и образованностью. Дамы из Незерфилда с трудом смогли бы поверить, что человек, живущий торговлей, постоянно проводящий время в магазинах и складах, мог быть настолько хорошо воспитан и приятен в общении. Миссис Гардинер, которая была на несколько лет моложе миссис Беннет и миссис Филлипс, была любезной, умной, элегантной женщиной и пользовалась большим авторитетом у всех своих племянниц в Лонгборне. Особенное расположение чувствовалось между двумя старшими и ею самой. Старшие сестры часто гостили у нее в городе.

Первейшей и важнейшей обязанностью миссис Гардинер по ее приезде была раздача подарков и сообщение о новинках моды. Когда с этим было покончено, ей отводилась менее активная роль. Настала ее очередь слушать. Миссис Беннет было о чем рассказать и на что пожаловаться. С ними всеми ужасно обращались с тех пор, как она в последний раз видела сестру. Две из ее дочерей вот-вот должны были выйти замуж, но в конце концов ничего из этого не вышло.

— Я не виню Джейн, — говорила она, — потому что Джейн не упустила бы мистера Бингли, если бы представилась возможность. Но Лиззи! Ах, сестра! Как тяжело представлять себе, что она могла бы к этому времени уже быть женой мистера Коллинза, если бы не ее собственная испорченность. Вот в этой комнате он сделал ей предложение, а она ему отказала. И теперь леди Лукас выдаст замуж свою дочь раньше меня, а судьба поместья Лонгборн в еще большей неопределенности. Лукасы, дорогая сестра, действительно очень ловкие люди. Они не упускают ничего из того, что могут заполучить. Мне неприятно говорить такое о них, но так оно и есть. Меня крайне нервирует и раздражает то, что меня так третируют в моей собственной семье, и что у меня есть соседи, которые думают прежде всего о своей выгоде. Ваш приезд именно в это время является величайшим утешением для меня, и для меня было большим облегчением услышать то, что вы нам рассказали о длине рукавов.

Миссис Гардинер, которая из переписки с Джейн и Элизабет была в курсе всех неприятных новостей, не стала подыгрывать сестре и, из сострадания к племянницам, сменила тему разговора.

А вот оставшись позже наедине с Элизабет, она заговорила именно на эту тему.

— Вероятно, Джейн оказалась подходящей парой, — начала она. — Мне жаль, что так вышло. Но подобные вещи случаются столь часто! Молодой человек, каким вы описываете мистера Бингли, легко на пару недель влюбляется в хорошенькую девушку, а когда обстоятельства разлучают их, так же легко забывает ее, и такого рода удары судьбы не редкость.

— Для кого-то это было бы превосходным утешением, — согласилась Элизабет, — но нам оно не подойдет. Мы страдаем не по воле случая. Нечасто так получается, чтобы вмешательство друзей убедило молодого человека, совершенно ни от кого не зависящего, больше не думать о девушке, в которую он был страстно влюблен всего несколько дней назад.

— Но выражение — страстно влюблен настолько избито, настолько сомнительно, настолько неопределенно, что не дает мне совсем никакого представления о том, как все сложилось. Его так же часто относят к чувствам, возникающим в результате получасового знакомства, как и к настоящей, сильной привязанности. Насколько действительно сильной была любовь мистера Бингли?

— Я никогда не видела влечения, вселявшего больше надежд; он переставал обращать внимание на других и был целиком поглощен ею. Каждый раз, когда они встречались, это становилось все более бесспорным и бросающимся в глаза. На балу в Незерфилде он поверг в печаль двух или трех барышень, не пригласив их на танец; да я сама дважды обращалась к нему и не получала ответа. Могут ли быть более очевидные симптомы? Разве отсутствие интереса ко всем кроме единственной не является самой сутью любви?

— О да! Такой любви, которую, как я полагаю, он испытывал. Бедняжка Джейн! Мне ее жаль, при ее характере она может не сразу оправиться. Лучше бы это случилось с тобой, Лиззи, ты бы скорее утешилась и еще посмеялась бы над этим. А как ты думаешь, возможно ли ее уговорить поехать с нами в Лондон? Смена обстановки могла бы пойти ей на пользу, и может оказаться не менее полезной, чем даже дружеское участие.

Элизабет чрезвычайно обрадовалась такому предложению и была убеждена в согласии сестры.

— Надеюсь, — добавила миссис Гардинер, — что никакие соображения в отношении этого молодого человека не заставят ее делать глупости. Мы живем в столь отдаленных частях города, все наши связи настолько различны, и, как ты знаешь, мы так редко выходим из дома, что крайне маловероятно, чтобы они встретились, если только он сам не станет искать встречи с ней.

— А вот это совершенно невозможно, ведь сейчас он находится под присмотром своего друга, а мистер Дарси не допустит, чтобы он наносил визиты Джейн, да еще в такой части Лондона! Моя дорогая тетя, как вам могла прийти в голову подобная мысль? Мистер Дарси, возможно, слыхал о Грейсчерч-стрит, но едва ли он счел бы даже месячное омовение достаточным, чтобы очиститься от скверны, если однажды попал бы туда; и будьте уверены, мистер Бингли никогда и шага не посмеет сделать без него.

— Тем лучше. Надеюсь, они вообще не встретятся. Но разве Джейн не переписывается с его сестрой? Ведь та может захотеть навестить ее.

— Думаю, она решительно откажется от общения.

Но, несмотря на уверенность, с которой Элизабет высказала свое мнение, а также на ее убежденность, что Бингли не позволяли видеться с Джейн, она испытывала сомнение, которое после более глубокого обдумывания убедило ее, что встреча вовсе не исключена. Встреча была вполне возможна, и иногда она считала ее весьма вероятной; она допускала, что его любовь воспламенится вновь, с влиянием его друзей будет успешно покончено, и более естественная привлекательность Джейн возобладает.

Мисс Беннет с удовольствием приняла приглашение тетушки; и в то же время она не связывала его с возможностью увидеть Бингли, а поскольку, как она надеялась, Кэролайн не живет в одном доме со своим братом, она сможет время от времени проводить с ней утро, без всякой опасности встретить его.

Гардинеры пробыли в Лонгборне неделю, и не было дня, чтобы они избежали общества Филлипсов, Лукасов или офицеров. Миссис Беннет так основательно заботилась о развлечении брата и сестры, что им ни разу не удалось провести вечер в узком кругу за чисто семейным ужином. Когда дело происходило дома, в нем всегда принимали участие некоторые из офицеров, одним из которых, как правило, оказывался мистер Уикхем. В таком случае миссис Гардинер, заинтригованная теплыми отзывами Элизабет, внимательно наблюдала за ними обоими. Судя по тому, что она увидела, между ними не было сколько-нибудь серьезного увлечения, но то заметное предпочтение, что они отдавали друг другу, вызвало у нее беспокойство, и она сочла необходимым поговорить с Элизабет на эту тему, прежде чем покинет Хартфордшир, и объяснить ей опасность поощрения такой привязанности.

Для миссис Гардинер у Уикхема, тем не менее, было одно преимущество, не связанное с его собственными достоинствами. Лет десять-двенадцать назад, еще до замужества, она проводила много времени в той самой части Дербишира, откуда он был родом. Таким образом, у них было много общих знакомых, и хотя Уикхем редко бывал там после смерти отца Дарси, он мог порассказать ей о ее прежних друзьях, о которых она давно ничего не слышала.

Миссис Гардинер воочию видела Пемберли и прекрасно знала о безупречной репутации покойного мистера Дарси. Таким образом, у них нашелся неисчерпаемый предмет для разговоров. Сравнивая свои воспоминания о Пемберли с подробным описанием, которым делился Уикхем, и отдавая должное замечательному характеру его покойного владельца, они оба получали удовольствие от беседы. Узнав о недостойном обращением с ним нынешнего владельца поместья, она попыталась вспомнить какие-нибудь характерные черты этого джентльмена, когда он был еще совсем молодым человеком, и ей показалось, наконец, что она припоминает, как когда-то слышала, что о мистере Фицуильяме Дарси кто-то говорил как об очень гордом и недобром мальчике.

Глава 3

Свое беспокойство миссис Гардинер выразила Элизабет в мягкой и доброжелательной форме при первой же представившейся возможности поговорить с ней наедине. Высказав в деликатных выражениях все, что думает, она заключила:

— Ты слишком разумная девушка, Лиззи, чтобы влюбиться только лишь потому, что тебя предостерегают от этого, и поэтому я не опасаюсь говорить открыто. Мне бы хотелось, чтобы ты была более осмотрительна. Не пробуждай в себе и не поощряй в нем привязанность, которую отсутствие необходимого состояния у обоих сделает столь безрассудной. Ничего плохого о нем сказать не могу; он весьма привлекательный молодой человек, и если бы у него было достаточно средств, думаю, ты не могла бы желать большего. Но, как бы то ни было, ты не должна давать волю пустым фантазиям. Ты не лишена благоразумия, и мы все ожидаем, что ты им воспользуешься. Я уверена, что твой отец тоже полагается на твое здравомыслие и достойное поведение. Ты не должна разочаровать его.

— Моя дорогая тетя, вы говорите о действительно серьезных вещах.

— Да, и я надеюсь, что ты тоже отнесешься к этому серьезно.

— Что ж, тогда вам не стоит беспокоиться. Я не дам волю ни себе, ни мистеру Уикхему. Он не влюбится в меня, конечно, если в моих силах будет удержать его от этого.

— Элизабет, ты по-прежнему не воспринимаешь ситуацию со всей серьезностью.

— Прошу прощения, я попытаюсь еще раз. В настоящее время я не влюблена в мистера Уикхема; нет, и еще раз нет. Но он, вне всякого сомнения, самый приятный человек, которого я когда-либо встречала, и если у него действительно возникнет влечение ко мне, я думаю, будет лучше, если он не поддастся ему. Я прекрасно осознаю опасность такого поворота событий. Ах! Этот отвратный мистер Дарси! Доверие моего отца — это величайшая честь для меня, и мне было бы жаль обмануть его. Мой отец, тем не менее, относится с симпатией к мистеру Уикхему. Короче говоря, моя дорогая тетушка, мне было бы очень жаль, если бы я сделала кого-нибудь из моих близких несчастным, но поскольку мы каждый день видим, что там, где возникает любовь, отсутствие достаточного состояния редко удерживает молодых людей от заключения помолвки, как могу я обещать быть мудрее, чем многие из моих подруг по несчастью, если подвергнусь такому искушению, или откуда мне вообще знать, что было бы мудрее отказаться от своего чувства? Поэтому все, что я могу вам обещать, — это не торопиться. Я не буду торопиться считать себя объектом его наивысшего интереса. Когда я буду встречаться с ним в обществе, я не буду поощрять его. Короче говоря, я сделаю все от меня зависящее.

— Возможно, будет также неплохо, если ты намекнешь ему, что не следует приходить в ваш дом так часто. По крайней мере, тебе не стоит напоминать матери о необходимости приглашать его.

— Именно это я и сделала на днях, — ответила Элизабет со сдержанной улыбкой, — и совершенно согласна, что с моей стороны будет разумно избегать встреч. Но не воображайте, что он так уж часто бывает у нас. Его стали так часто приглашать именно на этой неделе, чтобы порадовать вас. Вы знаете суждение моей матери о необходимости как можно чаще собирать общество ради друзей. Но на самом деле, клянусь честью, я постараюсь сделать то, что считаю самым благоразумным; и теперь я надеюсь, это вас успокоит.

Тетя уверила ее, что она теперь спокойна, и Элизабет, поблагодарив ее за деликатные советы, удалилась, что могло бы послужить замечательным примером того, как поучения по столь щекотливому вопросу могут обойтись без скандала.

Мистер Коллинз вернулся в Хартфордшир вскоре после того, как его покинули Гардинеры и Джейн, но поскольку в этот раз он поселился у Лукасов, его приезд не причинил миссис Беннет больших неудобств. Срок свадьбы быстро приближался, и по мере этого она все больше примирялась с фактом ее неизбежности и даже неоднократно желала злобным тоном, — чтоб они были счастливы. В четверг должна была состояться свадьба, а в среду мисс Лукас нанесла прощальный визит; и когда она встала, чтобы попрощаться, Элизабет, стыдясь нелюбезных и фальшиво добрых пожеланий своей матери и искренне растроганная сама, вышла проводить ее. Уже спустившись вниз, Шарлотта сказала:

— Я буду очень ждать частых писем от тебя, Элиза.

— И не разочаруешься в своих ожиданиях.

— И у меня есть к тебе еще одна просьба. Ты навестишь меня?

— Надеюсь, мы будем часто видеться в Хартфордшире.

— Я вряд ли смогу покинуть Кент в ближайшее время. Поэтому обещай мне, приехать в Хансфорд.

Элизабет не могла отказаться, хотя и не ожидала особого удовольствия от визита.

— Мой отец и Мария приедут ко мне в марте, — добавила Шарлотта, — и я надеюсь, что ты согласишься присоединиться к ним. Я будут рада видеть тебя, Элиза, так же, как и моих близких.

Свадьба состоялась; новобрачные отправились в Кент прямо от дверей церкви, и все, как обычно, остались переполненными впечатлениями, которыми непременно следовало обменяться. Элизабет вскоре получила весточку от своей подруги, и их переписка стала такой же регулярной и частой, как и их прошлые встречи, но вот былая откровенность из них ушла. Всякий раз, когда Элизабет обращалась к ней, она чувствовала, что прежнее ощущение близости пропало, и, хотя была полна решимости оставаться по-прежнему живым собеседником, делала она это ради прошлой дружбы, а не ради того, во что она превратилась теперь. Первые письма Шарлотты были приняты с большим интересом — любопытно было узнать, что она расскажет о своем новом доме, как ей понравилась леди Кэтрин, и насколько правдивой она окажется в оценке собственного счастья. Однако, когда письма были прочитаны, Элизабет убедилась, что Шарлотта высказывается по каждому пункту именно так, как она могла предвидеть. Она писала живо, казалось, была окружена комфортом, и не упоминала ничего, чем была бы недовольна. Дом, мебель, окрестности и дороги — все было ей по вкусу, а поведение леди Кэтрин было самым благожелательным и любезным. Это была разумно приглаженная картина Хансфорда и Розингса, созданная ранее мистером Коллинзом, и Элизабет поняла, что ей придется дождаться своего визита туда, чтобы познакомиться с реальностью.

И Джейн уже написала сестре несколько строк, сообщая об их благополучном прибытии в Лондон. В ожидании ее следующего письма Элизабет не теряла надежды, что она сообщит в нем хотя бы что-нибудь о Бингли. Ее нетерпение в отношении этого второго письма было вознаграждено, но не более, чем вообще любое нетерпение. Джейн провела в городе неделю, не повидав Кэролайн и не получив от нее никаких известий. Однако она объясняла это тем, что ее последнее письмо к подруге, посланное еще из Лонгборна, наверняка по какой-то причине затерялось.

— Наша тетя, — сообщала она, — завтра собирается в ту часть города, и я воспользуюсь случаем и зайду на Гросвенор-стрит.

Следующее письмо пришло после того, как визит состоялся, и она повидала мисс Бингли.

Мне не показалось, что Кэролайн была в хорошем настроении, — были ее слова, — но она была очень рада меня видеть и упрекала за то, что я не предупредила о моем приезде в Лондон. Таким образом, я оказалась права, мое последнее письмо так и не дошло до нее. Я, конечно, поинтересовалась их братом. У него все в порядке, но он проводит столько времени с мистером Дарси, что они крайне редко его видят. Я узнала, что мисс Дарси должна была прийти на ужин. Мне бы хотелось увидеть ее. Мой визит был коротким, так как Кэролайн и миссис Херст собирались уходить. Осмелюсь надеяться, что скоро увижу их вновь.

Элизабет только покачала головой, закончив читать письмо. Оно убедило ее, что лишь невероятный случай может позволить мистеру Бингли узнать о том, что ее сестра находится в столице.

Прошло четыре недели, а Джейн его так и не увидела. Она старалась убедить себя, что не сожалеет об этом, но больше не могла не замечать невнимание со стороны мисс Бингли. В течение двух недель она ожидала ее дома, каждое утро и каждый вечер придумывая для нее все новые оправдания, и, наконец, гостья появилась, но краткость ее пребывания, а главное, перемена в ее отношении не позволили Джейн больше обманывать себя. Из письма, которое она написала после этого сестре, легко было видеть, что она чувствовала.

Моя дорогая Лиззи, я согласна, что невозможно не торжествовать в своем справедливом суждении на мой счет, когда я признаюсь, что полностью обманулась в отношении ко мне мисс Бингли. Но, дорогая сестра, хотя случившееся и доказало твою правоту, не сочти меня неисправимой, если я все же буду утверждать, что, учитывая ее поведение, моя вера была так же естественна, как и твое недоверие. Я совершенно не понимаю причины ее желания сблизиться со мной, но если бы те же самые обстоятельства повторились, уверена, что я снова обманулась бы. Кэролайн появилась с ответным визитом ко мне только вчера, и я не получила за это время ни записки, ни даже строчки. Когда она пришла, было совершенно очевидно, что ей это не доставляло никакого удовольствия, она принесла ничего не объясняющие формальные извинения за то, что не появилась раньше, ни словом не выразила своего желания увидеть меня хотя бы еще раз. Она настолько изменилась во всех отношениях, что, когда она уехала, я твердо решила больше не продолжать наше знакомство. Прискорбно признаться, но я не могу не винить ее. Она была в высшей степени неправа, выделяя меня, я могу теперь с уверенностью утверждать, что все попытки установления дружеских отношений были предприняты именно ею. Но я сочувствую ей, ибо она, должно быть, осознает, что поступала неправильно, а еще я совершенно уверена, что причиной этого является забота о благополучии брата. Мне нет нужды объяснять больше, и хотя мы понимаем беспричинность ее озабоченности, однако, если она озабоченность действительно испытывает, то это легко объясняет ее поведение по отношению ко мне — ведь он дорог своей сестре, и заслуженно дорог, поэтому какого бы рода беспокойство за него она ни испытывала, оно естественно и не заслуживает порицания. Мне остается только удивляться, что у нее до сих пор существуют подобные опасения, потому что, если бы он вообще сохранил интерес ко мне, мы должны были бы уже встретиться. Я уверена, что он осведомлен о моем пребывании в городе, она сама мне о этом сказала, но вся ее манера говорить наводила на мысль, что она, прежде всего, хотела убедить себя, что он действительно неравнодушен к мисс Дарси. И этого я не понимаю. Если бы я имела решимость судить строго, у меня бы возникло искушение утверждать, что во всем этом с очевидностью проявляется ее двуличие. Но я постараюсь прогнать любые тягостные мысли и думать только о том, что делает меня счастливой: о твоей привязанности и неизменной доброте моих дорогих дяди и тети. Надеюсь на частые письма от тебя. Мисс Бингли мимоходом сказала, но без особой уверенности, что он никогда больше не вернется в Незерфилд, что он уже отказался от дома. Нам лучше не возвращаться к этому. Я чрезвычайно рада, что у тебя есть такие приятные новости от наших друзей из Хансфорда. Пожалуйста, поезжай к ним вместе с сэром Уильямом и Марией. Я уверена, что тебе там будет очень хорошо.

Твоя и т. д.

Это письмо Элизабет читала с мучительными ощущениями, но постепенно чувство боли оставило ее, поскольку она стала думать, что Джейн больше не будет поддаваться обману, по крайней мере, со стороны Кэролайн. Со всеми ожиданиями относительно ее брата теперь было полностью покончено. Она даже не желала более обрести его внимание. Всякий раз, задумываясь о его характере, она разочаровывалась больше и больше; и в качестве наказания для него, а возможно и утешения для Джейн, всерьез надеялась, что он и вправду скоро женится на сестре мистера Дарси, и, по утверждению Уикхема, она заставит его сильно пожалеть о том, что он потерял по собственной воле.

Примерно в это же время миссис Гардинер напомнила Элизабет о ее обещании относительно этого джентльмена и поинтересовалась новостями, связанными с ним. У Элизабет имелось кое-что, что могло бы в большей степени порадовать тетю, чем ее самое. Его нарочитая симпатия поутихла, а внимание истощилось, он переключил их на другую молодую леди. Элизабет была достаточно наблюдательна, чтобы распознать такой поворот, но она была способна наблюдать и описывать это без малейшей боли. Ее чувства были лишь слегка затронуты, а ее тщеславие удовлетворялось верой в то, что, повернись судьба иначе, она сама стала бы его бесспорным предпочтением. Внезапно полученное наследство в десять тысяч фунтов придавало особое очарование облику молодой дамы, расположение которой он теперь приобрел, но Элизабет, возможно наученная опытом замужества Шарлотты, не выразила ни малейшего неодобрения его стремлению к собственному благосостоянию. Напротив, ничто не могло быть более естественным; и хотя она могла вообразить, что ему придется приложить немало усилий, чтобы отказаться от нее, она была готова признать это поступком разумным и желательным для обоих и могла вполне искренне пожелать ему счастья.

Все это было описано в письме к миссис Гардинер, и, после подробного изложения всех обстоятельств, она продолжила следующим образом:

Теперь я убеждена, моя дорогая тетушка, что я никогда не была так уж сильно влюблена, ибо если бы я действительно испытала это чистое и возвышенное чувство, я бы сейчас ненавидела самое его имя и желала бы ему всяческого зла. Но мои чувства теплы не только по отношению к нему, они снисходительны даже по отношению к мисс Кинг. Я не нахожу в себе никаких недобрых чувств к ней и не вижу причин не считать ее достойной девушкой. Во всем этом не сыщешь и капли любви. Моя осторожность принесла свои плоды, и хотя я, конечно же, привлекла бы больше внимания всех моих знакомых, если бы безумно влюбилась в него, я не могу сказать, что сожалею о своей несостоявшейся славе. Иногда повышенное внимание обходится слишком дорого. Китти и Лидия принимают его непостоянство гораздо ближе к сердцу, чем я. Они не искушены в мирских реалиях и еще не готовы принять оскорбляющую их чувства истину, что красивым молодым людям, так же как и некрасивым, необходимо на что-то жить.

Глава 4

Январь и февраль прошли без каких-либо более значительных событий в семье Беннет, разнообразие в жизнь которых вносили лишь прогулки в Меритон, иногда по грязной дороге, а иногда по холоду. В марте ожидалась поездка Элизабет в Хансфорд. Вначале она не думала всерьез о поездке туда, но вскоре обнаружила, что Шарлотта ждет не дождется этого визита, и постепенно смирилась и стала рассматривать его с определенным удовольствием и меньшими сомнениями. Разлука усилила ее желание снова увидеть Шарлотту и ослабила неприязнь к мистеру Коллинзу. Поездка вносила новизну в обыденную жизнь, а поскольку при такой матери, да и сестрах со столь малопривлекательными интересами, атмосфера в доме не могла приносить радости, не следовало пренебрегать некоторыми переменами. Более того, поездка позволила бы ей навестить Джейн. Короче говоря, по мере приближения сроков путешествия она, пожалуй, уже сожалела бы о любой задержке. Все, однако, шло гладко и наконец состоялось в соответствие с первоначальным планом Шарлотты. Элизабет должна была сопровождать сэра Уильяма и его младшую дочь. Со временем план был дополнен остановкой в Лондоне и стал настолько совершенным, насколько это вообще возможно.

Единственным ее огорчением было расставание с отцом, который наверняка будет скучать по ней и которому, когда пришло время прощаться, настолько не понравилось, что она уезжает, что он велел ей писать ему и даже почти пообещал отвечать на ее письма.

Расставание же с мистером Уикхемом вышло в высшей степени дружеским, а с его стороны даже более чем. Его нынешнее увлечение не могло заставить его забыть, что Элизабет была первой, кто привлек и оправдывал его внимание, первой, кто выслушал и пожалел, первой, кем он восхищался. В том, как он прощался с ней, желал ей всяческих удовольствий, не забыл напомнить о том, чего ей следует ожидать от леди Кэтрин де Бург и верить, что их мнение о ней — ее и его мнение обо всех — будет всегда совпадать, во всем этом чувствовалась забота и заинтересованность, которые, как она чувствовала, должны были навсегда привязать ее к нему с самым искренним расположением. А она рассталась с ним в убеждении, что, будет ли он женат или останется холост, он всегда останется для нее образцом любезного и привлекательного человека.

Ее попутчики на следующий день были не из тех людей, которые своим примером заставили бы ее изменить это мнение и считать его менее приятным. Сэр Уильям Лукас и его дочь Мария, добродушная девушка, но столь же пустоголовая, как и отец, не могли сказать ничего такого, что стоило бы услышать, и речи их доставляли ей не больше удовольствия, чем размеренный грохот кареты. Нелепости веселили Элизабет, но слишком уж давно и хорошо она знала все, что может прийти в голову сэру Уильяму. У него не осталось ничего нового, что он мог бы рассказать о великолепии своего представления при дворе и получении рыцарского звания, да и его любезность давно утратила свежесть, как, впрочем, и проявляемая им осведомленность.

Это было путешествие длиной всего в двадцать четыре мили, и они начали его так рано, что к полудню уже были на Грейсчерч-стрит. Когда они подъехали к дому мистера Гардинера, Джейн стояла у окна гостиной и наблюдала их прибытие, когда они вошли в коридор, она была уже там, приветствуя их, и Элизабет, внимательно вглядываясь ей в лицо, испытала облегчение, увидев, что оно, как всегда, сияет здоровьем и красотой. На лестнице толпились маленькие мальчики и девочки, чье жгучее желание обнять кузину, которую они не видели уже год, не позволяло им оставаться в гостиной, а застенчивость, в то же время, не позволяла им броситься ей навстречу. Царили радость и добросердечие. День прошел чудесно: утро в суете и покупках, а вечер в одном из театров.

Уже там, в театре, у Элизабет получилось оказаться в кресле рядом со своей тетей. Ее первые вопросы были о сестре. Ответы скорее огорчили ее, чем удивили, ибо она узнала, что, хотя Джейн старалась изо всех сил поддерживать свое настроение, случались и периоды уныния. Однако вполне можно было надеяться, что они не продлятся долго. Миссис Гардинер также рассказала ей подробности визита мисс Бингли на Грейсчерч-стрит и вспомнила, о чем они говорили с Джейн в разное время, и все это доказывало, что именно сестра по размышлении отказалась от знакомства.

Затем миссис Гардинер выразила свою поддержку племяннице в связи с неблагородным поведением Уикхема и похвалила ее за то, что она так достойно это перенесла.

— Но моя дорогая Элизабет, — добавила она, — что за девушка эта мисс Кинг? Мне было бы жаль думать, что нашим другом движет только корысть.

— Помилуйте, моя дорогая тетушка, в чем разница в матримониальных делах между корыстными и благоразумными мотивами? Где заканчивается осмотрительность и начинается скупость? В прошлое Рождество вы опасались, что он женится на мне, потому что это было бы неосмотрительно, а теперь вы хотите найти корысть в его поступках, хотя он пытается заполучить девушку с состоянием всего-то в десять тысяч фунтов.

— Возможно, если ты мне расскажешь, что за девушка мисс Кинг, я буду знать, что думать.

— Я считаю, что она очень хорошая девушка. Я никогда не видела ничего плохого с ее стороны.

— Но он не обращал на нее ни малейшего внимания, пока смерть деда не сделала ее владелицей этого состояния.

— Ну а что же ему делать? Если ему не было дозволено завоевать мое расположение из-за того, что у меня не было денег, какой был бы смысл ухаживать за девушкой, которая ему и не нравилась, и была столь же бедной?

— Но, как мне кажется, было в высшей степени неделикатно выражать свое внимание к ней так скоро после этого события.

— У человека, находящегося в затруднительном положении, нет времени на демонстрацию изящных манер, которую могут позволить себе благополучные люди. Если она сама не выражает несогласия с его поведением, почему это должны делать мы?

— То, что она не возражает, не оправдывает его. Это только свидетельствует о том, что ей самой чего-то не хватает — либо ума, либо осмотрительности.

— Что ж, — воскликнула Элизабет, — выбирайте сами. Пусть он будет корыстным, а она глупой.

— Нет, Лиззи, этого я наверняка не выберу. Знаешь, мне было бы неприятно думать плохо о молодом человеке, который так долго жил в Дербишире.

— Ах! Если это единственный аргумент, то я очень плохого мнения о молодых людях, живущих в Дербишире, а их близкие друзья, живущие в Хартфордшире, ненамного лучше. Мне они все противны. Слава Небесам, завтра я отправляюсь туда, где найду редкого человека, у которого нет ни одного приятного качества, у которого нет ни характера, ни ума, которые говорили бы в его пользу. В конце концов, только среди глупых людей стоит заводить знакомства.

— Берегись, Лиззи, твои высказывания выдают твое разочарование.

Но прежде чем финал пьесы вернул их в суету театрального разъезда, Элизабет неожиданно получила приглашение присоединиться к своим дяде и тете в поездке, в которую они планировали отправиться во время летнего отдыха.

— Мы еще не решили, как далеко на север мы заберемся, — сказала миссис Гардинер, — но, возможно, доедем до Озер.

Никакой план не мог бы оказаться более приятным для Элизабет, и она приняла приглашение без размышлений и с благодарностью. — О, моя дорогая, дорогая тетушка, — восклицала она восторженно, — какое чудо! Какое счастье! Вы дарите мне новую жизнь и новую надежду. Прощайте разочарование и хандра! Чего стоят заботы молодых людей перед лицом вековых скал и гор? А сколько прекрасных часов мы проведем в дороге, любуясь изумительными пейзажами! И когда вернемся, мы не уподобимся другим путешественникам, утратив большую часть воспоминаний и не сохранив волнующих впечатлений. Мы будем по-прежнему знать, где побывали, мы сохраним в памяти все, что увидели. Озера, горы и реки не должны смешаться в нашем воображении; и когда мы попытаемся описать какой-либо момент нашего путешествия, нам не придется спорить о том, где это было. Пусть наши первые восторженные рассказы будут менее утомительными, чем у большинства путешественников.

Глава 5

В течение следующего дня путешествия все вокруг радовало Элизабет, все казалось новым и интересным, и душа ее пришла в состояние умиротворения. Она убедилась, что ее сестра выглядит достаточно хорошо, чтобы можно было отбросить любые опасения за ее здоровье, а предвкушение летнего путешествия на север было постоянным источником радости. Когда они свернули с главной дороги на дорожку, ведущую в Хансфорд, взгляды устремились в сторону пасторского дома, и все путешественники с нетерпением ожидали, когда же за очередным поворотом откроется вид на него. Участок, на котором стоял дом, примыкал к ограде Розингс-парка, и Элизабет улыбнулась, вспомнив все, что она слышала об обитателях поместья.

Наконец открылся вид на пасторский дом. Сад, выходящий к дороге, прятавшийся в нем дом, окружающая его зелень и изгородь, образованная кустами лавра — все говорило о том, что путешествие подошло к концу. В дверях появились мистер Коллинз и Шарлотта, и карета остановилась у маленькой калитки, за которой начиналась короткая гравийная дорожка к дому. Послышались приветствия с обеих сторон. Через мгновение гости выбрались из кареты, и направились к крыльцу. Миссис Коллинз приветствовала свою подругу с величайшей радостью, а Элизабет все больше и больше испытывала удовольствие от своего приезда, увидев, с какой искренней нежностью их приняли. Она сразу отметила, что женитьба не оказала существенного влияния на ее кузена — его преувеличенная любезность осталась такой же, как и прежде, и ей пришлось задержаться на несколько минут у калитки, чтобы терпеливо выслушать и ответить на его расспросы обо всех членах ее семьи. Затем гостей, лишь с небольшой заминкой, произошедшей вследствие короткого описания особенностей изящно оформленного входа, провели в дом; и как только они вошли в гостиную, он во второй раз витиевато приветствовал их в своем, как он подчеркнул, скромном жилище, в выражениях, тем не менее, полных самодовольства, и слово в слово повторил все предложения жены о легких закусках.

Элизабет была готова к демонстрации его восторгов, но у нее создалось впечатление, что привлекая внимание гостей к идеальным пропорциям комнаты, к ее общему виду и деталям убранства, он обращался главным образом к ней, как бы желая дать ей почувствовать, как много она потеряла, отказав ему. Но хотя все выглядело опрятным и удобным, она никак не могла подыграть ему, хотя бы вздохнув с сожалением, и больше с удивлением посматривала на подругу, не понимая, как она могла сохранять такой веселый вид, выслушивая пустословие такого супруга. Когда мистер Коллинз говорил что-нибудь, что его жене было стыдно слушать — а это случалось довольно часто — она невольно обращала взгляд на Шарлотту. Раз или два она заметила легкий румянец, появлявшийся на ее лице, но, как правило, Шарлотта благоразумно предпочитала пропускать мимо ушей излияния мужа. Предоставив гостям достаточно времени, чтобы насладиться каждой деталью обстановки в комнате, от буфета до каминной решетки, позволив им коротко рассказать об их путешествии и обо всем, что произошло в Лондоне, мистер Коллинз пригласил их прогуляться по саду, который оказался большим и хорошо устроенным, возделыванием которого он занимался самолично. Работа в этом саду была для него одним из самых предпочитаемых удовольствий, приличествующих его положению. Элизабет восхищалась самообладанием, с которым Шарлотта говорила о пользе этого занятия, и признавалась, что всячески поощряет его. В саду, проводя их по каждой из дорожек и направляя их на каждом их пересечении, он не давал им возможности и слово вставить, чтобы похвально отозваться о его творении, хотя и справлялся постоянно об их впечатлениях; каждое растение становилось поводом вывалить на гостей такое количество подробностей, что тем становилось не до его красоты. Он мог перечислить участки во всех направлениях и мог в точности сказать, сколько деревьев было на самой удаленной делянке. Но ни один из видов, которыми мог похвастаться его сад или окрестности или даже все королевство, не шел ни в какое сравнение с видом на Розингс, открывавшимся через просвет среди деревьев, окаймляющих парк напротив фасада его дома. Просматривалось же красивое современное здание, удачно расположенное на возвышенности.

Из своего сада мистер Коллинз намерился было провести их по двум своим лугам, но дамы, не будучи экипированы для преодоления остатков утреннего инея, повернули назад; и пока сэр Уильям, не имевший убедительных причин для отказа, сопровождал его, Шарлотта показала сестре и подруге остальную часть дома, вероятно, очень довольная возможностью сделать это без руководства со стороны мужа. Дом оказался хотя и небольшим, но хорошо спланированным и уютным; все было расставлено и устроено с заметной тщательностью и порядком, в чем была безусловная заслуга Шарлотты. В отсутствие мистера Коллинза повсюду царила атмосфера теплого уюта, и, судя по тому, что Шарлотта явно наслаждалась этим, Элизабет полагала, что о хозяине следует почаще забывать.

Она уже знала, что леди Кэтрин все еще находится в поместье. Об этом снова заговорили за ужином, когда присоединившийся к ним мистер Коллинз заметил:

— Кстати, мисс Элизабет, вы будете иметь честь увидеть леди Кэтрин де Бург в следующее воскресенье в церкви, и мне нет нужды выражать уверенность, что вы будете от нее в восторге. Она в высшей степени приветливая и снисходительная леди, и я не сомневаюсь, что вы будете удостоены некоторой части ее внимания, когда служба закончится. Я без колебаний скажу, что она будет упоминать вас и мою сестру Марию в каждом приглашении, которым она почтит нас во время вашего пребывания здесь. Ее манера держать себя с моей дорогой Шарлоттой совершенно очаровательна. Мы ужинаем в Розингсе два раза в неделю, и нам никогда не позволяют возвращаться домой пешком. Ее светлость всегда велит подать для нас свою карету. Я бы уточнил, одну из карет ее светлости, ведь у нее их несколько.

— Леди Кэтрин действительно очень почтенная, рассудительная дама, — добавила Шарлотта, — и очень любезная соседка.

— Совершенно верно, моя дорогая, именно это я и хочу сказать. Она из тех дам, почтительность по отношению к которым не может быть излишней.

Вечер прошел главным образом в обсуждении новостей из Хартфордшира и повторении того, о чем уже было писано ранее; и когда он завершился, Элизабет в одиночестве своей комнаты погрузилась в размышления о степени удовлетворенности Шарлотты, попыталась судить о ее умении руководить мужем и хладнокровии в общении с ним, и, в конечном итоге, признала что все заслуживает самой положительной оценки. Пришла пора подумать о том, как сложится ее визит: какое возмущение внесет он в тихое течение их привычных занятий, на что повлияют досадные вмешательства мистера Коллинза и чем обернется их общение с Розингсом. Живое ее воображение вскоре все расставило по местам.

Примерно в середине следующего дня, когда она собиралась в своей комнате на прогулку, непонятный шум внизу, казалось, переполошил весь дом, и, прислушавшись, она поняла, что кто-то в спешке поднимается по лестнице, громко выкликая ее имя. Она открыла дверь и увидела на лестничной площадке Марию, которая, задыхаясь от волнения, выкрикивала:

— Моя дорогая Элиза! Пожалуйста, поторопись и пройди в столовую, ибо оттуда можно увидеть такое..! Не стану объяснять, что это. Просто поторопись и спускайся немедленно.

Элизабет попыталась задавать вопросы, но впустую, Мария больше ничего ей не сказала, и они быстро направились в столовую, выходящую окнами на дорогу, в надежде увидеть нечто удивительное. Этим чудом оказались две дамы, чей невысокий фаэтон остановился у садовой калитки.

— Это и все? — воскликнула Элизабет. — Я ожидала, по крайней мере, что свиньи осквернили прекрасный сад мистера Коллинза, а здесь нет ничего, кроме леди Кэтрин и ее дочери.

— Да нет же, моя дорогая, — отвечала Мария, совершенно потрясенная ошибкой, — это вовсе не леди Кэтрин. Старушка — миссис Дженкинсон, она живет с ними, другая дама — мисс де Бург. Ты только посмотри на нее. Она такая миниатюрная. Кто бы мог подумать, что она окажется такой худой и маленькой?

— Это ужасно нелюбезно держать Шарлотту на улице в такой ветер. Почему она не пройдет в дом?

— Шарлотта говорила, что она почти никогда этого не делает. Когда мисс де Бург заходит в дом, это величайшая из милостей.

— Мне нравится ее внешность, — заметила Элизабет, которую осенила совсем иная мысль. — Она выглядит болезненной и раздраженной. Да, такая ему замечательно подойдет. Она станет ему вполне достойной женой.

Мистер Коллинз и Шарлотта стояли у ворот и разговаривали с дамами, а сэр Уильям, к великому удовольствию Элизабет оставался на крыльце, перекрыв им путь, и с важным видом созерцал само величие, представшее перед ним, энергично кланяясь всякий раз, когда мисс де Бург смотрела в его сторону.

Наконец все необходимое было сказано, дамы продолжили свой путь, а остальные персонажи этой сцены вернулись в дом. Как только мистер Коллинз узрел двух девушек, пребывавших в гостиной, он начал поздравлять их с небывалой удачей, а Шарлотта просто сообщила им, что всю компанию пригласили на следующий день отужинать в Розингсе.

Глава 6

Триумф мистера Коллинза, получившего такое приглашение, был абсолютным. Способность продемонстрировать величие своей покровительницы изумленным гостям и позволить им воочию убедиться в ее благосклонности по отношению к нему и его жене было именно тем, чего он страстно желал; и то, что такая возможность подвернулась так скоро, служило великолепным примером снисходительности леди Кэтрин, о котором он не смел даже мечтать.

— Признаюсь, — поделился он, — меня нисколько не удивило бы приглашение ее светлости в воскресенье выпить чаю и провести вечер в Розингсе. Зная ее любезное отношение, я, в определенной степени, предполагал, что это произойдет. Но кто мог ожидать такое повышенное внимание? Кто бы мог подумать, что мы получим приглашение ужинать у нее (приглашение, распространившееся на всю компанию) сразу же после вашего прибытия!

— А я вот не слишком удивлен тем, что произошло, — заметил сэр Уильям, — поскольку знаком с тем, каковы на самом деле манеры людей высокопоставленных, тех, с кем свело меня мое положение в обществе. При дворе такие случаи прекрасного воспитания нередки.

В течение всего дня и следующего утра никто не говорил ни о чем, кроме визита в Розингс. Мистер Коллинз дотошно объяснял, чего им следует ожидать, чтобы вид столь великолепных комнат, впечатляющее количество слуг и такой изысканнейший ужин не ослепили бы их.

Когда часть дам удалились, чтобы переодеться, он стал успокаивать Элизабет:

— Не беспокойтесь, моя дорогая кузина, о своем наряде. Леди Кэтрин далека от того, чтобы требовать от нас той элегантности в одежде, которую демонстрируют она и ее дочь. Я бы посоветовал вам просто выбрать из вашей одежды что-нибудь получше остального — в большем нет надобности. Леди Кэтрин не станет думать о вас плохо лишь из-за того, что вы одеты без изысков. Ей нравится, когда сохраняется различие в статусе.

Пока они одевались, он два или три раза подходил к дверям разных комнат, чтобы поторопить их, поскольку леди Кэтрин бывала крайне недовольна, если ее заставляли медлить с ужином. Такие не обещающие ничего хорошего рассказы о ее светлости и ее привычках весьма напугали Марию Лукас, которая еще не имела опыта светской жизни и ждала своего выхода в Розингсе с таким же трепетом, как ее отец ждал когда-то представления в Сент-Джеймсе.

Поскольку погода была чудесной, они совершили приятную прогулку примерно в полмили по парку. Каждый парк имеет свою особую красоту и дарит свои неповторимые виды, и Элизабет порадовалась, тому что предстало перед ними, хотя она и не смогла достичь той степени восторга, которой мистер Коллинз ожидал, проводя их по аллеям, и как-то мимо ее внимания прошел затеянный им пересчет окон на фасаде дома и рассказ о том, во что обошлось сэру Льюису де Бургу их остекление.

Пока они поднимались по ступеням в холл, волнение Марии с каждым шагом возрастало, и даже сэр Уильям выглядел несколько растерянным. Природное отсутствие робости у Элизабет не подвело ее. Она до сих пор не услышала ничего о каких-либо исключительных талантах или особенных достоинствах леди Кэтрин, что могли бы привести ее в трепет, только лишь размер ее состояния да положение в свете, которые, как она полагала, можно воспринимать без особого благоговения.

Из холла, на классические пропорции и великолепные росписи которого мистер Коллинз с восторженным видом не преминул указать, они проследовали за слугами в гостиную, где уже находились леди Кэтрин, ее дочь и миссис Дженкинсон. Ее светлость проявила высочайшую благосклонность, поднявшись, чтобы встретить их, и поскольку миссис Коллинз ранее договорилась со своим мужем, что честь представить гостей будет принадлежать ей, она обошлась без излишних извинений и благодарностей, которые он счел бы обязательными.

Несмотря на то, что сэр Уильям побывал даже в Сент-Джеймсском дворце, он был настолько поражен окружавшим его великолепием, что у него хватило решимости лишь на то, чтобы очень низко поклониться и, не произнеся ни слова, занять свое место; а дочь его, ни жива, ни мертва, устроилась на самом краешке стула, не зная, куда и смотреть. Элизабет не почувствовала какого-либо напряжения и смогла спокойно рассмотреть трех дам, которые восседали перед ней. Леди Кэтрин была высокой, крупной женщиной с резкими чертами лица, которые когда-то могли быть и красивыми. Ее вид не выражал умиротворения, а ее манера обращаться к собеседнику не давала ему возможности забыть о своем более низком статусе. Ее молчание не подавляло, но вот все, что она говорила, произносилось в высшей степени безапелляционным тоном, выдававшим ее исключительное самомнение. Это сразу же напомнило Элизабет отзывы о ней, данные мистером Уикхемом, и, исходя из всего, что пришлось увидеть и услышать за прошедшие два дня, она пришла к выводу, что леди Кэтрин — именно такова, какой он ее описывал.

Когда, рассмотрев мать, в лице и поведении которой просматривалось некоторое сходство с мистером Дарси, она обратила свой взор на дочь, то почти разделила изумление Марии, увидев ее столь худой и невзрачной. Ни фигурой, ни лицом она не напоминала свою мать. Мисс де Бург была бледна, вид имела болезненный; лицо ее нельзя было назвать некрасивым, но было оно совершенно невыразительным, и говорила она очень мало, только вполголоса с миссис Дженкинсон, в чьем внешнем виде не было ничего примечательного и которая была всецело занята тем, чтобы слушать, что говорила молодая леди и устанавливать перед ней экран камина в нужном положении.

Выдержав гостей несколько минут в креслах, их всех отправили к одному из окон, чтобы насладиться открывающимся видом. Мистер Коллинз сопровождал их, не упустив возможности поговорить о красотах пейзажа, а леди Кэтрин любезно сообщила им, что летом на него смотреть гораздо приятнее.

Ужин был впечатляющим, выставлены были все слуги и все столовые приборы, обещанные мистером Коллинзом; и, как он и предсказывал, по желанию ее светлости его поместили на другом конце стола, напротив хозяйки, и выглядел он так, будто жизнь не может подарить ему ничего более желанного. Он резал, жевал и хвалил все с восторгом и живостью, и каждому блюду была дана высочайшая оценка сначала им, а затем и сэром Уильямом, который уже оправился в степени достаточной для того, чтобы исправно повторять все, что говорил его зять, в манере, которую, по мнению Элизабет, леди Кэтрин не должна была бы воспринимать как должную. Но леди Кэтрин, казалось, была удовлетворена их чрезмерным восхищением и милостиво улыбалась, особенно когда какое-либо блюдо на столе оказывалось для них в новинку. Вечер не давал повода для оживленной беседы. Элизабет была готова заговорить при любой возможности, но она сидела между Шарлоттой и мисс де Бург, первая из которых внимательно слушала леди Кэтрин, а вторая за весь обед не вымолвила ни слова. Миссис Дженкинсон главным образом была обеспокоена тем, как мало ест мисс де Бург, уговаривала ее попробовать еще какое-нибудь блюдо и выражала опасение, что той нездоровится. Мария считала, что с ее стороны о разговорах не может быть и речи, а джентльмены только и делали, что ели да нахваливали.

Когда дамы вернулись в гостиную, им ничего не оставалось, как слушать рассуждения леди Кэтрин, которые длились без перерыва до тех пор, пока не подали кофе. Она высказывала свое мнение по каждому предмету в крайне безапелляционной манере, которая доказывала, что леди Кэтрин не привыкла сталкиваться с возражениями. Она привычно и подробно расспрашивала Шарлотту о домашних делах, давала ей множество советов, как со всеми ними управляться; указала ей, как все должно быть устроено в такой маленькой семье, как ее, и тут же стала учить ее ухаживать за коровами и домашней птицей. Элизабет обнаружила, что ничто не ускользнуло от внимания этой величественной дамы, во всем она смогла найти повод поучать других. В перерывах между беседами с миссис Коллинз она задавала разнообразные вопросы Марии и Элизабет, но особенно последней, о которой она знала меньше всего и которая, как она заметила, была для миссис Коллинз очень авторитетной и привлекательной девушкой. В течение беседы она спрашивала ее, сколько у нее сестер, старше они или младше ее, собирается ли кто-нибудь из них в ближайшее время выходить замуж, красивы ли они, какое получили образование, какую карету держит ее отец, и какова была девичья фамилия ее матери. Элизабет чувствовала всю бестактность ее вопросов, но отвечала на них очень спокойно. Затем леди Кэтрин заметила:

— Полагаю, имущество вашего отца унаследует мистер Коллинз, к вашей же пользе. — А затем обратилась к Шарлотте, — Это меня радует, но в остальном я не вижу смысла не передавать поместья по женской линии. В семье сэра Льюиса де Бурга такое наследование считалось разумным. Вы играете и поете, мисс Беннет?

— Немного.

— Ах! Как-нибудь мы будем рады вас послушать. Инструмент в замке превосходен, возможно, даже лучше… Когда-нибудь вам следовало бы его попробовать. Ваши сестры играют и поют?

— Одна из них.

— Почему вы все не учились этому? Вам всем следовало бы поучиться. Все дочери мисс Уэбб играют, а ведь у их отца не такой приличный доход, как у вашего. Вы рисуете?

— Нет, совсем нет.

— Что, и никто из ваших сестер не рисует?

— Ни одна.

— Это очень странно. Но я полагаю, у вас просто не было возможности. Вашей матери следовало каждую весну вывозить вас в столицу для вашей же пользы.

— Моя мать была бы не против, но мой отец недолюбливает Лондон.

— Вы уже отпустили гувернантку?

— У нас ее никогда не было.

— Не было гувернантки! Как это вообще возможно? Пять дочерей воспитываются дома без гувернантки! Я никогда не слышала о таком. Ваша мать, должно быть, посвящала все свое время вашему образованию.

Элизабет едва смогла сдержать улыбку, уверяя ее, что это не так.

— В таком случае, кто же вас учил? Кто присматривал за вами? Без гувернантки вы, должно быть, были полностью предоставлены самим себе.

— Если сравнивать с некоторыми другими семьями, я думаю, так и было; но те из нас, кто выражал желание учиться чему-нибудь, всегда получали средства для этого. Нас всегда поощряли к чтению, и у нас всегда были все необходимые учителя. Тем, кто предпочел бездельничать, конечно, была предоставлена свобода.

— Да, поразительно, но именно в том, чтобы таких инцидентов не происходило, и заключается роль гувернантки. Если бы я была знакома с вашей матерью, я бы настоятельно советовал ей завести гувернантку. Я постоянно повторяю, что в воспитании ничего нельзя добиться без постоянного и правильно организованного обучения, и никто, кроме гувернантки, не может его обеспечить. Вы не поверите, скольким семьям я смогла помочь в этом. Я всегда рада поспособствовать молодой образованной девушке найти хорошее место. Благодаря моим хлопотам четыре племянницы миссис Дженкинсон получили места в прекрасных домах; вот только на днях я порекомендовала еще одну молодую особу, о которой мне стало случайно известно, и нанявшая ее семья очень ею довольна. Миссис Коллинз, не рассказывала ли я вам, что вчера ко мне заезжала леди Меткалф и благодарила меня? Она находит мисс Поуп настоящим сокровищем. — Леди Кэтрин, — сказала она, — вы подарили мне сокровище. Кто-нибудь из ваших младших сестер уже выходит в свет, мисс Беннет?

— Да, мэм, все.

— Все! Что, все пятеро сразу? Очень странно! А вы только вторая. Младшие выходят раньше, чем старшие оказались замужем! Но ведь ваши младшие сестры, должно быть, очень молоды?

— Да, моей младшей сестре нет шестнадцати. Возможно, она слишком молода, чтобы проводить много времени в обществе. Но на самом деле, мэм, я думаю, что младшим сестрам будет очень обидно, если они не смогут получать свою долю общения и развлечений только потому, что у старших может не оказаться возможности или желания рано выйти замуж. Рожденные последними имеют такое же право на удовольствия юности, как и старшие. И быть запертыми в доме по такой причине! Я думаю, что это вряд ли способствовало бы развитию привязанности между сестрами или чуткости ума.

— Честное слово, — сказала ее светлость, — вы слишком решительно для столь молодой девушки высказываете свое мнение. Скажите, пожалуйста, а сколько вам лет?

— Поскольку три мои младшие сестры уже взрослые, — ответила Элизабет, пряча улыбку, — ваша светлость вряд ли может ожидать, что я стану объявлять о своем возрасте во всеуслышание.

Леди Кэтрин, казалось, была крайне удивлена тем, что не получила прямого ответа, а Элизабет заподозрила, что стала первым существом, которое когда-либо осмеливалось столь дерзко шутить с ее светлостью.

— Уверена, не больше двадцати, поэтому вам не обязательно скрывать свой возраст.

— Увы, мне даже не двадцать один год.

Когда к ним присоединились джентльмены и с чаем было покончено, расставили карточные столы. Леди Кэтрин, сэр Уильям, мистер и миссис Коллинз образовали партию, а поскольку мисс де Бург решила играть в кассино, обе девушки имели честь присоединиться к миссис Дженкинсон и составить ее партию. Вокруг их стола оживления не наблюдалось. Не было произнесено почти ни единого слова, не относящегося к игре, за исключением тех случаев, когда миссис Дженкинсон выражала свои опасения по поводу того, что мисс де Бург слишком жарко или слишком холодно, или у нее слишком много или слишком мало света. За другим столом игра шла веселее. Леди Кэтрин если и делала паузы, то непродолжительные: она отмечала ошибки своих партнеров или рассказывала поучительные истории из своей жизни. Мистер Коллинз поддакивал во всем, что говорила ее светлость, благодарил ее за каждый выигранный круг и извинялся, если считал, что выиграл слишком много. Сэр Уильям был немногословен. Он пополнял свою память анекдотами и благородными именами.

Когда леди Кэтрин и ее дочь удовлетворили свой интерес к игре, столы были убраны, миссис Коллинз была предложена карета, которая доставит их в Хансфорд, что было принято с горячей благодарностью, и соответствующее указание было немедленно отдано. Затем компания переместилась к камину, чтобы выслушать, как леди Кэтрин определяет, какая погода будет завтра. Однако предсказания эти были прерваны сообщением, что карета подана; и с многочисленными благодарственными речами со стороны мистера Коллинза и такими же поклонами со стороны сэра Уильяма они удалились. Как только они отъехали от крыльца, кузен потребовал, чтобы Элизабет высказала свое мнение обо всем, что она увидела в Розингсе, и ради спокойствия Шарлотты она представила мнение более благоприятное, чем оно было на самом деле. Похвала, потребовавшая определенной находчивости, своей лаконичностью никоим образом не могла удовлетворить мистера Коллинза, и ему сразу пришлось взять процесс выражения восторгов в адрес ее светлости в свои руки.

Глава 7

Сэр Уильям пробыл в Хансфорде всего неделю, но этого времени хватило, чтобы убедиться в том, что его дочь прекрасно устроилась и что у нее теперь есть такой муж и такая соседка, каких не часто можно встретить. Пока сэр Уильям пребывал с ними, мистер Коллинз посвящал каждое утро тому, чтобы покатать его на своей двуколке и показать ему окрестности, но когда он уехал, вся семья вернулась к своим обычным занятиям, и Элизабет с радостью обнаружила, что они почти не видят ее кузена, поскольку большую часть времени между завтраком и ужином он теперь проводит, работая в саду, или же читая, делая выписки и задумчиво глядя в окно своего кабинета, выходившее на дорогу. Окна комнаты, в которой обычно сидели дамы, выходили на задний двор. Элизабет поначалу даже задалась вопросом, не стоит ли Шарлотте выбрать для их общения столовую — это была комната побольше, имевшая более приятный вид, но вскоре поняла, что у ее подруги была веская причина для того, чтобы поступить именно так — ведь мистер Коллинз, несомненно, гораздо меньше бывал бы в своем кабинете, если бы они сидели в столь же приятной ему комнате, и она не могла не отдать должное находчивости Шарлотты.

Из гостиной, где они проводили время, они не могли разглядеть, что происходит на дороге, и были полностью обязаны мистеру Коллинзу сведениями о том, какие экипажи проезжают мимо и, особенно, как часто проезжала мимо в своем фаэтоне мисс де Бург, о чем он неизменно приходил сообщить, хотя это происходило почти каждый день. Она нередко останавливалась у пасторского дома и беседовала несколько минут с Шарлоттой, но ее почти никогда не удавалось уговорить зайти к ним.

Почти каждый день мистер Коллинз наведывался в Розингс, да и его жене ненамного реже приходилось бывать там; и пока Элизабет не сообразила, что, возможно, там бывают гости и из других домов, она не смогла понять, ради чего впустую было потрачено столько часов. Время от времени они удостаивались визита ее светлости, и тогда ничто из примеченного ею в комнате не ускользало от ее внимания. Она интересовалась, чем это они занимаются, проверяла их работу и советовала им делать ее по-другому, не одобрила расстановку мебели и уличила горничную в нерадивости; и если она соглашалась принять какое-нибудь угощение, то, похоже, делала это только ради того, чтобы убедиться, что порции мяса, приготовленного миссис Коллинз, слишком велики для членов ее семьи.

Элизабет вскоре поняла, что, если эта знатная дама и не была уполномочена поддерживать порядок во всем графстве, то уж в своем приходе она была самым активным судьей, о мельчайших заботах прихожан которого сообщал ей мистер Коллинз. И всякий раз, когда кто-либо из обитателей пытался затеять ссору, выразить недовольство по какому-либо поводу или умудрялся впасть в бедность, она самолично отправлялась в деревню, чтобы уладить их разногласия, разобраться с жалобами и наставить их на путь гармонии и процветания.

Приглашения на ужины в Розингсе случались примерно два раза в неделю, и, учитывая отъезд сэра Уильяма и то, что на вечер теперь раскладывался только один карточный стол, каждое такое времяпрепровождение повторяло предыдущее. Иных развлечений у них было немного, поскольку поддерживать стиль жизни, принятый в этом округе, было пока выше возможностей мистера Коллинза.

Однако это не огорчало Элизабет, и в целом она не видела причин жаловаться на то, как проводила время — полчаса на приятную беседу с Шарлоттой, а поскольку погода стояла необычайно хорошей для этого времени, то она часто с большим удовольствием проводила оставшееся время на свежем воздухе. Ее любимая тропинка, по которой она прогуливалась пока остальные навещали леди Кэтрин, проходила по роще, окаймляющей парк с неогороженной стороны; тропинка эта, похоже, никого кроме нее не привлекала, и она чувствовала себя здесь укрытой от всепроникающего внимания леди Кэтрин.

Так тихо и прошли первые две недели ее визита. Приближалась Пасха, и на предшествовавшей ей неделе в Розингс должны были прибыть гости, что в столь узком кругу обещало стать важным событием. Еще в первые дни своего визита Элизабет узнала, что через несколько недель там ждут мистера Дарси, и хотя среди ее знакомых было не так много людей, которых она так не любила, его приезд пополнил бы общество сравнительно новым человеком, за которым можно было бы понаблюдать во время их собраний в Розингсе. Ее могли позабавить свидетельства того, насколько безнадежны были виды мисс Бингли на него. Все это она надеялась увидеть в его поведении по отношению к кузине, для которой он, по-видимому, был предназначен волей леди Кэтрин. Эта последняя предвкушала его приезд с величайшим удовлетворением, говорила о нем с очевидным восхищением и, казалось, даже рассердилась, обнаружив, что мисс Лукас и Элизабет уже встречались с ним, и не раз.

О его прибытии сразу же стало известно в пасторском доме, ибо мистер Коллинз все утро прогуливался вдоль домиков, выходящих на Хансфорд-лейн, чтобы первым узнать о столь важном событии, и, с почтением поклонившись, когда карета свернула к парку, поспешил домой с намерением поделиться новостью. На следующее утро он направился в Розингс, чтобы еще раз засвидетельствовать свое почтение. Как оказалось, прибыли даже два племянника леди Кэтрин, поскольку мистер Дарси привез с собой полковника Фицуильяма, младшего сына его дяди-лорда, и, к великому удивлению всей компании в Хансфорде, когда мистер Коллинз вернулся, оба джентльмена сопровождали его. Шарлотта увидела из комнаты мужа, как они перешли дорогу и тут же бросилась в гостиную, чтобы сообщить девушкам, какой чести они удостоятся, пояснив:

— Я должна поблагодарить тебя, Элиза, за такое проявление учтивости. Мистер Дарси никогда бы не пришел так скоро, не будь ты здесь.

Элизабет еще не успела возразить, как об их приближении возвестил дверной колокольчик, и вскоре после этого в комнату вошли трое джентльменов. Полковнику Фицуильяму, шедшему впереди, было около тридцати, он не был красив, но весь облик его и манеры выдавали в нем настоящего джентльмена. Мистер Дарси выглядел так же, как и раньше в Хартфордшире: в своей обычной сдержанной манере он высказал приличествующие комплименты миссис Коллинз и, каковы бы ни были его истинные чувства к ее подруге, встретил ее с видимым спокойствием. Элизабет просто сделала ему реверанс, не вымолвив ни слова.

Полковник Фицуильям сразу вступил в разговор с живостью и непринужденностью благовоспитанного человека и говорил очень приятно; а вот его кузен, после того как сказал миссис Коллинз пару слов о доме и саде, некоторое время хранил молчание, ни к кому не обращаясь. Однако, в конце концов, его любезность пробудилась настолько, что он спросил Элизабет о здоровье ее семьи. Она ответила ему так, как это предписывается, и после минутной паузы добавила:

— Моя старшая сестра гостила в столице эти три месяца. Вам не приходилось встречать ее там?

Она прекрасно знала, что он не виделся с ней, но ей хотелось посмотреть, выдаст ли он свою осведомленность о том, как повели себя члены семьи Бингли по отношению к Джейн, и ей показалось, что он слегка смутился, когда ответил, что ему не посчастливилось встретиться с мисс Беннет. Тема не получила дальнейшего развития, и вскоре после этого джентльмены удалились.

Глава 8

Обитатели пасторского дома по достоинству оценили манеры полковника Фицуильяма, и все дамы пришли к заключению, что его присутствие должно значительно увеличить удовольствие от встреч в Розингсе. Однако пришлось ждать несколько дней, прежде чем они получили оттуда приглашение — пока в доме были гости, в них не особенно нуждались, — и только на Пасху, почти через неделю после приезда джентльменов, они были удостоены внимания, и, на выходе из церкви, их просто попросили быть там вечером. За последнюю неделю им очень редко доводилось видеть леди Кэтрин и ее дочь. Полковник Фицуильям за это время не раз посещал пасторский дом, а вот мистера Дарси они встретили только в церкви.

Приглашение, без сомнения, было принято, и в назначенный час они присоединились к компании в гостиной леди Кэтрин. Ее светлость приняла их любезно, но было видно, что они ни в коем случае не были так желанны как еще недавно, когда некем было заполнить карточные столы; и в самом деле, она была почти полностью поглощена общением со своими племянниками, беседуя с ними, особенно с Дарси, гораздо больше, чем с остальными присутствующими в комнате.

Полковник Фицуильям, казалось, был очень рад их видеть — в Розингсе разнообразие, вносимое появлением любых гостей, всегда доставляло ему радость. К тому же ему очень глянулась симпатичная подруга миссис Коллинз. Теперь он подсел к ней и стал увлекательно рассказывать о Кенте и Хартфордшире, о путешествиях и повседневной жизни дома, о новых книгах и музыке, и Элизабет почувствовала, что никогда ей и вполовину не было столь приятно в этой комнате. Их беседа протекала столь оживленно, что привлекла внимание как самой леди Кэтрин, так и мистера Дарси. Его заинтересованный взгляд постоянно обращался к ним так, что и ее светлость через некоторое время разделила его любопытство, которое она, в отличие от него, скрывать не подумала и без стеснения громко спросила:

— О чем ты там рассказываешь, Фицуильям? О чем вы беседуете? Что ты говоришь мисс Беннет? Позволь и мне услышать все это.

— Мы говорим о музыке, мадам, — сказал он, когда уже не мог более уклоняться от ответа.

— О музыке! Тогда, прошу вас, говорите громче. Музыка доставляет мне огромное наслаждение. Разговор не может обойтись без меня, если вы говорите о музыке. Полагаю, в Англии найдется не много людей, которые получали бы такое огромное удовольствие от музыки, как я, или обладали бы более утонченным природным вкусом. Если бы мне когда-либо довелось учиться, я бы стала выдающимся музыкантом. И Энн преуспела бы не меньше, если бы ее здоровье позволило ей брать уроки. Я уверена, что она достигла бы немалых успехов. Как поживает Джорджиана, Дарси?

Мистер Дарси с заметной нежностью отозвался об успехах своей сестры.

— Я очень рада слышать такой прекрасный отзыв о ней, — сказала леди Кэтрин, — и, пожалуйста, передай ей от меня, что она не сможет добиться успеха, если не будет много упражняться.

— Уверяю вас, мадам, — ответил он, — что в таком совете она не нуждается. Она делает это постоянно.

— Тем лучше. Упражнений не бывает слишком много; когда я в следующий раз напишу ей, я попрошу ее ни в коем случае не пренебрегать ими. Мне часто приходится говорить молодым девушкам, что без постоянной практики невозможно достичь совершенства в музыке. Я несколько раз говорила мисс Беннет, что она никогда не будет играть по-настоящему хорошо, если не будет больше упражняться; и хотя у миссис Коллинз нет своего инструмента, мисс Беннет, как я не раз повторяла, может каждый день приходить в Розингс и играть на фортепиано в комнате миссис Дженкинсон. В той части дома она никого не побеспокоит.

Мистер Дарси, казалось, несколько устыдился бестактности своей тети и не стал продолжать разговор.

Когда время, отведенное для кофе, закончилось, полковник Фицуильям напомнил Элизабет об обещании поиграть для него, и ей пришлось направиться прямо к инструменту. Он подвинул ей стул. Леди Кэтрин прослушала половину песни, а затем возобновила, как ни в чем ни бывало, беседу со своим другим племянником, и продолжала говорить до тех пор, пока тот не отошел от нее и, как бы без особой цели, неспешно направился к фортепиано, расположившись при этом так, чтобы иметь возможность видеть лицо прекрасной исполнительницы. Элизабет заметила его маневры и при первой же удобной паузе, обратившись к нему, с лукавой улыбкой сказала:

— Вы хотите привести меня в смущение, мистер Дарси, устроившись там, чтобы послушать мои упражнения? Но меня это не выведет из равновесия, хотя ваша сестра и играет лучше. Во мне живет упрямство, которое никогда не позволяет мне испытывать беспокойство по воле других. Моя решительность только возрастает при каждой попытке вывести меня из равновесия.

— Не стану утверждать, что вы ошибаетесь, — ответил он, — вы ни в коем случае не могли поверить, что я задумал вас смутить. Я же имел удовольствие быть знакомым с вами достаточно долго, чтобы увидеть, как вы сами развлекаетесь время от времени, стараясь именно сбить с толку вашего собеседника, для чего выражаете мнения, которые на самом деле не являются вашими.

Элизабет от души рассмеялась над этим своим образом и сказала полковнику Фицуильяму: — Ваш кузен поможет вам составить очень подходящее представление обо мне и научит вас не верить ни единому моему слову. Видите, как мне не повезло встретить человека, способного разгадать мой истинный характер, причем именно в той части мира, где я надеялась выдать себя за персону, заслуживающую полного доверия. В самом деле, мистер Дарси, с вашей стороны очень неблагородно припоминать мне все, что вы узнали в Хартфордшире, и, позвольте заметить, очень опрометчиво, потому что это провоцирует меня на ответные меры, и наружу могут выйти факты, которые шокируют ваших родственников.

— Я вас не боюсь, — сказал он с улыбкой.

— Умоляю, позвольте мне услышать, в чем вы его обвиняете, — воскликнул полковник Фицуильям. — Хотел бы я узнать, как он ведет себя среди людей незнакомых.

— Что ж, вы это узнаете, но приготовьтесь выслушать нечто ужасное. Вам следует знать, что впервые мы увиделись в Хартфордшире на балу — и как вы думаете, чем он отличился там? Он станцевал всего четыре танца, хотя джентльменов не хватало и, насколько я помню, некоторые молодые леди сидели в безнадежном ожидании партнеров. Мистер Дарси, вы не станете отрицать этот факт.

— В то время я не имел чести знать ни одной дамы в собрании, кроме моих спутниц.

— Вот! И ведь совершенно невозможно заводить знакомства на балу. Итак, полковник Фицуильям, что мне играть дальше? Мои пальцы ждут ваших четких приказов.

— Возможно, — попытался оправдываться Дарси, — мне следовало бы быть более любезным, но это если бы я надеялся быть представленным, сам же я не способен представляться людям незнакомым.

— Как вы думаете, можем ли мы поинтересоваться у вашего кузена, в чем тому причина? — продолжила Элизабет, все еще обращаясь к полковнику Фицуильяму. — Не стоит ли нам задать ему простой вопрос: почему разумный и образованный человек, постоянно бывающий в обществе, не может сам представить себя людям, ему незнакомым?

— Я могу ответить на ваш вопрос, — сказал Фицуильям, — даже не обращаясь к нему. Это потому, что он не хочет приложить ни малейших усилий для того.

— У меня определенно нет того таланта, которым обладают некоторые люди, — сказал Дарси, — легко беседовать с теми, кого я никогда раньше не видел. У меня не получается, как я не раз убеждался, уловить настроение их разговора или проявить интерес к их проблемам.

— Мои пальцы, — возразила Элизабет, — не летают по клавишам этого инструмента так виртуозно, как это получается у многих других дам. Они не обладают такой, как у них подвижностью и быстротой и не извлекают из инструмента столь же прекрасную музыку. Но я всегда считала, что это моя собственная вина, потому что я не утруждала себя упражнениями. И дело вовсе не в том, что я не верю, что мои пальцы так же способны к музицированию, как и пальцы любой другой девушки.

Дарси улыбнулся и согласился:

— Вы совершенно правы. Вы гораздо лучше использовали свое время. Никто из тех, кому было позволено услышать вашу игру, не стал бы высказывать претензии к вашему мастерству. А перед незнакомыми мы оба не выступаем.

В этот момент их прервала леди Кэтрин, которая спросила, о чем это они говорят. Элизабет тут же снова начала играть. Леди Кэтрин подошла и, послушав несколько минут, поделилась с Дарси:

— Мисс Беннет играла бы совсем неплохо, если бы больше упражнялась и могла бы пользоваться советами столичного педагога. У нее неплохо работают пальцы, хотя в выборе репертуара ее вкус не может сравниться с чувством прекрасного, присущим Энн. Энн была бы прекрасной исполнительницей, если бы ее здоровье позволяло ей учиться.

Элизабет взглянула на Дарси, чтобы оценить, насколько сердечно он воспринял похвалу кузине, но ни в эту минуту, ни позже она не смогла увидеть хотя бы малейших проявлений любви; и его поведение по отношении к мисс де Бург, как поняла Элизабет, не принесло бы мисс Бингли никакого утешения, поскольку шанс ее выйти за него замуж был так же ничтожен, как если бы она была его родственницей.

Леди Кэтрин продолжила высказывать общие замечания по поводу исполнения Элизабет, не забывая при этом отдавать ей множество указаний относительно деталей исполнения и особенностей ее вкуса. Элизабет приняла их со всей сдержанностью и даже любезностью и, по просьбе джентльменов, оставалась у инструмента до тех пор, пока карета ее светлости не была подана, чтобы доставить их всех домой.

Глава 9

На следующее утро миссис Коллинз и Мария ушли по делам в деревню, а Элизабет сидела одна и писала письмо Джейн, как вдруг ее заставил вздрогнуть звук колокольчика на двери — верный вестник посетителя. Поскольку звука подъезжающей кареты не было слышно, она подумала, что это, скорее всего, может быть леди Кэтрин, и на всякий случай спрятала свое недописанное письмо, чтобы избежать бесцеремонных вопросов. Дверь распахнулась, и, к ее величайшему удивлению, вошел мистер Дарси — один, без компании.

Он, казалось, тоже был озадачен, застав ее одну, и начал извиняться за свое вторжение, оправдываясь тем, что, по его расчетам, все дамы должны были быть дома.

Она пригласила его сесть и стала расспрашивать о Розингсе, но после нескольких вопросов тема иссякла и возникла неловкая, продолжительная пауза. Было необходимо срочно что-то придумать, и, пытаясь вспомнить, когда она в последний раз видела его в Хартфордшире, она вдруг решила узнать, как он объяснит их поспешный отъезд из Незерфилда:

— Вы так внезапно покинули Незерфилд в ноябре прошлого года, мистер Дарси! Должно быть, для мистера Бингли было приятной неожиданностью узнать, что вы так скоро последовали за ним — если я правильно помню, он ведь уехал накануне. Надеюсь, он и его сестры были здоровы, когда вы уезжали из Лондона?

— Совершенно верно, благодарю вас.

Она поняла, что более пространного ответа не получит, и после небольшой паузы добавила:

— Думаю, я поняла правильно, что мистер Бингли не имеет особого намерения когда-либо снова вернуться в Незерфилд?

— Я никогда не слышал, чтобы он именно так говорил, но вполне вероятно, что в будущем он будет проводить там не слишком много времени. У него много друзей, и он переживает ту часть жизни, когда количество друзей и обязательств постоянно растет.

— Если он не намерен часто бывать в Незерфилде, то для его соседей было бы лучше, если бы он полностью отказался от этого поместья, потому что тогда, возможно, в нем могла бы поселиться семья, более привязанная к нашим местам. Но, быть может, мистер Бингли снял дом не столько для выгоды соседей, сколько для собственного удовольствия, и нам следует ожидать, что он сохранит или покинет его по тем же соображениям.

— Меня не удивит, — ответил Дарси, — если он откажется от поместья, как только появится какое-либо подходящее предложение о покупке.

Элизабет не стала продолжать эту тему. Она опасалась говорить больше о его друге, и, не имея представления, чтобы еще сказать, была полна решимости предоставить ему заботу о продолжении разговора.

Он намек понял и вскоре нашелся: — Этот дом, по-моему, выглядит очень удобным. Леди Кэтрин, я думаю, проявила немалую заботу об этом, когда мистер Коллинз собрался переехать в Хансфорд.

— Я тоже так думаю и уверена, что она не могла бы проявить свою доброту к более благодарному субъекту.

— Мистеру Коллинзу, похоже, очень повезло с выбором жены.

— Да, действительно, его друзья вполне могут быть рады, что он встретил одну из очень немногих разумных женщин, которые спокойно приняли бы его таким, каков он есть, или сделали бы его счастливым, если бы им пришлось выйти за него замуж. Моя подруга все прекрасно понимает, хотя я сама до сих пор не решила, является ли замужество за мистером Коллинзом самым мудрым из ее поступков. Однако выглядит она совершенно счастливой, и с точки зрения житейской это, безусловно, был очень хороший выбор для нее.

— Должно быть, ей очень приятно поселиться так близко к своей семье и друзьям.

— Вы называете это — близко? Почти пятьдесят миль!

— Что такое пятьдесят миль хорошей дороги? Чуть больше полудня пути. Да, я считаю это очень близким расстоянием.

— Мне бы никогда не пришло в голову рассматривать расстояние одним из преимуществ в супружестве, — воскликнула Элизабет. — И я никогда бы не стала утверждать, что миссис Коллинз поселилась рядом со своей семьей.

— Это выдает вашу привязанность к Хартфордширу. Осмелюсь предположить, что все, что находится за пределами Лонгборна, покажется вам неблизким.

Сказано это было с улыбкой, смысл которой, как показалось Элизабет, она поняла: он, должно быть, полагает, что она имеет в виду Джейн и Незерфилд, и, покраснев, ответила:

— Я вовсе не хочу сказать, что женщине нельзя селиться слишком близко к своей семье. Далеко и близко понятия относительные и зависят от множества различных обстоятельств. Если состояние позволяет считать расходы на путешествие необременительными, расстояние не оборачивается недостатком. Но здесь ведь не так. Мистер и миссис Коллинз имеют приличный доход, но не настолько, чтобы совершать частые поездки, и я убеждена, что моя подруга не стала бы считать себя живущей близко к своей семье, если бы их разделяла даже половина нынешнего расстояния.

Мистер Дарси немного подвинул к ней свой стул и изменившимся голосом сказал:

— Но вы не имеете права на сильную привязанность к родным местам. Вы не сможете всегда оставаться в Лонгборне.

Элизабет выглядела удивленной. Джентльмен явно испытал некоторую перемену в чувствах, однако он отодвинул стул, взял со стола газету и, взглянув на нее, сказал уже более спокойным голосом:

— Вам понравился Кент?

Завязался короткий обмен мнениями о привлекательности разных мест, с обеих сторон спокойный и достаточно лаконичный, и вскоре он был прерван появлением Шарлотты и ее сестры, вернувшихся с прогулки. Встреча тет-а-тет их удивила. Мистер Дарси рассказал об ошибке, из-за которой он вторгся в занятия мисс Беннет, и, пробыв еще несколько минут он ушел, так и не вступив в разговор с хозяйкой.

— Что бы это могло означать? — спросила Шарлотта, как только он удалился. — Дорогая моя Элиза, он, должно быть, влюбился в тебя, иначе никогда бы не появился у нас вот так, без церемоний.

Но когда Элизабет рассказала о его странном поведении, о постоянно возникавших паузах, это показалось маловероятным даже с точки зрения Шарлотты, и после перебора самых разных причин они не нашли ничего лучшего, как предположить, что его визит вызван просто невозможностью найти себе занятие, что было более чем вероятным, принимая во внимание время года. Любые развлечения на свежем воздухе были исключены. В доме их ждали леди Кэтрин, книги и бильярдный стол, но джентльмены не могут все время оставаться взаперти, и близость пасторского дома, или привлекательность прогулки к нему, или людей, обитавших в нем, искушали двух кузенов наносить визиты туда почти каждый день. Они появлялись в разное время с утра, иногда по отдельности, иногда вместе, а иногда и в сопровождении тёти. Подругам было ясно, что полковник Фицуильям приходит потому, что ему нравится их общество, и это убеждение, конечно, еще больше свидетельствовало в его пользу. Элизабет припомнила приятные чувства, которые возникали при общении с ним, а также его восхищение ею, которого он не скрывал, а также удовольствие от встреч с ее бывшим фаворитом Джорджем Уикхемом, и неизбежное сравнение двух джентльменов приводило к выводу, что в манерах полковника Фицуильяма было меньше чарующей мягкости, но природным умом и образованностью он превосходил Уикхема.

Но вот почему мистер Дарси так часто являлся в пасторский дом, понять было труднее. Не было заметно, чтобы он искал общества, поскольку он мог просидеть и четверть часа, не проронив ни слова, а когда начинал говорить, выглядело это скорее следствием необходимости напомнить о своем присутствии, чем естественным желанием — жертвой, приносимой ради соблюдения приличий, а не стремлением насладиться общением. Он редко выглядел хотя бы сколько-то оживленным. Миссис Коллинз уже не знала, что и думать обо всем этом. То, что полковник Фицуильям время от времени без опасений подсмеивался над его промахами, доказывало, что он вообще был не таким, каким его изображали ее воспоминания; и так как ей хотелось верить, что на него повлияли чувство любви и объект этой любви, ее подруга Элиза, она решила всерьез разобраться во всем. Она внимательно наблюдала за ним всякий раз, когда их приглашали в Розингс, или когда он приходил в Хансфорд, но никаких определенных выводов сделать не получалось. Он, без сомнения, часто и подолгу смотрел на ее подругу, но что при этом выражал его взгляд, можно было понять по-разному. Взгляд его был серьезным и пристальным, но ее мучили сомнения, много ли в нем восхищения, а иногда казалось, что он просто лишен всякой мысли.

Раз или два она намекала Элизабет на возможное его неравнодушие к ней, но Элизабет всегда смеялась над этой мыслью, и миссис Коллинз сочла излишним настаивать на этой теме из-за опасности пробудить надежды, которые могли закончиться лишь разочарованием, ибо, по ее мнению, это, несомненно, означало, что вся неприязнь ее подруги исчезла бы, если бы она могла вообразить, что он находится в ее власти.

В своих заветных планах по отношению к Элизабет она иногда доходила до идеи замужества ее с полковником Фицуильямом. Он был вне всякого сомнения в высшей степени приятным человеком; он, безусловно, восхищался ею, и его состояние было вполне подходящим, но он проигрывал, в ее нынешнем восприятии пасторской жены, мистеру Дарси в том, что владения Дарси распространялись на несколько церковных приходов, а под покровительством его кузена не было ни одного.

Глава 10

Не раз Элизабет, прогуливаясь по парку, неожиданно встречала мистера Дарси. Она не могла себе даже вообразить, что за превратности его существования в Розингсе могли заставить его бродить в местах, где никого больше не встретишь, и, чтобы избежать таких встреч, прежде всего сообщила ему, что это любимое место ее прогулок. Было вдвойне странно, когда такое произошло во второй раз! Несмотря на предупреждения встреча все-таки состоялась и в третий раз. Все это выглядело специально задуманным, возможно, ради некоего искупления, поскольку они не ограничивались парой не к месту сказанных слов с последующей неловкой паузой и расставанием, напротив, он каждый раз считал необходимым повернуть назад и сопровождать ее. Он никогда не говорил много, а она не давала себе труда поддерживать разговор или хотя бы внимательно слушать его, но во время их третьей прогулки она, наконец, сообразила, что он задает какие-то кажущиеся случайными, даже бессвязными, вопросы: получает ли она удовольствие от пребывания в Хансфорде, откуда у нее любовь к прогулкам в одиночестве и каково ее мнение о счастье мистера и миссис Коллинз; и что, заводя разговор о Розингсе, он сожалел о ее недостаточном знакомстве с домом и его обитателями. Создавалось впечатление, что он предполагал ее пребывание именно там во время ее последующих визитов в Кент. Определенно, именно это и выражали его слова. Мог ли он связывать это с полковником Фицуильямом? Она предположила, что если он что-то и имел в виду, то искать тайный смысл его намеков следует именно в ее отношениях с полковником. Это ее несколько расстроило, и она была очень рада наконец оказаться у калитки пасторского дома.

Однажды, прогуливаясь, она просматривала последнее письмо Джейн и перечитывала некоторые отрывки, из которых было видно, что Джейн писала в расстроенных чувствах, и тут, вместо постоянно удивлявшего ее мистера Дарси, она, подняв глаза, увидела полковника Фицуильяма. Сразу спрятав письмо и изобразив улыбку, она обратилась у нему:

— Раньше я не замечала, чтобы вы пользовались этой тропинкой.

— Я обхожу весь парк, — ответил он, — и поступаю так каждый год, а завершить прогулку собираюсь визитом в пасторский дом. Вы намерены идти дальше?

— Нет, я уже собиралась повернуть назад.

И они вместе направились к дому Коллинзов.

— Вы все-таки уезжаете из Кента в субботу? — спросила она.

— Да, если Дарси снова не передумает. Я следую его воле. А он устраивает дела так, как ему заблагорассудится.

— И если он не получает удовольствие от идеального порядка, то, по крайней мере, его радует возможность менять свои планы. Я не встречала никого, кто бы в большей степени наслаждался возможностью делать то, что ему придет в голову, чем мистер Дарси.

— Он очень любит поступать по-своему, — согласился полковник Фицуильям. — Да мы все этим грешим. Просто у него есть больше возможностей, чем у многих других, потому что он богат, а большинство других бедны. Я сужу об этом с глубоким пониманием. Младший сын, знаете ли, не может рассчитывать на что-либо иное, кроме жизни в самоотречении и зависимости.

— По моему мнению, младшему сыну графа не достается так уж много того или другого. А если серьезно, что вы действительно знаете о самоотречении и зависимости? Случалось ли так, что из-за отсутствия денег вам пришлось отказаться от поездки куда-нибудь, куда вам хотелось, или вы не могли позволить себе приобрести что-нибудь, что вам хотелось?

— Это проблемы повседневной жизни внутри семьи и, пожалуй, я не могу утверждать, что испытал много лишений подобного рода. Но в вопросах, выходящих за рамки обыденного, я могу в полной мере страдать от ограничений в средствах. Младшие сыновья не могут жениться на тех, кто им нравится.

— Ну я думаю, что если им приглянутся женщины состоятельные, они очень часто именно так и поступают.

— Наша привычка к расходам большим, чем необходимые, делает нас слишком зависимыми, и в моем кругу найдется не много джентльменов, которые могут позволить себе жениться, не обращая внимания на деньги.

— Неужели это, — подумала Элизабет, — сказано для меня? И она залилась краской от такой мысли, но, придя в себя, спросила заинтересованным тоном: — Скажите, в таком случае, какова обычная стоимость младшего сына графа? Если только слабое здоровье старшего брата не обещает вам скорого наследства, я полагаю, вы не запросили бы больше пятидесяти тысяч фунтов.

Он ответил ей в том же духе, и тема была закрыта. Чтобы прервать молчание, которое могло бы заставить его подумать, будто ее как-то затронуло сказанное, она, не затягивая паузу, предположила:

— Я полагаю, что ваш кузен захватил вас с собой главным образом ради того, чтобы иметь кого-то, кто будет потакать его капризам. Интересно, а ему не может прийти в голову жениться из таких же соображений. Но, возможно, его сестра в настоящее время играет эту роль, и, поскольку она находится под его единоличной опекой, он может поступать по отношению к ней, как пожелает.

— Вовсе нет, — успокоил ее полковник Фицуильям, — это право он обязан делить со мной. Мы оба являемся опекунами мисс Дарси.

— Действительно? Умоляю, что это за занятие такое — быть опекуном? Ваши обязанности доставляют вам много хлопот? С молодыми девушками ее возраста иногда бывает очень непросто, и если в ней живет истинный дух рода Дарси, она, возможно, постоянно пытается настаивать на своем.

Говоря это, она заметила, что он как-то очень серьезно смотрит на нее; и то, как он сразу же спросил, почему, по ее мнению, поступки мисс Дарси могут доставлять им неприятности, убедило ее в том, что она каким-то образом подобралась довольно близко к пониманию истинного положения дел. Она ответила прямо:

— Вам не нужно беспокоиться. Я никогда не слышала о ней ничего предосудительного, и осмелюсь сказать, что она одно из самых покладистых существ на свете. Она очень любима некоторыми моими знакомыми дамами, миссис Херст и мисс Бингли. Кажется, я слышала, как вы говорили, что знакомы с ними.

— Я их немного знаю. Их брат — приятный джентльмен, он большой друг Дарси.

— Да, именно так, — сухо сказала Элизабет. — Мистер Дарси необычайно добр к мистеру Бингли и очень о нем заботится.

— Заботится о нем! Да, я действительно верю, что Дарси искренне заботится о нем в те моменты, когда он больше всего в этом нуждается. Судя по тому, что он рассказал мне во время нашего путешествия сюда, у меня есть основания думать, что Бингли многим ему обязан. Но мне, по-видимому, следует попросить у него прощения, поскольку у меня нет серьезных оснований предполагать, что речь шла именно о Бингли. Все это лишь предположения.

— Что вы имеете в виду?

— Это история, относительно которой Дарси предпочел, чтобы она не вышла за пределы узкого круга его близких, потому что, если бы о ней стало известно семье юной леди, это не доставило бы им удовольствия.

— Вы можете быть уверены, что я не стану о ней болтать.

— И помните, у меня нет особых оснований предполагать, что это был именно Бингли. Он сказал мне буквально следующее: он поздравил себя с тем, что недавно спас друга от неприятностей, связанных с последствиями неосмотрительного брака, но не упоминал имен или каких-либо других подробностей, и я только подозреваю, что это был Бингли, так как и прежде считал его достаточно легкомысленным молодым человеком, способным легко попасть в неприятное положение подобного рода, и к тому же я помню, что они провели вместе все прошлое лето.

— Мистер Дарси объяснил вам причины своего вмешательства?

— Я понял, что относительно этой дамы были очень серьезные сомнения.

— И какие же из своих мастерских методов он использовал, чтобы разлучить их?

— Он не рассказывал мне подробно о своих искусных методах, — ответил Фицуильям, улыбнувшись. — Он сказал мне только то, что я сейчас пересказал вам.

Элизабет промолчала и пошла дальше, в ее сердце закипало негодование. Понаблюдав за ней недолго, Фицуильям поинтересовался причинами ее задумчивости.

— Я думаю о том, что вы мне рассказали, — ответила она. — И не могу представить ход мыслей вашего кузена. Почему он решил, что ему дано быть судьей?

— Вы, как я вижу, склонны придавать его вмешательству характер решающий?

— Я просто не понимаю, какое право имел мистер Дарси судить относительно допустимости намерений своего друга, или почему присвоил себе право, исходя только из своих собственных представлений, решать, в чем должно состоять счастье его друга, и предпринимать в связи с этим какие-либо действия. Но, — продолжила она, опомнившись, — так как нам не известны все подробности, было бы несправедливым осуждать его. Не похоже, что в этом деле было много глубоких чувств.

— Это вполне разумное предположение, — согласился Фицуильям, — но, к сожалению, оно значительно умаляет заслуги моего кузена.

Сказано это было в шутку, но показалось ей настолько точным портретом мистера Дарси, что она не нашлась, как ответить и поэтому, резко изменив тему разговора, стала говорить о вещах малозначимых пока они не дошли до пасторского дома. Там, как только гость покинул их, она уединилась в своей комнате, где смогла, не отвлекаясь, обдумать все, что услышала. Невозможно было предположить, что речь шла о каких-либо других людях, кроме тех, с которыми она была связана. Не могло существовать в мире двух человек, на которых мистер Дарси мог бы иметь столь безграничное влияние. В том, что он был вовлечен в интриги, призванные разлучить Бингли и Джейн, она никогда не сомневалась, но всегда считала, что это мисс Бингли замыслила их и постоянно действовала против ее сестры. Если, однако, его не подвело самомнение, то получалось, что именно он был причиной несчастья, именно его гордость и своенравие были причиной всего, что Джейн пережила, и именно из-за него она продолжала страдать. Он погубил навсегда всякую надежду на счастье самого любящего и щедрого сердца на свете; и никто не мог предсказать, как долго будет жить зло, которое он причинил.

— Относительно этой дамы были очень серьезные сомнения, — таковы были слова полковника Фицуильяма, и эти серьезные сомнения, по-видимому, сводились к тому, что один ее дядя был провинциальным стряпчим, а другой занимался торговлей в Лондоне.

— Против самой Джейн, — воскликнула она, — не могло быть никаких возражений, ведь она — само очарование и доброта! Она разумна, ее образование превосходно, а ее манеры безукоризненны. Невозможно также было возражать и против моего отца, который, хотя и не без чудачеств, обладает достоинствами, которые и самому мистеру Дарси не были бы лишними, и порядочностью, которой он, вероятно, никогда не обретет.

Когда она подумала о своей матери, ее решительность несколько поутихла, но она не допускала, что какие-то там возражения имели существенное значение для мистера Дарси, чья гордыня, как она верила, была бы в большей степени уязвлена именно не слишком благородным происхождением новых родственников его друга, чем недостатком у них здравого ума; и она окончательно решила, что им руководила не только наихудшая из возможных разновидностей гордости, но и желание сохранить мистера Бингли для своей сестры.

Волнение и слезы, сопровождавшие эти мысли, вызвали головную боль; и к вечеру ситуация стала настолько хуже, что, вдобавок к ее нежеланию видеться с мистером Дарси, она вообще не захотела ехать со всей компанией в Розингс, куда они были приглашены на чай. Миссис Коллинз, видя, что она действительно нездорова, не стала уговаривать ее и, насколько это было возможно, не позволяла мужу докучать ей; но мистер Коллинз не мог скрыть своих опасений по поводу того, что леди Кэтрин будет весьма недовольна ее отсутствием.

Глава 11

Когда все ушли, Элизабет, словно стремясь как можно сильнее настроить себя против мистера Дарси, стала перечитывать письма, полученные от Джейн за время пребывания в Кенте. В них не было никаких явных жалоб, не было обращения к прошлым событиям или каких-либо намеков на нынешние переживания. Но ни в единой строчке всех этих писем не было той жизнерадостности, которая отличала ее стиль благодаря безмятежности души, неприхотливой по отношению к самой себе и доброжелательно расположенной ко всем, и которая почти никогда не оставляла ее раньше. Элизабет отметила каждое предложение, выдающее тревогу, с особым вниманием, которого она не удостоила его при первом прочтении. Чувство гордости, испытанное мистером Дарси за свои действия, причинившие столько страданий, обострило ее восприятие боли, испытываемой сестрой. Некоторым утешением для нее могло служить напоминание, что его визит в Розингс должен был закончиться на следующий день, и, что еще более важно, менее чем через две недели она сама снова будет с Джейн и сможет поддержать ее и, возможно, способствовать восстановлению ее душевного покоя.

Она думала об отъезде Дарси из Кента, а на ум некстати приходило, что с ним должен уехать и его кузен. Однако полковник Фицуильям ясно дал понять, что у него нет никаких намерений относительно нее, и, каким бы приятным в общении он ни был, она не собиралась огорчаться из-за его отъезда.

Из задумчивости по этому поводу ее внезапно вырвал звук дверного колокольчика, и она даже почувствовала некоторое волнение, предположив, что это может быть сам полковник Фицуильям, который однажды уже заглядывал поздно вечером, и теперь может появиться, чтобы узнать о ее самочувствии. Но почти сразу надежда испарилась, а настроение резко упало, потому что, к своему крайнему изумлению, она увидела вошедшего в комнату мистера Дарси. Он с порога начал расспрашивать о ее здоровье, объяснив свой визит желанием убедиться, что ей стало лучше. Она отвечала ему вежливо, но довольно холодно. Он посидел несколько мгновений, а затем, резко вскочив, прошелся по комнате. Элизабет удивилась, но не вымолвила ни слова. После нескольких минут молчания он, как будто преодолев волнение и нерешительность, приблизился к ней и выпалил:

— Все мои усилия оказались напрасными. Я ничего не могу поделать с собой. С чувствами не справишься. Вы должны позволить мне сказать, как я бесконечно восхищаюсь вами и горячо люблю вас.

Удивлению Элизабет не было предела. Она ошарашено смотрела на него, залилась краской, не могла взять в толк, о чем он говорит, и совершенно лишилась дара речи. Все это он посчитал признаками одобрения и немедленно обрушил на нее признания, описывая, какие чувства он испытывал к ней все это время. Говорил он складно, но не стал скрывать, что были и другие чувства, помимо сердечных, которые нужно было объяснить, и об испытываемой нежности к ней он говорил не более красноречиво, чем о своей уязвленной гордости. О чувстве унижения его достоинства из-за их неравного положения — огромном ущербе его собственной репутации и чести его рода, о связанном с этим сопротивлении со стороны семьи, которая никогда не примет подобных увлечений; все это красочно описывало ужасные раны, наносимые его сердцу и душе, но вряд ли способствовало успеху его объяснений.

Несмотря на свою глубоко укоренившуюся неприязнь, она не могла остаться равнодушной к столь бурному проявлению влюбленности, и поначалу даже стала сожалеть о той боли, которую ему предстояло испытать. Однако последовавшие признания настолько возмутили ее, что она в гневе утратила всякое сострадание. Тем не менее, она попыталась собраться с силами и спокойно ответить ему, когда он закончит свой монолог. В заключение он еще раз облек в слова силу того влечения, которое, несмотря на все его усилия, он не смог победить, и закончил выражением надежды, что теперь его страдания будут вознаграждены принятием его руки. Когда он это сказал, она с уверенностью могла видеть, что он не испытывает сомнений в положительном ответе. Он говорил об опасности и тревоге, а лицо его выражало спокойную самоуверенность. Такое обстоятельство могло только еще больше разгневать, и когда он умолк, ее щеки залились румянцем, и она сказала:

— В таких случаях, я думаю, положено выразить признательность за проявленные чувства, какие бы ответные они ни вызывали. Это так естественно — чувствовать признательность, и если бы я могла испытывать малейшую благодарность за ваши чувства, я бы сейчас поблагодарила вас. Но я не испытываю ничего подобного — я никогда не стремилась заслужить вашего хорошего мнения, а вы, в свою очередь, не были щедры в своих оценках. Меня огорчает, если я даже случайно причиняю кому-либо боль. Однако по отношению к вам это произошло без какого-либо умысла с моей стороны, и я надеюсь, что боль эта продлится недолго. Те же чувства, что долгое время, как вы мне сообщили, препятствовали выражению вашего восхищения, после этого моего объяснения без труда помогут вам ее преодолеть.

Судя по всему, для мистера Дарси, застывшего у камина и не сводившего глаз с ее лица, такие слова оказались неприятным сюрпризом. Лицо его, побледневшее от гнева, выражало полное замешательство и непонимание. Он пытался взять себя в руки и хранил молчание пока не уверился, что справился с эмоциями. Пауза была невыносимой для Элизабет. Наконец голосом ненатурально спокойным он вымолвил:

— Это и весь ваш ответ, на который я имею честь рассчитывать! Могу ли я хотя бы узнать, почему, отвергая мое предложение, вы облекли его в столь нелюбезную форму? Пусть это теперь и не имеет никакого значения.

— Со своей стороны и я могла бы задать вам вопрос, — ответила она, — почему вы решили сообщить мне, со столь явным намерением оскорбить и унизить меня, что я вам нравлюсь вопреки вашей воле, против вашего разума и даже против вашей чести? Не было ли это оправданием неучтивости на тот случай, если вы все-таки почувствовали в моих речах отсутствие надлежащей обходительности? Но у меня есть и другие причины. И, знаете ли, весьма веские. Даже если бы мое чувство неприязни не родилось в первые же минуты нашего знакомства, если бы вы были мне безразличны или даже симпатичны, можете ли вы вообразить, что нашлись бы соображения, которые примирили бы меня с человеком, разрушившим, и быть может навсегда, счастье самой любимой моей сестры?

Когда она произнесла эти слова, цвет лица мистера Дарси заметно изменился, но такое проявление эмоций было недолгим, и он продолжал слушать, не пытаясь перебить ее. А она не могла сдержать себя:

— У меня есть все основания считать ваше поведение недостойным. Никакой мотив не может оправдать бессердечие и неблагородство ваших поступков. Вы не посмеете, вы не сможете отрицать, что были главным, если не единственным организатором действий, разлучивших вашего друга и мою сестру, в результате которых он навлек на себя всеобщее порицание как человек капризный и непостоянный, а она — насмешки из-за обманутых надежд, и оба испытали величайшие страдания.

Она замолчала и к немалому своему негодованию обнаружила, что он слушает ее с таким видом, будто не испытывает ни малейшего раскаяния. Он даже смотрел на нее с улыбкой наигранного скептицизма.

— Вы же не станете отрицать, что сделали это? — повторила она.

С нарочитым спокойствием он ответил:

— У меня нет намерения отрицать, что я сделал все, что было в моих силах, чтобы разлучить моего друга с вашей сестрой, как и то, что я рад своему успеху. О нем я позаботился лучше, чем о самом себе.

Элизабет с презрением отнеслась к учтивой манере, в которой он изложил свое отношение к произошедшему, но смысл его утверждений, тем не менее, не ускользнул от ее внимания, хотя никак не смог погасить ее гнев.

— Но не только из этого, — продолжала она, — проистекает моя неприязнь. Мое мнение о вас сложилось задолго до этих событий. Ваш истинный характер раскрылся для меня в истории, которую много месяцев назад рассказал мистер Уикхем. Что вы можете сказать по этому поводу? Какими воображаемыми соображениями дружбы вы можете оправдать свои поступки? Или хотя бы какие лицемерные аргументы вы можете придумать, чтобы ввести в заблуждение окружающих?

— Вы принимаете очень близко к сердцу проблемы этого джентльмена, — вместо ответа заметил Дарси уже менее спокойным тоном, и на лице его появился румянец.

— Тот, кто знает, какие несчастья обрушились на него, не может не почувствовать к нему сострадания!

— Его несчастья! — с презрением повторил Дарси. — Да, его несчастья действительно были невообразимы.

— И вы были причиной этих несчастий, — с горячностью воскликнула Элизабет. — Вы довели его до нынешнего состояния нужды, хотя бы и относительной. Вы проигнорировали привилегии, которые, как вы прекрасно знали, были предназначены ему. Вы лишили лучшие годы его жизни той независимости, которую ему даровало бы предназначенное ему место. Все это ваш грех! А между тем вы с презрением и насмешкой относитесь даже к упоминанию о его несчастьях.

— Так вот каково ваше мнение обо мне! — воскликнул Дарси, быстрыми шагами меряя комнату. — Вот каким вы меня представляете! Я благодарю вас за то, что вы так подробно это объяснили. Мои грехи, согласно вашему перечню, действительно тяжки! Но, может быть, — прибавил он, неожиданно остановившись и повернувшись к ней, — эти оскорбления можно было бы и не заметить, если бы ваша гордость не была уязвлена моим откровенным признанием в своих сомнениях, которые долгое время удерживали меня от принятия столь тяжелого для меня решения. Эти горькие обвинения могли бы и не явиться на свет, если бы я с большей деликатностью скрывал свою борьбу и льстил вам, заставляя вас поверить в то, что мной движет безоговорочное, страстное увлечение, затмившее разум, лишившее сомнений и осторожности. Но всякое притворство мне отвратительно. И я не стыжусь тех чувств, которые открыл вам. Они были естественны и искренни. Могли бы вы ожидать, что я буду радоваться неблагородному происхождению ваших родственников? Торжествовать по поводу союза с людьми, чье положение в обществе настолько ниже моего?

Элизабет чувствовала, что с каждой минутой возмущение растет, однако она изо всех сил старалась оставаться спокойной, когда отвечала:

— Вы ошибаетесь, мистер Дарси, если считаете, что то, как вы изложили свои резоны, повлияло на меня хотя бы малейшим образом, ваши слова как раз избавили меня от сомнений, которые я могла бы испытывать, отказав вам, если бы вы изволили вести себя как джентльмен.

Она видела, что он хотел сказать что-то в ответ, но промолчал, и она продолжила:

— Вам никогда не удалось бы найти такой способ сделать предложение своей руки, который побудил бы меня принять его.

И снова его изумление было очевидным, и он смотрел на нее со смешанным чувством недоверия и горькой обиды. Это не остановило ее:

— С самого начала, я могу сказать, с первой минуты моего знакомства с вами, ваши манеры, блестяще продемонстрировавшие ваше высокомерие, ваше самомнение и ваше эгоистичное пренебрежение чувствами других, вызвали у меня категорическое неодобрение, а последующие события превратили его в стойкую неприязнь; и не прошло и месяца, как я уверилась, что вы последний мужчина в мире, за которого меня можно было бы уговорить выйти замуж.

— Вы сказали достаточно, мадам. Я прекрасно понимаю ваши чувства, и мне теперь остается только устыдиться своих собственных. Простите, что отнял у вас так много времени, и примите мои наилучшие пожелания здоровья и счастья.

И с этими словами он без промедления покинул комнату, и Элизабет услышала, как в следующий момент открылась входная дверь и он вышел из дома.

Настоящая буря чувств бушевала в ее сознании. Она не понимала, что могло бы успокоить ее, и испытала такую слабость, что села и плакала полчаса. Ее изумление тем, что произошло, возрастало по мере того, как она вспоминала подробности объяснения. Она получила предложение руки и сердца от мистера Дарси! Он был влюблен в нее все эти месяцы! Влюблен настолько, что пожелал жениться на ней, несмотря на все собственные же соображения, заставившие его препятствовать женитьбе своего друга на ее сестре, и которые должны были повлиять в не меньшей мере в его собственном случае, — это было почти невероятно! И было приятно, конечно, что она смогла вызвать столь сильное влечение. Но его гордость, его ненавистная гордость, его циничное признание в том, что он совершил по отношению к Джейн, его непростительная уверенность в правоте своих поступков, хотя никакого оправдания тому быть не могло, и бесчувственный тон, с которым он упомянул мистера Уикхема, его бессердечие по отношению к Джейн, которое он даже не пытался отрицать, все это постепенно преодолело жалость, которую на мгновение возбудили размышления о его любви. Продолжая пребывать в крайне расстроенных чувствах, она услышала шум подъехавшей кареты леди Кэтрин, но тут же остро осознала, что не в состоянии скрыть свое настроение от Шарлотты, и поторопилась укрыться в своей комнате.

Глава 12

На следующее утро Элизабет проснулась с теми же мыслями и переживаниями, что мучили ее накануне вечером. Она по-прежнему не могла оправиться от неожиданности произошедшего — ни о чем другом думать было невозможно. Совершенно неспособная к каким-либо занятиям, она решила вскоре после завтрака попробовать исцелиться свежим воздухом и энергичной прогулкой, и уже было направилась к своей любимой тропинке в роще, как вспомнила, что туда иногда наведывался мистер Дарси. Это остановило ее, и вместо того, чтобы войти в парк, она свернула на дорожку, которая уходила подальше от главной аллеи. Ограда все еще закрывала от нее парк, но вскоре она дошла до калитки, открывавшей вход в него.

Прогулявшись раза два или три по этой части дорожки, соблазненная приятной свежестью утра, она остановилась у калитки и заглянула в парк. Пять недель, которые она провела в Кенте, сильно изменили его вид — с каждым днем свежей зелени на деревьях становилось все больше. Она собиралась продолжить прогулку, когда заметила в роще, окаймлявшей парк, джентльмена, который, без сомнения, направлялся ей навстречу. Опасаясь, что это может быть мистер Дарси, она сразу же выскочила вон из парка. Но человек уже приблизился достаточно близко, чтобы заметить ее, и, ускорив свои шаги, окликнул ее. Она уже удалялась, но, услышав, что к ней обращается, как она узнала, мистер Дарси, снова вернулась к калитке. Он к тому времени тоже оказался там и, протянув письмо, которое она не задумываясь взяла, сказал, сохраняя вид подчеркнуто сдержанный: — Я прогуливался некоторое время в роще в надежде встретить вас. Вы не откажете мне в чести прочитать это письмо? А затем, слегка поклонившись, вернулся на дорожку, идущую в парк, и вскоре скрылся из виду.

Не ожидая ничего приятного, но при этом сгорая от любопытства, Элизабет вскрыла письмо и, к своему все возрастающему удивлению, увидела в конверте несколько сложенных листов почтовой бумаги, плотно исписанных с двух сторон убористым почерком. Продолжая свой путь по дорожке, она начала читать письмо. Оно было написано в Розингсе не далее как в восемь часов утра и гласило следующее:

Получив это письмо, мадам, не тревожьтесь из-за того, что оно может содержать повторение выражений чувств или напоминание о предложении, которые вчера вечером показались вам столь неприятными. Я пишу без всякого намерения вновь причинить вам боль или вновь самому испытать унижение, возвращаясь к надеждам, которые, как бы мы того не желали, не смогут так быстро развеяться. Душевных мук, которых потребовало обдумывание и написание, а также прочтение этого письма, можно было бы избежать, если бы мой характер не требовал, чтобы оно было мной написано и вами прочитано. Поэтому вы должны отнестись снисходительно к манере, в которой я настаиваю на вашем внимании; ваши чувства, я понимаю, будут противиться этому, но я проявляю упорство ради восстановления объективности ваших суждений.

Прошлым вечером вы обвинили меня в двух недостойных деяниях совершенно разного характера и, ни в коем случае, не равной тяжести. Первым было упомянуто то, что, я пренебрег чувствами влюбленных и разлучил мистера Бингли и вашу сестру, а вторым — что я, вопреки законным претензиям, вопреки требованиям чести и соображениям человечности, лишил мистера Уикхема достойного существования в настоящем и разрушил перспективы такого в будущем. Своенравно и безответственно отвернуться от человека, рядом с которым прошла моя юность, признанного любимца моего отца, молодого человека, который не располагал практически ничем, кроме покровительства моей семьи, и который был воспитан в уверенности на его продолжение, все это было бы настолько безнравственным, что не шло бы ни в какое сравнение с разлукой двух молодых людей, чья привязанность длилась всего нескольких недель. Но от суровых обвинений, которые были так решительно предъявлены мне вчера вечером, беспристрастно принимая во внимание реальные обстоятельства, я надеюсь быть избавлен в будущем, когда будет прочитано следующее описание моих действий и их мотивов. Если при таком объяснении, отражающем, конечно же, мою точку зрения, я вынужден сообщить о чувствах, которые могут оказаться оскорбительными для вас, я могу только высказать мои глубочайшие сожаления. Необходимость внесения ясности требует прямоты, и дальнейшие извинения становятся нелепыми.

Вскоре после появления в Хартфордшире я, как и многие другие, увидел, что Бингли явно отдает предпочтение вашей старшей сестре, уделяя гораздо меньше внимания другим молодым женщинам. Но только в вечер бала в Незерфилде возникло опасение, что он испытывает действительно серьезную привязанность. Я часто наблюдал и раньше его увлечения. Но на том балу, когда я имел честь танцевать с вами, благодаря случайно сказанным словам сэра Уильяма Лукаса, я впервые узнал, что внимание Бингли к вашей сестре породило всеобщее ожидание их брака. Он говорил об этом как о решенном деле, для завершения которого осталось только назначить дату венчания. С этого момента я стал внимательно присматриваться к поведению моего друга, и смог убедиться, что его пристрастие к мисс Беннет превосходило все, что мне когда-либо пришлось видеть. Я наблюдал также и за вашей сестрой. Ее облик и манеры, как всегда, были бесхитростными, живыми и полными обаяния, но без проявления каких-либо признаков особой склонности, и после целого вечера внимательного наблюдения я остался в убеждении, что, хотя она с удовольствием принимала внимание моего друга, но не отвечала на него каким-либо образом, выказывающим ее особую симпатию к нему. Если вы считаете мое наблюдение неверным, значит, я совершил ошибку. Вы лучше знаете свою сестру, что делает более вероятным мое заблуждение. Если это действительно так, если я заблуждался и причинил ей боль, то ваше негодование не было безосновательным. Но я без колебаний продолжу утверждать, что отстраненность, выражаемая лицом и всем обликом вашей сестры была такова, что самый проницательный наблюдатель не мог бы поверить в то, что, каким бы дружелюбным ни был ее характер, ее сердце было затронуто хотя бы в малейшей степени. То, что мне хотелось верить в ее безразличие, это несомненно, но я осмелюсь утверждать, что мои надежды или опасения, как правило, не влияют на мои выводы и решения.

Я поверил, что она равнодушна к нему, не потому что мне этого просто хотелось, я верил в это по беспристрастному убеждению, настолько искренне, насколько этого требовал мой разум. Мои возражения против его брака были не теми, для преодоления которых, как я вчера вечером признался вам, в моем случае потребовалась величайшая сила страсти — неравенство положений не могло быть таким пагубным для моего друга, как для меня. Но были и другие причины неприятия, причины, которые никуда не исчезли, и продолжают существовать в равной степени в обоих случаях, но о них сам я старался забыть, потому что они пока не затронули меня.

Об этих причинах необходимо упомянуть хотя бы кратко. Низкое положение в обществе семьи вашей матери, хотя и вызывало возражения, не выглядело столь шокирующим, как демонстрируемое ею полное отсутствие такта, в не меньшей степени проявляемое тремя вашими младшими сестрами, а иногда даже вашим отцом. Прошу вашего прощения, мне больно так огорчать вас.

Но несмотря на огорчения, вызванные промахами ваших ближайших родственников, и ваше неудовольствие от такого их описания, вас должна утешить мысль о том, что ваше с сестрой умение вести себя так, чтобы избежать малейшей доли высказанных порицаний, достойно общего признания и делает честь здравому смыслу и характеру, присущих вам и вашей старшей сестре. Добавлю только, что, произошедшее в тот вечер окончательно определило мое мнение обо всех участниках событий и усилило побуждение, зародившиеся ранее, уберечь моего друга от увлечения, которое я считал крайне неудачным. На следующий день он уехал из Незерфилда в Лондон, как вы, я уверен, помните, с намерением вскоре вернуться.

Теперь предстоит раскрыть мою роль в последующих событиях. Беспокойство его сестер не уступало моему, совпадение наших чувств выяснилось сразу, и, одинаково понимая, что нельзя терять времени, спасая их брата, мы решили безотлагательно присоединиться к нему в Лондоне. Поэтому мы и уехали, а там я взял на себя труд указать моему другу на несомненную пагубность его выбора. Я убедительно описал причины и настаивал на серьезности положения. Но какие бы сомнения не сдерживали его решимость, я не думаю, что они в конечном итоге помешали бы браку, если бы не были подкреплены доказательствами безразличия вашей сестры, которые я не преминул выложить. Раньше он верил, что она ответит на его любовь искренним, если не равным влечением. Но Бингли присуща большая врожденная неуверенность, и он сильнее поддается моему суждению, чем прислушивается к своему собственному. Убедить его, следовательно, в том, что он обманулся, было не очень трудным делом. Уговорить его не возвращаться в Хартфордшир, когда ситуация сделалась очевидной, не заняло много времени. Я не могу винить себя за то, что зашел так далеко ради блага друга. Во всей этой истории есть только один поступок, который не дает мне покоя. Дело в том, что я унизил свое достоинство настолько, что прибег к мерам малопочтенным и скрыл от него присутствие вашей сестры в столице. О ее приезде знал я сам, и о нем было известно мисс Бингли, но ее брат не знает об этом и поныне. Возможно, они могли встретиться и без нежелательных последствий, но его влечение не показалось мне угасшим в степени достаточной, чтобы он мог встретиться с ней без какой-либо угрозы для наших планов. Возможно, такое утаивание, этот обман были ниже моего достоинства, однако это было сделано, и делалось во благо. По этому поводу мне больше нечего сказать, извиняться более не за что. Если я и причинил боль вашей сестре, то сделал это непреднамеренно, и хотя мотивы, которыми я руководствовался, могут вам показаться совершенно неубедительными, я еще не осознал до конца необходимости их осуждать.

Что касается другого, более тяжелого обвинения в нанесении вреда мистеру Уикхему, я могу опровергнуть его, только изложив вам историю его отношений с моей семьей. В чем именно он меня обвинял, мне неизвестно, но об истинности того, что расскажу я, могут свидетельствовать многие люди, чья добросовестность никогда не подвергалась сомнению.

Мистер Уикхем — сын весьма почтенного человека, который в течение многих лет управлял всеми делами поместья Пемберли и чье безукоризненное отношение к исполнению своих обязанностей естественным образом побудило моего отца отблагодарить его. Поэтому Джорджу Уикхему, который был его крестником, оказывалась постоянная поддержка. Мой отец оплатил его обучение в школе, а затем и в Кембридже — это была помощь, о которой он и мечтать не мог, поскольку его собственный отец, всегда испытывавший недостаток средств из-за расточительности жены, не смог бы дать ему образование, доступное лишь состоятельным джентльменам. Моему отцу не только нравилось общество этого молодого человека, манеры которого всегда были привлекательными, он также был самого высокого мнения о его добродетелях и, рассчитывая, что церковь станет его профессией, намеревался обеспечить его подходящим местом. Что касается меня, то уже много-много лет назад я начал воспринимать его совсем по-другому. Порочные наклонности, беспринципность, которую он тщательно скрывал от своего старшего друга, не могли ускользнуть от внимания молодого человека почти того же возраста, что и он сам, и имевшего возможность видеть его в минуты, когда тот не заботился о производимом впечатлении. Мистер Дарси, естественно, был лишен такой возможности. И здесь я вынужден снова причинить вам боль — только вы можешь знать, насколько сильную. Но какие бы чувства ни вызывал мистер Уикхем, подозрения в их происхождении не помешают мне раскрыть его истинный характер — это только добавит еще один мотив.

Мой уважаемый всеми отец умер около пяти лет назад. Его доброе отношение к мистеру Уикхему было до последнего момента настолько несомненным, что в своем завещании он особо рекомендовал мне, чтобы я способствовал наилучшим образом его продвижению, насколько это позволит профессия, выбранная им, и если он решит следовать по духовной стезе, то желал, чтобы один из приходов, как только он станет свободным, был дарован ему. К тому же в наследство ему была назначена тысяча фунтов. Его собственный отец не надолго пережил моего, и через полгода после этих печальных событий мистер Уикхем написал мне, что, приняв окончательное решение не следовать первоначальным намерениям, он надеется, что я не сочту неразумным с его стороны рассчитывать на кое какие скорые денежные выплаты, а не дожидаться обещанного в будущем места, которым он, по всей видимости, не сможет воспользоваться. Он добавил, что у него возникло намерение изучать право, и я должен признать, что проценты с унаследованного капитала в тысячу фунтов будут совершенно недостаточной поддержкой для этого. Я скорее желал, чем верил, что он искренен в своих намерениях, но, независимо от этого, был готов согласиться на его предложение. Я не сомневался, что мистеру Уикхему не следует становиться священнослужителем. Таким образом, дело вскоре было улажено: он отказался от любых претензий на место в приходе, даже если бы у него появилась возможность когда-либо получить его, и получил взамен три тысячи фунтов. Всякие отношения между нами, казалось, теперь прекратились. Я был слишком неблагоприятного мнения о нем, чтобы приглашать его в Пемберли или искать его общества в столице. Я думаю, он действительно жил в городе, но его изучение права было чистым притворством, и, поскольку теперь он был избавлен от ограничений в средствах, то жизнь вел праздную и распутную. Около трех лет я мало что о нем слышал, но по смерти пастора в приходе, который раньше был предназначен для него, он снова обратился ко мне с письмом, содержащим просьбу о предоставлении ему этого места. Его обстоятельства, как он заверил меня, и мне не составило труда поверить в это, были чрезвычайно плохими. Он нашел юриспруденцию крайне бесполезным занятием и теперь был полон решимости принять сан, если я предоставлю ему приход, о котором в свое время шла речь. В его праве на него, как он полагал, не могло быть никаких сомнений, поскольку он был твердо уверен, что у меня нет другого человека, о котором я должен был заботиться, и я не мог пренебречь волей моего уважаемого отца. Вы вряд ли станете упрекать меня в том, что я отказался выполнить эту просьбу и не изменил своего решения при последующих ее повторениях. Его негодование вполне отвечало его бедственному положению, и он, несомненно, был столь же груб в своих оскорблениях по отношению ко мне в разговорах с другими, как и в прямых упреках мне самому. По прошествии некоторого времени всякие отношения между нами прекратились. Как складывалась его жизнь далее, я не ведаю. Но прошлым летом он снова самым болезненным образом объявился в моей жизни.

Теперь я должен поведать историю, которую сам я предпочел бы забыть, и которую никакие обстоятельства, кроме сложившихся сейчас, не могли заставить меня рассказать кому бы то ни было. Сказав так много, я не сомневаюсь в вашей способности сохранить тайну. Моя сестра, которая более чем на десять лет младше меня, была оставлена под опекой племянника моей матери, полковника Фицуильяма, и меня самого. Около года назад я забрал ее из пансиона, и ее образование продолжилось в Лондоне. Прошлым летом она поехала с дамой, которая занималась ее воспитанием, в Рамсгейт. Туда же отправился и мистер Уикхем, несомненно, с определенными намерениями, ибо оказалось, что между ним и миссис Янг, в добропорядочности которой мы были самым несчастным образом обмануты, имело место давнее знакомство. Благодаря ее попустительству и даже помощи он настолько завоевал доверие Джорджианы, чье нежное сердце хранило теплые воспоминания о его доброте к ней в детстве, что они убедили ее поверить в его любовь и дать согласие на побег. Ей было тогда всего пятнадцать лет, и это должно послужить ей оправданием; и после признания ее неблагоразумия я рад добавить, что узнал обо всем от нее самой. Я, не предупредив заранее, присоединился к ним за день или два до предполагаемого дня побега, и тогда Джорджиана, не в силах вынести мысль о том, насколько это может огорчить и обидеть любимого брата, на которого она смотрела почти как на отца, призналась мне во всем. Вы можете себе представить, что я пережил и как действовал. Из опасения нанести урон чести, а также травмировать юношеские чувства моей сестры, мы постарались скрыть происшествие и не прибегать к публичному разоблачению, но я написал мистеру Уикхему, который немедленно покинул это место, а миссис Янг, конечно, была уволена. Главной целью мистера Уикхема, несомненно, было состояние моей сестры, составляющее тридцать тысяч фунтов, но я не могу не предположить, что надежда отомстить мне была не менее сильным побуждением. Его месть была бы действительно беспредельной.

Это, мадам, правдивое изложение всех деталей истории, которая произошла между нами; и если вы не отвергнете его полностью, как не вызывающее доверия, вы, надеюсь, впредь воздержитесь от обвинений меня в жестокости по отношению к мистеру Уикхему. Я не знаю, каким образом, какими словами он добился вашего расположения, но его успеху, пожалуй, не стоит удивляться. Принимая во внимание то, что вы раньше не были в курсе всего произошедшего, вряд ли можно было предполагать, что вы сами сделаете правильные заключения, а подозревать кого-либо, конечно, не в вашем характере.

Вы, возможно, зададитесь вопросом, почему всего этого я вам не рассказал вчера вечером; но тогда я еще не владел собой настолько, чтобы решить, что можно, а чего не следует раскрывать вам. Для подтверждения правдивости всего, что здесь изложено, я могу сослаться на свидетельства полковника Фицуильяма, который, в силу нашего близкого родства и регулярного общения, и, более того, как одного из исполнителей воли моего отца, был знаком в деталях со всеми действиями, мною предпринятыми. Если ваше неприятие моей персоны помешает считать мои утверждения убедительными, то по той же причине вы не сможете отказать в доверии моему кузену; и чтобы у вас была возможность переговорить с ним, я постараюсь найти возможность передать это письмо вам в руки еще этим утром. Мне остается только добавить: Храни вас Господь.

Фицуильям Дарси.

Глава 13

Элизабет, получив письмо от мистера Дарси, вовсе не ожидала, что оно будет содержать повторение его предложений, но и предположить что-либо о его содержании никак не могла. Как бы то ни было, можно легко представить, с каким вниманием она вчитывалась в каждую строчку и какие противоречивые чувства в ней при этом рождались. Чувства эти, менявшиеся по мере чтения, едва ли можно было определить одним словом. С изумлением она поняла прежде всего, что он не сомневался в силе приведенных им аргументов, якобы полностью оправдывающих его действия, но сохраняла непоколебимое убеждение в том, что все его доводы служат лишь для сокрытия постыдности его поступков. С яростным предубеждением против всего, что он мог сказать, она читала его рассказ о том, что произошло в Незерфилде. Читала с негодованием, которое почти сводило на нет ее способность к пониманию, и из-за нетерпения узнать, что может открыть следующее предложение, она была неспособна уловить смысл того, что уже было перед ее глазами. Его мнение о бесчувственности сестры она отвергла сразу же, решив, что оно надуманное, а его рассказ об объективно существующих, самых неприятных возражениях против брака настолько разгневали ее, что она утратила желание отдать должное его наблюдательности. Он не выразил сожаления по поводу того, что совершил, и это не улучшало ее мнение о нем; к тому же его стиль был не покаянным, а надменным. Это были воплощенные гордыня и дерзость.

Но когда затем последовал рассказ о мистере Уикхеме, когда она с большим вниманием и меньшей предвзятостью прочитала рассказ о событиях, которые, если действительно имели место, должны были уничтожить так бережно взращенное мнение о его достоинствах и которые имели столь пугающее сходство с историей ее собственных отношений с ним — ее чувства обострились до боли и уже не поддавались определению. Замешательство, мрачное предчувствие и даже паника одолевали ее. Она хотела полностью отвергнуть все, с упорством повторяя: — Это не может быть правдой! Этого вообще не может быть! Это, наверняка, чудовищная ложь! И когда она прочитала письмо до конца, хотя и не вникнув еще по-настоящему в содержание последних страниц, она резко скомкала его, убеждая себя, что более не прикоснется к нему, что никогда даже не взглянет на него снова.

В полном смятении, с мыслями, которые ни на чем не могли сосредоточиться, она продолжала идти по дорожке; но это никуда не годилось — буквально через полминуты письмо было снова развернуто, и, взяв себя в руки, насколько это было возможно, она с нарастающим упадком духа начала перечитывать часть, которая касалась истории Уикхема, заставляя себя вникнуть в смысл каждого предложения. Рассказ о его отношениях с семьей владельцев Пемберли был именно таким, каким она услышала от него самого; и доброта покойного мистера Дарси, хотя она раньше и не знала о ее мере, так же хорошо согласовывалась с его собственными словами. До этого места каждый факт подтверждал уже известное ей, но когда она дошла до завещания, различие оказалось значительным. То, что сам Уикхем рассказал о приходе, было свежо в ее памяти, и, повторяя его собственные слова, невозможно было не почувствовать, что одна или другая сторона демонстрируют ужасное двуличие, и несколько мгновений она тешила себя надеждой, что в ее выбор стороны не вкралась роковая ошибка. Но когда она с самым пристальным вниманием прочитала и перечитала следующие за этим подробности об отказе Уикхема от всех претензий на приход и о том, что он получил взамен щедрые отступные в три тысячи фунтов, сомнения снова одолели ее. Она оторвалась от чтения и попыталась оценить все обстоятельства с тем беспристрастием, на которое была способна — обдумывая и взвешивая правдоподобность каждого утверждения, — но без особого успеха. С обеих сторон это были только ни на чем не основанные утверждения. Она вновь принялась читать, но каждая строчка все яснее доказывала, что дело, которое, как ей казалось, невозможно было ни коим образом обернуть в пользу мистера Дарси, представить его поведение иным, нежели бесчестным, могло совершить невообразимый поворот, который должен был сделать его совершенно ни в чем не виновным.

Расточительность и распутство, в которых он не постеснялся обвинить мистера Уикхема, чрезвычайно шокировали ее, тем более что она не могла привести никаких доказательств его предвзятости. Она ничего не слышала об Уикхеме до того, как он был принят в ополчение графства, в которое тот вступил по рекомендации некоего молодого человека, случайно встреченного в городе, с которым он был поверхностно знаком. О его прежнем образе жизни им ничего не было известно, только то, что он сам рассказывал о себе. Что касается его истинного характера, то, даже если бы это было возможно, она никогда не испытывала желания узнать о нем больше. Его лицо, голос и манеры сразу сделали его обладателем всех добродетелей. Она попыталась вспомнить какое-нибудь проявление им положительных качеств, какой-нибудь особенный пример честности или доброжелательности, который мог бы защитить его от нападок мистера Дарси или, по крайней мере, был способен искупить ошибки молодости, которыми она пыталась считать то, что мистер Дарси назвал многолетней праздностью и закоренелым пороком. Но ни единое подобное воспоминание не поддержало ее надежд. Она как будто наяву увидела его перед собой, во всей притягательной силе его облика и манер, но не смогла вспомнить никаких достоинств более существенных, чем всеобщее одобрение в местном обществе и симпатии сослуживцев, которые он вызывал своей общительностью. Пробыв в задумчивости долгое время, она снова вернулась к чтению. Увы, последующий рассказ о его планах относительно мисс Дарси получил некоторое подтверждение в том, что говорил ей полковник Фицуильям всего днем ранее. Наконец, ее направили для выяснения всех подробностей именно к полковнику Фицуильяму, от которого она ранее уже услышала о его пристальном интересе ко всем делам кузена и в достойном характере которого у нее не было причин сомневаться. В какой-то момент она даже решила обратиться к нему, но очень быстро намерение было поставлено под сомнение неловкостью обсуждения столь деликатной темы и в конце концов полностью отвергнуто уверенностью, что мистер Дарси никогда не решился бы на такое предложение, если бы он не был совершенно уверен в свидетельстве своего кузена.

Она прекрасно помнила все, что говорилось между ней и Уикхемом в их первый вечер у мистера Филлипса. Многие из его высказываний были еще свежи в ее памяти. Теперь она была поражена неуместностью подобных откровений в разговоре с незнакомым человеком и удивлялась, как это ускользнуло от нее раньше. Она видела бестактность в том, как он выставил себя напоказ, и несоответствие его заявлений его поведению. Она вспомнила, как он хвастался, что не боится встречи с мистером Дарси, что мистер Дарси может покинуть здешние места, а он будет непреклонен в своем праве остаться. Однако уже неделей спустя сделал все, чтобы избежать бала в Незерфилде. Она также помнила, что, пока компания из Незерфилда не покинула их округ, он никому, кроме нее самой, не рассказывал свою историю, но сразу же после их отъезда она обсуждалась повсюду; он уже не останавливался ни перед чем в попытках запятнать репутацию мистера Дарси, хотя и заверял ее раньше, что уважение к отцу всегда удержит его от разоблачения сына.

Насколько иначе представлялось теперь все, что его касалось! Его внимание к мисс Кинг теперь виделось следствием исключительно корыстных и неблаговидных намерений, а скромный размер ее состояния доказывал уже не скромность его желаний, а его стремление урвать хоть что-нибудь. Его поведение по отношению к ней самой теперь не могло иметь никакого благопристойного мотива — он либо был обманут относительно размера ее состояния, либо тешил свое тщеславие, поощряя увлечение, которое, по ее мнению, она имела неосторожность демонстрировать. Стремление найти доводы, говорящие в его пользу, становилось все слабее и слабее, и в качестве еще одного оправдания мистера Дарси она не могла не признать, что мистер Бингли, когда его о том спрашивала Джейн, сразу заявил о невиновности друга в этом деле. Какими бы гордыми и отталкивающими ни были его манеры, она ни разу за все время их знакомства — знакомства, которое в последнее время их очень сблизило и дало ей своего рода ключ к пониманию его поступков, — не увидела ничего, что выдавало бы в нем предвзятость или бесчестность — всего, что указывало бы на его нечестивую или безнравственную натуру. И в то же время все близкие его уважали и ценили, даже Уикхем считал его братом; и она часто слышала, с какой нежностью он говорил о своей сестре, что свидетельствовало о его способности испытывать определенное сердечное чувство. Если бы его действия были такими, какими их представлял мистер Уикхем, столь грубое нарушение всех традиций вряд ли могло бы ускользнуть от внимания общества. И, в конце концов, дружба между человеком, способным на такую низость, и столь благожелательным человеком, как мистер Бингли, была совершенно непостижима.

И ей стало бесконечно стыдно за себя. Ни о Дарси, ни об Уикхеме она не могла более думать, не чувствуя себя слепой, пристрастной, предвзятой, нелепой.

— Как низко я поступила! — воскликнула она. — Я, гордившаяся своей проницательностью! Я, столь высоко оценивавшая свою рассудительность! Я, так часто смотревшая свысока на благодушную искренность моей сестры, тешившая свое тщеславие бесполезным или заслуживающим порицания недоверием! Как унизительно такое открытие! Какой же это позор! Даже если бы любовь ослепляла меня, я не могла бы быть более незрячей! Но это тщеславие, а вовсе не любовь, породило мое недомыслие. Польщенная предпочтением одного и оскорбленная пренебрежением другого, в самом начале нашего знакомства я впала в предубеждение и заблуждение и отказалась от доводов разума, когда дело касалось одного и другого. Оказывается, раньше я совершенно не знала себя.

Так от себя к Джейн, от Джейн к Бингли, мысли ее соединялись в связную цепочку, и вскоре она вспомнила, что объяснения мистера Дарси показались ей весьма надуманными, и она перечитала их еще раз. Совсем иным оказалось впечатление при втором прочтении. Как ей могло прийти в голову отрицать достоверность его утверждений в одном случае при том, что ей пришлось признать такие же в другом? Он заявил, что совершенно не подозревал о чувствах ее сестры, и она не могла не вспомнить, что именно таким всегда было и мнение Шарлотты. Она также не могла отрицать справедливости его описания поведения Джейн. И вынуждена признать, что чувства Джейн, хотя и пылкие, никак не проявлялись в ее поступках и что в ее облике и манерах была постоянная безмятежность, которая, как правило, не сочетается с большим душевным подъемом.

Когда она дошла до той части письма, где ее семье адресовались такие унизительные, но вполне заслуженные упреки, ее опять охватило острое чувство стыда. Справедливость обвинения поразила ее слишком сильно, чтобы его можно было отрицать, а события на балу в Незерфилде, упомянутые им особо, подтверждали обоснованность его неодобрения и не могли произвести на него более сильного впечатления, чем на нее.

Комплимент в адрес нее и ее сестры не остался незамеченным. Он был приятен, но не мог утешить ее при наличии столь справедливого осуждения, которое навлекли на себя остальные члены ее семьи; и поскольку она считала теперь, что несчастье Джейн на самом деле случилось из-за действий ее ближайших родственников, и показывало, насколько серьезно пострадала репутация обеих из-за их непристойного поведения, она почувствовала такой упадок духа, какого никогда раньше не испытывала.

Побродив два часа по дорожкам, предаваясь всевозможным размышлениям и переосмысливая события, воображая последствия и восстанавливая душевный покой, насколько это было возможно при перемене столь внезапной и столь серьезной, ощутив усталость и вспомнив, как долго отсутствовала, она решила, наконец, вернуться домой. В дом она вошла уже с желанием казаться веселой, как всегда, и с решимостью отбросить любые размышления, которые могли бы помешать ей участвовать в беседах.

Ей сразу же сообщили, что оба джентльмена из Розингса побывали здесь в ее отсутствие — мистер Дарси зашел всего на несколько минут, чтобы попрощаться, а вот полковник Фицуильям провел с ними по меньшей мере час, надеясь на ее возвращение и даже порываясь отправиться на поиски. Элизабет могла лишь изобразить сожаление из-за того, что не увиделась с ним, в действительности она обрадовалась этому. Мысли о полковнике Фицуильяме больше не посещали ее голову, она могла думать только о полученном письме.

Глава 14

На следующее утро оба джентльмена покинули Розингс, и мистер Коллинз, прогуливавшийся вдоль дороги, чтобы выразить им свое прощальное почтение, смог принести домой приятное известие о том, что они появились в очень добром здравии и в сносном расположении духа, вполне отвечающем печальной сцене расставания с обитателями Розингса. Затем он поспешил в Розингс, чтобы умерить печаль теперь уже леди Кэтрин и ее дочери, и по возвращении с большим удовлетворением принес послание от ее светлости, в котором говорилось, что ей уже настолько скучно, что она не против пригласить их всех отобедать с ней.

Элизабет не могла теперь, увидев леди Кэтрин, не вспоминать, что, если бы на то было ее желание, она могла бы к этому времени быть представлена ей как ее будущая племянница; и не могла без улыбки думать о том, каково было бы негодование ее светлости. Что бы она сказала? Как бы она повела себя? — были вопросы, которые веселили ее.

Первой же темой беседы стали потери, которые понесло общество Розингса.

— Уверяю вас, я чрезвычайно переживаю из-за этого, — объявила леди Кэтрин. — Я считаю, что никто не переживает потерю друзей так сильно, как я. Но этих молодых людей я люблю особенно и знаю, что они сильно привязаны ко мне! Им было так жаль уезжать! Но так случается всегда. Дорогой полковник, похоже, взял себя в руки и в конце воспрянул духом, но Дарси, как мне показалось, переживал разлуку острее, думаю, даже сильнее, чем в прошлом году. Его привязанность к Розингсу, безусловно, возрастает.

Мистер Коллинз сразу вставил подходящий комплимент и далеко идущий намек, на что мать и дочь покровительственно улыбнулись.

Леди Кэтрин после обеда обратила общее внимание на то, что мисс Беннет, кажется, удручена, и тут же разгадала причину, предположив, что ей не хочется так скоро возвращаться домой, и добавила:

— Но если это так, вы должны написать матери и попросить ее дозволения остаться еще ненадолго. Я уверена, миссис Коллинз будет очень рада побыть подольше в вашей компании.

— Я очень признательна вашей светлости за столь любезное приглашение, — ответила Элизабет, — но не в моей власти принять его. Я должна быть в городе в следующую субботу.

— Да ведь таким образом вы пробудете здесь всего шесть недель. Я ожидала, что вы останетесь на пару месяцев. Я говорила об этом миссис Коллинз еще до вашего приезда. У вас не может быть повода столь скоро покинуть нас. Миссис Беннет, без сомнений, могла бы позволить вам остаться еще на две недели.

— Но мой отец не может. Он даже написал на прошлой неделе, чтобы поторопить мое возвращение.

— Ах! Ваш отец, конечно, может отнестись более благосклонно к вашему желанию, если ваша мать сможет обойтись без вас. Дочери никогда не имели слишком уж большого значения для отцов. И если вы останетесь еще на месяц, в моих силах будет подвезти одну из вас до Лондона, потому что я собираюсь туда в начале июня на неделю; а поскольку Доусон не возражает против коляски, там найдется достаточно места для одной из вас. В самом деле, если погода окажется прохладной, я не буду возражать против того, чтобы взять даже вас обеих, поскольку ни одна из вас не займет много места.

— Вы — сама любезность, мадам, но я считаю, что мы должны следовать нашему первоначальному плану.

Леди Кэтрин, казалось, смирилась. — Миссис Коллинз, вы должны послать с ними слугу. Вы знаете, я всегда говорю то, что думаю, так вот, я не могу вынести мысли о том, что две молодые женщины путешествуют в почтовой карете одни. Это в крайней степени непристойно. Вы должны устроить так, чтобы кто-нибудь сопровождал их. Больше всего на свете я не люблю подобные ситуации. Молодых женщин следует всегда должным образом оберегать и оказывать им помощь, в зависимости от их положения, конечно. Когда прошлым летом моя племянница Джорджиана отправилась в Рамсгейт, я настоятельно рекомендовала ей взять с собой двух слуг. Для мисс Дарси, дочери мистера Дарси из Пемберли, и леди Энн, иное не могло бы соответствовать приличиям. Я чрезмерно чувствительна к такого рода деталям. Вы должны послать Джона с барышнями, миссис Коллинз. Я рада, что мне пришло в голову упомянуть об этом; ведь для вас действительно было бы неподобающим отпустить их одних.

— Мой дядя пришлет за нами слугу.

— Ах! Ваш дядя! У него есть слуга, не так ли? Я очень рада, что у вас есть кто-то, кто помнит о таких вещах. Где вы будете менять лошадей? В Бромли, конечно! Если вы упомянете мое имя в «Колоколе», вам обязательно окажут особое внимание.

У леди Кэтрин было множество других вопросов, касающихся их путешествия, и, поскольку она не на все из них отвечала себе сама, требовалось не ослаблять внимание, что, по мнению Элизабет, было для нее удачей, иначе, задумавшись и чем-то своем, она могла и позабыть, где находится. Размышлениям же следовало посвящать время, проводимое в одиночестве; всякий раз, оставшись одна, она испытывала величайшее облегчение, и поэтому не проходило и дня без прогулки в одиночестве, во время которой она могла испытать все радости размышлений о неприятном.

Письмо мистера Дарси она вскоре выучила наизусть. Она обдумывала каждое предложение, и чувства, возникавшие к автору, были очень разными. Когда она вспоминала его манеру изложения, то по-прежнему была полна негодования, но когда думала о том, как несправедливо она осуждала и упрекала его, то гнев ее обращался против нее самой; а его чувства, не нашедшие в ней отклика, вызывали сострадание. Его влюбленность рождала благодарность и, в какой-то степени, уважение к его характеру, но она не могла принять его; и ни на мгновение не испытывала раскаяния из-за своего отказа и у нее не возникало ни малейшего желания увидеть его снова. Ее поведение в прошлом было постоянным источником досады и сожаления, а непозволительные недостатки ее семьи стали причиной еще большего огорчения. Они и в самом деле были безнадежны. Ее отец, довольствуясь тем, что посмеивался над ними, никогда не старался сдерживать не знавшее пределов легкомыслие своих младших дочерей; а ее мать, сама с манерами, достаточно далекими от принятых в обществе, совершенно не понимала проистекающей из этого опасности. Элизабет часто объединялась с Джейн, пытаясь сдержать неблагоразумие Кэтрин и Лидии, но пока их поддерживала снисходительность матери, могла ли быть надежда на улучшение? Кэтрин, безвольная, легко возбудимая и всецело находившаяся под влиянием Лидии, всегда с обидой воспринимала их советы, а Лидия, своевольная и беспечная, даже и не слушала их. Обе были невежественны, ленивы и тщеславны. Пока в Меритоне оставался хоть один офицер, барышни флиртовали бы с ним, а поскольку Меритон находился в нескольких минутах ходьбы от Лонгборна, они будут проводить там все свое свободное время.

Тревога за Джейн была еще одной не отпускавшей ее проблемой. Объяснение мистера Дарси вернуло прежнее хорошее отношение к Бингли, но при этом обострило понимание того, что Джейн потеряла. Не осталось сомнений, что его привязанность была искренней, а его поведение не вызывало никаких нареканий, разве что, такое безоговорочное доверие своему другу. Насколько невыносимой становилась тогда мысль о том, что Джейн не сохранила отношений, столь желанных во всех смыслах, полных преимуществ и столь обещающих счастье, вследствие безрассудства и пренебрежения приличиями членов ее собственной семьи!

Можно легко понять, что когда к этим мыслям добавлялись еще и воспоминания о недостойном поведении Уикхема, то радостное настроение, которое раньше только иногда прерывалось унынием, теперь было настолько подавлено, что для нее хотя бы выглядеть веселой было почти невозможно.

В последнюю неделю ее пребывания в доме Коллинзов их визиты в Розингс были такими же частыми, как и в первые дни. Там был проведен и самый последний вечер. Ее светлость снова подробнейшим образом расспросила о деталях их планируемого путешествия, дала им указания, как лучше всего упаковать вещи, и так убедительно настаивала на необходимости разместить платья единственно правильным образом, что Мария сочла для себя обязательным по возвращении в дом забыть обо всех планах на утро и провести его заново упаковывая чемодан.

Когда они прощались, леди Кэтрин с небывалой благожелательностью пожелала им счастливого пути и пригласила их снова приехать в Хансфорд в следующем году, а мисс де Бург не пожалела усилий, чтобы сделать реверанс и подать руку обеим.

Глава 15

В субботу утром Элизабет и мистер Коллинз встретились за завтраком еще до появления остальных, и он воспользовался случаем, чтобы высказать прощальные любезности, без которых, по его убеждению, обойтись было совершенно невозможно.

— Мне неведомо, мисс Элизабет, — сказал он, — выразила ли уже в достаточной мере миссис Коллинз свое чувство благодарности за то великодушие, которое вы проявили, приехав к нам, но я совершенно уверен, что вы не покинете этот дом, не ощутив этой ее благодарности. Уверяю вас, душевная щедрость всей вашей компании была нами прочувствована в полной мере. Мы знаем, что мало кого можно соблазнить нашей скромной обителью. Наш незатейливый образ жизни, наши скромные комнаты и малочисленность прислуги, а также то немногое, что доступно здесь по сравнению с блеском окружающего мира, должно быть, делают Хансфорд чрезвычайно непривлекательным для такой молодой леди, как вы; но я надеюсь, что у вас сохранится память о том, как мы признательны за вашу снисходительность, и о том, что мы сделали все, что было в наших силах, чтобы не допустить ваших сожалений о впустую потраченном времени.

Элизабет, дождавшись своей очереди, выразила благодарность и заверила его в испытываемом счастье. Она ведь действительно получила большое удовольствие от прошедших шести недель, удовольствие от общения с Шарлоттой, и оказанное ей гостеприимство, должно быть, заставили ее почувствовать себя обязанной выразить все это хозяевам. Мистер Коллинз был вполне доволен и уже с менее напыщенной торжественностью ответил:

— Я испытываю глубокое удовлетворение, услышав, что вы не без удовольствия провели время. Не подлежит сомнению, что мы сделали все возможное для этого; и, к счастью, имея возможность ввести вас в очень привилегированное общество, а также, учитывая нашу связь с Розингсом, частыми визитами разнообразить скромную домашнюю обстановку. Я надеюсь, мы можем тешить себя мыслью, что ваш визит в Хансфорд не показался вам слишком утомительным. Отношение к нам семьи леди Кэтрин действительно является особой привилегией и исключительным благодеянием, которыми мало кто может похвастаться. Вы имели возможность убедиться, каково отношение к нам, вы видели, как часто мы бываем в Розингсе. По правде говоря, я должен признать, что, несмотря на все недостатки этого скромного пасторского дома, я не могу считать никого, кто живет в нем, обделенным чем-либо, пока они имеют возможность пользоваться преимуществами нашей тесной связи с Розингсом.

Слов было явно недостаточно, чтобы выразить меру его чувств, и ему пришлось ходить по комнате, в то время как Элизабет, оставаясь на месте, пыталась найти способ соединить форму вежливости с истинным содержанием в нескольких коротких предложениях.

— На самом деле, моя дорогая кузина, благодаря вам, весьма благоприятная молва о нас может достигнуть Хартфордшира. Я тешу себя, по крайней мере, тем, что вы сможете поделиться там вашими впечатлениями. В любой из дней вы были свидетелем неустанного доброжелательного внимания леди Кэтрин к миссис Коллинз; и в целом, я надеюсь, не возобладает мнение, что судьба вашей подруги оказалась не слишком удачной, но это лучше вообще не обсуждать. Лишь позвольте мне заверить вас, моя дорогая мисс Элизабет, что я могу от всего сердца пожелать вам обрести такое же счастье в браке. У нас с моей дорогой Шарлоттой одинаковые мысли и единый образ мышления. Во всем у нас поразительное совпадение характеров и взглядов. Определенно, мы были созданы друг для друга.

Элизабет могла, не кривя душой, сказать, что такая гармония — большое счастье, когда она случается, и с такой же искренностью добавила, что ее искренне порадовал уют их дома. Однако ей вовсе не было жаль, что их разговор был, наконец, прерван появлением дамы, которая и послужила главным предметом обсуждения. Бедная Шарлотта! Грустно было оставлять ее в таком обществе! Но она выбрала свою судьбу с полным пониманием и открытыми глазами, и хотя подруга, очевидно, сожалела об отъезде гостей, она, казалось, не нуждалась в их сострадании. Ее дом и ее хозяйство, ее приход, ее домашняя птица и все связанные с ними заботы еще не утратили для нее своего очарования.

Наконец карета прибыла, чемоданы были закреплены, свертки уложены внутрь, и было объявлено, что все готово. После нежного прощания между подругами мистер Коллинз сопроводил Элизабет к карете, и пока они шли по саду, он выражал свое полнейшее почтение всей ее семье, не забывая упоминать о безмерной благодарности за их доброту, выказанную во время его визита в Лонгборн зимой, и одаривал комплиментами мистера и миссис Гардинер, с которыми, к сожалению, он не был знаком. Затем мистер Коллинз помог ей подняться в карету, Мария последовала за ней, и дверь уже было закрылась, когда он внезапно с некоторым даже испугом напомнил им, что они забыли оставить какое-либо послание дамам из Розингса.

— Но, — тут же добавил он, — вы, без сомнения, захотите передать им свое смиренное почтение и неизмеримую благодарность за их доброту к вам во время пребывания здесь.

Элизабет не стала возражать; затем дверцу позволили закрыть, и карета тронулась.

— О Боже! — воскликнула Мария после нескольких минут молчания. — Кажется, прошел всего лишь день или два с тех пор, как мы приехали! А сколько всего произошло!

— Действительно очень много, — со вздохом откликнулась ее спутница.

— Мы девять раз обедали в Розингсе и дважды пили там чай! Как много мне придется рассказать!

Элизабет добавила про себя:

— И как много мне придется утаить!

Путешествие их продолжилось без утомительных бесед и каких-либо тревог, и через четыре часа после отъезда из Хансфорда они уже были у дверей дома мистера Гардинера, где им предстояло провести несколько дней.

Джейн выглядела неплохо, но у Элизабет не было возможности понять ее настроение из-за различных развлечений, предусмотренных для них любезной тетушкой. Но Джейн собиралась отправиться домой с ними, а в Лонгборне у нее будет достаточно свободного времени для наблюдения.

Между тем ей пришлось приложить немалые усилия, чтобы отложить до прибытия в Лонгборн свой рассказ о предложении мистера Дарси. Сознание того, что она может чрезвычайно удивить Джейн и при этом немало потешить собственное тщеславие, которое она еще не смогла побороть, было неимоверным искушением. Однако, ему противостояли нерешительность, в которой она находилась относительно того, о чем именно ей следует сообщить, и ее опасение из-за того, что если она заговорит на эту тему, то может ненароком поведать что-нибудь такое о Бингли, что еще больше огорчит ее сестру.

Глава 16

Шла вторая неделя мая, когда три молодые леди отправились с Грейсчерч-стрит в городок Н. в Хартфордшире. Когда они приблизились к почтовой станции, где, как было условлено, их должна была ждать карета мистера Беннета, они отдали должное пунктуальности кучера, так как Китти и Лидия уже выглядывали из окон столовой наверху. Эти две барышни прибыли в городок более часа назад и коротали время в свое удовольствие, посетив модистку напротив, а теперь пялясь на стражника и украшая салат огурцом.

Поприветствовав своих сестер, они с гордостью представили им стол, на который было подано холодное мясо, какое можно найти в кладовой любого трактира, восклицая:

— Разве это не мило? Разве это не приятный сюрприз?

— Мы решили вас всех угостить, — добавила Лидия, — но вам придется одолжить нам денег, потому что мы только что потратили все свои в здешней лавке. И продолжила, демонстрируя свои покупки: — Посмотрите какую шляпку я купила. Не думаю, что она достаточно красивая, но я так рассудила, что лучше купить ее, чем не покупать никакой. Я разберу ее всю, как только вернусь домой, и посмотрю, можно ли из этого сделать что-нибудь получше.

А когда сестры назвали ее ужасной, она ответила с полным безразличием:

— Ах! Но в магазине было всего две или три, еще более уродливых; вот когда я куплю какой-нибудь атлас покрасивее, чтобы обшить ее заново, думаю, она станет вполне сносной. Кроме того, не так уж важно, что носить этим летом, после того как через две недели полк покинет Меритон.

— Неужели они действительно оставят нас? — воскликнула Элизабет, с величайшим удовлетворением.

— Они собираются расположиться лагерем недалеко от Брайтона. Мне так хочется, чтобы папа отвез нас всех туда на лето! Это было бы восхитительно, и я осмелюсь сказать, почти ничего нам не будет стоить. Маме тоже хотелось бы поехать! Представьте только, какое унылое лето нас ждет в противном случае!

— Да, — подумала Элизабет, — это действительно восхитительный замысел, и он нам очень кстати. Боже мой! Брайтон и целый лагерь солдат — и все это нам, едва пережившим соседство с одним единственным полком ополчения и ежемесячные балы в Меритоне!

— И у меня есть для вас новость, — сказала Лидия, когда они сели за стол. — Попробуйте угадать! Это отличная новость, потрясающая новость, и о человеке, который к тому же нам всем по душе!

Джейн и Элизабет переглянулись и без промедления сказали служителю, что он может быть свободен. Лидия рассмеялась и продолжила:

— О, да! Узнаю вашу щепетильность и осмотрительность. Вы подумали, что слуге незачем слышать наш разговор, как будто ему есть до нас дело! Осмелюсь сказать, что ему часто приходится выслушивать вещи похуже тех, о чем я собираюсь поведать. Но какой же он урод! Я даже рада, что он ушел. Никогда в жизни не видела такого длинного подбородка. Ну, а теперь мои новости: речь идет о дорогом Уикхеме; вот уж любопытно для слуги, не так ли? Нет никакой опасности, что Уикхем женится на Мэри Кинг. Как тебе! Она уехала к своему дяде в Ливерпуль: уехала, чтобы остаться там. Уикхем свободен и в безопасности.

— И Мэри Кинг тоже в безопасности! — добавила Элизабет. — И ее приданое.

— Она совершеннейшая дура, что оставила его, если он ей нравился.

— Но я надеюсь, что ни с одной из сторон нет сильной любви, — сказала Джейн.

— Я уверена, что он-то точно не влюблен. Никакого сомнения, он никогда и внимания на нее не обращал — да и кого бы могла заинтересовать эта противная конопатая дура?

Элизабет поразила мысль, что, хотя она сама и неспособна к такой грубости выражений, низкое чувство, которое таким образом выражалось, было именно тем, что она сама испытывала не так давно, не считая это недостойным!

Как только все поели, и старшие заплатили, было велено подавать карету, и не без определенных усилий и находчивости вся компания со всеми своими баулами, сумками и свертками, а также неуместными покупками Китти и Лидии разместилась в ней.

— Как ловко все мы втиснулись, — воскликнула Лидия — Я рада, что купила новую шляпку, хотя бы ради забавы заталкивать одной коробкой больше! Ну, а теперь давайте устроимся поудобнее и потеснее, и будем веселиться всю дорогу до дома. И прежде всего послушаем, что случилось с вами всеми с тех пор, как вы уехали. Познакомились ли вы с какими-нибудь приятными джентльменами? Получилось ли завязать более близкие отношения хотя бы с кем-нибудь? Я очень надеялась, что одна из вас выскочит замуж еще до возвращения домой. При всех скажу, Джейн скоро превратится в старую деву. Ей же почти двадцать три! Господи, как мне должно было бы быть стыдно, если бы я не вышла замуж до двадцати трех лет! А как наша тетушка Филлипс хочет, чтобы вы, наконец, обзавелись мужьями, вы даже не представляете. Она говорит, что для Лиззи было бы лучше принять предложение мистера Коллинза, но я не вижу в этом ничего забавного. Господи! Как бы мне хотелось выйти замуж раньше любой из вас! Ведь в таком случае мне пришлось бы вывозить вас на все балы. Кстати, чуть не забыла! Мы так здорово повеселились на днях у полковника Форстера. Мы с Китти должны были гостить у них целый день, а миссис Форстер пообещала организовать вечером танцы (кстати, мы с миссис Форстер так подружились!), и поэтому она пригласила еще двух сестер Харрингтон, но Харриет заболела, и Пен была вынуждена прийти одна. И, как по вашему мнению, мы вышли из положения? Мы нарядили Чемберлена в женскую одежду, чтобы он сошел за еще одну даму, только подумайте, как это было потешно! Никто об этом не знал, кроме полковника, миссис Форстер, Китти и меня, ну и еще нашей тетушки, потому что нам пришлось одолжить одно из ее платьев, и вы не представляете, как прелестно он выглядел! Когда вошли Денни, Уикхем, Пратт и еще двое или трое мужчин, они его совершенно не признали. Господи, как же я хохотала! И миссис Форстер тоже. Я думала, что могу умереть. Это-то и заставило джентльменов что-то заподозрить, а потом они быстро разобрались, в чем дело.

Такими историями о вечеринках и сопутствующими шутками Лидия, используя напоминания и дополнения Китти, без устали развлекала своих спутниц всю дорогу до Лонгборна. Элизабет старалась пропускать все мимо ушей, но не услышать часто упоминаемое имя Уикхема было невозможно.

Дома их встретили очень радушно. Миссис Беннет обрадовалась, увидев Джейн не утратившей красоты; и не раз потом за обедом мистер Беннет без всякого повода повторял Элизабет:

— Я рад, что ты вернулась, Лиззи.

Компания в столовой собралась немаленькая, так как Лукасы почти всей семьей пришли встретить Марию и услышать последние новости. Темы всех занимали самые разные: леди Лукас расспрашивала Марию о том, как устроилась и обходится с домашней птицей ее старшая дочь; миссис Беннет не ограничивала себя одним собеседником: с одной стороны, она выслушивала отчет о нынешних модах от Джейн, сидевшей на скамеечке подле нее, а с другой — тут же пересказывала его всем младшим Лукасам; а Лидия, перекрикивая всех собравшихся, перечисляла всякого рода утренние развлечения, обращаясь не к кому-либо персонально, а ко всем, кто мог ее услышать.

— Ах, Мэри, — делилась она, — мне было ужасно жаль, что ты не поехала с нами, было так весело! Мы с Китти, пока ехали, задернули шторы и воображали, что в карете никого нет; и я бы так и продолжала до конца, если бы Китти не стало плохо; и когда мы добрались до — Джорджа, я думаю, наше поведение было безупречным, ведь мы приготовили для остальных троих самый вкусный холодный завтрак в мире, и если бы ты поехала, мы бы угостили и тебя. А потом, когда мы ехали обратно, было так весело! Я думала, что мы вообще не поместимся в карете. Я умирала от смеха. А как было весело всю дорогу до дома! Мы говорили и смеялись так громко, что нас можно было услышать за десять миль!

На это Мэри очень серьезно ответила:

— Я не стану, моя дорогая сестра, недооценивать подобные удовольствия! Они, несомненно, были бы близки по духу большинству женщин. Но для меня, не скрою, они ни в коем случае не стали бы привлекательными — я бы безоговорочно предпочла книгу.

Но из этого мудрого ответа Лидия не услышала ни слова. Она редко кого слушала более полуминуты и вообще никогда не интересовалась мнением Мэри.

В тот же день Лидии, вместе с остальными девушками, срочно потребовалось отправиться в Меритон, узнать, как там идут дела, но Элизабет решительно выступила против этой затеи. Не следует объяснять, что младшие мисс Беннет, не успев пробыть дома полдня, уже начали скучать без общества офицеров. Была и еще одна причина ее сопротивления. Она опасалась снова встретить мистера Уикхема и решила избегать этого как можно дольше. Облегчение от приближающегося вывода полка было для нее поистине невыразимым. Они должны были покинуть Меритон через две недели, и она надеялась, что после этого о нем можно будет забыть навсегда.

Не прошло и нескольких часов пребывания дома, как она услышала, что ее родители всерьез обсуждают план поездки в Брайтон, о котором Лидия мельком упомянула в трактире. Элизабет сразу поняла, что отец не имел ни малейшего намерения соглашаться на поездку, но его ответы были в то же время настолько туманны и двусмысленны, что мать, хотя каждый раз и испытывала разочарование, пока еще не теряла надежды все-таки добиться успеха.

Глава 17

Желание Элизабет рассказать Джейн о том, что произошло в Хансфорде, уже невозможно было сдерживать. Наконец, решив утаить все подробности, которые касались сестры, и подготавливая ее к поразительному содержанию письма, она на следующее утро рассказала ей о драматичном объяснении между ней и мистером Дарси.

Безмерное удивление мисс Беннет, впрочем, вскоре было существенно умерено сильной любовью к Элизабет, благодаря которой любое восхищение сестрой выглядело совершенно естественным; а вскоре все это удивление забылось из-за совершенно иных переживаний. Ей стало жаль, что мистер Дарси выразил свои чувства в манере, столь мало подходящей для того, чтобы их принять, но еще больше она горевала о трагедии, которую, должно быть, он пережил из-за отказа сестры.

— Его уверенность в успехе была, конечно же, ошибкой, — решила она, — и он не должен был так вести себя, но подумай, как это должно было увеличить его огорчение!

— Это так, — согласилась Элизабет, — и мне искренне жаль его; но у него найдутся и другие чувства, которые, вероятно, скоро изменят его отношение ко мне. Однако ты не станешь упрекать меня за то, что я ему отказала?

— Упрекать тебя! О, нет.

— Но ты не одобряешь моих решительных слов в защиту Уикхема?

— Нет, я не могу судить, была ли ты неправа, высказывая то, что считала правильным.

— Но ты определенно сможешь, когда я расскажу тебе, что произошло на следующий день.

И она рассказала о письме, повторив почти дословно ту его часть, которая касалась Джорджа Уикхема. Каким ударом это было для бедной Джейн, которая охотно прожила бы свою жизнь, так и не поверив, что во всем человечестве наберется столько коварства, сколько собралось в одном человеке! Даже оправдание Дарси, безоговорочно принятое всей ее душой, не могло утешить ее в связи с таким открытием. Совершенно искренне она старалась найти доказательства возможной ошибки и стремилась снять вину с одного, не обвинив при этом другого.

— Так не годится, — остановила ее Элизабет. — Ты никогда не сможешь сделать их обоих невиновными. Сделай свой выбор. Хочешь ты того или нет, но тебе придется предпочесть только одного. Всех их достоинств хватит только на одного порядочного человека; и произошедшие события довольно сильно изменили ситуацию. Я, со своей стороны, склонна верить во всем Дарси, но ты можешь поступать, как захочешь.

Однако потребовалось некоторое время, прежде чем улыбка вернулась на лицо Джейн.

— Я не знаю, что меня потрясло больше, — призналась она. — Уикхем достоин осуждения! В это почти не верится. А мистер Дарси несчастен! Дорогая Лиззи, только подумай, как он, должно быть, страдал. Такое разочарование! Да еще и выслушав твои безжалостные суждения! И ему пришлось рассказать такое о своей сестре! Это действительно слишком мучительно. Я уверена, что ты, должно быть, именно так это и воспринимаешь.

— Ну, нет! Мои сожаление и сострадание испарились, когда я увидела, как ты сочувствуешь и тому, и другому. Я ведь знаю, что ты начнешь сочувствовать ему все больше и больше, поэтому я с каждой минутой становлюсь все более равнодушной и беспристрастной по отношению к нему. Твоя щедрость заставляет меня быть скупой, и если ты продолжишь какое-то время плакать о нем, у меня на сердце станет совсем легко.

— Бедный Уикхем! Сколько доброжелательности в его облике! Какая любезность и мягкость в его манерах!

— Конечно, в воспитании этих двух молодых людей была допущена какая-то серьезная ошибка. Одному достались доброта и благородство, а другому — одно лишь привлекательное обличие.

— Я никогда не думала, что мистер Дарси настолько проигрывает во внешнем облике, как ты считала.

— И все же я претендовала на необыкновенную проницательность, воспылав к нему столь непримиримой неприязнью без всяких причин. Нелюбовь подобного рода — это такой замечательный повод для демонстрации собственного глубокомыслия, такой простор для упражнений в остроте ума. Можно постоянно отвергать, не задумываясь о том, справедливо ли это, но нельзя постоянно язвить в адрес человека, не получая время от времени ответ не менее болезненный.

— Лиззи, когда ты впервые прочитала это письмо, я уверена, ты не могла относиться к тому, что узнала так же, как сейчас.

— Действительно, не могла. Я чувствовала себя совершенно потерянной, я была несчастна. И мне не с кем было поговорить о том, что я чувствовала. Ведь не было рядом Джейн, которая могла бы утешить меня и сказать, что я все-таки не такая уж слабая, тщеславная и неразумная, как я о себе думала в тот момент! Как мне не хватало тебя!

— Как жаль, что ты в столь резких выражениях говорила с мистером Дарси об Уикхеме, ибо сейчас все эти обвинения оказываются совершенно незаслуженными.

— Конечно жаль. Но испытывать горечь и раскаяние — это неизбежное наказание за предубеждения, которые я в себе взращивала. Есть один момент, относительно которого я хотела бы услышать твое мнение. Я хочу понять, должна ли я раскрыть нашим знакомым истинный характер Уикхема или мне следует промолчать.

Мисс Беннет задумалась и после паузы ответила:

— Без сомнений, не может быть такого повода, чтобы столь безжалостно разоблачать его. А что сама ты думаешь?

— Делать этого не следует. Мистер Дарси не давал своего согласия распространять то, чем он поделился со мной. Напротив, все, что касается его сестры, следовало сохранить в секрете; а если я попытаюсь рассказывать о других прегрешениях Уикхема, кто мне поверит? Всеобщее предубеждение против мистера Дарси настолько сильно, что половина благонравных людей в Меритоне скорее умрет, чем поменяет свое мнение. И ничего с этим не поделаешь.

— Уикхем скоро уедет, и никому здесь дела не будет до того, каков он на самом деле. В конце концов все это не останется втайне, и тогда мы сможем подсмеиваться над их глупостью, делавшей их слепыми. Сейчас я ничего не стану рассказывать об этом.

— Ты совершенно права. Разоблачение может окончательно погубить его репутацию. Возможно, он уже сожалеет о содеянном и стремится исправить свой характер. Мы не должны лишать его надежды.

Этот разговор несколько успокоил Элизабет. Она избавилась от двух тайн, которые тяготили ее в течение двух недель, и была уверена, что в лице Джейн найдется слушатель, всегда готовый снова поговорить о любой из них. Но не раскрытым оставалось нечто такое, о чем благоразумие заставляло ее молчать. Она не осмелилась пересказать вторую половину письма мистера Дарси или напрямую открыть сестре, как трепетно к ней относился его друг. Это касалось чувств, в которые никому не следовало вторгаться, и она понимала, что только полное взаимопонимание между сестрой и Бингли могло позволить ей поделиться с ней этой последней тайной.

— И только тогда, — убеждала она себя, — если это невероятное сближение когда-нибудь произойдет, мне позволено будет сказать то, что сам Бингли может высказать в гораздо более приятных сердцу словах. У меня нет права говорить об их чувствах, по крайней мере до тех пор, пока ставшее мне известным не утратит всей своей остроты!

Теперь, проводя время дома с сестрой, она имела возможность наблюдать за истинным состоянием ее духа. Джейн была безрадостной. Она по-прежнему питала к Бингли очень нежную привязанность. Никогда раньше она даже не воображала себя увлеченной кем-то, и в ее отношении к нему была вся теплота первой влюбленности, а в силу ее возраста и характера — большая глубина чувства, не та, которую обнаруживают большинство первых девичьих привязанностей; и с таким волнением она хранила память о нем и предпочитала его любому другому мужчине, что были необходимы весь ее здравый смысл и все ее внимание к чувствам окружающих, чтобы удержать их от сочувствия, которое, должно быть, ранило и нарушало ее покой.

— Ну, Лиззи, — обратилась однажды к дочери миссис Беннет, — каково теперь твое мнение об этой печали Джейн? Я, со своей стороны, полна решимости никогда больше ни с кем это не обсуждать. На днях я решительно заявила об этом своей сестре Филлипс. Но я не могу узнать, встречала ли Джейн его в Лондоне. Что поделать, он оказался очень недостойным молодым человеком, и я не думаю, что у нее теперь есть хоть малейший шанс заполучить его. О том, что он снова приедет летом в Незерфилд, речи не идет — я расспросила всех, кто мог бы быть в курсе.

— Я не верю, что он когда-нибудь будет жить в Незерфилде.

— Ну что ж! Это его выбор. Никто не хочет, чтобы он вернулся. Я всегда буду говорить, что он крайне плохо обошелся с моей дочерью, и будь я на ее месте, я бы не никогда не простила такой обиды. Однако, меня несколько утешает то, что когда Джейн сведет в могилу ее разбитое сердце, он горько пожалеет о том, что натворил.

Но поскольку подобные ожидания не могли утешить Элизабет, она ничего не ответила.

— Что ж, Лиззи, — продолжила вскоре после этого ее мать, — у Коллинзов все в порядке, не так ли? Ну-ну, я только надеюсь, что это продлится хоть сколько-нибудь. И что у них подают на стол? Шарлотта, осмелюсь предположить, отличная хозяйка. Если она хотя бы вполовину так оборотиста, как ее мать, она откладывает достаточно. Осмелюсь предположить, что в ее ведении дома нет ничего, что стоило бы отметить.

— Действительно, совсем ничего.

— От этого зависит многое в хозяйстве. Да-да, придется все время следить за тем, чтобы не потратить больше, чем получаешь. Все время думать о деньгах. Могу вообразить, как много им это принесет! И поэтому, я полагаю, они часто говорят о том, как хорошо станет, когда они завладеют Лонгборном после смерти твоего отца. Осмелюсь утверждать, что как бы нескоро такое ни случилось, они уже считают его своим.

— Этой темы они не касались при мне.

— Еще бы! Было бы странно, если бы они это делали, но я не сомневаюсь, что они часто говорят об этом между собой. Что ж, если их не замучит совесть из-за имущества, которое не принадлежит им по справедливости, тем лучше. Сама бы я постыдилась владеть тем, что дано мне столь немилосердным законом.

Глава 18

Так прошла первая неделя после их возвращения. Началась вторая. Шли последние дни пребывания полка в Меритоне, и все молодые леди в округе сникли духом. Уныние было всеобщим. Лишь старшие мисс Беннет сохранили способность есть, пить, спать и заниматься своими обычными делами. Китти и Лидия постоянно упрекали их в бесчувствии, а их собственное несчастье было столь безмерно, что они никак не могли понять отсутствие сочувствия со стороны некоторых членов семьи.

— Боже мой! Что с нами будет? Что мы будем делать? — то и дело восклицали они обе в порывах горя. — Как ты вообще можешь улыбаться, Лиззи?

Заботливая мать полностью разделяла их горе — она не могла забыть, что ей самой пришлось пережить в подобном случае двадцать пять лет тому назад.

— Уверена, — вспоминала она, — что я плакала два дня подряд, когда ушел полк полковника Миллера. Я думала, что сердце мое разбито навсегда.

— Нет сомнений, мое тоже будет разбито, — поделилась Лидия.

— Ах! Если бы можно было поехать в Брайтон! — мечтательно заметила миссис Беннет.

— О да! Если бы можно было поехать в Брайтон! Но папа такой непреклонный.

— Небольшое морское купание зарядило бы меня навсегда.

— Тетушка Филлипс уверена, что и мне это принесет пользу, — добавила Китти.

И такие стенания в Лонгборн-хаус не прекращались. Элизабет пыталась как-то отвлечься, но все подавляло чувство стыда. Она вновь осознала всю справедливость нареканий мистера Дарси, и как никогда склонялась к тому, чтобы простить ему вмешательство в судьбу своего друга.

Но мрачные перспективы Лидии вскоре прояснились, ибо она получила приглашение от миссис Форстер, жены полковника, сопровождать ее в Брайтон. Эта столь драгоценная подруга была довольно молодой женщиной, только недавно вышедшей замуж. Сходство в беззаботном характере и не оставляющем их хорошем расположении духа сблизило ее и Лидию, и из трех месяцев их знакомства два месяца они были неразлучны.

Восторг Лидии по этому поводу, ее обожание миссис Форстер, радость миссис Беннет и огорчение Китти, все это не поддается описанию. Совершенно не щадя чувств сестры, Лидия носилась по дому в лихорадочном восторге, напрашиваясь на поздравления, смеясь и болтая без остановки с еще большим возбуждением, чем прежде, в то время как незадачливая Китти все время сидела в гостиной, жалуясь на свою судьбу в выражениях столь же бессмысленных, сколь и раздражающих.

— Я не понимаю, почему миссис Форстер не может пригласить не только Лидию, но и меня? — вопрошала она. — Пусть я и не близкая ее подруга, но я имею такое же право получить приглашение, как и она, и даже большее, потому что я на два года старше.

Тщетно пыталась Элизабет напоминать ей о здравом смысле, а Джейн — уговорить ее отказаться от мысли поехать с Лидией. Что же касается самой Элизабет, то это приглашение вызвало в ней чувства столь далекие от тех, что испытывали мать и Лидия, что она даже сочла его смертельно опасным для последней в силу полного отсутствия у нее здравого смысла; и каким бы неблагородным ни выглядел такой шаг, если бы о нем стало известно, она не могла не попытаться подтолкнуть отца отказаться отпустить младшую дочь. Она говорила о постоянном непристойном поведения Лидии, о той малой пользе, которую она могла извлечь из дружбы с женщиной, подобной миссис Форстер, и о большой вероятности того, что она будет еще более неосмотрительна, оказавшись в такой компании в Брайтоне, где искушения будут много сильнее, чем дома. Он выслушал ее внимательно, а затем сказал:

— Лидия не успокоится, пока не проявит себя так или иначе на публике, и, если она это сделает здесь, причиненный вред и неудобства нашей семье будут неизмеримо выше, чем вдали от дома.

— Если бы вы знали, — возразила Элизабет, — о том неисправимом вреде для всех нас, который может причинить внимание общества к неосторожному, неосмотрительному поведению Лидии — более того, который уже ею нанесен, я уверена, вы бы рассудили по-другому.

— Уже нанесен? — повторил мистер Беннет. — Что, она отпугнула некоторых твоих поклонников? Бедная маленькая Лиззи! Но не унывай. О таких слишком разборчивых молодых джентльменах, которые не могут поддерживать отношений с некоторой долей нелепости, не стоит и сожалеть. Не стесняйся, назови мне тех жалких людей, которые из-за глупости Лидии уклонились от общения.

— Вы глубоко заблуждаетесь. Мне пока не нанесли ран, из-за которых стоило бы страдать. Это не какие-то отдельные ошибки, а общие пороки поведения, которые заставляют меня испытывать глубокое сожаление. Наша репутация, наше положение в обществе страдают от необузданности, самоуверенности и презрения к условностям, которые присущи характеру Лидии. Извините, но я должна сказать прямо. Если вы, мой дорогой отец, не дадите себе труда обуздать ее буйную природу и втолковать ей, что нынешние легкомысленные занятия не должны стать смыслом всей ее жизни, исправить это вскорости станет невозможно. Ее характер будет сформирован, и в шестнадцать лет она превратится в самую неисправимую кокетку из тех, что когда-либо выставляли себя и свою семью на посмешище, демонстрируя кокетство в самой худшей и презренной форме — без всякого влечения, поощряемое только молодостью и внешней привлекательностью человека; и из-за невежества и пустоты ее ума она совершенно неспособна ощутить хоть малую часть того всеобщего презрения, которое возбудит ее погоня за преклонением. И такая же опасность грозит Китти. Она слепо последует за Лидией, куда бы та ни повела ее. Тщеславная, невежественная, праздная и совершенно неконтролируемая! Ах! Дорогой отец мой, можете ли вы вообразить, что их не будут порицать и презирать, где бы они ни появлялись, и что их позор не скажется на репутации их сестер?

Мистер Беннет понял, что она всем сердцем переживает из-за этой проблемы, и, ласково взяв ее за руку, сказал в ответ:

— Не беспокойся, любовь моя. Все, кто вас с Джейн знают, должны уважать вас и ценить, и твои достоинства не станут меньшими, если у тебя окажется пара — или, признаемся, трое — очень глупых сестер. Нам не будет покоя в Лонгборне, если Лидия не уедет в Брайтон. Стало быть, пусть едет. Полковник Форстер — разумный человек, и он убережет ее от любой настоящей глупости; и, к счастью, она слишком бедна, чтобы стать добычей какого-нибудь охотника за приданым. В Брайтоне она не сможет вызвать больший интерес, чем даже обычная кокетка здесь. Офицеры найдут женщин более достойных своего внимания. Поэтому будем надеяться, что ее пребывание там может продемонстрировать ей ее собственную ничтожность. В любом случае, мы не можем запереть ее дома на всю оставшуюся жизнь.

Элизабет пришлось удовлетвориться таким ответом, но ее собственное мнение не изменилось, и ответ этот оставил ее разочарованной и огорченной. Однако не в ее характере было усиливать разочарования, зацикливаясь на них. Она была уверена, что сделала все, что могла, а переживать из-за неизбежных неприятностей или усугублять их беспокойством было не в ее характере.

Если бы Лидия и мать узнали о ее разговоре с отцом, негодованию не нашлось бы достойного выражения, несмотря на всю их болтливость. В воображении Лидии поездка в Брайтон открывала все мыслимые перспективы земного счастья. Изощренная фантазия рисовала ей улицы этого развеселого морского курорта, заполненные офицерами. Она уже видела себя объектом поклонения десятков и десятков из них, пусть еще и незнакомых. Ей виделось все великолепие лагеря: палатки, развернутые в прекрасные строгие линии, толпы молодых и веселых людей, облаченных в ослепительные алые мундиры; и, в довершение всего, она видела себя, восседающей под балдахином и беспечно флиртующей по меньшей мере с шестью офицерами одновременно.

Узнай она, что сестра задумала лишить ее таких перспектив и такой жизни, что бы она почувствовала? Ее могла понять только мать, которая, по-видимому, чувствовала почти то же самое, что и непутевая дочь. Поездка Лидии в Брайтон была единственным утешением ее наводящей уныние убежденности в том, что ее муж туда по своей воле никогда не поедет.

Но они совершенно не знали о том, что уже произошло, и восторги их продолжались то затихая, то разгораясь, до самого дня отъезда Лидии из дома.

Элизабет оставалось в последний раз увидеться с мистером Уикхемом. Поскольку с момента ее возвращения она часто встречалась с ним в обществе, волнение уже почти оставило ее, особенно волнение из-за оказываемого предпочтения. Она даже обнаружила, что та самая его галантность, которая поначалу восхищала ее, теперь вызывает раздражение и даже неприязнь и неприятие. Более того, в его нынешнем поведении по отношению к ней она нашла еще один источник неудовольствия, поскольку высказанная им вскоре склонность возобновить ту доверительность, которая отмечала поначалу их отношения, могла, после того, что случилось с тех пор, вызывать только ее раздражение. Она потеряла всякую симпатию к нему, оказавшись объектом таких пустых и легкомысленных ухаживаний. Упорно подавляя это раздражение, она не могла не упрекать себя за его неизменное убеждение, что как бы долго и по какой бы причине его внимание не было обращено на кого-то, ее тщеславие будет удовлетворено и вернет ему ее расположение.

В самый последний день пребывания полка в Меритоне он обедал с другими офицерами в Лонгборне, и Элизабет настолько мало была озабочена тем, чтобы расстаться с ним по-доброму, что, когда он спросил, как она провела время в Хансфорде, не преминула сообщить, что полковник Фицуильям и мистер Дарси провели три недели в Розингсе, и даже спросила, не знаком ли он с первым.

Он выглядел удивленным, недовольным, даже встревоженным, но, быстро придя в себя и вернув на лицо улыбку, ответил, что прежде часто виделся с ним, и, отметив, что он настоящий джентльмен, поинтересовался, понравился ли он ей. Ее ответ был однозначно в пользу полковника. Вскоре он, как бы между прочим, переспросил:

— Как долго, вы сказали, он пробыл в Розингсе?

— Почти три недели.

— И часто вы его видели?

— Да, почти каждый день.

— Его манеры заметно отличаются от манер его кузена.

— Да, это так. Но я думаю, что мистер Дарси существенно улучшил свои со времени нашей первой встречи.

— Действительно! — воскликнул мистер Уикхем, изменившись в лице, что не ускользнуло от нее. — И позвольте мне спросить… — Но, сдерживая себя, он добавил более веселым тоном, — Неужели его манеры изменились к лучшему? Соизволил ли он добавить хоть сколько-нибудь вежливости к своей обычной манере? Ибо я не смею надеяться, — продолжал он уже более спокойным и серьезным тоном, — что он вообще сможет стать лучше.

— О, нет! — призналась Элизабет. — Я считаю, что по сути своей он во многом остался таким, каким был всегда.

Пока она говорила, вид у Уикхема был такой, словно он не знал, радоваться ли ее словам или не верить тому, что она сообщала. Что-то в ее лице заставило его слушать с опаской и тревогой, а она добавила:

— Когда я сказала, что он стал более приятным, чем показался при первой встрече, я не имела в виду, что его ум или манеры изменились, но хотела этим сказать, что узнав его лучше, я вернее поняла его характер.

Тревога Уикхема теперь читалась в цвете и выражении его лица; несколько минут он молчал, пока, оправившись от замешательства, снова не повернулся к ней и не сказал самым мягким тоном:

— Вы, так хорошо знающая мои чувства к мистеру Дарси, легко поймете, как искренне я должен радоваться тому, что он оказался достаточно благоразумен, чтобы хотя бы напустить на себя видимость порядочного человека. Его гордыня может сослужить добрую службу если и не ему самому, то многим другим, поскольку она должна удержать его от столь низких поступков, жертвой которых стал я. Боюсь только, что та сдержанность, на которую вы, как мне кажется, намекаете, просто появляется только во время визитов к тетке, доброго мнения и суждений которой он очень боится не оправдать. Я знаю, что его страх перед ней жил в нем всегда при их встречах; и во многом это связано с его желанием ускорить брак с мисс де Бург, на который, я уверен, он очень рассчитывает.

Элизабет не смогла сдержать улыбку и ответила лишь легким наклоном головы. Она понимала, что он хочет опять вовлечь ее в обсуждение вечной темы своих обид, и ей было не до того, чтобы потакать ему. Остаток вечера прошел для него, как обычно, весело, но без дальнейших попыток как-то выделить Элизабет; и наконец они расстались со взаимной вежливостью и, возможно, с обоюдным желанием никогда больше не встречаться.

Когда вечеринка закончилась, Лидия направилась с миссис Форстер в Меритон, откуда они должны были отправиться в путь на следующее утро. Расставание ее с семьей была скорее шумным, чем печальным. Китти была единственной, кто плакал, но плакала она от досады и зависти. Миссис Беннет была многословна в своих пожеланиях счастья дочери и на удивление выразительна в своих наставлениях, в том смысле, что дочь не должна упускать ни единой возможности развлечься. И были все основания полагать, что совет этот будет исполнен со всей тщательностью. Самые нежные прощальные слова ее сестер были произнесены, но, конечно же, не были услышаны.

Глава 19

Если бы воззрения Элизабет на супружеское счастье и родительскую любовь строились только на примере ее собственной семьи, она не смогла бы составить о них сколько-нибудь благоприятное мнение. Ее отец, когда-то очарованный молодостью и красотой, а также жизнерадостностью, столь естественной у молодых и красивых, женился на женщине, недалекий разум и ограниченный круг интересов которой в самом начале их брака положили конец какой-либо сентиментальной привязанности к ней. Уважение, почтение и доверие исчезли навсегда, и все его иллюзии по поводу семейного счастья развеялись. Но мистер Беннет не был склонен искать утешение от разочарования, вызванного его собственной опрометчивостью, ни в одном из тех удовольствий, которые слишком часто погружают несчастных в безрассудство порока. Он любил тишину провинции и книги, и эти склонности составили его главные удовольствия. От своей жены он мог ожидать немногого, кроме, разве что, возможности бесконечно потешаться над ее невежеством и глупостью. Но это не были те любезные сердцу черты, которые мужчина, как принято считать, надеется найти в своей супруге; но там, где не имеется иных возможностей для развлечения, истинный философ извлечет пользу из того, что ему выпало.

Элизабет, однако, никогда не заблуждалась по поводу неподобающего поведения своего отца как супруга. Ее всегда это ранило, но, отдавая должное его способностям и благодарная за его нежное обращение, она старалась закрывать глаза на то, что невозможно было игнорировать, и не задумываться о постоянном нарушении супружеских обязательств и даже приличий, которые, лишая его жену уважения ее собственной детей, были крайне предосудительны. Но никогда еще она не ощущала так сильно, как теперь, невзгоды, которые сулил его детям столь неподходящий брак, и никогда не видела так ясно несчастий, которые принесет столь необдуманное потакание склонностям дочерей, склонностям, которые при правильном воспитании могли бы, по крайней мере, сохранить их в рамках светских приличий, даже если бы это не было способно развить ум его жены.

Радость Элизабет по поводу отъезда Уикхема была, пожалуй, единственным положительным следствием, которое она увидела в уходе полка. Их вечеринки вне дома стали теперь менее оживленными, а дома у нее были мать и младшие сестры, чьи бесконечные сетования на скуку отравляли атмосферу общения в семейном кругу. И хотя со временем Китти могла бы восстановить свое естественное здравомыслие, поскольку возмутители ее незрелого воображения исчезли, другую ее сестру, от характера которой можно было ожидать больших бед, скорее всего только воодушевила в полную силу всей ее глупости и самоуверенности притягательная сила такого двойного искушения, как морской курорт и соседство с военным лагерем. В общем, она обнаружила, как случалось и прежде, что событие, которого она ждала с таким нетерпением, не принесло того удовлетворения, которое она себе воображала. Стало быть, необходимо было выбрать какое-нибудь другое грядущее удовольствие — найти какое-то другое событие, ожидание которого вызвало бы предчувствие радости, нетерпение и надежду, и, снова наслаждаясь предвкушением, найти утешение в настоящем и готовиться к неминуемому разочарованию в будущем. Поездка на Озера стала теперь предметом ее самых счастливых мечтаний, это было ее лучшей защитой в те неприятные часы, что были неизбежны из-за недовольства матери и несчастья Китти; и если бы ей удалось вовлечь в это Джейн, все было бы просто идеально.

— Но ведь это счастье, — подумала она, — что мне есть чего желать. Свершайся все в соответствие с придуманными планами, мое разочарование было бы предопределено. Но теперь, храня в себе непрекращающийся источник сожаления об отсутствии сестры, я могу вполне надеяться на получение удовольствия от исполнения всех моих ожиданий. План, каждая часть которого обещает радость, никогда не сможет быть успешным, а полного разочарования можно избежать только предусмотрев какую-нибудь маленькую печаль по поводу его малой части.

При отъезде Лидия горячо обещала и матери, и Китти писать очень часто и описывать все подробно, но письма ее приходили редко и всегда были крайне лаконичными. В письмах, адресованных матери, мало что сообщалось, кроме того, что они только что вернулись из библиотеки, куда их сопровождали такие-то и такие-то офицеры и где она увидела красивые росписи, которые привели ее в полный восторг, и что у нее появилось новое платье или новый зонтик, которые она описала бы подробнее, да пора бежать, так как миссис Форстер уже торопит ее — они отправляются в лагерь; а из ее переписки с сестрой можно было узнать еще меньше, потому что ее письма к Китти, хотя и более длинные, сплошь содержали строки, относительно которых особо было сказано, что их не следует никому сообщать.

После первых двух-трех недель ее отсутствия к обитателям Лонгборна начали возвращаться спокойствие, хорошее настроение и бодрость. У всего есть положительные стороны. Семьи, уезжавшие в город на зиму, начали возвращаться, и пришла пора летних нарядов и летних помолвок. Миссис Беннет вернулась к своей обычной ворчливой безмятежности, а к середине июня Китти настолько поправилась, что могла без слез приблизиться к осиротевшему Меритону. Такая многообещающая эволюция вселила в Элизабет надежду, что к следующему Рождеству сестра окажется настолько разумной, что уже не будет упоминать того или иного офицера хотя бы раз в день… Ну если только по какому-то безжалостному и коварному замыслу военного министерства еще один полк не будет расквартирован в Меритоне.

День, когда должно было начаться их путешествие на север, неумолимо приближался, и до него оставалось всего две недели, когда пришло письмо от миссис Гардинер, одновременно отодвинувшее его начало и сократившее продолжительность. Дела не позволяли мистеру Гардинеру отправиться в путь раньше, чем через две недели, в июле, и он не мог отсутствовать в Лондоне более месяца. Это оставляло слишком мало времени для того, чтобы они могли забраться так далеко и увидеть все, как задумали, или, по крайней мере, увидеть все без спешки и со всеми удобствами, на которые они рассчитывали, поэтому приходилось отказаться от посещения Озер и заменить их более коротким туром. Теперь, согласно новому плану, они не собирались ехать на север дальше Дербишира. В этом графстве было множество достопримечательностей, посещение которых потребовало бы от них не менее трех недель, а для миссис Гардинер оно имело особую привлекательность. Город, в котором она в молодости провела несколько лет и где им предстояло гостить теперь несколько дней, был, вероятно, ей не менее интересен, чем все общепризнанные красоты Мэтлока, Чатсуорта, Давдейла или Пика.

Элизабет была чрезвычайно расстроена — она очень хотела увидеть Озерный Край и по-прежнему верила, что времени для этого было вполне достаточно. Но ее настроение было в ее власти, а она, конечно же, стремилась быть счастливой, и вскоре все снова стало замечательным.

С Дербиширом было связано множество планов. Услышав это название, она не могла не вспомнить о Пемберли и его владельце.

— Но, конечно, — сказала она себе, — я могу безнаказанно проникнуть в его графство и похитить там несколько редких камней, да так, чтобы он меня не схватил.

Ждать теперь предстояло вдвое дольше. Дядя и тетя должны были приехать через четыре недели. Но и они пролетели, и мистер и миссис Гардинер со своими четырьмя детьми наконец появились в Лонгборне. Дети, две девочки шести и восьми лет и два младших мальчика, должны были остаться под особой опекой их кузины Джейн, которая была всеобщей любимицей и чьи строгие взгляды на воспитание при мягком характере идеально подходили для присмотра за детьми, а именно, учить их, играть с ними и любить их.

Гардинеры пробыли в Лонгборне всего одну ночь и на следующее утро вместе с Элизабет тронулись в путь в поисках новых впечатлений и развлечений. Одно без сомнения уже доставляло радость — дружеская компания: родство их душ, присущий всем оптимизм и сходство характеров, позволяющие переносить неудобства, жизнерадостность, усиливающая все удовольствия, а также взаимная привязанность и рассудительность, которые могли бы выручить их, случись вдали от дома какая-нибудь неприятность.

Не станем увлекаться описанием Дербишира или иных замечательных мест, через которые пролегал их путь. Без того всем известны Оксфорд, Бленхейм, Уорик, Кенилворт, Бирмингем и многое иное. Уделим лучше внимание совсем небольшой части Дербишира.

В маленький городок Лэмбтон, где раньше жила миссис Гардинер и где, как она недавно узнала, еще остались некоторые из ее знакомых, они направились после того, как уже увидели все главные чудеса тех мест. А в пяти милях от Лэмбтона, как сообщила Элизабет тетя, находился Пемберли. Он стоял не на главной дороге, но всего лишь в миле или двух от нее. Обсуждая накануне вечером их маршрут, миссис Гардинер выразила желание вновь посетить это место. Мистер Гардинер поддержал ее, и к Элизабет обратились за согласием.

— Любимая моя, разве тебе не хотелось бы увидеть место, о котором ты так много слышала? — спросила ее тетя. — Место, с которым связаны многие из твоих знакомых. Ты же помнишь, Уикхем провел там всю свою юность.

Элизабет чувствовала себя растерянной. Она понимала, что ей нечего делать в Пемберли, и настойчиво уверяла себя, что не желает его видеть. Она напоминала себе, что устала осматривать большие дома — после стольких визитов ей действительно не доставляли удовольствия ни прекрасные ковры, ни атласные занавески.

Миссис Гардинер не одобряла ее упрямства. — Если бы это был просто красивый дом, пусть и богато обставленный, — уговаривала она, — я бы и сама не заинтересовалась им, но парк просто восхитителен. И лес у них один из лучших в стране.

Элизабет не стала возражать, но в глубине души никак не могла согласиться. Возможность встречи с мистером Дарси во время осмотра этого места мгновенно пришла ей в голову. Это было бы ужасно! Ее в жар бросило при одной мысли об этом, и она подумала, что лучше поговорить с теткой без утайки, чем подвергаться такому риску. Но и против такого шага были возражения, и в конце концов она решила, что это может стать решающим аргументом, если на ее уточняющий вопрос о том, отсутствует ли в поместье семья, будет получен отрицательный ответ.

Поэтому, удаляясь вечером в свою комнату, она расспросила горничную, так ли уж хороши окрестности Пемберли, как звать его владельца, и, что немаловажно, приехала ли уже семья на лето? На последний вопрос последовал столь желанный отрицательный ответ, и теперь, когда для беспокойства не осталось причин, она могла дать волю своему жгучему любопытству и желанию увидеть дом самой; и когда на следующее утро эта тема опять была затронута, она с готовностью ответила, с должным безразличием, что на самом деле у нее нет никаких возражений против такого плана. И теперь им предстояло отправиться в Пемберли.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава 1

Элизабет с волнением ждала появления Пемберли-Вудс, и когда наконец они свернули к воротам, открывающим путь в поместье, она испытала неподдельный восторг.

Парк был очень большим и отличался постоянной сменой рельефа.

Они въехали в него в одной из низин и некоторое время продолжали путь через живописный лес, занимающий обширную территорию.

Элизабет была настолько переполнена эмоциями, что не могла включиться в разговор, но замечала все вокруг и восхищалась каждым отдельным кусочком пейзажа и открывающимися просторами. Проехав еще полмили, они достигли вершины высокого холма, где деревья внезапно расступились, и их взгляду открылся вид на Пемберли-хаус, расположенный на противоположной стороне долины, в которую и спускалась крутая извилистая дорога. Большое красивое каменное здание стояло на возвышенности, обрамленное грядой высоких лесистых холмов, а перед ним струился поток, широко разливаясь посередине долины. Изрезанные берега его, избежавшие всякого вмешательства человека, не нарушали прекрасной естественной гармонии пейзажа. У Элизабет перехватило дыхание от восторга. Она никогда не видела места, которое природа одарила бы с такой щедростью и где естественной красоте не был нанесен урон вторжением незрелого вкуса. Все трое были заворожены представшей картиной. И в этот момент ее пронзила мысль: она не представляла себе даже в малейшей степени, что означало бы быть хозяйкой Пемберли!

Они спустились с холма, миновали мост и подъехали к величественному входу в дом. И теперь, когда она осматривала фасад здания, все опасения относительно встречи с его владельцем вновь охватили ее — она в тревоге вообразила, что горничная ошиблась.

Просьба осмотреть владение не встретила возражений, и их провели в холл, где Элизабет, в ожидании экономки, вновь испытала изумление по поводу того, куда завела ее судьба.

Появилась экономка, почтенная на вид пожилая женщина, не столь элегантная, и с манерами куда более приветливыми, чем можно было ожидать в таком доме. Для начала они проследовали вслед за ней в столовую. Это оказалась просторная, но при этом довольно уютная, прекрасно обставленная комната. Элизабет, не тратя времени на подробный осмотр, сразу направилась к окну, чтобы насладиться открывающимся видом. Увенчанный лесом холм, с которого они спустились, выглядел издали еще более крутым и сам по себе был удивительно живописен. Почти отвесные склоны его как бы защищали покой долины, и она с восторгом впитывала всю картину: реку, деревья, покрывающие ее берега, и плавные ее изгибы, доступные взгляду. По мере того, как они переходили из одной комнаты в другую, детали пейзажа представали в ином виде, но из каждого окна неизменно открывалась его волнующая красота. Комнаты были просторными и со вкусом обставленными. Мебель подтверждала состоятельность владельца, но Элизабет, восхищаясь его вкусом, заметила при этом, что все не было ни кричащим, ни выставляемым напоказ, куда менее пышным и более утонченным, чем обстановка Розингса.

— И я могла бы стать хозяйкой этого дома! — подумалось ей, — В этих комнатах все было бы мне знакомо! Вместо того, чтобы любоваться ими как в музее, я могла бы наслаждаться, принимая в них моих дядю и тетю. Но нет, — одернула она себя, — это-то абсолютно невозможно, я, наверняка, навсегда потеряла бы родных — условности не позволили бы мне приглашать их.

Это было уместное напоминание — оно спасло ее от чего-то очень напоминающего сожаление.

Ей хотелось узнать у экономки, действительно ли хозяин отсутствует, но не хватало на это смелости. Однако в конце концов вопрос задал ее дядя. Она, скрывая тревогу, отвернулась, а миссис Рейнольдс ответила, что это так, и добавила:

— Но мы ожидаем его завтра, с большой компанией друзей. Как обрадовалась Элизабет, что никакие обстоятельства не задержали их путешествие ни на один день!

Тетя позвала ее смотреть портреты. Она подошла и увидела изображение мистера Уикхема, висевшее среди нескольких других миниатюр над каминной полкой. Тетя с улыбкой спросила ее, как ей это понравилось. Подошла экономка и объяснила, что это портрет молодого джентльмена, сына управляющего ее покойного хозяина, которого он выучил за свой счет. — Теперь он вступил в армию, — добавила она, — но я боюсь, что он вырос слишком необузданным.

Миссис Гардинер посмотрела на племянницу с улыбкой, но Элизабет не смогла ответить тем же.

— А это, — продолжила миссис Рейнольдс, указывая на другую миниатюру, — мой хозяин, получилось очень на него похоже. Оба портрета были написаны в одно время, около восьми лет назад.

— В округе прекрасно отзываются о вашем хозяине, — сказала миссис Гардинер, глядя на картину. — И он красив. Лиззи, ты же можешь сказать нам, так ли это.

Уважение миссис Рейнольдс к Элизабет, казалось, возросло после того, как она услышала о ее знакомстве со своим хозяином.

— Молодая леди знает мистера Дарси?

Элизабет покраснела и ответила:

— Немного.

— Вы же считаете его очень красивым джентльменом, мэм?

— Да, он очень красив.

— Я уверена, что не знаю никого столь же красивого, но в галерее наверху вы увидите его более точное и крупное изображение. Комната эта была любимой у моего покойного хозяина, и все миниатюры выбирал он сам. Он их очень любил.

Элизабет знала, почему среди них оказалось изображение мистера Уикхема.

Затем миссис Рейнольдс обратила их внимание на миниатюрный портрет мисс Дарси, написанный, когда ей было всего восемь лет.

— А мисс Дарси так же красива, как ее брат? — поинтересовалась миссис Гардинер.

— О, да! Самая красивая молодая леди, которую когда-либо видел свет, а сколько в ней талантов! Она целыми днями играет на фортепиано и поет. В соседней комнате — новый инструмент, который только что доставили для нее. Это подарок моего хозяина, она приедет вместе с ним завтра.

Мистер Гардинер своими манерами, совершенно непринужденными и располагающими к общению, поощрял ее к откровениям своими вопросами и замечаниями. А миссис Рейнольдс, то ли из гордости, то ли из привязанности, а скорее испытывая и то, и другое, с большим удовольствием рассказывала о своем хозяине и его сестре.

— Много ли времени проводит ваш хозяин в Пемберли в течение года?

— Не так много, как хотелось бы, сэр, но осмелюсь сказать, что он проводит здесь до половины года; а мисс Дарси всегда приезжает в летние месяцы.

— За исключением случаев, — подумала Элизабет, — когда она оказывается в Рамсгейте.

— Если бы ваш хозяин женился, вы могли бы видеть его чаще.

— Да сэр, но мне не дано знать, когда же это произойдет. Я не представляю, какая дама может оказаться достойной его.

Мистер и миссис Гардинер заулыбались, а Элизабет не смогла удержаться и заметила:

— Уверена, это большая честь для него, что вы так думаете.

— Я говорю только правду, и каждый, кто знает его, подтвердит это, — был ответ. Элизабет подумала, что разговор пошел как-то не так. Она с возрастающим удивлением слушала, как экономка добавила:

— Никогда в жизни при мне он не произнес ни одного грубого слова, а знаю я его с тех пор, как ему исполнилось четыре года.

Это была явная похвала, самая неожиданная и полностью противоречащая ее представлениям. То, что у него был отвратительный характер, было ее самым твердым убеждением. Это заставило ее задуматься более серьезно. Ей захотелось узнать больше подробностей, и она была благодарна дяде за слова:

— Не много найдется людей, о которых можно такое сказать. Вам повезло, что у вас такой хозяин.

— Да, сэр, я знаю, что это так. Обойди я весь свет, я не смогла бы встретить лучшего. Но я всегда замечала, что те, кто добросердечны в детстве, остаются такими и когда вырастают, а он всегда был самым добрым и великодушным мальчиком на свете.

Элизабет впилась взглядом в нее. — Да может ли это быть мистер Дарси? — подумала она.

— Его отец был превосходным человеком, — сказала миссис Гардинер.

— Да, мадам, это действительно так; и сын его будет таким же, как он — таким же милосердным к бедным.

Элизабет слушала, удивлялась, сомневалась и с нетерпением ждала продолжения. Никакие другие темы, затронутые миссис Рейнольдс, не вызывали ее интереса. Та же отвлекалась и повествовала о сюжетах картин, сообщала размеры комнат и цену мебели, но тщетно, мистер Гардинер, которого позабавило наличие семейного предрассудка, способного объяснить ее чрезмерные похвалы хозяину, вскоре снова вернул ее к увлекательной теме, и она с прежним воодушевлением рассуждала о его многочисленных достоинствах, пока они все поднимались по парадной лестнице.

— Он лучший землевладелец и лучший из хозяев, которого когда-либо видел свет, — объясняла миссис Рейнольдс, — не то, что нынешние распущенные молодые люди, которые думают только о себе. Ни один из его арендаторов или слуг не упомянет его доброе имя без искренней благодарности. Некоторые люди называют его гордым, но уверяю вас, что никогда ничего подобного мне наблюдать не довелось. По моему мнению, это только потому, что он не столь многословен, как нынешние молодые люди.

— В каком благожелательном свете она его представляет! — подумала Элизабет.

— Этот прекрасный рассказ о нем, — шептала на ходу ее тетушка, — как-то не соответствует его поведению по отношению к нашему бедному другу.

— Возможно, мы были введены в заблуждение.

— Это маловероятно, источник наших сведений вызывал доверие.

Достигнув просторного вестибюля наверху, они прошли в великолепную гостиную, недавно обставленную с более заметным изяществом и легкостью, чем комнаты внизу, и их просветили, что это было сделано всего лишь для того, чтобы доставить удовольствие мисс Дарси, которой понравилась эта комната во время ее недавнего визита в Пемберли.

— Он, безусловно, хороший брат, — заключила Элизабет, направляясь к одному из окон.

Миссис Рейнольдс уже предвкушала завтрашний восторг мисс Дарси, когда она войдет в комнату.

— И с ним всегда так, — добавила она. — Все, что может порадовать его сестру, будет исполнено без промедления. Нет ничего, чего бы он не сделал для нее.

Картинная галерея и две или три спальни — вот и все, что оставалось осмотреть. В первой было много прекрасных картин, но Элизабет не слишком разбиралась в живописи, а из всего, что уже видела, ее заинтересовали рисунки мисс Дарси, выполненные пастелью, сюжеты которых были менее академичными и к тому же более понятными.

В галерее было много семейных портретов, но они мало чем могли заинтересовать постороннего. Элизабет продвигалась, выискивая единственное знакомое ей лицо. Наконец что-то привлекло ее внимание — и она увидела портрет, удивлявший поразительным сходством с мистером Дарси, именно с мягкой улыбкой на лице, какую она иногда замечала, когда он смотрел на нее. Она постояла несколько минут перед картиной, внимательно всматриваясь в нее, и потом вновь вернулась к ней, прежде чем они покинули галерею. Миссис Рейнольдс сообщила им, что портрет был написан еще при жизни его отца.

В этот момент в душе Элизабет определенно возникло чувство к оригиналу более нежное, чем то, что она испытывала в разгар их общения. Похвалы, высказанные в его адрес миссис Рейнольдс, невозможно было игнорировать. Какая похвала более ценна, чем похвала умного слуги? Похвала брату, землевладельцу, хозяину. Она задумалась, благополучие какого количества людей зависело от него! Скольких он мог наградить или наказать! Сколько добра или зла он мог принести! Каждая мысль, высказанная экономкой, была лестной для его характера, и, стоя перед портретом, как бы испытывая на себе его пристальный взгляд, она думала о нем с более глубоким чувством благодарности, чем когда-либо раньше. Ей вспомнилась его горячность, и обида от его суждений не выглядела теперь столь непростительной.

Наконец часть дома, доступная для публики, была осмотрена, они спустились вниз и попрощались с экономкой. Их тут же перепоручили садовнику, который уже поджидал их у дверей холла.

Когда они спускались к реке, Элизабет обернулась, чтобы в последний раз окинуть дом взглядом. Остановились и ее спутники, и пока дядя рассуждал о возможной дате его постройки, на дорожке, ведущей к конюшням, неожиданно появился хозяин собственной персоной.

Они находились в двадцати ярдах друг от друга, и его появление было настолько внезапным, что ей невозможно было сделать вид, что она его не заметила. Их взгляды встретились, и щеки обоих покрылись ярким румянцем. Он даже отпрянул и на мгновение как будто застыл от удивления, но сразу же взял себя в руки, подошел к гостям и заговорил с Элизабет если и не с абсолютным хладнокровием, то, по крайней мере, с отменной вежливостью.

Она невольно отвернулась, но, остановившись при его приближении, приняла его приветствия со смущением, которое не смогла побороть. Если бы его появления здесь или его очевидного сходства с портретом, который они только что рассматривали, было недостаточно, чтобы не оставить сомнений у Гардинеров, что они видят именно мистера Дарси, то выражение удивления на лице садовника, не ожидавшего увидеть своего хозяина, должно было бы окончательно убедить их в том. Они стояли немного в стороне, пока он разговаривал с их племянницей, которая, изумленная и смущенная, едва осмеливалась поднять глаза и путалась в ответах на его вежливые расспросы о своей семье. Ее поразила перемена в его манерах, произошедшая с тех пор, как они виделись в последний раз, и теперь каждая произнесенная им фраза усиливала ее смущение. И после каждой ее обжигала мысль, сколь неприлично ее появление здесь, и те несколько минут, в течение которых они разговаривали, были одними из самых ужасных в ее жизни. Да и он не выглядел намного более непринужденным — когда он говорил, в его интонациях не было обычной уравновешенности, и повторял он свои вопросы о том, когда она уехала из Лонгборна и давно ли прибыла в Дербишир, так часто и так сбивчиво, что это с очевидностью выдавало разброд в его мыслях.

В конце концов все вопросы с его стороны, казалось, были заданы, и, постояв несколько минут и не произнеся ни слова, он вдруг будто опомнился и быстро удалился.

К ней сразу присоединились дядя с тетей, которые не могли сдержать восхищения всем его обликом, но Элизабет не слышала их речей и, полностью поглощенная своими чувствами, молча последовала за ними. Она испытывала невообразимые стыд и досаду. Ее приезд в Пемберли был самым прискорбным, самым опрометчивым поступком в жизни! Каким странным это должно было показаться ему! Что мог вообразить столь тщеславный человек! Как не подумать, что она снова намеренно встала у него на пути! Боже! Зачем она явилась сюда? А по какой причине он появился на день раньше, чем его ждали? Если бы они удалились всего на десять минут раньше, они бы не попались ему, ибо совершенно ясно, что они уже были бы вне парка в тот момент, когда он слез со своей лошади или вышел из своей кареты. Ее снова и снова бросало в жар от ощущения непристойности этой встречи. А его поведение, столь разительно изменившееся, — что это могло означать? Удивительно, что он вообще заговорил с ней! Но демонстрировать такую обходительность, осведомляться о ее семье! Никогда в жизни она не видела, чтобы его манеры были лишены величавости в такой степени, никогда он не говорил с такой доброжелательностью, как при этой неожиданной встрече. Какой контраст представляло все это их последней встрече в Розингс-парке, когда он вручил ей свое письмо! Она не знала, что думать и как это объяснить.

А между тем они ступили на живописную тропинку, идущую вдоль берега реки и приводившую их то к более красочному склону, то к более живописному участку леса, который становился все ближе. Однако прошло некоторое время, прежде чем Элизабет стала замечать все это, и хотя она машинально отвечала на восхищения дяди и тети и, казалось, обращала взгляд, куда они указывали, она совершенно не воспринимала ничего вокруг. Все ее мысли были там, где мог находиться в этот момент мистер Дарси. Ей хотелось знать, как он отнесся к их встрече, что он думает, несмотря ни на что, о ней, и дорога ли она ему по-прежнему. Возможно, он был вежлив только потому, что чувствовал себя освободившимся от привязанности; и все же в его голосе ей послышалось что-то, что не походило на непринужденность. Она не могла определить, испытал ли он больше боли или радости, увидев ее, но он определенно не оставался хладнокровным.

Однако в конце концов замечания спутников по поводу ее рассеянности пробудили ее, и она почувствовала необходимость вернуться в мир реальный.

Они вошли в лес и, потеряв на время из виду реку, поднялись на возвышенность. Сквозь прогалины, где расступившиеся деревья позволяли охватить взглядом всю перспективу, открывались захватывающие дух виды на долину, холмы напротив, покрывающую их протяженную гряду леса, местами подступающего к ручью. Мистер Гардинер выразил желание обойти весь парк, но опасался, что это может оказаться отнюдь не легким променадом. С торжествующей улыбкой им объяснили, что весь парк — это целых двадцать миль в поперечнике. Впечатляющая цифра и разрешила сомнения — они продолжили следовать по привычному для посетителей маршруту. Дорожка, спустившись сквозь густой лес, вскоре привела их к кромке воды в одном из самых узких мест ручья. Они пересекли его по легкому мостику, естественно вписавшемуся в общую картинку этого уголка парка. Это было место, где вмешательство человека ощущалось в степени меньшей, чем повсюду, где они уже побывали, а долина, превратившаяся здесь в узкую лощину, оставляла место только для ручья и тропинки сквозь перелесок, буйно разросшийся по берегам. Элизабет очень хотелось последовать за его изгибами, но когда они прошли по мостику и поняли, что уже прилично удалились от дома, миссис Гардинер, не испытывавшая большой любви к пешим прогулкам, стала жаловаться на усталость и думала уже только о том, как бы побыстрее вернуться к карете. Ее племяннице пришлось смириться, и они направились кратчайшим путем к дому на противоположной стороне речки. Продвижение их, однако, было неспешным, так как мистер Гардинер, которому, хотя и редко удавалось насладиться этим занятием, очень любил рыбалку и был настолько увлечен наблюдением за игрой форели в потоке и разговорами с сопровождающим о приемах ее ловли, что быстрого продвижения и не могло получиться. Продолжая свою теперь весьма неспешную прогулку, они были вновь озадачены, а Элизабет изумлена не меньше, чем в первый раз — навстречу им двигался мистер Дарси, причем был он совсем уже недалеко. Тропа здесь была не столь укрытой лесом, как на другой стороне, и им удалось увидеть его заранее. Элизабет, как ни была изумлена, по крайней мере имела больше времени, чем совсем недавно, чтобы подготовиться к встрече, и решила продемонстрировать полное спокойствие и беседовать без всякого волнения, если он действительно намеревался встретиться с ними. На несколько мгновений в ней вспыхнула надежда, что он, возможно, пойдет по другому пути. Эта мысль продержалась недолго, лишь пока поворот тропинки не скрыл его ненадолго из виду, однако, миновав его, он оказался прямо перед ними. Взглянув на Дарси, Элизабет увидела, что он не утратил своей недавней вежливости, и, подстраиваясь под его стиль, начала восхищаться красотой этого места. Но не успела она пойти дальше слов — восхитительный и — очаровательный, как на нее нахлынули неприятные воспоминания, и ей показалось, что похвала Пемберли с ее стороны может быть истолкована двусмысленно. Она покраснела и замолчала.

Миссис Гардинер стояла немного позади, и воспользовавшись паузой в комплиментах, высказываемых Элизабет, мистер Дарси спросил ее, не окажет ли она ему честь познакомить его со своими спутниками. Это был определенно знак вежливости, к которому она оказалась совершенно не подготовлена, и едва могла сдержать улыбку, видя, что он теперь ищет знакомства с некоторыми из тех самых людей, против которых его гордость высказывала возражения, когда он делал ей предложение.

— Каково же будет его удивление, — подумала она, — когда он узнает, кто они? Ведь он принимает их за людей светских.

Знакомство, однако, состоялось немедленно, и, объясняя их родство, она не без лукавства взглянула на него, чтобы увидеть, как он переварит это, и не исключила, что он сбежит как можно скорее от таких позорящих его гостей. Без сомнения, он был удивлен их родством, однако перенес испытание мужественно и, не проявляя намерения покинуть их, уступил дорогу дамам, а сам обратился теперь к мистеру Гардинеру. Элизабет не могла не обрадоваться, не могла не торжествовать. Теперь он наверняка знал, что у нее есть родственники, краснеть за которых нет причины. Она внимательно следила за разговором, что происходил между ними, восхищаясь и выражением лица, с которым дядя вел беседу, и каждой его фразой, которые демонстрировали ум, вкус и его великолепные манеры.

Разговор вскоре зашел о рыбалке, и она услышала, как мистер Дарси с величайшей учтивостью приглашал дядю рыбачить сколько тому заблагорассудится, пока он продолжит оставаться по соседству, предлагая к тому же снабдить его рыболовными снастями и указывая те места на реке, где обычно был замечательный клев. Миссис Гардинер, шедшая под руку с Элизабет, посматривала на нее с не проходящим удивлением. Элизабет нечего было сказать, но развитие событий ее чрезвычайно радовало — безусловно, все это делалось ради нее. Изумление ее, однако, было крайне велико, и она повторяла про себя:

— Почему он так изменился? Из-за чего это могло произойти? Это не может быть ради меня, не может быть, чтобы из-за меня его манеры стали более человечными. Одни лишь мои упреки, высказанные в Хансфорде, не могли привести к таким изменениям. Невозможно, чтобы он все еще любил меня.

Прогулявшись некоторое время такими парами, две дамы впереди и два джентльмена за ними, они поменялись собеседниками и стали спускаться к берегу реки, чтобы лучше рассмотреть какое-то любопытное водное растение. Изменение произошло по воле миссис Гардинер и имело вполне прозаическую причину — тетя, утомленная утренними упражнениями, сочла руку Элизабет недостаточно надежной для поддержки и предпочла опереться на руку мужа. Мистер Дарси занял ее место рядом с племянницей, и дальше они пошли уже вместе. После недолгого молчания первой заговорила дама. Она настоятельно добивалась, чтобы он наверняка узнал, что ее уверили в его отсутствии еще до того, как она приехала. Для начала она подчеркнула, что его приезд был крайне неожиданным, — ибо ваша экономка, уверила нас, что вы определенно не появитесь здесь до завтра; и действительно, еще до того, как мы покинули Бейкуэлл, мы поняли, что вас не ждут в поместье. Он, в свою очередь, подтвердил, что все это было истинной правдой, и сообщил, что из-за неотложных дел с управляющим ему пришлось оставить своих попутчиков, неспешно направляющихся в Пемберли, и опередить их на несколько часов.

— Они присоединятся ко мне завтра рано утром, — продолжал он, — и среди них есть те, кто претендует на честь быть знакомыми с вами — мистер Бингли и его сестры.

Элизабет лишь кивнула на это. Ее мысли мгновенно вернулись к тому дню, когда имя мистера Бингли было упомянуто между ними в последний раз; и, как она могла судить по изменившемуся цвету его лица, вспомнил он о том же.

— Есть еще один человек, — продолжил он после паузы, — который особенно желает познакомиться с вами. Позволите ли вы мне, или я прошу слишком многого, представить вам мою сестру, пока вы еще не покинули Лэмбтон?

Просьба оказалась совершенно неожиданной. Настолько неожиданной и многозначительной, что она никак не могла взять в толк, как она оказалась в такой ситуации, каким образом сестра узнала о ней, но сразу подумала, что по какой бы причине у мисс Дарси ни возникло желание с ней познакомиться, это могло случиться только под влиянием ее брата. Если не задумываться о деталях, это положительный знак — было приятно узнать, что обида не заставила его думать о ней по-настоящему плохо.

Теперь они шли молча, каждый из них глубоко задумался. Элизабет чувствовала себя крайне неудобно — это было абсолютно неправильно, но она была польщена и испытывала удовлетворение. Его желание представить ей сестру было исключительным комплиментом. Вскоре они оторвались от своих спутников, а когда добрались до кареты, мистер и миссис Гардинер отставали уже ярдов на двести.

Затем он предложил ей зайти в дом, но она ответила, что не устала, и они остановились на лужайке. Времени было достаточно, чтобы сказать многое, а стоять молча было очень неловко. Она была не против поговорить, но, похоже, любая тема оказывалась слишком деликатной. Наконец ей пришло в голову, что они все-таки путешествуют, и с большим энтузиазмом заговорила о Мэтлоке, Давдейле и прочем. Однако время шло, тетя передвигалась медленно, и ее энтузиазм и темы иссякли, а они по-прежнему оставались с глазу на глаз. Когда прибыли мистер и миссис Гардинер, их попытались уговорить пройти в дом и передохнуть, но предложение было отклонено, и они расстались с предельной взаимной вежливостью. Мистер Дарси сопроводил дам к карете, и когда они тронулись, Элизабет увидела, как он, будто задумавшись, медленно шел к дому.

Обсуждение достоинств хозяина поместья дядей и тетей началось без промедления. Каждый из них заявил, что он бесконечно превосходит все, что они ожидали.

— Он безукоризненно ведет себя, крайне вежлив и похвально скромен, — считал дядя.

— Конечно, в нем есть нечто, говорящее о немалом внутреннем достоинстве, — добавила тетушка, — но это заметно только в его манере вести себя и вполне уместно. Теперь я вполне искренне повторю слова экономки, что, хотя некоторые люди могут назвать его гордым, я ничего такого не заметила.

— Я был крайне удивлен его поведением по отношению к нам. Это было более чем просто воспитанно, это была неподдельная доброжелательность, хотя и не было никакой необходимости в таком внимании с его стороны. Его знакомство с Элизабет было достаточно поверхностным.

— Конечно, Лиззи, — признала тетушка, — он не так красив, как Уикхем, или, скорее, у него не столь совершенные черты как у Уикхема, но лицом он весьма приятен. Но почему ты охарактеризовала его, как крайне неприятного?

Элизабет извинялась, как только могла. Пришлось признаться, что когда они встретились уже в Кенте, он понравился ей больше, чем раньше, и что она никогда не видела его столь любезным, как сегодня утром.

— Но, возможно, он несколько подвержен влиянию настроения в своей любезности, — предположил дядя. — Люди его круга часто бывают такими, и поэтому я не спешу довериться первому впечатлению, поскольку в другой день он может передумать и отказать мне в гостеприимстве на своей территории.

Элизабет почувствовала, что они совершенно неправильно поняли его характер, но ничего не сказала в ответ.

— Судя по тому, что мы увидели, — продолжала миссис Гардинер, — у меня нет никаких оснований поверить, что он мог поступить с кем-то так жестоко, как якобы поступил с бедным Уикхемом. Он вовсе не выглядит злодеем. Напротив, когда он говорит, его очень приятно слушать. И в лице его есть что-то такое, что не позволяет думать плохо о его сердце. Но, конечно, достойная дама, что показала нам его дом, наделила его совершенно неотразимым характером! Порой я с трудом сдерживала смех. Но я полагаю, что он действительно великодушный хозяин, а в глазах слуг это включает все добродетели.

Элизабет почувствовала себя обязанной сказать что-нибудь в оправдание его поведения по отношению к Уикхему, и поэтому намекнула со всей возможной осторожностью, что, судя по тому, что она слышала от его родственников в Кенте, его действия можно было истолковать совершенно по-другому; и что его характер ни в коем случае не был таким плохим, а Уикхем не был таким любезным, как считали в Хартфордшире. В подтверждение этого она рассказала подробности тех денежных отношений, что связывали их, не называя при этом источников сведений, но заявляя, что они полностью заслуживают доверия.

Миссис Гардинер была удивлена и встревожена, но поскольку они уже приближались к местам сентиментальных воспоминаний ее молодости, все эти мысли уступили место очарованию памятных дней, и она уже была слишком занята, обращая внимание мужа на все примечательные места в округе, чтобы думать о чем-то ином. Как бы она ни была утомлена утренней прогулкой, не успели они пообедать, как она снова отправилась на поиски своих прежних знакомых, и вечер прошел в удовольствии общения, возобновившегося после многолетнего перерыва.

События того дня были слишком увлекательны, чтобы Элизабет уделила бы внимание кому-либо из этих новых друзей; и ей не оставалось ничего иного, как вспоминать, и вспоминать с огромным удивлением, любезность мистера Дарси и, главное, то, что он желает, чтобы она познакомилась с его сестрой.

Глава 2

Элизабет условилась с мистером Дарси, что он со своей сестрой приедет на следующий день после ее появления в Пемберли, и поэтому было решено не отходить далеко от гостиницы в назначенное утро. Но ее расчеты оказались ошибочными, ибо посетители нагрянули раньше, в первое же утро по прибытии в Лэмбтон. С дядей и тетей в начале дня они совершили прогулку по городку в компании некоторых из своих новых друзей и как раз вернулись в гостиницу, чтобы переодеться к обеду, когда шум подъезжавшего экипажа привлек их внимание, и, выглянув в окно, они разглядела джентльмена и даму в коляске. Элизабет тотчас же обратила внимание, что кучер одет так, как одевались слуги в Пемберли, и догадалась, что это означает. Она поделилась с родственниками своим удивлением, сообщив им о той чести, которую, похоже, собираются оказать им хозяева поместья. Ее дядя и тетя были немало озадачены, так как замешательство племянницы из-за грядущего визита, сопоставленное с событиями предыдущего дня, побудило их по-новому взглянуть на всю историю. Раньше не было необходимости предполагать что-либо необычное, а теперь не находилось другого объяснения такому вниманию со стороны джентльмена, кроме как его увлечение их племянницей. Пока эти невероятные предположения проносились в их головах, смятение Элизабет с каждой минутой возрастало. Она была совершенно обескуражена своей растерянностью, и среди других причин ее серьезно беспокоило, что под влиянием особого к ней расположения он преувеличит ее достоинства в своих рекомендациях сестре. Более чем обычно стремясь произвести хорошее впечатление, она опасалась, что излишнее волнение не позволит ей оправдать столь высокие ожидания.

Она отступила от окна, опасаясь, что ее увидят, и пока ходила взад и вперед по комнате, пытаясь прийти в себя, она заметила со стороны дяди и тети вопрошающие и удивленные взгляды, что только ухудшило ее настроение.

Появились мисс Дарси и ее брат, и столь знаменательное знакомство состоялось. С удивлением Элизабет обнаружила, что ее новая знакомая смущена может даже больше, чем она сама. Еще во время ее пребывания в Лэмбтоне, помнится, ей говорили, что мисс Дарси чрезвычайно горда, но сейчас она отчетливо видела, что девушка всего лишь очень застенчива. От нее трудно было добиться чего-то иного, кроме односложных ответов.

Мисс Дарси была выше и крупнее Элизабет, и хотя ей было немногим больше шестнадцати, фигура у нее уже сформировалась, и облик ее был женственным и грациозным. Она была менее красива, чем брат, но в лице ее проявлялись ум и доброжелательность, а манеры были в высшей степени сдержанными и даже скованными. Элизабет, которая ожидала найти в ней такого же проницательного и бесстрастного наблюдателя, каким представал всегда мистер Дарси, испытала большое облегчение, обнаружив столь разные характеры у брата и сестры.

Не успели они как следует присмотреться друг к другу, как мистер Дарси сообщил, что к ней явится еще и Бингли; и едва она успела выразить свое удовлетворение такой новостью и внутренне подготовиться к приему нового гостя, на лестнице послышались быстрые шаги Бингли, и через мгновение он вошел в комнату. Весь гнев Элизабет на него давно угас, но даже если бы она еще что-то сохранила от тех недобрых чувств, то вряд ли смогла бы устоять перед той искренней сердечностью, которую он выразил, увидев ее. В заинтересованных, хотя и несколько общих выражениях он осведомлялся о ее семье, причем смотрел и говорил с той же добродушной простотой, что и всегда.

Для мистера и миссис Гардинер он был не менее любопытен, чем для их племянницы, и им давно уже хотелось увидеть его. Вся компания гостей вызвала самый живой интерес. Подозрения, которые только что возникли в отношении мистера Дарси и их племянницы, заставили их обратить особое внимание на эту пару, хотя и наблюдали они за ними так, чтобы это не смутило их. Уже вскоре на основании собственных наблюдений они пришли к бесспорному убеждению, что по крайней мере один из них демонстрирует признаки влюбленности. И если поведение дамы еще оставляло сомнения, то, в отношении джентльмена было совершенно очевидно, что он был переполнен восхищением.

Элизабет же было не до любопытства со стороны родственников, у нее хватало иных забот. Она, прежде всего, хотела разобраться с чувствами каждого из своих гостей; ей необходимо было совладать с собственными и быть доброжелательной со всеми, но в этом последнем, хоть более всего и боялась потерпеть неудачу, она была, тем не менее, более всего уверена в успехе, поскольку те, кому она старалась выказать расположение, были безусловно и так расположены в ее пользу. Бингли только и ждал намека на доброе отношение, Джорджиане было достаточно простого человеческого тепла, а Дарси намерен был быть довольным, как бы не обернулось дело.

При виде Бингли ее мысли, естественно, обратились к сестре. И как же страстно она хотела знать, не происходит ли того же с его мыслями. Иногда ей казалось, что он говорит меньше, чем обычно, а раз или два ей почудилось, что, глядя на нее, он старается уловить сходство со старшей сестрой. Но, хотя все это могло быть придуманным, у нее, однако, не возникло сомнений по поводу его отношения к мисс Дарси, которую мнимые доброжелатели когда-то представили соперницей Джейн. Ни единым взглядом, ни единым жестом ни тот, ни другая не выразили какой-нибудь особой взаимной симпатии. Между ними не происходило ничего такого, что могло бы оправдать надежды его сестер. В этом плане она была полностью удовлетворена, и прежде чем они расстались, ее заинтересованный взгляд выделил два или три почти незаметных для других момента, которые, в ее неравнодушной интерпретации, могли указывать на его воспоминания о Джейн, не лишенные нежности, и желание Бингли сказать нечто большее, чем простое упоминание о ней, если бы он смог преодолеть свою нерешительность. И в тот момент, когда остальные были заняты разговором между собой, он заметил ей тоном, в котором сквозило сожаление, что — прошло так много времени с тех пор, как он имел удовольствие видеть ее, — и, прежде чем она успела ответить, добавил, — уже больше восьми месяцев. Мы не виделись с 26 ноября, когда все вместе танцевали в Незерфилде.

Элизабет была рада обнаружить, что в памяти его сохранились столь точные детали, и впоследствии, когда внимание остальных было сосредоточено на другом, он воспользовался случаем, чтобы спросить ее, все ли ее сестры находятся в Лонгборне. Вопрос этот и предыдущее замечание могли показаться малозначащими, но взгляд и выражение лица, которые их сопровождали, придавали им особый смысл.

Изредка у нее получалось перевести взгляд и на самого мистера Дарси, и всякий раз, когда ей удавалось сделать это, она замечала на его лице выражение искренней доброжелательности, вообще во всем, что он говорил, она слышала интонации, весьма далекие от высокомерия или презрения к кому-нибудь из присутствующих. Это убеждало ее в том, что поразительное улучшение его манер, свидетелем которого она была вчера, каким бы временным оно не оказалось, уже пережило, по крайней мере, один день. Когда она увидела, что он не пренебрегает знакомством и старается произвести хорошее впечатление на людей, с которыми любое общение несколько месяцев назад считал бы ниже своего достоинства, когда она увидела его столь галантным не только по отношению к ней, но и по отношению к тем самым родственникам, неуважение к которым он совершенно не скрывал раньше, когда вспомнила их объяснение в пасторском доме в Хансфорде, то перемена в нем казалась ей настолько ошеломляющей и так сильно поразила ее душу, что она с большим трудом сдерживала свое изумление, чтобы его хотя бы не заметили другие. Никогда раньше, даже в окружении своих близких друзей в Незерфилде или его достойных родственников в Розингсе, она не видела его стремящимся сделать кому-нибудь приятное, столь свободным от самомнения и непробиваемой сдержанности, как сейчас, когда успех не сулил ему никакой выгоды, и когда даже простое знакомство с теми, к кому было обращено его доброжелательное внимание, могло вызвать насмешки и порицания со стороны дам как в Незерфилде, так и в Розингсе.

Гости пробыли с ними более получаса и когда собрались уходить, мистер Дарси предложил своей сестре, как хозяйке поместья, выразить пожелание, чтобы мистер и миссис Гардинер, а также и мисс Беннет оказали им честь и поужинали в Пемберли, прежде чем они продолжат свое путешествие. Мисс Дарси, хотя и заметно засмущавшись, что отличало ее манеру в целом, с готовностью выполнила его поручение. Миссис Гардинер взглянула на племянницу, желая узнать, была ли та, кого это приглашение касалось в первую очередь, настроена принять его, но Элизабет в этот момент отвернулась. Полагая, однако, что этот намеренный жест обязан скорее минутному замешательству, чем неприятию, по какой-либо причине, предложения, и видя у мужа, который любил общество, полную готовность принять его, она отважилась взять инициативу в свои руки и договориться о дне новой встречи. Решено было, что послезавтра устраивает всех.

Бингли весьма экспрессивно выразил радость от того, что вновь увидит Элизабет, поскольку ему еще многое необходимо ей сказать и задать множество вопросов обо всех друзьях, которых он завел в Хартфордшире. Элизабет, истолковав все это как его желание услышать побольше о своей сестре, была вполне довольна. Вследствие ли этого или по некоторым другим причинам она обнаружила, что после отъезда гостей способна оценить последние полчаса вполне положительно, хотя в течении визита, не ощущала какого-нибудь удовольствия от него. Стремясь побыть одной и опасаясь расспросов или намеков со стороны дяди и тети, она оставалась с ними лишь то время, что потребовалось, чтобы услышать их благосклонное мнение о Бингли, а затем поспешила удалиться, сославшись на необходимость переодеться.

Но у нее не было причин бояться любопытства мистера и миссис Гардинер — они, как люди деликатные, не хотели принуждать ее к общению. Не вызывало теперь сомнения, что она знакома с мистером Дарси гораздо ближе, чем они могли себе представить, и было очевидно, что он действительно влюблен в нее. Они увидели много занимательного, но ничего такого, что могло бы заставить их немедленно приступить к расспросам.

Теперь получалось, что о мистере Дарси следовало думать хорошо — все, что они увидели и узнали в последние дни, не оставляло в том сомнений. Их не могло не тронуть его доброе к ним отношение, и если бы им пришлось описывать его характер на основании своих собственных наблюдений и рассказа его экономки, не обращаясь к каким-либо другим сведениям, то многие в Хартфордшире, в котором он был известен, не признали бы такого мистера Дарси. Однако теперь встал вопрос, можно ли доверять рассказам экономки. Но и здесь они пришли к выводу, что не следует поспешно отвергать мнение столь авторитетного источника, как его экономка, знавшая его с четырехлетнего возраста и производившая впечатление почтенной дамы. Мнение их друзей из Лэмбтона также не претерпело изменений и хранило прежнее уважение к хозяину Пемберли. Им не в чем было его упрекнуть, кроме, разве что, излишней гордости. Гордость у него, вероятно, была, а если бы и нет, то жители небольшого торгового городка, где его семья появлялась нечасто и знакомств ни с кем не поддерживала, наверняка вообразили бы ее на этом лишь основании. Однако все признавали, что был он человеком великодушным и сделал много доброго для бедных.

Что касается Уикхема, то путешественники вскоре обнаружили, что он здесь не пользуется большим уважением. Причины его отрицательного мнения о сыне своего покровителя оставались совершенно непонятны жителям городка, но был общеизвестен тот факт, что, покинув Дербишир, он оставил после себя множество долгов, которые именно мистер Дарси впоследствии погасил.

Что касается Элизабет, то в этот вечер ее мысли были обращены к Пемберли в большей степени, чем в предыдущий, и вечер, хотя и казался долгим, не был настолько длинным, чтобы дать ей время определиться в своих чувствах к одному из его обитателей. Она пролежала без сна целых два часа, пытаясь в них разобраться. Не было сомнений, что она не ненавидела его. Определенно, ненависть давно исчезла, и почти с той же поры она испытывала жгучий стыд от того, что когда-то относилась к нему неприязненно, если это можно было так назвать. Уважение, возникшее от признания его достоинств, хотя поначалу и неохотно принимаемое, с некоторых пор перестало отвергаться ее чувствами и теперь приобрело более благожелательный характер, благодаря столь убедительным свидетельствам в его пользу и проявлениям его характера, которые были продемонстрированы вчера в столь выгодном свете. Но прежде всего, помимо уважения и растущей оценки его личных качеств, в душе ее возникло теплое чувство, которое она не могла не заметить. Это была, прежде всего, благодарность, благодарность не только за то, что он когда-то любил ее, но и за то, что он все еще продолжал любить столь сильно, что простил всю невоздержанность и резкость ее поведения, когда она отвергла его, и все обидные, несправедливые обвинения, сопровождавшие отказ. Человек, который, как можно было бы предполагать, должен избегать ее, считая своим заклятым врагом, при случайной встрече приложил, казалось, все силы, чтобы сохранить добрые отношения, и вместо показной демонстрации вежливости или подчеркнуто корректных манер в том, что касалось только их двоих, постарался произвести хорошее впечатление на ее родственников и просил позволения познакомить ее со своей сестрой. Столь разительная перемена в болезненно самолюбивом человеке не только приводила в изумление, но и рождала благодарность, благодарность за любовь, негаснущую любовь, которая только и могла так изменить его. Впечатление, которое он произвел на нее, подталкивало ее к чему-то, что ни в коем случае не было неприятным, хотя она и не могла еще точно определить, что же это такое. Она теперь уважала его, она по справедливости отдавала должное его достоинствам, она была благодарна ему, она искренне желала ему счастья. Теперь оставалось понять, какую роль в этом счастье она отводит себе самой; на пользу ли счастью обоих было бы воспользоваться тем влиянием, которое, как подсказывало ее воображение, она все еще имеет на него, чтобы возродить его надежды.

Вечером между тетей и племянницей было решено, что такая поразительная любезность со стороны мисс Дарси, приехавшей навестить их в самый день своего приезда в Пемберли, — а ведь добралась она туда только к позднему завтраку, — должна получить ответ в виде не меньшего проявления вежливости с их стороны, пусть и не столь ярко выраженного. Следовательно, было бы весьма целесообразно навестить ее в Пемберли с ответным визитом без промедления, прямо на следующее утро. Итак, они решили ехать. Элизабет была довольна, хотя, когда она спросила сама себя о причине этого, ей не удалось найти удовлетворительный ответ.

На следующий день мистер Гардинер покинул их сразу после завтрака. Накануне прозвучало напоминание о рыбной ловле, воспринятое им со всей радостью, и около полудня он должен был встретился с такими же любителями в Пемберли.

Глава 3

Убежденная теперь в том, что неприязнь мисс Бингли к ней возникла из-за ревности, Элизабет не могла не чувствовать, насколько нежелательным должно быть ее появление в Пемберли, но ей любопытно было узнать, насколько вежливо примет ее эта дама при новой встрече.

По прибытии их провели через холл в гостиную, расположение которой на северной стороне делало ее особенно приятной в летнее время. Из окон, выходивших на эту сторону, открывался восхитительный вид на высокие лесистые холмы за домом, на раскидистые дубы и испанские каштаны, произрастающие в живописном беспорядке на лугу.

В гостиной они нашли мисс Дарси, сидевшую там с миссис Херст и мисс Бингли, и дамой, с которой она жила в Лондоне. Джорджиана приняла их очень любезно, но постоянно испытывала смущение, которое, хотя и проистекало из застенчивости и опасения сделать что-то неправильно, легко могло быть воспринято теми, кто чувствовал себя ниже ее, как гордость и холодность. Однако миссис Гардинер и ее племянница прекрасно понимали ее состояние и сочувствовали ей.

Миссис Херст и мисс Бингли ограничились реверансом и, когда они сели, на некоторое время беседа прервалась. Пауза выглядела неловкой и ее поспешила нарушить миссис Эннсли, со вкусом одетая и приятная на вид дама. Эта попытка продолжить хоть какую-то беседу показала, что она более тактична, чем две другие дамы, и между ней и миссис Гардинер, при периодическом участии Элизабет, завязался разговор. Мисс Дарси выглядела так, словно ей хотелось набраться смелости и присоединиться к беседе. Временами она все-таки решалась вставить короткую фразу, но выбирала момент, когда была наименьшая опасность, что ее услышат.

Вскоре Элизабет заметила, что мисс Бингли внимательно наблюдает за ней и что каждое ее слово, особенно обращенное к мисс Дарси, привлекает ее внимание. Такое повышенное внимание не помешало бы ей завязать разговор с хозяйкой дома, но они сидели довольно далеко друг от друга, да к тому же она не испытывала сожаления от того, что у нее нет необходимости много говорить. Ее больше занимали собственные мысли. Она каждую минуту ожидала, что в комнату войдет кто-нибудь из джентльменов. Она и желала, и боялась, что среди них окажется сам хозяин дома, и едва ли могла определить, действительно ли желала этого или же боялась того. Просидев таким образом четверть часа и не слыша голоса мисс Бингли, Элизабет была отвлечена от своих мыслей, услышав от нее вопрос о здоровье ее семьи, высказанный холодным тоном. Она ответила столь же формально и кратко, а остальные не поддержали эту тему.

Разнообразие в течении их визита внесло появление слуг с холодным мясом, пирожными и множеством лучших сезонных фруктов. Произошло это, однако, только после того, как миссис Эннсли несколько раз многозначительно посмотрела и ободряюще улыбнулась мисс Дарси, напоминая о ее обязанностях хозяйки дома. Теперь у всей компании появилось общее занятие: хоть они и не могли все говорить одновременно, но есть-то могли все; и вскоре живописные пирамиды из винограда, нектарин и персиков собрали их вокруг стола.

Коротая время таким образом, Элизабет имела прекрасную возможность решить, в зависимости от ее чувств при появлении мистера Дарси, боится она больше всего или же желает этого. Когда же он вошел, она сразу стала сожалеть об этом, хотя всего мгновение назад верила, что хочет того.

Некоторое время он оставался с мистером Гардинером, который, как и два или три других джентльмена, не был способен оторваться от рыбалки, и покинул их только после того, как узнал от него, что дамы намереваются навестить Джорджиану этим утром. Едва он появился, Элизабет мудро решила вести себя совершенно непринужденно. Такое решение принять было просто, но, похоже, нелегко выполнить, потому что она увидела, что относительно них у всей компании родились определенные подозрения и что едва ли кто-то из присутствующих не обратил на мистера Дарси пристальное внимание, как только он появился в гостиной. Особенно ярко интерес был выражен на лице мисс Бингли, его не скрывали даже улыбки, с которыми она обращалась к каждому из подозреваемых. Ревность еще не довела ее до отчаяния, и ее заинтересованность в мистере Дарси ни в коей мере не ослабла. Мисс Дарси при появлении брата стала менее напряженной и старалась участвовать в разговорах, и Элизабет видела, что он стремится к тому, чтобы она и его сестра сошлись ближе, и способствовал, насколько это было возможно, каждой попытке беседы между ними. Мисс Бингли тоже все это прекрасно видела и в безрассудном гневе воспользовалась первой же возможностью, чтобы спросить с насмешливым участием:

— Скажите, мисс Элиза, ведь ополчение графства покинуло Меритон? Должно быть, это большая потеря для вашей семьи.

В присутствии Дарси она не посмела упомянуть Уикхема, но Элизабет сразу же поняла, что он-то и был главным в ее намеках, и связанные с ним воспоминания на мгновение расстроили ее, но, приложив некоторые усилия, чтобы отразить ядовитую атаку, смогла ответить довольно спокойным тоном. В этот момент она невольно взглянула на Дарси и увидела, как с выражением тревоги, застывшем на лице, он смотрит на нее и свою сестру, охваченную смятением, и не способную поднять глаза. Если бы мисс Бингли знала, какую боль она причиняла своей любимой подруге, она, несомненно, воздержалась бы от намека, но она просто желала сбить Элизабет с толку, намекая на человека, к которому, по ее мнению, та была неравнодушна, заставить ее выдать волнение, которое могло бы повредить ей во мнении Дарси, и, возможно, напомнить последнему обо всех безумствах и глупостях, которые некая часть семьи Беннет совершала в стремлении к обществу офицеров этого ополчения. Она была совершенно не в курсе истории несостоявшегося побега мисс Дарси. Эта тайна была открыта только Элизабет, и из всех знакомых и близких мисс Бингли именно от ее брата Дарси особенно старался скрыть это из-за того самого намерения, которое Элизабет давно приписывала ему — чтобы в будущем Кэролайн и Джорджиана стали сестрами. Он определенно вынашивал такой план, не связывая его с тем, что это поможет его попыткам разлучить Бингли с мисс Беннет. Вероятно, это могло бы добавить что-то к его живой заботе о благополучии своего друга.

Однако невозмутимость Элизабет вскоре успокоила его тревогу, а поскольку мисс Бингли, раздосадованная и разочарованная, не осмелилась впрямую говорить об Уикхеме, Джорджиана тоже через некоторое время пришла в себя, хотя и не настолько, чтобы поддерживать разговор. Ее брат, с которым она боялась встретиться взглядом, вовсе не ставил ей в упрек ее ошибку, и то самое обстоятельство, которое, по замыслу соперницы, должно было отвратить его мысли от Элизабет, казалось, все в большей степени привлекало их к ней.

Визит не затянулся после этого обмена вопросами и ответами, и пока мистер Дарси провожал гостей до кареты, мисс Бингли дала выход своим чувствам, критикуя характер, манеры и наряд Элизабет. Но Джорджиана не поддержала ее. Рекомендации брата было достаточно, чтобы обеспечить ее благосклонность, ибо его суждение конечно же никак не могло быть ошибочным. А он отзывался об Элизабет таким образом, что для Джорджианы невозможно было увидеть в ее лице кого-нибудь иного, кроме как милую и любезную девушку. Когда Дарси вернулся в гостиную, мисс Бингли не могла не повторить ему хотя бы часть того, что она уже высказала его сестре.

— Как ужасно выглядела сегодня утром мисс Элиза Беннет, мистер Дарси! — воскликнула она. — Я никогда в жизни не видел никого так сильно изменившегося, как она с прошлой зимы. Она стала такой темнолицей и обветренной! Мы с Луизой пришли к общему мнению, что нам не следовало бы возобновлять знакомство с ней.

Как бы сильно мистеру Дарси не понравилось такое заявление, он сдержался и ограничился холодным ответом, что не видит никаких иных изменений, кроме сильного загара, что является естественным следствием летнего путешествия.

— Что касается меня, — продолжала настаивать Кэролайн, — то я должна признаться, что никогда не видела в ней никакой красоты. У нее слишком худое лицо, и черты его совсем некрасивы, к тому же оно лишено выразительности. Ее носу недостает индивидуальности — в его линиях нет ничего примечательного. Зубы у нее сносные, но не из ряда вон выходящие, а что касается ее глаз, которые некоторые называли столь прекрасными, то я так и не смогла рассмотреть в них ничего необыкновенного. У нее острый, проницательный взгляд, который мне совершенно не нравится, а в ее характере вообще чувствуется излишняя уверенность в своих достоинствах, совершенно пренебрегающая веяниями моды, что неприемлемо.

Принимая во внимание то, что Дарси восхищается Элизабет, это был не лучший способ для мисс Бингли завоевать его расположение. Но люди во гневе не всегда мудры, и, заметив, наконец, что он проявляет некоторые признаки раздражения, она посчитала, что добилась-таки всего, чего ожидала. Однако он стойко хранил молчание, и, решив все-таки заставить его заговорить, она продолжала:

— Я помню, когда мы впервые встретились с ней в Хартфордшире, нас всех поразило, что ее считают красавицей, и я особенно запомнила, как однажды вечером, после того, как их семья ужинала в Незерфилде, вы сказали: — Она красавица! Да я бы скорее назвал ее мать разумной. Но потом она, кажется, поднялась в вашем мнении, и я думаю, в какой-то момент вы даже сочли ее хорошенькой.

— Да, — ответил Дарси, который больше не мог сдерживаться, — таким было мое первое впечатление, но уже много месяцев я считаю ее одной из самых красивых женщин, которых я встречал.

Выразившись столь решительно, он удалился, а мисс Бингли осталась в полном удовлетворении от того, что заставила его сказать то, что никому, кроме нее самой, не причинило боли.

Вернувшись в Лэмбтон, миссис Гардинер и Элизабет обсудили все, что произошло во время их визита, за исключением, впрочем, того, что особенно интересовало их обеих. Подробнейшим образом разбирались внешний вид и поведение всех, с кем пришлось общаться, но только не человека, который больше всего занимал их мысли. Они говорили о его сестре, его друзьях, его доме, даже о фруктах, поданных к столу — обо всем, кроме него самого. Элизабет же более всего хотелось знать, что думает о нем миссис Гардинер, а миссис Гардинер была бы очень рада, если бы ее племянница сама затронула эту тему.

Глава 4

Элизабет была очень раздосадована тем, что не нашла письма от Джейн по их приезде в Лэмбтон, и ее разочарование возвращалось каждое утро, проведенное там. На третий день ее нетерпение было, наконец, удовлетворено — были получены сразу два письма от сестры, на одном из которых стояла пометка, что оно было отправлено куда-то по ошибке. Элизабет не удивилась этому, поскольку Джейн написала адрес очень неразборчиво.

Они как раз собирались выйти, когда принесли письма. Дядя и тетя, предоставив ей возможность наслаждаться их чтением в тишине, отправились на прогулку одни. Первым следовало прочитать то, что было написано раньше, пять дней назад. В начале содержался отчет обо всех маленьких вечеринках и визитах, а также все новости, какие можно было сообщить о жизни в их маленьком городке; но вторая половина, датированная следующим днем и написанная в явном волнении, дала более важную информацию. Вот что там сообщалось:

С тех пор, как я написала предыдущие строки, дорогая Лиззи, произошло нечто весьма неожиданное и серьезное, но я боюсь тебя встревожить слишком сильно — будь уверена, что дома у нас все хорошо. То, что я хочу сообщить, касается бедной Лидии. Вчера вечером в двенадцать часов, когда мы все уже легли спать, пришло срочное сообщение от полковника Форстера, в котором говорилось, что она уехала в Шотландию с одним из его офицеров. Уж если говорить прямо, то вместе с Уикхемом!

Представь себе наше замешательство. Однако для Китти это не оказалось таким уж неожиданным. Мне очень, очень жаль. Столь неосмотрительный поступок с обеих сторон! Но я не перестаю надеяться на лучшее и на то, что его характер был понят неправильно. Неблагоразумный и неосмотрительный — я легко могу в это поверить, но данный поступок (пожелаем всем наилучшего исхода) ни о чем плохом в его душе не говорит. Он, по крайней мере, бескорыстен, поскольку не может не знать, что мой отец ничего не может дать за ней. Наша бедная мать в большой печали. Отец переносит это лучше. Как я рада, что мы никогда не сообщали всего нелицеприятного, что узнали о нем. Мы сами должны забыть это. Предполагается, что они уехали в субботу вечером около полуночи, но обнаружилось это только вчера утром около восьми часов. Сообщение к нам было отправлено немедленно с курьером. Моя дорогая Лиззи, они, должно быть, проехали в десяти милях от нас. Полковник Форстер намерен быть здесь в ближайшее время. Лидия оставила его жене несколько строк, сообщая о своем намерении. Пора заканчивать письмо, потому что я не могу надолго оставлять нашу бедную матушку. Боюсь, ты не сможешь разобраться во всем, поскольку даже я сама не осознаю до конца, что написала.

Не давая себе времени на размышления и едва ли сознавая, что она чувствует, Элизабет тотчас же схватила другое письмо и, вскрыв его с величайшим нетерпением, обнаружила, что оно было написано на день позже первого.

К этому времени, моя дорогая сестра, ты уже должна получить мое первое письмо, написанное впопыхах. Надеюсь, это окажется более внятным, но, хотя у меня было достаточно времени, в голове моей такой беспорядок, что я не поручусь за его осмысленность. Дорогая Лиззи, я с трудом нахожу слова, но у меня для тебя плохие новости, и что-то срочно необходимо предпринять. Каким бы неблагоразумным ни оказался брак между мистером Уикхемом и нашей бедной Лидией, нам теперь хотелось бы быть уверенными, что он вообще был заключен, поскольку слишком многое заставляет опасаться, что они уехали не в Шотландию. Вчера приехал полковник Форстер, который покинул Брайтон накануне, спустя несколько часов после курьера, отправленного с тревожными новостями. Хотя короткое письмо Лидии миссис Ф. намекало, что они едут в Гретна-Грин, где закон позволяет заключить брак в тот же день, Денни мимоходом выразил свою уверенность в том, что У. никогда не собирался ехать туда или вообще жениться на Лидии. Он повторил это полковнику Ф., который, мгновенно подняв тревогу, отправился из Б., намереваясь выяснить их маршрут. Он легко проследил их путь до Клэпхема, но дальше их следы терялись, ибо там они пересели в наемную карету из той, что доставила их из Эпсома. Об их дальнейших перемещениях удалось узнать только то, что их видели на лондонской дороге. Я не знаю, что и думать. Наведя все возможные справки на дорогах, ведущих к Лондону, полковник Ф. отправился в Хартфордшир, с тревогой справляясь о них на выездах из города в этом направлении, а также в гостиницах Барнета и Хэтфилда, но безуспешно — никто не видел подходящей пары, направлявшейся куда-либо. Сделав все возможное на тот момент, он был столь любезен, что сразу прибыл в Лонгборн и со всей возможной деликатностью поделился с нами своими опасениями. Мне искренне жаль его и миссис Ф., но никто не может винить их. Наше горе, моя дорогая Лиззи, очень велико. Родители не сомневаются в худшем, но я не могу думать о нем так плохо. Многие обстоятельства могли привести их к заключению, что для них пожениться без огласки в городе будет лучше, чем следовать своему первоначальному плану и обручиться в Гретна-Грин. И даже если бы он мог замыслить что-либо недостойное против такой молодой женщины из порядочной семьи, как Лидия, — во что непросто поверить — могу ли я предположить, что она настолько потеряла голову? Это невозможно! Однако я с горечью поняла, что полковник Ф. не склонен верить в их брак. Когда я выразила свои надежды на это, он покачал головой и сказал, что, по его мнению, У. не тот человек, которому можно доверять. Наша бедная мать совершенно расклеилась и не выходит из своей комнаты. Если бы она могла заставить себя делать хотя бы что-нибудь, было бы лучше, но этого не приходится ожидать. Что касается нашего отца, то я никогда в жизни не видела его таким расстроенным. Бедная Китти злится на себя из-за того, что скрывала их связь, но поскольку это был вопрос доверия, в том нет ничего удивительного. Я искренне рада, дорогая Лиззи, что хотя бы ты была избавлена от этих печальных сцен, но теперь, когда первое потрясение миновало, могу ли я признаться, с каким нетерпением я жду твоего возвращения? Однако я не настолько эгоистична, чтобы настаивать, если это доставит тебе какие-нибудь неудобства. Прощай!

Я снова берусь за перо, чтобы написать то, чего, как я только что объяснила, не должна писать, но обстоятельства таковы, что я не могу не умолять всех вас приехать сюда как можно скорее. Я столь хорошо знаю своих дорогих дядюшку и тетю, что не боюсь просить их об этом, к тому же у меня есть просьба к дяде. Наш отец немедля отправляется в Лондон с полковником Форстером, чтобы попытаться отыскать Лидию. Что он собирается делать, я, конечно, не знаю, но его чрезмерное беспокойство не позволяет ему принять какие-либо разумные меры, сделать все наилучшим и безопасным способом, а полковник Форстер вынужден завтра вечером вернуться в Брайтон. В такой ситуации совет и помощь дяди были бы жизненно необходимы. Уверена, он сразу поймет, что я должна чувствовать, и полагаюсь на его доброту.

— Где, где мой дядя? — вскричала Элизабет, закончив читать письмо, и вскочила с кресла в стремлении бежать за ним, не теряя ни минуты столь драгоценного времени, но в этот момент дверь отворилась и появился мистер Дарси. Ее бледное лицо и порывистая манера заставили его замереть, и прежде чем он смог прийти в себя, чтобы заговорить, Элизабет, в уме которой все мысли были вытеснены злоключениями Лидии, поспешно воскликнула: — Прошу прощения, но я должна покинуть вас. Я должна сейчас же найти мистера Гардинера по неотложному делу. Я не могу терять ни секунды.

— Господи! В чем дело? — воскликнул он, скорее обуреваемый чувствами, чем старающийся быть вежливым, но потом взял себя в руки. — Я не задержу вас ни на минуту, но позвольте мне самому или позвольте приказать слуге пойти за мистером и миссис Гардинер. Вы себя плохо чувствуете, вы не можете пойти сами.

Элизабет колебалась, но ноги еле держали ее, и она чувствовала, как мало она преуспеет, пытаясь разыскивать их. Поэтому, позвав слугу, она поручила ему немедленно привести в гостиницу господ, хотя и с таким прерывистым дыханием, что это делало ее речь почти неразборчивой.

Когда слуга вышел из комнаты, она села, не в силах более держаться на ногах, с видом настолько болезненным, что Дарси не мог ни оставить ее в покое, ни удержаться от того, чтобы сказать тоном ласковым и полным сочувствия:

— Позвольте мне позвать вашу горничную. Есть ли что-нибудь, что можно было бы предпринять и прямо сейчас принести вам хотя бы некоторое облегчение? Бокал вина? Я сам принесу его вам. Вы совершенно не в себе.

— Нет, благодарю вас, — ответила она, пытаясь прийти в себя. — Со мной все в порядке. Я вполне здорова. Это все ужасные новости, которые я только что получила из Лонгборна.

Сказав так, она разрыдалась и несколько минут не могла произнести ни слова. Дарси, пребывающий в крайнем напряжении, мог лишь невнятно пролепетать что-то о своем беспокойстве и молча наблюдать за ней, страдая вместе с ней. Наконец она снова заговорила:

— Я только что получила письмо от Джейн с совершенно ужасными новостями. Это невозможно скрыть ни от кого. Моя младшая сестра покинула своих друзей и сбежала, отдалась во власть мистера Уикхема. Они вместе уехали из Брайтона. Вы слишком хорошо его знаете, чтобы сомневаться в остальном. У нее нет ни денег, ни связей, ничего, что могло бы его соблазнить, — она потеряна навсегда.

Дарси застыл в изумлении.

— Если подумать, — добавила она еще более взволнованным голосом, — то я могла бы предотвратить это! Я, которая прекрасно знала, кем он был. Если бы я объяснила своей семье хотя бы какую-то часть этого — какую-то часть того, что знала сама! Если бы его истинный характер стал общеизвестен, этого бы не произошло. Но теперь уже слишком поздно.

— Я безмерно огорчен, — воскликнул Дарси, — огорчен и потрясен. Но можно ли всему этому верить? Это абсолютно достоверно?

— Увы, сомнений нет! Они вместе покинули Брайтон в воскресенье вечером, и их путь проследили почти до Лондона, но не дальше — они определенно не уехали в Шотландию.

— И что было сделано, какие меры были предприняты, чтобы вернуть ее?

— Мой отец уехал в Лондон, и Джейн написала письмо, обратившись с просьбой к моему дяде о немедленной помощи. Мы отправимся, я надеюсь, через полчаса. Но ничего теперь не поделаешь, я прекрасно знаю, что ничего больше сделать нельзя. Как с таким человеком иметь дело? Как их вообще обнаружить? У меня нет ни малейшей надежды. Это ужасно во всех отношениях!

Дарси покачал головой в молчаливом согласии.

— Когда мои глаза открылись на его истинный характер, думала ли я всерьез, как мне следует поступить, что я посмею сделать! Но мне не хватило решимости — я побоялась причинить ему вред. Роковая, непростительная ошибка!

Дарси не ответил. Казалось, он почти не слушал ее и ходил взад и вперед по комнате в глубоком раздумье, нахмурив брови, с мрачным видом. Элизабет вскоре заметила это и сразу поняла его мысли: ее власти над ним пришел конец — все рушилось под неоспоримыми доказательствами семейных изъянов, под гнетом глубочайшего позора. Она не могла ни удивляться, ни осуждать, даже вера в его победу над собственным предубеждением не приносила ей утешения, не давала облегчения ее страданию. Напротив, вера эта была дана именно для того, чтобы заставить ее понять свои собственные чувства. И никогда еще она так искренне не чувствовала, что могла бы любить его, именно сейчас, когда любовь становилась невозможной.

Но незваные мысли о собственной доле, хотя и вторгались в ее сознание, не могли полностью овладеть ею. Лидия — унижение и страдания, которые она им всем причиняла, вскоре поглотили все собственные заботы, и, уткнувшись лицом в платок, Элизабет скоро забыла обо всем остальном. После нескольких минут, прошедших в молчании, голос Дарси напомнил о необходимости что-то предпринять. Он, хотя и выражал сострадание, но в то же время говорил о вещах разумных: — Боюсь, вы бы предпочли, чтобы я оставил вас одну, а мне нечем оправдать свое присутствие, кроме искреннего, хотя и бесполезного сочувствия. Если бы мне было дано сказать или сделать что-нибудь, что могло бы утешить ваше горе! Но я не стану мучить вас тщетными пожеланиями, которые могут показаться ищущими вашей благодарности. Боюсь, это досадное происшествие помешает моей сестре иметь удовольствие увидеть вас сегодня в Пемберли.

— О, да. Будьте так любезны извиниться за нас перед мисс Дарси. Скажите, неотложные дела требуют нашего немедленного отъезда домой. Скрывайте несчастную правду, пока это возможно, хотя я знаю, что это невозможно скрывать долго.

Он с готовностью заверил ее, что сохранит все в тайне, еще раз выразил сожаление по поводу ее горя, пожелал ей более счастливого исхода, чем тот, на который можно было надеяться сейчас, высказал почтительность в отношении ее родных и, ограничившись лишь мимолетным серьезным прощальным взглядом, удалился.

Когда Дарси вышел из комнаты, Элизабет почувствовала, насколько невероятно, чтобы когда-нибудь снова их встречи были бы столь сердечными, какими они случились в Дербишире, и, вспоминая всю историю их знакомства, полную противоречий и разногласий, она с тоской думала о странном свойстве чувств, которые сейчас желали бы продолжения отношений, тогда как совсем недавно радовались бы их прекращению.

Если считать благодарность и уважение хорошей основой привязанности, изменение настроения Элизабет не покажется ни невероятным, ни легкомысленным. Но если все наоборот, если расположение, пробуждаемое такими чувствами, считать неразумным или надуманным в сравнении с тем, что так часто описывают как возникающее при первом знакомстве с человеком, и даже до того, как люди обменялись хотя бы парой слов, то не найдется ничего, что можно было бы сказать в ее защиту. Разве что, она в какой-то мере опробовала этот последний сценарий в своем пристрастии к Уикхему, и его сомнительный успех, возможно, заставил бы ее искать другой, менее рискованный способ установить отношения. Как бы то ни было, она видела, что он покидает ее с сожалением. И в этом первом же примере того, к чему должна привести позорная слава Лидии, она нашла дополнительный источник страданий, размышляя о том, что на них свалилось. Ни на минуту, с тех пор как она прочла второе письмо Джейн, у нее не возникало ни малейшей надежды на то, что Уикхем на ней женится. Никто, кроме Джейн, подумала она, не смог бы обманывать себя подобными ожиданиями. Удивление было наиболее простым из ее чувств по поводу такого развития событий. Пока содержание только первого письма было в ее памяти, она была полна удивления, даже изумления тем, что Уикхем способен жениться на девушке, которая никак не могла привлечь его своим состоянием. И то, что Лидия смогла его привязать к себе, казалось совершенно непостижимым. Но теперь все стало на свои места. Для возбуждения такой ни к чему не обязывающей привязанности у нее могло хватить обаяния. И хотя ей трудно было предположить, что Лидия совершила побег без намерения выйти замуж, ей легко было поверить, что ни ее добродетель, ни разум не могли уберечь ее от того, чтобы стать легкой добычей соблазнителя.

Пока полк находился в Хартфордшире, она никогда не замечала, чтобы Лидия питала к нему какие-либо особые чувства, но была убеждена, что Лидия испытывала потребность влюбиться в кого-нибудь. То один офицер, то другой становились ее фаворитами, поскольку их внимание к ней повышало их оценку в ее мнении. Ее привязанности постоянно менялись, но никогда ее симпатия не оставалась без конкретного кавалера. Сколь разрушительным оказалось беспечное потакание такой девице! Как отчетливо она теперь это понимала!

Ей не терпелось оказаться дома — слышать, видеть, быть рядом, чтобы разделить с Джейн заботы, которые теперь должны были полностью лечь на ее плечи, в совершенно невменяемой семье, без отца, вынужденного пустится на поиски Лидии, с матерью, впавшей в прострацию и нуждающейся в постоянном присмотре. И хотя она была почти убеждена, что для Лидии ничего нельзя уже сделать, вмешательство ее дяди казалось чрезвычайно важным, и пока он не вошел в комнату, она испытывала сильное нетерпение. Мистер и миссис Гардинер в тревоге поспешили вернуться с прогулки, предполагая, что, судя по рассказу слуги, их племянница внезапно заболела. Успокоив их по этому поводу, она сообщила причину тревоги, прочитав вслух оба письма, с особым трепетом останавливаясь на приписке ко второму. Хотя Лидия никогда не была их любимицей, мистер и миссис Гардинер не могли не быть глубоко огорчены. Не только Лидия, но вся семья была затронута происшествием. После первых возгласов удивления и ужаса мистер Гардинер пообещал всю возможную помощь. Элизабет, хотя и не ожидала иного, со слезами благодарности выразила ему свою признательность. Все трое были объединены одним чувством, и все, что касалось их путешествия, было решено без промедления. Им следовало уехать как можно скорее.

— Но что делать с Пемберли? — воскликнула миссис Гардинер. — Джон сказал нам, что мистер Дарси был здесь, когда ты послала за нами, это так?

— Да, и я сообщила ему, что мы не сможем быть у них. Это все улажено.

— Что это означает: все улажено? — спрашивала тетя сама себя, когда Элизабет уже убежала в свою комнату, чтобы собраться. — Их отношения таковы, что было возможно раскрыть настоящую правду? Ах, если бы я знала, как это происходило!

Но все ее вопросы оставались без ответа или, по крайней мере, могли лишь занять ее мысли в суете и смятении следующего часа. Даже если бы у Элизабет нашлось свободное время, она была уверена, что такой несчастный человек, как она, не был способен помочь кому-либо. Но она должна была принять участие в сборах, чтобы ее тетя, среди прочего, имела время написать записки всем их друзьям в Лэмбтоне с правдоподобными объяснениями их внезапного отъезда. Через час, однако, подготовка к возвращению была завершена, мистер Гардинер расплатился по счету в гостинице, и им ничего не оставалось кроме как тронуться в путь, и Элизабет, после всех утренних страданий, куда скорее, чем она могла предположить, оказалась сидящей в карете, направляющейся в Лонгборн.

Глава 5

— Я снова обдумал все, Элизабет, — сказал дядя, когда они выехали из городка, — и действительно, если серьезно вдуматься, я в гораздо большей степени склонен согласиться с твоей старшей сестрой. Мне кажется настолько маловероятным, что какой-либо молодой человек мог задумать что-то против девушки, которая вовсе не лишена защиты или не имеет друзей и которая фактически жила в семье его командира, поэтому я склонен надеяться на лучшее. Мог ли он ожидать, что ее друзья ничего не предпримут в ее защиту? Мог ли он рассчитывать, что полк примет его после такого оскорбления полковника Форстера? Искушение совершенно не соразмерно риску!

— Вы действительно в это верите? — воскликнула Элизабет, просветлев на мгновение.

— Честное слово, — сказала миссис Гардинер, — я начинаю разделять мнение твоего дяди. Это действительно слишком серьезное пренебрежение приличиями, честью и интересами, чтобы он мог пойти на такое. Я не могу думать так плохо об Уикхеме. Можешь ли ты сама, Лиззи, столь решительно отказать ему в доверии и не сомневаться, что он на это способен?

— Возможно, он не станет пренебрегать своими интересами, но я уверена, что без сомнений пренебрежет всем остальным. Если бы все действительно было так, как вы думаете! Но я не смею надеяться на это. Почему бы им не отправиться в Шотландию, если таков был их замысел?

— Во-первых, — ответил мистер Гардинер, — нет абсолютно верных доказательств того, что они не направились в Шотландию.

— Но смена коляски на наемную карету — это серьезное основание не верить в это! И, кроме того, на Барнет-роуд не нашлось никаких их следов.

— Ну, тогда… предположим, что их целью был Лондон. Они могли направиться туда хотя бы для того, чтобы затеряться в большом городе, а не с какой-либо иной, более определенной целью. Маловероятно, чтобы они не были ограничены в средствах, и им могло прийти в голову, что с меньшими затратами, хотя и не так быстро, они заключат брак в Лондоне, а не в Шотландии.

— Но к чему вся эта скрытность? Откуда взяться страху быть обнаруженными? Почему их брак должен быть тайным? О, нет и нет, это маловероятно. Его самый близкий друг, как видно из письма Джейн, был убежден, что он никогда не собирался на ней жениться. Уикхем никогда не женится на женщине без средств. Он просто не может себе этого позволить. А какие достоинства имеет Лидия, что в ней такого привлекательного, кроме молодости, здоровья и легкого характера, что могло бы заставить его ради нее отказаться от всякой возможности извлечь выгоду из удачной женитьбы? О том, как могло бы сдерживать его опасение позора в полку из-за постыдного побега с ней, я не могу судить, ибо я ничего не знаю о последствиях, к которым может привести такой шаг. Но что касается другого вашего возражения, то, боюсь, оно вряд ли будет иметь силу. У Лидии нет братьев, которые могли бы встать за ее честь, а принимая к сведению поведение моего отца, его безразличие и то ничтожное внимание, которое он всегда уделял делам семейным, он легко мог вообразить, что ничего плохого не случится, и он продолжит делать столь же мало и думать о своих детях так мало, как никакой отец не позволил бы себе в подобных обстоятельствах.

— Но можешь ли ты вообразить, что Лидия настолько влюблена в него, что, забыв о чести, согласится сожительствовать с ним вне брака?

— Мне кажется, и это действительно ужасно, — ответила Элизабет со слезами на глазах, — что чувство порядочности и добродетели моей сестры в этом случае можно поставить под сомнение. Но, право, я не знаю, что сказать. Возможно, я не отдаю должного ее достоинствам. Но она слишком молода, ее никогда не учили думать о серьезных вещах, и последние полгода, нет, даже целый год, она предавалась только развлечениям и эгоистичному самолюбованию. Ей было позволено распоряжаться своим временем самым праздным и легкомысленным образом и попадать под влияние любого мнения, которое встречалось на ее пути. С тех пор, как ополчение расквартировалось в Меритоне, в ее голове не осталось ничего, кроме любви, флирта и офицеров. Она делала все, что было в ее силах, занимая этим свою голову и болтая на эту тему, чтобы обострить — как бы это назвать? — впечатления от своих чувств. И все это по-прежнему живо в ней. И мы все знаем, что Уикхем обладает обаянием и манерами, которые способны очаровать женщину.

— Но ты же видишь, — возразила тетушка, — что Джейн, не думает об Уикхеме настолько уж плохо, чтобы поверить, что он способен на подобный поступок.

— О ком Джейн когда-либо думала плохо? И кого, каким бы ни было его прежнее поведение, она могла бы счесть способным на такой поступок, пока он не совершит его? Но Джейн знает не хуже меня, каков Уикхем на самом деле. Мы обе наверняка знаем, что он был распутным во всех смыслах этого слова, что у него нет ни благородства, ни чести, что он настолько же вероломный и лживый, как и располагающий к доверию.

— И ты действительно во всем этом уверена? — воскликнула миссис Гардинер, чье любопытство не уступало живости ума.

— Да, да, — ответила Элизабет, краснея. — На днях я рассказал вам о его недостойном поведении по отношению к мистеру Дарси, и, когда мы были в Лонгборне, вы сами слышали, какие слухи он распускал о человеке, который относился к нему столь терпимо и щедро. Есть и другие обстоятельства, о которых мне не позволено говорить, да о которых и не стоит вспоминать, но его ложь обо всей семье Пемберли не знает предела. После его рассказа о мисс Дарси, я была совершенно уверена, что увижу девушку гордую, замкнутую, с дурным характером. Однако сам-то он знал, что она совсем не такая. Он прекрасно знал, что она любезная и скромная, какой мы ее и нашли.

— Но разве Лидия ничего об этом не знает? Может ли она не знать того, что для вас с Джейн не является секретом?

— О, да! И это хуже всего. Пока я не оказалась в Кенте, не познакомилась более близко и с мистером Дарси, и с его родственником полковником Фицуильямом, я не представляла истинного положения дел. А когда я вернулась домой, ополчение должно было покинуть Меритон уже через одну-две недели. В такой ситуации ни Джейн, которой я все рассказал, ни я не сочли необходимым поделиться с кем-либо нашими открытиями. Какая польза могла бы быть кому-либо от того, что хорошее мнение, которое сложилось о нем у всей округи, было бы напоследок уничтожено? И даже когда было решено, что Лидия может поехать с миссис Форстер, мне даже в голову не пришло, что было бы необходимо открыть ей глаза на его истинный характер. Я и вообразить не могла, что из-за его обмана ей может угрожать хоть какая-то опасность. Теперь-то легко поверить, что последствия могли иметь место, но тогда я совершенно не думала об этом.

— Поэтому, когда они все оказались в Брайтоне, у вас, я полагаю, не было оснований считать, что между ними возможна какая-то связь?

— Ни малейших. Я не могу припомнить ни одного признака привязанности хотя бы с одной из сторон. И если бы что-нибудь подобное было заметно, вы должны знать, что наша семья не та, в которой этим пренебрегли бы. Когда он вступил в полк, она была готова восхищаться им, но такими были все мы. В течение первых двух месяцев все девушки в Меритоне и его окрестностях были без ума от него, но он никогда не уделял ей какого-либо особого внимания, и, как следствие, через некоторое время экстравагантного и необузданного восхищения ее влюбленность поутихла, и уже другие офицеры полка, которые относились к ней с большим вниманием, вновь стали ее фаворитами.

* * * * *

Легко поверить, что, как бы мало нового ни могло быть прибавлено к уже возникшим страхам, надеждам и предположениям по этому ошеломившему их предмету путем его многократно повторяющегося обсуждения, ничто другое не способно было занять надолго их мысли в течение всего путешествия. Элизабет же они не отпускали ни на миг. Охваченная сильнейшей тоской и порицая самое себя, она не могла испытать ни минуты покоя или забвения.

Они старались не терять времени и, скоротав одну ночь в придорожном трактире, добрались до Лонгборна к обеду следующего дня. Для Элизабет единственным утешением было осознавать, что Джейн не пришлось томиться долгим ожиданием.

Младшие Гардинеры, привлеченные звуками приближающегося экипажа, уже стояли на ступенях, когда карета въезжала во двор дома; и как только она подъехала к крыльцу, радостное удивление, озарившее их лица и проявившееся в нетерпеливых прыжках и жестах, было первым приятным проявлением радушного приема.

Элизабет выскочила из кареты и, поспешно поцеловав каждого из них, устремилась в прихожую, где Джейн, прибежавшая из комнаты матери, уже поджидала их.

Элизабет, нежно обняла ее, в то время как слезы наполняли глаза обеих, и не теряя ни минуты, спросила, не слышно ли что-нибудь нового о беглецах.

— Пока нет, — ответила Джейн. — Но теперь, когда мой дорогой дядя приехал, я надеюсь, что все будет хорошо.

— А отец все еще в городе?

— Да, он уехал во вторник, как я тебе и писала.

— Часто ли он писал вам?

— Мы получили только два письма. В среду он написал всего несколько строк, сообщил, что прибыл благополучно, и дал мне указания, о которых я его просила. Он только добавил, что не будет больше писать, пока не выяснит что-то важное.

— А наша матушка… как она? Как вообще ваши дела?

— Матушка, я надеюсь, вполне здорова, хотя и не оправилась полностью после столь сильного потрясения. Она наверху и будет очень рада увидеть вас всех. Она еще не выходит из своей комнаты. Мэри и Китти, слава Богу, вполне здоровы.

— Ну а ты… как себя чувствуешь ты? — воскликнула Элизабет. — Ты такая бледная. Сколько тебе, должно быть, пришлось пережить!

Однако сестра уверила ее, что она совершенно здорова, и их разговор, продолжавшийся пока мистер и миссис Гардинер занимались своими детьми, теперь был прерван приближением всей компании. Джейн побежала к дяде и тете, приветствовала и благодарила их обоих то с улыбкой, то со слезами.

Когда они все расположились в гостиной, вопросы, которые уже задавала Элизабет, конечно же, повторились, но очень быстро выяснилось, что Джейн, фактически, нечего сообщить им. Однако наивный оптимизм, который питала природная доброта ее сердца, еще не покинул ее, и она по-прежнему верила, что все кончится хорошо и что каждое утро будет приносить какую-нибудь добрую весточку либо от Лидии, либо от их отца, с объяснением их поступков и, может быть, с извещением о свадьбе.

Миссис Беннет, в комнату которой после нескольких минут беседы все направились, приняла их именно так, как и следовало ожидать — со слезами и причитаниями, выражениями сожаления, оскорблениями в адрес отвратительного поведения Уикхема, а также жалобами на ее собственные страдания и дурное с ней обращение. Обвиняла она при этом всех, кроме той, чья бездумная снисходительность и способствовала проступкам дочери.

— Если бы я была в состоянии добиться своего и поехать со всей семьей в Брайтон, — заявила она, — ничего бы не произошло. Но бедняжка Лидия оказалась в одиночестве, и некому было о ней позаботиться. Почему Форстеры не проследили за ней должным образом? Я уверена, что с их стороны было какое-то серьезное упущение или что-то в этом роде, потому что Лидия не из тех девушек, которые могли бы совершать подобные вещи, если бы за ней хорошо присматривали. Я всегда считала, что они совершенно не подходят для того, чтобы позаботиться о ней, но моим мнением, как всегда, пренебрегли. Бедное милое дитя! А теперь мистер Беннет уехал, и я уверена, что он бросит вызов Уикхему, где бы он его ни встретил, а тот его убьет, и что тогда станет со всеми нами? Коллинзы выгонят нас, не дождавшись пока он будет погребен, и если ты не будешь добр к нам, брат, я не знаю, что нам делать.

Все дружно протестовали против таких ужасающих идей, и мистер Гардинер, после обычных заверений в своей братской любви к ней и всей ее семье, заверил, что намерен быть в Лондоне уже завтра и станет помогать мистеру Беннету во всех хлопотах по возвращению Лидии.

— Не поддавайтесь бесполезной тревоге. Хотя готовиться к худшему и было бы правильно, — добавил он, — нет оснований считать это неизбежным. Не прошло еще и недели, как они покинули Брайтон. Через несколько дней мы можем получить о них кое-какие новости, и пока мы не узнаем наверняка, что они не поженились и не собираются вступать в брак, не будем считать дело проигранным. Как только я вернусь в Лондон, я пойду к брату и уговорю его переехать к нам домой на Грейсчерч-стрит, и тогда мы сможем обстоятельно все обсудить и решить, что следует сделать.

— Ах! Дорогой мой брат, — отвечала миссис Беннет, — это именно то, чего я больше всего желала. Как только доберешься до города, найди их, где бы они ни были, а если они еще не женаты, заставь их обвенчаться. Кстати, о свадебных нарядах, не позволяй им медлить из-за них, скажи Лидии, что у нее будет достаточно денег, чтобы купить все, что захочет, после того как они поженятся. И, прежде всего, не позволяй мистеру Беннету лезть на рожон. Втолкуй ему, в каком я ужасном состоянии. Объясни, что я схожу с ума, и у меня такие судороги, такой озноб по всему телу, такие колики в боку и головные боли и такое сердцебиение, что я не могу расслабиться ни ночью, ни днем. И скажи моей дорогой Лидии, чтобы она не заказывала ничего из одежды, пока не увидит меня, потому что она не знает, в каких магазинах это лучше сделать. Ах, брат, какой ты добрый! Я знаю, ты справишься со всем этим.

Но мистер Гардинер, хотя он еще раз заверил ее в своей готовности сделать все возможное, не мог не порекомендовать ей умеренность как в ее надеждах, так и в ее страхах. Успокаивая ее и пытаясь внушить ей хоть малую толику реализма скоротали время до того, как был накрыт обед, а затем предоставили ей возможность изливать все свои чувства экономке, присматривавшей за ней в отсутствие ее дочерей.

Хотя брат и сестра были убеждены, что нет никакой реальной причины для такой ее изоляции от остальных обитателей дома, они не стали противиться, так как знали, что у нее не хватило бы благоразумия, пока они будут находиться за столом, придержать язык в присутствии слуг, и решили, что лучше, чтобы лишь одна из них, та, кому они больше всего доверяли, выслушивала все ее опасения и беспокойства по этому поводу.

В столовой к ним вскоре присоединились Мэри и Китти, у которых было слишком много занятий в своих спальнях, чтобы появиться раньше. Одной пришлось оторваться от своих книг, а другой — от своих нарядов. Лица обоих, однако, не выражали особенного беспокойства, и ни в одной, ни в другой не было видно никаких перемен, за исключением того, что исчезновение любимой сестры или гнев, который та навлекла на себя своим поступком, придали речам Китти больше раздражительности, чем обычно. Что касается Мэри, то она была достаточно разумной, чтобы шепнуть Элизабет с выражением серьезной задумчивости на лице вскоре после того, как они сели за стол:

— Это крайне неудачное событие, и о нем, вероятно, будут много говорить. Но мы должны остановить поток недовольства и излить в израненные сердца друг друга бальзам сестринского утешения.

Затем, заметив, что Элизабет не горит желанием обсуждать вопрос, она добавила:

— Каким бы несчастливым ни было это событие для Лидии, мы можем извлечь из него полезный урок: утрата женщиной добродетели необратима, всего лишь один неверный шаг ввергает ее в бездну, ее репутация тем более хрупка, когда она безупречна, и что ее осмотрительность в поведении по отношению к другому полу не может быть чрезмерной.

Элизабет в изумлении взглянула на нее, но была слишком подавлена, чтобы ответить. Мэри, однако, продолжала облегчать общее горе подобными моральными уроками из совместного противостояния ими злу.

Днем две старшие мисс Беннет наконец смогли побыть хотя бы полчаса одни. Элизабет сразу же воспользовалась возможностью задать множество вопросов, на которые Джейн с таким же нетерпением стремилась ответить. Выслушав общие соображения по поводу ужасных последствий этого события, которые и Элизабет считала почти неизбежными, а старшая мисс Беннет не находила оснований утверждать, что они совершенно невозможны, она продолжила тему, сказав: — Но расскажи мне теперь все, о чем я еще не слышала. Какие-нибудь дополнительные подробности. Что сказал полковник Форстер? Неужели их ничего не настораживало до побега? Должно быть, они часто видели их вместе.

— Полковник Форстер признался, что временами подозревал о некоторой особой привязанности, особенно со стороны Лидии, но ни о чем таком, что могло бы его встревожить. Мне так жаль его! Его поведение было предельно заботливым и добрым. Он приехал к нам, чтобы заверить нас в своей обеспокоенности, еще до того, как у него возникло подозрение, что они направились не в Шотландию, что и ускорило его поиск.

— А был ли Денни уверен, что Уикхем не намерен жениться? Знал ли он об их намерении сбежать? Встретился ли полковник Форстер с самим Денни?

— Да, но при этом Денни отрицал, что знал что-либо об их планах, и не высказал своего определенного мнения по этому поводу. Он не настаивал на своем мнении об отсутствии матримониальных намерений — и поэтому, я склоняюсь к надежде, что его поначалу могли неправильно понять.

— И пока не приехал сам полковник Форстер, никто из вас, я полагаю, не сомневался, что они действительно уехали, чтобы пожениться?

— Как могло бы случиться, что иная мысль пришла нам в голову? Я чувствовала какую-то тревогу, немного опасалась за счастье своей сестры в браке с таким человеком, потому что знала, что его поведение не всегда было вполне благородным. Наши отец и мать ничего ведь о нем не знали, они только чувствовали, насколько непредсказуемой получится эта пара. Затем Китти с вполне естественным выражением превосходства призналась, что знала больше, чем все мы, что в последнем письме Лидия намеками подготовила ее к такому своему шагу. Похоже, она уже несколько недель была в курсе, что у них роман.

— Но не раньше, чем они оказались в Брайтоне?

— Нет, думаю, что нет.

— А полковник Форстер, был ли он раньше хорошего мнения о самом Уикхеме? Знает ли он его истинный характер?

— Должна признаться, что он отзывался об Уикхеме уже не так хорошо, как раньше. Он считал его безрассудным и расточительным. А поскольку произошло это печальное событие, пошли слухи, что он оставил Меритон, задолжав многим, но я надеюсь, что это может быть наговором.

— О, Джейн, если бы мы не делали из этого секрета, если бы мы рассказали все, что знаем о нем, этого не могло бы случиться!

— Возможно, так было бы лучше, — согласилась Джейн. — Но разоблачать старые грехи любого человека, не представляя, каков он ныне, казалось неоправданным. Мы действовали из самых лучших побуждений.

— Полковник Форстер сообщил содержание записки, что написала Лидия его жене?

— Он захватил ее с собой, чтобы мы могли прочитать сами.

Джейн извлекла записку из книги, которую держала в руках, и отдала Элизабет. В ней Лидия написала:

Моя дорогая Гарриет,

Вы будете смеяться, когда узнаете, куда я пропала, а я не могу удержаться от смеха над вашим удивлением завтра утром, как только меня хватятся. Я еду в Гретна-Грин, и если вы не догадаетесь, с кем, я буду считать вас слишком простодушной, потому что во всем мире есть единственный человек, которого я люблю, и он ангел. Я никогда не буду счастлива без него, так что не думайте ничего плохого о моем решении. Вам не нужно сообщать моим родным в Лонгборн о моем отъезде, если вам это кажется неудобным, потому что новость сделает их удивление еще большим, когда я сама напишу им и подпишусь — Лидия Уикхем. Как это будет забавно! Смех мешает мне писать. Пожалуйста, извинитесь перед Праттом за то, что я не сдержала свое обещание и не танцевала с ним нынешним вечером. Скажите ему, что я надеюсь, что он извинит меня, когда узнает причину; и скажите ему, что я с большим удовольствием буду танцевать с ним на следующем балу, когда мы снова встретимся. Я пришлю за своими вещами, когда доберусь до Лонгборна, но мне бы хотелось, чтобы вы велели Салли зашить большую прореху в моем муслиновом платье, прежде чем упаковать его. До свидания. Передайте мою благодарность полковнику Форстеру. Надеюсь, вы выпьете за наше удачное путешествие.

Любящая вас подруга,

Лидия Беннет.

— Бездумная, глупая Лидия! — воскликнула Элизабет, когда закончила читать. — И это письмо, написанное в столь серьезный момент! Но, по крайней мере, оно показывает, что Лидия серьезно относилась к их последующему браку. К чему бы он ни склонял ее, с ее стороны это не было позорящим ее замыслом. Бедный отец! Как он пережил все это!

— Я никогда не видела его настолько потрясенным. Целых десять минут он не мог вымолвить ни слова. Матушка сразу слегла, и в доме началась полная неразбериха!

— Ах, Джейн! — воскликнула Элизабет. — Остался ли к концу дня хоть один слуга, который не узнал всей истории?

— Даже не знаю. Я надеюсь, что не все в курсе. Но быть рассудительными в такое время очень сложно. Матушка была в истерике, и хотя я старалась оказать ей всю возможную помощь, боюсь, я не смогла сделать этого! Но ужас от того, чем все может закончиться, почти лишил меня воли.

— Твое пребывание при ней было слишком тяжелым испытанием. Ты выглядишь не очень хорошо. О, если бы я была с тобой! Все заботы и тревоги ты взвалила на свои плечи.

— Мэри и Китти были очень добры и, я уверена, оказали бы любую помощь, но я не сочла правильным делить с ними заботы. Китти такая хрупкая и чувствительная, а Мэри так много времени уделяет учебе, что не следует лишать ее немногих часов отдыха. Тетушка Филлипс приехала в Лонгборн во вторник, после того как отец уже уехал, и была так добра, что оставалась со мной до четверга. Она оказала нам всем большую пользу и утешила нас. И леди Лукас была очень добра. Она приходила в среду утром, выразила нам соболезнования, и предложила свои услуги или услуги любой из своих дочерей, если они нам понадобятся.

— Ей лучше бы оставаться дома, — воскликнула Элизабет. — Возможно, она действовала из лучших побуждений, но в таком несчастье невозможно ожидать многого от соседей. Помочь они ничем не могут, а соболезнования с их стороны переносить невозможно. Пусть они злорадствуют вдали от нас и будут довольны.

Затем она перешла к вопросам о мерах, которые их отец намеревался предпринять для возвращения своей дочери, находясь в городе.

— Мне кажется, — ответила Джейн, — он хотел поехать в Эпсом, место, где они в последний раз меняли лошадей, опросить форейторов и попытаться что-нибудь от них узнать. Прежде всего, он считал необходимым узнать номер наемной кареты, на которой они покинули Клэпхем. Она должна была бы следовать из Лондона. Он предположил, что пересадка джентльмена и леди из одной кареты в другую могла привлечь внимание, и намеревался навести справки в Клэпхеме. Если бы ему удалось каким-либо образом узнать, у какого дома высадили предыдущих пассажиров, он попытался бы навести справки там и надеялся, что не составит труда узнать таким образом номер кареты и место ее постоянного пребывания. Мне не известно о каких-либо иных замыслах, которые он вынашивал — он так спешил отправиться на поиски и был так расстроен, что мне было трудно узнать даже это.

Глава 6

Письмо от мистера Беннета надеялись получить следующим утром, но почта пришла, не принеся от него ни строчки. Вся семья знала, что он обычно был самым необязательным и медлительным корреспондентом, но сейчас они надеялись, что обстоятельства изменят его привычки. Увы, пришлось заключить, что у него нет приятных новостей, но даже в этом они все же были бы рады убедиться. Мистер Гардинер надеялся получить хоть какую-то весточку, прежде чем отправиться в путь.

Когда он все-таки уехал, так ничего и не дождавшись, они теперь были уверены, что, по крайней мере, будут постоянно получать информацию о том, что происходит. Дядя на прощание пообещал уговорить мистера Беннета вернуться в Лонгборн как можно скорее, к великому утешению миссис Беннет, которая считала это единственной гарантией того, что ее муж не будет убит на дуэли.

Миссис Гардинер решила остаться с детьми в Хартфордшире еще на несколько дней, так как считала, что ее присутствие может облегчить положение ее племянниц. Она включилась в уход за миссис Беннет и как могла утешала их в часы отдыха. Другая их тетя также часто появлялась в доме, и всегда, как она говорила, с намерением подбодрить и поддержать их, хотя, поскольку ни один ее визит не обходился без сообщения о каком-нибудь новом примере расточительности или непостоянства Уикхема, она редко покидала дом, не оставив их более удрученными, чем находила при появлении.

Весь Меритон, казалось, занялся очернением человека, который всего три месяца назад представлялся почти ангелом света. Его объявили должником каждого торговца в городе, и его интриги, все разоблаченные как соблазнения, имели целью семью каждого из торговцев без исключения. Все заявляли, что он самый порочный молодой человек в мире, и все вдруг вспомнили, что они всегда не доверяли его показной любезности. Элизабет, хотя она и не верила даже половине сообщаемого, принимала все же достаточно для того, чтобы укрепить свою прежнюю убежденность в гибели репутации сестры. Даже Джейн, которая верила во все это еще меньше, потеряла надежду на лучшее, тем более что теперь уже, по всей вероятности, пришел срок, если они отправились в Шотландию, от надежды на что она никогда полностью не отказывалась, получить какие-то известия о них.

Мистер Гардинер покинул Лонгборн в воскресенье. Во вторник его жена получила от него письмо, в котором говорилось, что по прибытии он немедленно разыскал своего брата и убедил его переехать на Грейсчерч-стрит. Мистер Беннет до его приезда побывал в Эпсоме и Клэпхэме, но не получил никакой обнадеживающей информации и теперь был полон решимости навести справки во всех главных гостиницах города, поскольку мистер Беннет считал возможным, что они могли остановиться в одной из них по приезде в Лондон, прежде чем найдут иное жилье. Сам мистер Гардинер не видел толка в этой затее, но поскольку его брат был ею увлечен, он намеревался помочь ему в ее осуществлении. Он добавил, что мистер Беннет, похоже, в настоящее время совершенно не склонен покидать Лондон и обещал не затягивать со следующим письмом. Была также приписка по этому поводу:

— Я написал полковнику Форстеру, чтобы он оказал нам любезность и узнал, если возможно, у кого-нибудь из друзей молодого человека в полку, есть ли у Уикхема какие-либо родственники или знакомые, которые могли бы знать, в какой части города он сейчас скрывается. Если бы нашелся кто-то, к кому можно было бы обратиться и, хотя бы с малой вероятностью, получить такую подсказку, это могло бы иметь существенные последствия. В настоящее время нет ничего, что могло бы нас как-то сориентировать. Полковник Форстер, я смею выразить уверенность, сделает все, что в его силах, чтобы проинформировать нас по этому вопросу. Но, поразмыслив, возможно, Лиззи могла бы сообщить нам что-нибудь о его родственниках больше, чем кто-либо другой.

Элизабет не могла не знать, откуда исходило это почтение к ее мнению, но у нее не было какой-нибудь информации, которая соответствовала бы выражаемой надежде. Она никогда не слышала, чтобы у него были какие-либо родственники, кроме отца и матери, а эти оба умерли много лет назад. Однако, возможно, что кто-то из его сослуживцев в полку мог бы рассказать что-то о его связях, и, хотя она не очень-то надеялась на это, этим не стоило пренебрегать.

Каждый день в Лонгборне теперь был заполнен тревогой, но самой тягостной частью каждого дня было время ожидание почты. Прибытие писем было главным источником нетерпения каждое утро. Именно письма приносили все хорошее и все плохое, и от каждого последующего дня ожидали каких-нибудь решающих новостей.

Но прежде чем они снова получили весточку от мистера Гардинера, пришло письмо от совсем нежданного корреспондента, от мистера Коллинза. Письмо было адресовано мистеру Беннету, но поскольку Джейн получила указание от отца вскрывать в его отсутствие все, что приходило на его имя, она это письмо прочитала, и Элизабет, помнившая, какими диковинными всегда были его письма, вместе с сестрой тотчас прочла его. Письмо сообщало следующее:

Дорогой сэр,

Я чувствую себя призванным, в силу нашего родства и возложенного на меня долга пастыря, выразить вам соболезнование по поводу тяжкой скорби, которую вы сейчас испытываете, и о которой нам вчера сообщили письмом из Хартфордшира. Будьте уверены, мой дорогой сэр, что миссис Коллинз и я оба искренне сочувствуем вам и всей вашей почтенной семье в постигшем вас горе, которое должно быть особенно горьким, потому что порождает его причина, влияние которой не может исчезнуть со временем. С моей стороны, я не поскуплюсь на доводы, которые могли бы облегчить столь невыносимое страдание, или которые могли бы утешить вас в тех обстоятельствах, которые должны быть из всех других наиболее ранящими сердца родителей. Смерть вашей дочери была бы благословением по сравнению с ними. И это тем более достойно сожаления, что есть основания полагать, как сообщает мне моя дорогая Шарлотта, что распущенность в поведении вашей дочери проистекает из опрометчивой снисходительности к ней. Хотя, в то же самое время, в утешение вам и миссис Беннет, я склонен думать, что это ее собственный характер оказался от природы греховным, иначе она не могла бы быть в столь раннем возрасте виновной в таком чудовищном небрежении добродетелью. Как бы то ни было, доля ваша достойна сострадания, и это мое мнение разделяет не только миссис Коллинз, но также леди Кэтрин и ее дочь, которым я рассказал об этом деле. Они присоединяются ко мне в опасении, что ужасная ошибка одной из дочерей роковым образом скажется на судьбах всех остальных, ибо кто, как снисходительно говорит сама леди Кэтрин, рискнет связать себя с такой семьей? И это соображение заставляет меня, кроме всего прочего, с возросшим удовлетворением задуматься о некоем событии, имевшем место в прошлом ноябре: ведь если бы сложилось иначе, я оказался бы вовлеченным во все ваши несчастья и неизбежный позор. Позвольте же мне посоветовать вам, дорогой сэр, как можно быстрее найти утешение, навсегда лишить ваше недостойное дитя своей привязанности и предоставить ей самой пожинать плоды ее недостойного поступка.

Остаюсь, уважаемый сэр,

и т. д. и т. п.

Мистер Гардинер не слал новых писем, пока не получил ответа от полковника Форстера, но и тогда у него не нашлось ничего приятного, чтобы сообщить близким. Ничего не было известно хотя бы об одном дальнем родственнике Уикхема, с которым он поддерживал бы какие-либо отношения, и было определенно известно, что у него не осталось в живых никого из близких. Нашлось много прежних знакомых, но с тех пор, как он поступил на службу в ополчение, не было похоже, что приятельские отношения поддерживались с кем-нибудь из них. Таким образом не было никого, кого можно было бы рассматривать даже вероятным источником достоверных сведений о нем. В дополнение к его страху быть обнаруженным родственниками Лидии, плачевное состояние его собственных финансов было очень сильным мотивом для сокрытия своего местопребывания, поскольку сразу выяснилось, что он оставил за собой карточных долгов на весьма значительную сумму. Полковник Форстер считал, что для покрытия его обязательств в Брайтоне потребуется более тысячи фунтов. Он задолжал многим в городе, но долги чести были еще более внушительными. Мистер Гардинер не пытался утаить эти подробности от своих родственников в Лонгборне. Джейн читала о них с ужасом.

— Игрок! — воскликнула она. — Это совершенно неожиданно. Я и понятия не имела об этом.

Мистер Гардинер добавил в своем письме, что они могут ожидать возвращение своего отца домой на следующий день, то есть в субботу. Опустошенный полной неудачей всех их начинаний, тот уступил уговорам своего зятя вернуться к семье и доверить ему делать все, что будет целесообразно для продолжения их поисков и что могут подсказать обстоятельства. Когда о том поспешили сообщить миссис Беннет, она не выразила того удовлетворения, которого ожидали ее дети, учитывая, каким было ее беспокойство за его жизнь прежде.

— Что, он уже едет домой, да еще и без бедной Лидии? — возмутилась она. — Он ведь не может покинуть Лондон, пока не найдет их. Если он уедет, кто станет угрожать Уикхему и заставит его жениться на ней?

Поскольку миссис Гардинер начала тяготиться пребыванием в Лонгборне, было решено, что она и дети отправятся в Лондон в то же время, когда оттуда приедет мистер Беннет. Поэтому карета отвезла их на почтовую станцию и доставила оттуда в Лонгборн своего хозяина.

Миссис Гардинер уехала в полном непонимании отношений Элизабет и ее друга из Дербишира, который незримо присутствовал, оставаясь при этом в той части света. Его имя никогда, даже вскользь, не упоминалось племянницей в их разговорах, и неясное ожидание, что за ними последует письмо от него, которое сохраняла миссис Гардинер, оказалось напрасным. Элизабет не получила от него ни строчки с момента своего возвращения из Пемберли.

Нынешнее плачевное состояние семьи делало любые другие оправдания ее уныния ненужными. Поэтому ничего нельзя было разумно заключить из такого состояния дел, хотя Элизабет, которая имела достаточно времени, чтобы разобраться со своими собственными чувствами, прекрасно понимала, что, не объявись опять Дарси в ее жизни, она могла бы переносить страх последствий позора Лидии несколько лучше. Это избавило бы ее, как она думала, от половины бессонных ночей.

Когда мистер Беннет наконец прибыл в Лонгборн, он опять сохранял свой обычный вид философского спокойствия. Он сказал не больше, чем привык говорить всегда, даже не упомянул о деле, которое заставило его отсутствовать, и прошло некоторое время, прежде чем его дочери осмелились заговорить об этом.

Только во второй половине дня, когда он присоединился к ним за чаем, Элизабет осмелилась затронуть эту тему. Она кратко выразила свое сожаление по поводу того, что ему пришлось пережить, и тогда он ответил: — Не надо об этом. Кто более меня виновен и должен страдать? Я сам должен был пройти через это, и я должен был пережить все сам.

— Вы не должны быть слишком строгим к себе, — возразила Элизабет.

— Ты конечно можешь постараться оправдать и успокоить меня. Человеческая натура так податлива самооправданию! Нет, Лиззи, позволь мне хоть раз в жизни почувствовать, насколько я виновен. Я не боюсь, что это чувство уничтожит меня. Оно достаточно быстро уйдет.

— Как вы думаете, они в Лондоне?

— Да, где еще они могут найти столь надежное укрытие?

— А Лидия и раньше хотела поехать в Лондон, — вставила Китти.

— Значит, она теперь счастлива, — сухо заключил ее отец, — и ее пребывание там, вероятно, продлится еще некоторое время.

Затем, помолчав недолго, он продолжил:

— Лиззи, я не затаил обиды на тебя за то, что ты оказалась настолько права, противясь моему решению в мае прошлого года и высказывая мнение, которое, учитывая случившееся, делает честь твоему уму.

Их прервала старшая мисс Беннет, которая заботливо подала чай своей матери.

— Вот она, — воскликнул он, — трагикомедия, польза которой так заметна — она придает несчастью такой шарм! В другой раз я последую примеру вашей матери: я стану сидеть в своей библиотеке, напялив ночной колпак и нарядившись в старый халат, и буду доставлять столько хлопот окружающим, сколько смогу. А, может быть, я отложу это до тех пор, пока Китти не убежит.

— Я не собираюсь убегать, папа, — капризно вымолвила Китти. — Если мне когда-нибудь удастся поехать в Брайтон, я буду вести себя лучше, чем Лидия.

— Ты — в Брайтон! Ты не получишь даже пятидесяти фунтов, даже на короткую поездку в соседний Истборн! Нет, Китти, я наконец-то научился быть осторожным, и ты почувствуешь последствия этого на себе. Ни один офицер больше не войдет в мой дом и даже не появится в его окрестностях. Балы будут категорически запрещены, если только ты не будешь под постоянным присмотром одной из своих сестер. И ты никогда не выйдешь на улицу, не доказав перед этим, что проводишь каждый день по крайней мере десять минут разумным образом.

Китти, на которую все эти угрозы произвели должное впечатление, залилась слезами.

— Ну, ну, — проявил сострадание отец, — не делай себя раньше времени несчастной. Если ты будешь хорошей девочкой в течение следующих десяти лет, я соглашусь вывезти тебя в общество и устроить тебе смотрины в конце этого десятилетия.

Глава 7

Двумя днями позже возвращения мистера Беннета Джейн и Элизабет прогуливались по дорожкам позади дома, когда увидели спешившую им навстречу экономку и, решив, что она пришла позвать их к матери, направились ей навстречу, но вместо ожидаемой просьбы, она обратилась к мисс Беннет:

— Прошу прощения, мадам, что прерываю вас, но я надеялась, что вы получили какие-нибудь хорошие новости из города, поэтому взяла на себя смелость побеспокоить вас.

— Что вы имеете в виду, Хилл? Из города ничего не было.

— Дорогая мадам, — воскликнула миссис Хилл в изумлении, — так вы не знаете, что хозяин получил срочное послание от мистера Гардинера? Гонец прибыл уже как полчаса и вручил хозяину письмо.

Сестры кинулись к дому, не теряя времени на обсуждение новости, пробежали через вестибюль в комнату для завтраков, оттуда в библиотеку — отца нигде не было. Они решили было искать его наверху, в комнате матери, но тут им встретился дворецкий, который сказал:

— Если вы ищете хозяина, мэм, он направился к малой роще.

Услышав это, они, не медля ни секунды, через гостиную выбежали на лужайку и устремились за отцом, который решительно шагал к небольшому лесочку, ограничивающему с одной стороны луг.

Джейн, которая, в отличие от Элизабет, не была столь легкой и совсем не привыкла бегать, вскоре отстала, в то время как ее сестра, со сбившимся дыханием, догнала отца и в нетерпении закричала:

— Ах, папа, что нового, какие новости? Вы получили что-нибудь от дядюшки?

— Да, я получил от него письмо, которое он отправил с нарочным.

— Ну, и какие же новости он принес — хорошие или плохие?

— Чего хорошего можно ожидать? — безразличным тоном ответил он, вынимая письмо из кармана. — Но, почему бы вам его не прочесть?

Элизабет нетерпеливо выхватила конверт из его рук. Тут подоспела и Джейн.

— Прочтите вслух, — попросил отец, — я и сам не знаю, о чем там сообщается.

Грейсчерч-стрит, понедельник, 2 августа.

Мой дорогой брат,

Наконец-то я могу сообщить вам некоторые новости о моей племяннице, причем такие, которые, я надеюсь, вас могут, в общем, удовлетворить. Вскоре после того, как вы уехали от меня в субботу, мне посчастливилось узнать, в какой части Лондона находятся беглецы. Подробности я приберегу до нашей встречи, достаточно знать, что они найдены. Я видел их обоих…

— Значит, это то, на что я всегда надеялась, — воскликнула Джейн. — Они женаты!

Элизабет продолжила читать:

… Я видел их обоих. Они не обвенчались и не собирались этого делать. Однако, если вы готовы исполнить обязательства, которые я рискнул принять на себя с от вашего имени, я надеюсь, что это не займет много времени. Все, что от вас требуется, это гарантировать вашей дочери ее равную долю из пяти тысяч фунтов, которые достанутся вашим детям после вашей смерти и смерти моей сестры. И, кроме того, заключить соглашение о выплате ей, в течение вашей жизни, ста фунтов в год. Эти условия, которые, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, я без колебаний принял от вашего имени, поскольку считал себя пользующимся вашим полным доверием. Я пошлю все бумаги с нарочным, сократив таким образом время, необходимое, чтобы получить ваш ответ. Из них вы легко поймете, что обстоятельства мистера Уикхема не настолько безнадежны, как их принято считать. Общество было введено в заблуждение на этот счет, и я счастлив сообщить, что, даже когда все его долги будут погашены, останется достаточно средств, чтобы уладить дело с моей племянницей, и это в дополнение к ее собственному состоянию. Если, вы подтвердите мои полные полномочия действовать от вашего имени во всем этом деле, я немедленно дам указания Хаггерстону подготовить надлежащее соглашение. Я не вижу ни малейшей причины для вашего повторного приезда в город, поэтому оставайтесь в Лонгборне и полагайтесь на мое усердие и заботу. Отправьте свой ответ как можно скорее, но будьте внимательны, чтобы выразить все предельно ясно. Мы рассудили, что лучше всего, если моя племянница отправится на венчание из нашего дома, и я надеюсь, вы это одобрите. Она переезжает к нам сегодня. Я напишу снова, как только что-то еще определится.

Ваш и т. д.

Эдвард Гардинер.

— Неужели это возможно? — воскликнула Элизабет, когда закончила читать. — Неужели возможно, что он женится на ней?

— Значит, Уикхем не так плох, как мы думали, — сказала Джейн. — Мой дорогой отец, я поздравляю вас.

— И вы уже ответили на это письмо? — спросила Элизабет в нетерпении.

— Нет, но это нужно сделать как можно скорее.

Она стала самым настойчивым образом умолять его не терять больше времени и ответить без промедления.

— Ах! Мой дорогой отец, — воскликнула она, — возвращайтесь в дом и напишите немедленно. Подумайте, как важна каждая минута в этом деле.

— Позвольте мне написать за вас, — предложила Джейн, — если вам это не доставляет удовольствия.

— Мне все это очень не по душе, — ответил он, — но это придется сделать.

И сказав так, он пошел вместе с ними к дому.

— А могу ли я спросить, — поинтересовалась Элизабет, — условия, я полагаю, должны быть приняты без оговорок?

— Без оговорок! Да мне должно быть стыдно, что он запросил с меня так мало.

— И им придется пожениться! Но он ведь такой человек!

— Да, именно, они должны будут пожениться. Большего не сделаешь. Но есть две вещи, которые мне очень хочется узнать: во-первых, сколько твоему дяде пришлось заплатить, чтобы добиться этого; и, во-вторых, как мне с ним расплатиться.

— Заплатить! Дядя! — воскликнула Джейн. — Что вы имеете в виду, сэр?

— Я имею в виду, что ни один мужчина в здравом уме не женится на Лидии, позарившись на ничтожные сто фунтов в год при моей жизни и пятьдесят после того, как меня не станет.

— А ведь это именно так, — согласилась Элизабет, — хотя мне такое раньше не приходило в голову. Его долги будут погашены, и что-то еще останется! Конечно, это, должно быть, дело рук дядюшки! Щедрый, добрый человек, боюсь, ему пришлось нелегко. Небольшая сумма не могла бы совершить все это.

— Нет сомнения, — подтвердил ее отец. — Уикхем был бы дураком, если бы взял ее меньше чем за десять тысяч фунтов. Мне не хотелось бы так плохо думать о нем с первых дней наших отношений.

— Десять тысяч фунтов! Храни нас Господь! Как вернуть хотя бы половину этой суммы?

Мистер Беннет не ответил, и все они, глубоко задумавшись, хранили молчание, пока не дошли до дома. Затем отец отправился в библиотеку писать ответ, а девушки прошли в столовую.

— И они ведь действительно поженятся! — воскликнула Элизабет, как только они остались одни. — Как это странно! И за это мы еще должны быть благодарны. Вынуждены радоваться тому, что они поженятся, как бы малы не были их шансы на счастье и как бы ничтожен не был его характер. О, Лидия!

— Я утешаю себя мыслью, — ответила Джейн, — что он, без сомнения, не женился бы на Лидии, если бы не был по-настоящему расположен к ней. Хотя наш щедрый дядя и сделал кое-что для того, чтобы избавить его от долгов, я не могу поверить, что это стоило целых десять тысяч фунтов или около того. У него есть свои дети, и, возможно, будут еще. Как он мог позволить себе лишить их хотя бы половины такой суммы?

— Если бы можно было узнать когда-нибудь, каковы долги Уикхема, — сказала Элизабет, — и сколько уплачено дядей за нашу сестру, мы бы точно знали, как много сделал для них мистер Гардинер, потому что у Уикхема нет ни гроша. Доброта наших дяди и тети никогда не может быть достаточно вознаграждена. То, что они приняли ее в своем доме и предоставили ей свою защиту и покровительство, — это такая жертва ради ее пользы, которая заслуживает вечной благодарности. Сейчас она уже действительно с ними! И если такая безмерная доброта не заставляет ее теперь чувствовать вину и раскаиваться, она никогда не заслужит счастья! Как она могла смотреть тете в глаза при встрече!

— Мы должны постараться забыть все, что было совершено с обеих сторон, — сказала Джейн. — Я надеюсь и верю, что они еще будут счастливы. Его согласие жениться на ней доказывает, я убеждена, что его образ мыслей меняется в правильном направлении. Их взаимная привязанность остепенит их, и я льщу себя надеждой, что они устроятся так разумно и будут жить так благонравно, что со временем забудут о своей прошлой неосмотрительности.

— Их поступки были такими, — ответила Элизабет, — что ни ты, ни я, ни кто-либо другой никогда не сможет забыть их. Бесполезно даже мечтать об этом.

Теперь девушкам пришло в голову, что их мать, по всей вероятности, еще не была в курсе того, что произошло. Поэтому они направились в библиотеку и спросили отца, не хочет ли он, чтобы они сообщили ей об этом. Он писал и, не поднимая головы, холодно ответил:

— Как вам будет угодно.

— Можем ли мы взять письмо дяди и прочитать его ей?

— Берите все, что хотите, и оставьте меня.

Элизабет забрала письмо с письменного стола, и они вдвоем поднялись наверх. Мэри и Китти были у миссис Беннет, поэтому одного сообщения было достаточно для всех. После небольшой подготовки к хорошим новостям письмо было зачитано вслух. Миссис Беннет едва сдерживала себя. Как только Джейн прочитала о надежде мистера Гардинера на скорое замужество Лидии, ее радость вырвалась наружу, и каждое последующее предложение добавляло ей счастья. Теперь она была в таком же сильном возбуждении от восторга, как еще недавно упавшей духом от тревоги и досады. Узнать, что ее дочь выйдет замуж, было достаточно. Ее более не тревожил страх за счастье дочери, и не ранили никакие воспоминания о ее недостойном поведении.

— Моя дорогая, дорогая Лидия! — восклицала она. — Это восхитительно! Она выйдет замуж! Я снова увижу ее! Она выйдет замуж в шестнадцать лет! Мой замечательный, добрый брат! Я знала, что он все устроит! Как я хочу увидеть ее! И милого Уикхема тоже! Но наряды, свадебные наряды! Я сейчас же напишу о них моей сестре Гардинер. Лиззи, дорогая, сбегай к своему отцу и спроси, сколько он выделит на это. Постой, постой, я сама пойду. Позвони в колокольчик, Китти, позови Хилл. Я сейчас оденусь. Моя дорогая, дорогая Лидия! Как мы все будем веселиться, когда, наконец, встретимся!

Старшая дочь пыталась как-то смирить бурю этих эмоций, направляя мысли матери на обязательства, которые налагали на них договоренности, достигнутые мистером Гардинером.

— Ибо мы должны приписать этот счастливый исход, в значительной мере, его доброте, — добавила она. — Нет сомнений, что он обязался выплатить мистеру Уикхему определенную сумму.

— Ну, — воскликнула ее мать, — все это просто замечательно! Кто же должен был это сделать, как не ее собственный дядя? Вы же знаете, что если бы у него не было своей семьи, то именно мне и моим детям, должно быть, достались бы все его деньги. И это первый раз, когда мы что-то получили от него. Ну, за исключением нескольких подарков. Ах! Я так счастлива! Скоро моя дочь выйдет замуж. Миссис Уикхем! Как замечательно это звучит! А ей исполнилось всего шестнадцать в июне прошлого года. Моя дорогая Джейн, я в таком волнении, что, конечно, не могу писать, поэтому я буду диктовать, а ты напиши за меня. Мы договоримся с вашим отцом о деньгах позже, но все распоряжения необходимо сделать немедленно.

Не делая паузы, она перешла к описанию всех специфических требований к ситцу, муслину и батисту и вскоре дело дошло бы до нескольких весьма обширных заказов, если бы Джейн, хотя и с некоторым трудом, не убедила ее подождать, пока отец не освободится, чтобы посоветоваться и с ним. Она заметила, что задержка на один день не будет иметь большого значения. Миссис Беннет была слишком счастлива, чтобы возражать, как это случалось обычно. Ее голова была полна и другими, не менее важными планами.

— Я поеду в Меритон, — сообщила она, — как только оденусь, и расскажу хорошие, прекрасные новости моей сестре Филипс. А когда вернусь, я смогу навестить леди Лукас и миссис Лонг. Китти, сбегай вниз и вели закладывать карету. Прогулка по воздуху пойдет мне на пользу, я уверена. Девочки, могу ли я сделать что-нибудь для вас в Меритоне? А вот и Хилл! Моя дорогая Хилл, вы слышали хорошие новости? Мисс Лидия выходит замуж, и вы все получите по чашке пунша, чтобы повеселиться на ее свадьбе.

Миссис Хилл немедленно начала выражать свою радость. Элизабет, получив свою долю поздравлений и устав, в конце концов, от всего этого безумия, укрылась в своей комнате, чтобы поразмыслить в тишине и покое.

Положение бедной Лидии, в лучшем случае, должно было быть достаточно плохим, но коли оно не стало хуже случившегося, она должна быть благодарна за такой исход. Она чувствовала это, и, заглядывая в будущее, справедливо не ожидала для сестры ни простого счастья, ни жизненного процветания, но оглядываясь при этом назад на то, чего они боялись всего два часа назад, она понимала всю ценность того, что они приобрели.

Глава 8

Еще задолго до этих событий мистер Беннет временами задумывался над тем, что вместо того, чтобы тратить весь свой доход без остатка, ему следовало бы откладывать ежегодно некую сумму для лучшего обеспечения своих детей и жены, если она переживет его. Теперь он желал этого больше, чем когда-либо. Если бы он именно так исполнил свой долг главы семьи, Лидии не пришлось бы быть благодарной своему дяде за немалую услугу или быть в долгу за его траты, которые мог бы обеспечить он сам. Великая честь убедить одного из самых никчемных молодых людей Великобритании стать ее мужем тогда принадлежала бы только ему.

Его всерьез беспокоило, что дело, приносящее столь незначительную пользу кому-либо, должно было решаться исключительно за счет его зятя, и он был полон решимости, если получится, выяснить размер вспомоществования и выполнить свои обязательства как можно скорее.

Когда мистер Беннет только женился, бережливость виделась совершенно бесполезной, поскольку, конечно, у них должен был родиться сын. Сын, как законный наследник, по достижении совершеннолетия должен был бы закрепить право вдовы и младших детей на достойное обеспечение. Пять дочерей последовательно появились на свет, а сын все не рождался, но миссис Беннет в течение многих лет после рождения Лидии была уверена, что это все-таки произойдет. Надежда, в конце концов, была признана несбыточной, но было уже слишком поздно думать об экономии. Миссис Беннет не имела достаточно ума для разумного ведения хозяйства, и лишь стремление ее мужа к независимости от ее замыслов позволило им сводить концы с концами.

Пять тысяч фунтов были установлены статьями брачного договора как обеспечение миссис Беннет и их потомков. Но в каких пропорциях они должны быть разделены между детьми, зависело от воли родителей. Это был тот пункт, который теперь, по крайней мере в отношении Лидии, предстояло урегулировать, и мистер Беннет не мог колебаться, принимая предложение, сделанное ему. Выразив, хотя и весьма лаконично, глубокую признательность своему брату, он подтвердил на бумаге свое полное одобрение всего, что было им сделано, и свою готовность выполнить обязательства, которые были приняты от его имени. С самого начала он и предположить не смел, что удастся уговорить Уикхема жениться на его дочери с такими малыми потерями для него, как это предусматривалось нынешним соглашением. Он едва ли терял бы десять фунтов в год, выплачивая затребованную сотню, поскольку нынешнее содержание дочери и ее карманные расходы, а также постоянные подарки, которые она получала от матери, обходились почти в такую же сумму.

То, что все будет сделано, к тому же, с такими пустяковыми усилиями с его стороны, было еще одним очень приятным сюрпризом, поскольку ему совершенно не хотелось заниматься этим. Когда первые вспышки гнева, которые подогревали его активность в поисках дочери, утихли, он, естественно, вернулся к своей прежней праздной отстраненности. Письмо было вскоре отправлено — хотя он и был медлителен в принятии решений, однако достаточно скор в их исполнении. Он просил сообщить ему больше подробностей о том, в каком объеме он обязан своему брату, но был слишком зол на Лидию, чтобы добавить хотя бы пару строк для нее.

Благая весть быстро распространилась по дому и с соответствующей скоростью по окрестностям. Соседи ее восприняли сдержанно. Конечно, было бы больше тем для пересудов, если бы мисс Лидию Беннет силой вернули в отчий дом или, как самый удачный поворот, сослали бы на какую-нибудь отдаленную ферму. Но было и так достаточно поводов для злорадства по поводу такого брака, и иронические пожелания благополучия, которые поначалу исходили от злобных старых леди Меритона, не потеряли остроту при перемене обстоятельств, ибо с таким-то мужем ее несчастье считалось неизбежным.

Прошло две недели с тех пор, как миссис Беннет смогла спуститься вниз, но только теперь настал замечательный день, когда она снова заняла свое место во главе стола, демонстрируя неуместно приподнятое настроение. Ее торжество не отравляли даже малейшие признаки переживаемого стыда. Замужество любой из дочерей, которое было наипервейшим ее желанием с тех пор, как Джейн исполнилось шестнадцать, теперь было близко к исполнению, и мысли ее и речи были всецело сосредоточены на том, кто должен быть приглашен на свадьбу, на нежных муслинах, новых экипажах и слугах. Она деловито подыскивала в ближайших окрестностях подходящий дом для своей дочери и, не представляя и не задумываясь о том, каков может быть доход молодой семьи, отвергала большинство из них как недостаточные по размеру и производимому впечатлению.

— Хэй-парк мог бы подойти, — рассуждала она, — если бы Гулдинги съехали из него, или большой дом в Стоуке, если бы гостиная там была больше, но Эшворт — это слишком далеко! Я не вынесу, если она будет в целых десяти милях от меня. Что касается Пулвис-лоджа, то мансарды там ужасные.

Муж не мешал ей говорить пока слуги оставались в столовой. Но когда они ушли, он выразился недвусмысленно: — Миссис Беннет, прежде чем вы выберете любой или все эти дома для своих сына и дочери, давайте придем к правильному взаимопониманию. В один дом в этом графстве двери для них будут закрыты навсегда. Я не стану поощрять бесстыдство ни того, ни другого, принимая их в Лонгборне.

Заявление вызвало бурные протесты, но мистер Беннет был непреклонен. Вскоре он перешел к другой теме, и миссис Беннет с изумлением и ужасом узнала, что ее муж не даст ни гинеи на покупку нарядов для своей дочери. Она протестовала, напирала на то, что не может дочь не получить от отца никаких знаков благосклонности по столь знаменательному случаю. Миссис Беннет не могла этого понять. То, что его гнев мог дойти до такой немыслимой степени безжалостности, что он отказывает своей дочери в приданном, без которого ее брак общество едва ли признает состоявшимся, превзошло все, что она могла себе вообразить. Она ужасалась грядущим позором, который из-за отсутствия новых нарядов падет на свадьбу ее дочери, в куда большей степени, чем испытывала чувство стыда из-за ее побега и сожительства с Уикхемом за две недели до этой самой свадьбы.

Элизабет теперь искренне сожалела о том, что в минуту горя ей пришлось поведать мистеру Дарси об их опасениях за сестру, поскольку ее брак так скоро должен был завершиться благополучным финалом, они могли надеяться скрыть его неблагоприятное начало от всех, кто не оказался непосредственным свидетелем.

Она не боялась, что через него слухи распространятся дальше. Было не так много людей, на чью порядочность она бы положилась с большей уверенностью, но не было и никого, чье знание о проступке сестры было бы столь неприятно ей — не из-за страха ущерба, который оно могло нанести ей самой, поскольку, во всяком случае, между ними, казалось, теперь была непреодолимая пропасть. Даже если бы брак Лидии был заключен на самых почетных условиях, невозможно было бы допустить, что мистер Дарси свяжет себя с семьей, у которой ко всем другим сомнительным качествам теперь добавится союз и родственные отношения с человеком, которого он так справедливо презирал.

От такой связи, без сомнений, он решительно откажется. Не было разумных причин ожидать, что желание завоевать ее расположение, которое она увидела у него в Дербишире, могло пережить такой удар. Она была унижена, она была огорчена, она раскаивалась, хотя едва ли знала в чем. Ей захотелось его уважения, когда уже нельзя было надеяться на пользу от него. Ей захотелось услышать о нем, когда, казалось, был утрачен даже малейший шанс на это. Она была убеждена, что могла бы найти свое счастье с ним, когда уже не осталось никакой надежды, что они хотя бы встретятся.

Как бы он торжествовал — теперь она часто об этом думала, — если бы знал, что предложение, гордо отвергнутое ею всего четыре месяца назад, теперь было бы принято с радостью и благодарностью! Он был столь же великодушен, она не сомневалась, как и самые благородные представители его пола, но как все смертные, не был способен удержаться и не торжествовать.

Она начала теперь понимать, что он был именно тем человеком, который по характеру и темпераменту больше всего подходил ей. Его восприятие окружающего и характер, хотя и отличались от ее собственных, но отвечали всем ее желаниям. Это был бы союз, который должен был пойти на пользу обоим: ее непринужденность и живость могли смягчить его рациональный ум, улучшить его манеры, а от его суждений, опыта и знания света она должна была выиграть даже более.

Но настолько идеальный брак не мог теперь состояться и продемонстрировать всем, что такое настоящее супружеское счастье. Союз иного качества, разрушающий возможность этого, вскоре должен был быть заключен ее семьей.

Как Уикхем и Лидия могли обеспечить себе хотя бы какую-то независимость, она не могла себе представить. Но сколь мало простого человеческого счастья было отпущено паре, которая была соединена только тем, что их страсти оказались сильнее их добродетели, она могла легко вообразить.

* * * * *

Мистер Гардинер вскоре снова написал своему брату. На благодарности мистера Беннета он ответил коротко, заверив в своем стремлении содействовать благосостоянию любого из членов его семьи, и закончил настоятельными просьбами никогда более не затрагивать при нем эту тему. Главной целью его письма было сообщить им, что мистер Уикхем решил покинуть ополчение.

Я бы очень хотел, чтобы он сделал это, как только будет все улажено с его женитьбой, — добавил он. — И я думаю, вы согласитесь со мной, считая отчисление из этого полка весьма желательным, как для него, так и для моей племянницы. Мистер Уикхем намерен поступить в регулярные войска, и среди его бывших друзей все еще сохранились такие, что могут и хотят оказать ему поддержку. Ему обещают звание прапорщика в полку генерала N., который в настоящее время расквартирован на Севере. Преимущество в том, что он находится достаточно далеко от этой части королевства. Он настроен серьезно, и я надеюсь, что среди новых людей, где каждому из них дается возможность завоевать хорошую репутацию, они оба будут более благоразумны. Я написал полковнику Форстеру, чтобы сообщить ему о наших нынешних договоренностях и попросить его переговорить с кредиторами мистера Уикхема в Брайтоне и его окрестностях, заверив их в быстром урегулировании долгов, выплату которых я взял на себя. И не возьмете ли вы на себя труд предоставить подобные заверения его кредиторам в Меритоне, полный список которых, составленный им самим, я приложу к этому письму? Он сообщил обо всех своих долгах, и я надеюсь, что он, по крайней мере в этом, не обманул нас. Хаггерстон получил наши указания, и все будет закончено за неделю. Затем они направятся к месту его новой службы, если только вы их сначала не пригласите в Лонгборн. Я понял из рассказов миссис Гардинер, что моя племянница очень хочет увидеть вас всех, прежде чем покинет Юг. Она здорова и просит почтительно напомнить о ней вам и матери.

Ваш и т. д.

Э. Гардинер.

Для мистера Беннета и его дочерей все преимущества удаления Уикхема были так же очевидны, как и для мистера Гардинера. Но миссис Беннет была не слишком этим довольна. Пребывание Лидии далеко на Севере, как раз тогда, когда она ожидала наибольшего удовольствия и гордости от ее присутствия неподалеку, поскольку она никоим образом не отказалась от своего плана поселить их в Хартфордшире, было жестоким разочарованием. Кроме того, было так жаль, что Лидии придется покинуть полк, где она была знакома со всеми и имела так много поклонников.

— Она так любит миссис Форстер, — сожалела она, — будет просто ужасным отослать ее! К тому же есть несколько молодых людей, которые ей очень нравятся. В полку генерала N. офицеры могут оказаться не настолько приятными.

Просьба младшей дочери, если можно было бы так ее интерпретировать, снова принять ее в семью, прежде чем она отправится на Север, сначала получила категорический отказ отца. Но Джейн и Элизабет, пришедшие, ради чувств и дальнейшего благополучия своей сестры, к согласию, что ее родителям следует признать этот брак, убеждали его так искренне, но так обоснованно и ненавязчиво, принять ее и ее мужа в Лонгборне, как только они поженятся, что он вынужден был согласиться с их точкой зрения и действовать так, как они советуют. А их мать была совершенно счастлива тем, что сможет предъявить свою замужнюю дочь всем в окрестностях, прежде чем ее сошлют на Север. Поэтому, когда мистер Беннет снова написал своему брату, он послал им свое позволение приехать, и там было решено, что как только церемония закончится, они отправятся в Лонгборн. Элизабет, однако, была удивлена, что Уикхем согласился на этот план, и если бы она следовала только своим собственным желаниям, любая встреча с ним была бы последним, что ей пришло бы в голову.

Глава 9

В день свадьбы младшей сестры Джейн и Элизабет ожидали встречи с ней с волнением, вероятно, большим, чем испытывала она сама. Послали карету встретить их в ***, и она должна была вернуться к обеду. Из-за приезда пары больше всего переживали старшие мисс Беннет, и особенно Джейн, которая ожидала у Лидии наличия тех чувств, которые испытывала бы она сама, окажись виновницей таких семейных неприятностей. При мысли о том, что придется пережить ее бедной сестре, Джейн становилась совершенно несчастной.

И вот они прибыли. Семья собралась в гостиной, чтобы встретить их. Улыбка озарила лицо миссис Беннет, когда карета подъехала к крыльцу. Ее муж выглядел непроницаемо серьезным, дочери — встревоженными, возбужденными, обеспокоенными.

Из холла донесся голос Лидии, дверь распахнулась, и она вбежала в комнату. Мать выступила вперед, обняла и с восторгом приветствовала ее, затем с улыбкой умиления подала руку Уикхему, который следовал за своей дамой, и пожелала им обоим радости с восхищением, показывающим отсутствие каких-либо сомнений в их счастье.

Прием со стороны мистера Беннета, к которому они затем приблизились, был не столь сердечным. Лицо его выражало скорее строгость, и он сквозь зубы вымолвил что-то невразумительное. Беспечной уверенности молодой пары было более чем достаточно, чтобы вызвать его недовольство. Элизабет была неприятно удивлена поведением новобрачных, и даже мисс Беннет стушевалась. Лидия по-прежнему оставалась Лидией, неуправляемой, бесцеремонной, необузданной, болтливой и дерзкой. Она обращалась то к одной сестре, то к другой, требуя поздравлений, а когда, наконец, все разместились в гостиной, окинула взглядом комнату, и, заметив в ней кое-какие изменения, со смехом заметила, что давно здесь не бывала.

Уикхем испытывал смущение ничуть не большее, чем она, но его манеры всегда были настолько приятными, что, если бы его характер и брак были именно такими, какими они должны быть, его улыбки и его непринужденное обращение, когда речь заходила об их отношениях, порадовали бы всех. Элизабет прежде не предполагала, что он может быть столь самоуверен, но она молчала, решив для себя впредь не устанавливать границ наглости, на которую способен человек. Она покраснела, и Джейн залилась румянцем, и лишь на лицах этих двоих, которые вызвали их замешательство, не было заметно ни малейшего смущения.

Сразу завязалась оживленная беседа. Невеста и ее мать говорили без умолку, а Уикхем, который случайно оказался рядом с Элизабет, начал расспрашивать о своих местных знакомых с добродушием и непринужденностью, на которую она совершенно не чувствовала себя способной. Создавалось впечатление, что у каждого из них оставались только самые счастливые воспоминания. Ничто из прошлого не причиняло боль, да и Лидия без колебания затрагивала темы, которые ее сестры никогда бы не решились обсуждать.

— Вы только подумайте, — воскликнула она, — прошло всего три месяца, как я уехала, а кажется, миновало всего две недели, и все же за это время произошло столько событий. О Боже! Когда я уезжала, мне и в голову не приходило, что у меня появится муж еще до того, как вернусь сюда снова! Хотя я подумывала, что было бы очень забавно, если бы так случилось.

Отец поднял на нее глаза. Джейн выглядела обескураженной. Элизабет выразительно посмотрела на Лидию, но та, никогда не слышавшая и не замечавшая ничего такого, чего она не желала видеть или о чем не желала знать, как ни в чем ни бывало продолжала: — Ах, мама! А знают ли все наши соседи, что я уже замужем? Я боялась, что они могут быть не в курсе, поэтому когда мы обогнали Уильяма Гулдинга в его коляске, я решила, что он должен узнать об этом наверняка. Я опустила боковое стекло с его стороны и, как бы между прочим, сняла перчатку и положила руку на оконную раму, так что он мог увидеть обручальное кольцо, после чего кивнула ему и улыбнулась.

Элизабет больше не могла этого выносить. Она встала и выбежала из гостиной, и больше не возвращалась, пока не услышала, как они идут через холл в столовую. Она присоединилась к ним в тот самый момент, когда Лидия с торжествующим видом пристроилась справа от матери и стала говорить старшей сестре:

— Ах, Джейн! Теперь я занимаю твое место, а ты должна уступить его мне, потому что я уже замужняя женщина.

Невозможно было ожидать, что со временем Лидия все-таки почувствует хоть каплю сожаления, которого она с самого начала совершенно не испытывала. Ее беспечность и хорошее настроение только возросли. Ей хотелось увидеть миссис Филлипс, Лукасов и всех остальных соседей и услышать, как все они называют ее — миссис Уикхем. Теперь же, после обеда, она удовлетворилась тем, что пошла показать свое кольцо и похвастаться замужеством перед миссис Хилл и двумя горничными.

— Ну, мамочка, — поинтересовалась она, когда они все вернулись в гостиную, — что вы думаете о моем муже? Разве он не очарователен? Я уверена, что все мои сестры должны мне завидовать. Я надеюсь только, что им достанется хотя бы половина моей удачи. Им всем необходимо поехать в Брайтон. Вот место, где наверняка можно найти мужей. Как жаль, мама, что мы не поехали все вместе.

— Совершенно верно! Если бы на то была моя воля, мы бы так и сделали. Но моя дорогая Лидия, мне совсем не нравится, что ты уезжаешь так далеко. Обязательно ли это?

— О, Господи! Да, обязательно, и в этом нет ничего плохого. Мне это больше всего и нравится. Вы, папа и мои сестры должны приехать навестить нас. Мы проведем в Ньюкасле всю зиму, и я почти уверена, что там будет много балов, и я уж позабочусь о том, чтобы найти для них всех хороших кавалеров.

— Мне бы это понравилось прежде всего! — сказала ее мать.

— А потом, когда вы уедете, возможно, одна или две из моих сестер останутся, и я осмелюсь утверждать, что найду для них мужей еще до конца зимы.

— Благодарю тебя за такую заботу, — не поддержала ее восторга Элизабет, — но мне, пожалуй, не подойдет твой способ находить мужей.

Гости не были намерены оставаться у них более десяти дней. Мистер Уикхем получил офицерское звание еще до отъезда из Лондона и должен был присоединиться к своему полку через две недели.

Никто, кроме миссис Беннет, не сожалел, что их пребывание окажется столь коротким, она большую часть общалась со своей дочерью и очень часто устраивала вечеринки дома. Эти собрания были приемлемы для всех — избегать тесного семейного круга было даже более желательно для тех, кто думал, чем для тех, кто не думал вообще.

Отношение Уикхема к Лидии оказалась именно таким, каким Элизабет и ожидала его найти — совсем не похожим на отношение к нему Лидии. Ей едва ли нужны были ее нынешние наблюдения, чтобы убедиться, просто исходя из фактов, что их побег был вызван силой ее чувств, а вовсе не его. Ее бы скорее удивило, почему, не испытывая никаких заметных чувств, он вообще решил сбежать с ней, если бы она не была уверена, что его бегство было вызвано собственным критически бедственным положением. А если это было именно так, то он был не тем человеком, который отказался бы от возможности завести сообщника.

Лидия была сильно влюблена в него. Он всегда был ее дорогим Уикхемом, никто не мог сравниться с ним. Он делал все лучше всех на свете, и она была уверена, что первого сентября, в начале сезона охоты, он подстрелит больше птиц, чем кто-либо другой в королевстве.

Однажды утром, вскоре после их приезда, сидя с двумя старшими сестрами, она вдруг обратилась к Элизабет:

— Лиззи, ты ведь ничего не знаешь о нашей свадьбе. Тебя не было рядом, когда я рассказывала обо всем маме и остальным. Разве тебе не интересно узнать, как это происходило?

— Не очень, — ответила Элизабет. — Я думаю, что на эту тему вообще следует говорить как можно меньше.

— Какая ты странная! Но я должна рассказать тебе, как все прошло. Мы венчались, знаешь ли, в церкви Святого Климента, потому что в этом приходе снимал жилье Уикхем. Договорились, что мы все будем там к одиннадцати часам. Мы с дядей и тетей должны были поехать вместе, а остальные должны были встретить нас в церкви. Итак, наступило утро понедельника, и я была в таком беспокойстве! Я так боялась, знаете ли, что случится что-нибудь, из-за чего все сорвется, и поэтому мало что соображала. А еще и тетя, все время, пока я одевалась, поучала меня и поучала, будто проповедь читала. Однако до меня доходило не более одного слова из десяти, поскольку я все время думала, как вы можете предположить, о моем дорогом Уикхеме. Мне очень хотелось знать, будет ли он на церемонии в своем синем фраке. Так вот, мы позавтракали, как обычно, в десять. Я думала, это никогда не закончится. Кстати, вы должны знать, что дядя и тетя были ужасно неприветливы все время, пока я была у них. Не поверите, я ни разу не вышла из дома, хотя пробыла там две недели. Никого ни разу не пригласили, никуда ни разу не выехали сами, или хотя бы что-нибудь в этом роде. Конечно, в Лондоне сейчас не сезон, но Маленький Театр давал спектакли. Итак, как только карета приехала за нами, к дяде по срочному делу явился этот ужасный человек, мистер Стоун. Знаешь, когда они собираются вместе, этому нет конца. Ну, я была так встревожена, что не знала, что делать, потому что дядя должен был вести меня к алтарю, и если бы мы задержались, венчание уже не могло бы состоятся в этот день. Но, к счастью, через десять минут он вернулся, и мы все отправились в путь. Однако позже я сообразила, что, если бы ему что-то помешало присутствовать, венчание не пришлось бы откладывать, так-как то же самое мог бы сделать мистер Дарси.

— Мистер Дарси! — в крайнем изумлении прервала ее Элизабет.

— Ну да! Он должен был приехать туда вместе с Уикхемом. О Боже! Я совсем забыла! Я не должна была говорить об этом ни слова. Я им так твердо обещала! Что теперь скажет Уикхем? Никто не должен был узнать об этом!

— Если это должно было быть секретом, — сказала Джейн, — не говори больше ни слова об этом. Ты можешь быть уверена, что я не стану расспрашивать.

— Не сомневайся, мы не будем задавать тебе никаких вопросов — подтвердила Элизабет, хотя и сгорала от любопытства.

— Спасибо, — обрадовалась Лидия, — потому что если бы вы это сделали, я бы непременно вам все рассказала, и тогда Уикхем наверняка разозлился бы.

Несмотря на искушение, Элизабет была вынуждена лишить себя возможности во всем разобраться и просто удалилась.

Но продолжать жить в неведении было совершенно невозможно, или, по крайней мере, нельзя было не попытаться разузнать хотя бы что-нибудь. Мистер Дарси был на свадьбе ее сестры! Это было именно то событие, в котором он меньше всего захотел бы участвовать, и там присутствовали именно те люди, с которыми он менее всего хотел бы общаться. Догадки о значении всего этого, мгновенные и самые нелогичные, приходили ей в голову, но ни одна не устраивала ее. Те мысли, которые ей больше всего нравились, поскольку выставляли его поведение в самом благородном свете, казались совершенно невероятными. У нее сил не было вынести долго такое напряжение, и, поспешно схватив лист бумаги, она написала тетушке короткое письмо с просьбой объяснить, что имела в виду Лидия, если это, конечно, не нарушает данных ею обязательств.

Вы можете легко понять, — добавила она, — каково мое любопытство, как я хотела бы узнать, каким образом человек, не связанный ни с кем из нас и (в определенном смысле) совершенно чужой для нашей семьи, мог оказаться среди вас во время известного события? Умоляю вас, напишите немедленно, и позвольте мне разобраться в этом — если только по очень веским причинам не следует строго сохранять тайну, что Лидия, кажется, считает необходимым, и тогда я должна попытаться удовлетвориться неизвестностью.

— Но это не так, — добавила она про себя, заканчивая письмо. — Моя дорогая тетушка, если вы не откроете мне тайну, мне придется прибегать к уловкам и хитрости, чтобы все выяснить.

Возвышенное понимание чести Джейн не позволяло ей обсудить с Элизабет наедине то, о чем проговорилась Лидия. А Элизабет была и рада этому — пока не выяснилось, получат ли ее вопросы хотя бы частично удовлетворительные ответы, она не хотела говорить об этом с кем бы то ни было.

Глава 10

К полному удовлетворению Элизабет ответ на ее письмо пришел без задержки. Получив его, она не медля ни минуты поспешила в маленькую рощицу, где ее меньше всего могли побеспокоить. Она устроилась на одной из скамеек и приготовилась получить настоящее удовольствие, ибо объем письма не предполагал содержащегося в нем отказа.

Грейсчерч-стрит, 6 сентября.

Моя дорогая племянница,

Я только что получила твое письмо и посвящу все утро ответу на него, так как предвижу, что в коротком ответе не уместить всего, что мне следует тебе рассказать. Должна признаться, прежде всего, меня удивили твои вопросы — я просто не ожидала, что именно ты задашь их. Однако не подумай, что я недовольна, поскольку я только хочу объяснить, что не предполагала возникновения подобных вопросов именно у тебя. Если ты не до конца понимаешь, что я хочу сказать, готова признать неуместность всех моих замечаний. Да и твой дядя удивлен не меньше моего — ведь только уверенность в том, что все это в существенной степени затрагивает и твои интересы, заставила его вести дело так, как он это делал. Но если ты действительно не в курсе произошедшего, мне следует рассказать обо всем подробнее.

В тот самый день, когда я вернулась из Лонгборна, вашего дядю навестил совершенно неожиданный гость. Им оказался мистер Дарси, и он провел с ним несколько часов. Все было сделано еще до моего возвращения, так что мне не пришлось долго томиться неизвестностью, как тебе. Он пришел сообщить мистеру Гардинеру, что узнал, где скрываются твоя сестра и мистер Уикхем, он видел их и разговаривал с ними обоими. С Уикхемом он встречался неоднократно, Лидию видел лишь один раз. Насколько я могу судить, он покинул Дербишир всего на день позже нас и приехал в город с намерением разыскать их. Мотивом было его убеждение в том, что именно из-за него безответственность Уикхема не стала общеизвестной настолько, чтобы ни одна порядочная молодая женщина не могла полюбить его или довериться ему. Он великодушно приписал все своей неправильно понимаемой гордости и признался, что раньше считал ниже своего достоинства выставлять собственные поступки миру напоказ. Его характер прекрасно демонстрировал это. Поэтому он считал своим долгом проявить инициативу и попытаться исправить то зло, которому невольно способствовал. Если у него и был другой мотив, я уверена, он был исключительно благородный. Он провел несколько дней в городе прежде чем смог их обнаружить, но у него с самого начала были какие-то соображения, направлявшие его поиски, что-то, чего не знали мы, и понимание этого своего преимущества было еще одной причиной его решения последовать за нами в Лондон.

Оказалось, что существует некая дама, миссис Янг, которая некоторое время назад была гувернанткой при мисс Дарси, но была уволена по какой-то причине, хотя он не объяснил, по какой. После увольнения она каким-то образом стала владелицей большого дома на Эдвард-стрит и с тех пор содержала себя, сдавая жилье. Ему было известно о близком знакомстве этой миссис Янг с Уикхемом, и сразу по приезде в город он направился к ней за сведениями о нем, но лишь через два или три дня смог добиться от нее того, чего хотел. Я полагаю, она не выдала бы своего приятеля, не получив определенную мзду, поскольку пользовалась у него доверием и знала, где он обитает. Уикхем действительно обратился к ней, когда они приехали в Лондон, и если бы она смогла принять их в своем доме, они бы нашли приют у нее. Однако в конце концов наш добрый друг с ее помощью сумел устроиться. Они обосновались на *** улице. Мистер Дарси навестил Уикхема, а затем настоял на встрече с Лидией. Он признался, что его первой целью было убедить ее осознать позор своего нынешнего положения и вернуться к своим близким, как только удастся уговорить их принять ее, предложив свою помощь, насколько это возможно. Однако он обнаружил, что Лидия твердо решила остаться там, где она пребывала. Ей совершенно не было дела до родных, и она не желала его помощи. Она и слышать не хотела о том, чтобы расстаться с Уикхемом. Для нее не было никаких сомнений в том, что они поженятся когда-нибудь, и не имело большого значения, когда именно. Услышав все это, он подумал, что остается только обеспечить и ускорить брак, к которому, как он легко узнал в своем первом разговоре с Уикхемом, тот никогда не стремился. Он признался, что ему пришлось покинуть полк из-за карточных долгов, которые были весьма значительными, и не стеснялся возлагать ответственность за все катастрофические последствия бегства Лидии только на ее собственную глупость. Он намеревался немедленно подать в отставку. Что касается его будущего положения, он не мог предположить ничего определенного. Ему нужно было куда-то уехать, но он не представлял куда, и отчетливо понимал, что ему не на что будет жить.

Мистер Дарси поинтересовался, почему он не женился на твоей сестре сразу. Хотя мистер Беннет не считался очень богатым, он мог бы как-то поддержать его, и, благодаря браку, его положение должно было исправиться. Оказалось, что Уикхем все еще лелеял надежду разбогатеть, женившись в каком-нибудь отдаленном графстве. Однако при таких обстоятельствах ему было, конечно же, трудно устоять перед искушением немедленно поправить свое незавидное положение.

Они встречались несколько раз, по-видимому было из-за чего поторговаться. Уикхем, конечно, хотел большего, чем мог получить, но в конце концов его убедили быть благоразумным.

После того как между ними все было договорено, следующим шагом мистера Дарси было сообщить обо всем твоему дяде, и он впервые зашел на Грейсчерч-стрит вечером перед моим возвращением домой. Но мистера Гардинера еще не было дома, и тут мистер Дарси узнал, что ваш отец еще не убыл в Лонгборн, но уедет туда на следующее утро. Он не считал его человеком, с которым он мог бы вести дело так же разумно, как с вашим дядей, и поэтому не преминул отложить встречу с ним до отъезда мистера Беннета. Он не оставил своего имени, и до следующего дня было известно только, что некий джентльмен заходил по делу.

В субботу он пришел снова. Твой отец уже уехал, а твой дядя был дома, и, как я уже писала, они долго говорили друг с другом.

Они снова встретились в воскресенье, тогда и я увидела его. До понедельника не все детали еще были улажены, но как только согласие было достигнуто, в Лонгборн отправили срочное сообщение. Наш гость был очень настойчив. Я полагаю, Лиззи, в конце концов, что упрямство — вот его настоящий недостаток. Его обвиняли во многих грехах в разное время, но именно эта его черта характера несомненна. Он никому не позволил сделать хотя бы малость, все уладил сам, хотя я уверена (и я говорю это не для того, чтобы заслужить благодарность, не подумай чего-нибудь такого), ваш дядя с большой готовностью обо всем бы договорился.

Они долго спорили о последующей роли каждого, что было, по правде говоря, много больше, чем заслуживали джентльмен и леди, вовлеченные в эту историю. Но в конце концов твой дядя был вынужден уступить, и вместо того, чтобы позволить себе сделать что-нибудь для своей племянницы, ограничился незначительной ролью, что было совершенно против его характера. Я действительно верю, что твое письмо, пришедшее этим утром, доставило ему большое удовольствие, потому что оно позволяло дать детальные объяснения, избавляющие его от незаслуженной благодарности и позволяющие получить лишь ту долю, что была заслужена. Но, Лиззи, это должно остаться секретом для всех, кроме тебя и, возможно, Джейн.

Ты, я полагаю, прекрасно знаешь, что, в конечном итоге, было сделано для молодых людей. Долги Уикхема в размере, значительно превышающем тысячу фунтов, должны быть оплачены; Лидии должна быть выплачена еще тысяча фунтов в дополнение к ее доле в наследстве, а ему выкуплен офицерский патент. Причину, по которой мистер Дарси брал все это на себя, я тебе изложила выше. Именно из-за него, из-за его скрытности и отсутствия должного внимания характер Уикхема был так неправильно понят, и, следовательно, его приняли и привечали вопреки тому, каким он был в действительности. Не стану оспаривать, в этом возможно и была доля истины, хотя сомневаюсь, что его или чья-либо еще сдержанность могла послужить причиной случившегося. Но, несмотря на все эти прекрасные порывы, моя дорогая Лиззи, ты можешь быть совершенно уверена, что твой дядя никогда бы не позволил ему сделать этого, если бы не его другой, столь явно проявленный ранее и известный тебе интерес в этом деле.

Когда все было устроено, мистер Дарси вернулся к своим друзьям, которые все еще оставались в Пемберли, но было решено, что он снова появится в Лондоне в день свадьбы, и тогда же будут окончательно урегулированы все денежные вопросы.

Думаю, что теперь я рассказала тебе обо всем. Вот как складывались отношения, которые, по твоим словам, сильно удивили тебя. Надеюсь, что они, по крайней мере, не вызовут твоего неудовольствия. Лидия переехала к нам, а Уикхем регулярно навещал нас. Он вел себя так же, как в те времена, когда я знала его в Хартфордшире, но не стану утверждать, что мне пришлось по душе поведение твоей сестры, пока она жила у нас. Если бы я не узнала из письма Джейн, полученного в прошлую среду, что по возвращении домой она вела себя не лучшим образом, я бы опасалась причинить вам новую боль, рассказывая об этом. Я неоднократно пыталась говорить с ней в самым серьезных выражениях, объясняя всю греховность того, что она сделала, и глубину несчастья, которое она навлекла на свою семью. Сомневаюсь, что до нее дошло хоть что-нибудь, так как, уверена, она меня просто не слушала. Иногда я бывала довольно сильно разгневана, но затем вспоминала моих дорогих Элизабет и Джейн и ради них сдерживала себя.

Мистер Дарси был пунктуален и вернулся, когда обещал, и как сообщила вам Лидия, присутствовал на венчании. Он обедал у нас на следующий день и должен был уехать из города снова в среду или четверг. Ты можешь рассердиться на меня, моя дорогая Лиззи, но я воспользуюсь этой возможностью, чтобы сказать (чего я никогда не смела делать раньше), как сильно он мне понравился. Его поведение по отношению к нам во всех отношениях было таким же доброжелательным, как и тогда, когда мы были в Дербишире. Его суждения и взгляды мне совершенно по душе, он обладает всеми мыслимыми достоинствами, добавить можно было бы, пожалуй, лишь больше живости. Но если он удачно женится, его жена может помочь ему преодолеть этот недостаток. Я нашла его очень скрытным — он почти никогда не упоминал твоего имени. Но скрытность, похоже, нынче присуща не ему одному.

Прошу простить меня, если я была слишком непочтительной, или, по крайней мере, не наказывайте меня настолько, чтобы исключить из списка гостей П. Я никогда не буду вполне счастлива, пока не осмотрю весь парк. Небольшая коляска с милой парой пони была бы как раз тем, что нужно.

Пора заканчивать. Дети ждут меня уже полчаса.

Искренне Твоя,

М. Гардинер.

Содержание письма повергло Элизабет в полнейшее смятение. Ей трудно было определить, чего в ее чувствах больше — радости или страха. Неуверенность относительно того, что мистер Дарси мог сделать, чтобы способствовать браку ее сестры, породила смутные и неопределенные подозрения. Она боялась поощрять их, так как в них виделось проявление доброты, слишком значительной, чтобы быть возможной. В то же время она, из-за возникающих обязательств, страшилась признать, что доброта эта оказалась более чем реальной! Он с вполне определенными целями последовал за ними в город, он взял на себя все хлопоты и неприятности, сопутствующие их поиску, в котором помощь была необходима женщине ему неприятной и им презираемой, и в ходе которого он был вынужден встречаться, и встречаться не один раз, урезонивать, убеждать и, наконец, подкупать человека, которого он всегда старался избегать, и произносить само имя которого было для него наказанием. И все это он сделал для девушки, которую он не мог ни уважать, ни ценить? Сердце ее подсказывало, что он сделал это для нее. Но надежду на это убивали соображения иного сорта. Она чувствовала, что даже ее тщеславия недостаточно для уверенности в его привязанности к ней — к женщине, которая уже отвергла его, — чтобы преодолеть столь естественное чувство отвращения к отношениям с Уикхемом. Свояк Уикхема! Какой бы природы ни была его гордость, она должна была восстать против этой связи. Он, безусловно, сделал многое. Ей было стыдно думать, насколько много. Но он сам сообщил о причине своего вмешательства, и чтобы поверить в это, не требовалось делать усилий. Было естественно, что он чувствовал за собой вину. Он был щедр, но у него ведь были средства для этого. И хотя ей не хотелось рассматривать себя в качестве главной побудительной причины его действий, она, тем не менее, могла верить, что остающаяся привязанность к ней могла поддерживать его в деле, которое серьезно затрагивало ее душевный покой. Было больно, невыносимо больно осознавать, что они были обязаны человеку, которому никогда не смогут ответить каким-либо добром. Они были обязаны ему спасением Лидии, ее нынешним положением, абсолютно всем — только ему! Как же искренне она сожалела о каждом враждебном чувстве, которое она когда-либо поощряла в себе, о каждом дерзком выпаде, который она когда-либо адресовала ему. Она чувствовала себя безмерно униженной, но при этом гордилась им. Гордилась тем, что из сострадания и чувства долга он смог взять верх над самим собой. Она вновь и вновь перечитывала комплименты своей тети в его адрес. Этого было едва ли достаточно, но это доставляло ей удовольствие. Она даже чувствовала некоторое удовлетворение, хотя и с неизбежным сожалением, обнаружив, что и она сама, и ее дядя были непоколебимо убеждены в существовании глубокой привязанности и доверия между мистером Дарси и ею.

Ее отвлекли от размышлений чьи-то приближающиеся шаги, и прежде чем она успела свернуть на другую дорожку, ее нагнал Уикхем.

— Боюсь, я прерываю ваше уединение, моя дорогая сестра? — обратился он к ней.

— Конечно, так и есть, — ответила она с улыбкой, — но из этого не следует, что вторжение должно быть нежелательным.

— Мне было бы очень жаль, если бы это было так. Мы были близкими друзьями, а теперь стали еще ближе.

— Правда. Остальные уехали?

— Я не знаю. Миссис Беннет и Лидия точно отправились в карете в Меритон. Я узнал от наших дяди и тети, моя дорогая сестра, что вы побывали в Пемберли.

Она ответила утвердительно.

— Я, отчасти, завидую вашей удаче, но думаю, что такое было бы слишком тяжело для меня, иначе я мог бы воспользоваться возможностью побывать там по дороге в Ньюкасл. И вы видели старую экономку, я полагаю? Бедная Рейнольдс, она всегда очень любила меня. Но, конечно, она не упоминала при вас моего имени.

— Вовсе нет, она вспоминала вас.

— И что она сказала?

— Что вы ушли в армию, и она опасалась, что это не очень хорошо. Теперь это звучит не столь однозначно.

— Конечно, — ответил он, кусая губы. Элизабет надеялась, что поуменьшила его желание поговорить, но он вскоре продолжил:

— Я был удивлен, увидев Дарси в городе месяц назад. Мы встречались несколько раз. Интересно, что он там делал?

— Возможно, готовился к свадьбе с мисс де Бург, — не удержалась Элизабет. — Это должно было быть чем-то необычным, раз привело его в город в это время года.

— Несомненно. Вы виделись с ним, когда были в Лэмбтоне. Я правильно понял из рассказов Гардинеров?

— Да, он познакомил нас со своей сестрой.

— И она вам понравилась?

— Очень.

— Я слышал, она необычайно похорошела за эти год или два. Когда я видел ее в последний раз, ничто не обещало такого. Я очень рад, что она вам понравилась. Надеюсь, у нее все будет хорошо.

— Думаю, не ошибусь, сказав, что так и будет — она уже пережила самый трудный возраст.

— Вы проезжали мимо деревни Кимптон?

— Не припоминаю такой.

— Я вспомнил про нее, потому что это и есть тот приход, который я должен был получить. Восхитительное место! Великолепный пасторский дом! Он бы мне подошел во всех отношениях.

— Неужели вам бы нравилось читать проповеди?

— Я был бы счастлив. Я бы считал это частью своего долга, и вскоре это не было бы в тягость. Не следует роптать, но для меня, конечно, это было бы именно так! Тишина, уединение такой жизни отвечали бы всем моим представлениям о счастье! Но этому не суждено было сбыться. Вы когда-нибудь слышали, чтобы Дарси упоминал об этом, когда вы гостили в Кенте?

— Я слышала от человека, которого не могу заподозрить в предвзятости, что место было завещано вам только условно и на усмотрение нынешнего владельца.

— Слышали? Да, нечто подобное там было. Я же рассказывал об этом в самом начале нашего знакомства, вы, возможно, помните.

— Я также слышала, что были времена, когда проповедь не была для вас столь притягательной, как сейчас, и вы даже объявили о своем решении никогда не принимать сан, и что это место уже не предназначалось вам.

— Вам так сказали! Следует признать, что для того были некоторые основания. Вы можете вспомнить, ведь именно так я и говорил, когда речь впервые зашла об этом.

Они уже почти подошли к дверям дома, так как она шла быстро, чтобы поскорее избавиться от него, не желая, ради сестры, ставить его в неудобное положение. Она лишь сказала с добродушной улыбкой:

— Ну же, мистер Уикхем, мы теперь брат и сестра. Не будем ворошить прошлое. Надеюсь, в будущем мы всегда будем придерживаться одной точки зрения.

Она протянула ему руку, он поцеловал ее с подчеркнутой галантностью, хотя не знал, что и думать, и они вошли в дом.

Глава 11

Мистер Уикхем был настолько доволен прошедшим разговором, что более ни разу не огорчил себя и не раздражал свою дорогую сестру Элизабет, затрагивая неудобную тему, да и она была рада обнаружить, что сказала достаточно, чтобы заставить его держаться подальше.

Вскоре настал день их с Лидией отъезда. Миссис Беннет была вынуждена смириться с разлукой, которая, поскольку ее муж никоим образом не поддерживал ее планы по переезду семьи в Ньюкасл, вероятно, продлится по меньшей мере год.

— Ах, моя дорогая Лидия, — воскликнула она, — когда же мы увидимся снова?

— О, Господи! Откуда мне знать. Не в ближайшие два-три года, вероятно.

— Пиши мне чаще, дорогая.

— Так часто, как только смогу. Но, знаете ли, у замужних женщин никогда нет времени на письма. Пусть мне пишут мои сестры. Им ведь больше нечего будет делать.

Мистер Уикхем, прощаясь, был гораздо более приветливым, чем его жена. Он прекрасно выглядел, улыбался и наговорил много приятных вещей.

— Он самый славный малый из тех, кого я только встречал, — констатировал мистер Беннет, как только они покинули дом. — Он рисуется, многозначительно улыбается и старается очаровать всех нас. Я невероятно горжусь им. Теперь я могу потягаться даже с самим сэром Уильямом Лукасом, обзаведясь еще более никчемным зятем.

Утрата дочери ввергла миссис Беннет на несколько дней в крайнее уныние.

— Я часто думаю, — объявила она, — что нет ничего тяжелее, чем расставание с близкими людьми. Без них становишься таким одиноким.

— Так именно к этому и приводит, мадам, замужество дочери, — ответила Элизабет. — Но вас должно утешать, что остальные четверо пока не пристроены.

— Все не так. Лидия покидает меня не потому, что она вышла замуж, а только потому, что полк ее мужа находится так далеко. Если бы он был ближе, она бы не уехала так скоро.

Но душевный упадок, в который ее ввергло это событие, вскоре прошел, и ее дух воспрял и снова открылся для приведшей ее в крайнее волнение надежды, и все благодаря новостям, которые начали циркулировать по городку. Экономка в Незерфилде получила указание подготовиться к приезду своего хозяина, который должен был появиться на днях, чтобы поохотиться в течение нескольких недель. Миссис Беннет была в сильном возбуждении. Она посматривала на Джейн, многозначительно улыбалась и, время от времени, кивала головой, будто решив что-то для себя.

— Ну-ну, вот и мистер Бингли приезжает, сестра — первой принесла достоверные сведения миссис Филлипс. — Что ж, тем лучше. Хотя меня это не интересует. Он для нас никто, вы знаете, и я уверена, что никогда больше не захочу его видеть. Но, тем не менее, мы очень рады, что он приедет в Незерфилд, если ему здесь так понравилось. И кто знает, что может случиться? Но нас это никоим образом не касается. Вы знаете, сестра, мы давно решили никогда даже не упоминать о нем. Так это совершенно точно, что он приедет?

— Можете быть уверены в этом, — ответила миссис Филлипс. — Экономка миссис Николс была в Меритоне вчера вечером, я видела, как она проходила мимо наших окон, и сама специально вышла, чтобы узнать так ли это, и она подтвердила мне все. Он приедет самое позднее в четверг, весьма вероятно, в среду. Она сказала мне, что идет к мяснику специально, чтобы заказать немного вырезки к среде, и у нее есть три пары уток, как раз подходящих для забоя.

Мисс Беннет не могла слушать о его приезде, не меняясь в лице. Прошло много месяцев с тех пор, как она упоминала его имя при Элизабет, но теперь, как только они остались наедине, она сказала:

— Я видела, как ты смотрела на меня сегодня, Лиззи, когда тетя сообщила нам эту новость, и я знаю, что выглядела растерянной. Но не подумай, будто я вообразила что-либо. Я смутилась только на мгновение, так как подумала, что все сейчас будут смотреть на меня. Уверяю тебя, что эта новость не вызывает у меня ни радости, ни боли. Я рада лишь тому, что он приезжает один, и потому мы будем видеть его не так часто. Я совсем не боюсь за себя, но я опасаюсь нескромных разговоров других людей.

Элизабет не знала, как к этому относиться. Если бы она не видела его в Дербишире, она могла бы предположить, что он вполне способен приехать сюда только с теми целями, которые были заявлены. Но она все еще считала его влюбленным в Джейн, и загадкой для нее было приедет ли он с разрешения своего друга или же будет достаточно решителен, чтобы не дожидаться такового.

— Но как же тяжело этому бедняге, — думала она иногда, — что он не может явиться в дом, который он сам же и снял, не породив при этом досужих разговоров! Пусть, однако, выкручивается сам.

Несмотря на то, что ее сестра заявляла и действительно верила в то, что никак не тревожится в ожидании его приезда, Элизабет легко могла заметить, что чувства ее были серьезно затронуты грядущим событием. Они были более обострены, более переменчивы, чем бывали обычно.

Тема, которая так горячо обсуждалась всеми родственниками около года назад, теперь снова потеснила остальные.

— Как только приедет мистер Бингли, мой дорогой, — решила миссис Беннет, — вы, конечно же, навестите его.

— Нет и нет. Вы заставили меня нанести ему визит в прошлом году и обещали, что если я явлюсь к нему, он тут же женится на одной из моих дочерей. Но все закончилось ничем, и я больше не буду потакать вашим дурацким пожеланиям.

Его жена разъяснила ему, насколько обязательным будет такое внимание со стороны джентльменов со всей округи по его возвращении в Незерфилд.

— Мне ненавистен этот этикет, — заявил в ответ он. — Если он хочет нашего общества, пусть сам и ищет его. Он знает, где мы живем. Я не буду тратить часы, бегая по соседям каждый раз, когда они уезжают куда-нибудь, а потом возвращаются.

— А вот я знаю, что это будет выглядеть отвратительной грубостью, если вы не навестите его. Но, тем не менее, это не помешает мне пригласить его пообедать здесь, и в этом я настроена решительно. Мы должны также пригласить миссис Лонг и Гулдингов. Это составит тринадцать человек вместе с нами, так что место за столом останется как раз для него.

Удовлетворенная таким решением, она смогла легче принять неучтивость мужа, хотя было крайне унизительно допустить, что в результате этого ее соседи смогут увидеть мистера Бингли раньше, чем они.

По мере приближения дня его прибытия напряжение росло.

— Я начинаю жалеть, что он вообще приезжает, — призналась Джейн сестре. — Это было бы обыденностью, я могла бы встречать его с полным равнодушием, но я едва могу выносить, когда об этом так много и постоянно говорят. Наша мать имеет самые добрые намерения, но ей невдомек, да и никто не может догадываться, какие сильные страдания приносят мне ее разговоры. Я буду счастлива, когда его пребывание в Незерфилде закончится!

— Хотела бы я сказать что-нибудь, чтобы утешить тебя, — ответила Элизабет, — но это совершенно не в моей власти. Ты должна это чувствовать. И даже в обычном удовлетворении от проповеди терпения, должного проявлять страдальцем, мне отказано, потому что у тебя и так нет недостатка в доброжелателях.

И вот мистер Бингли прибыл. Миссис Беннет с присущей ей мудростью ухитрилась, с помощью слуг, одной из первых получить известие об этом, и тем самым обеспечила себе максимально долгий период беспокойства и раздражительности. Она с нетерпением считала дни, прежде чем их приглашение будет отправлено, не лелея надежды на инициативу с его стороны. Но на третье утро после прибытия в Хартфордшир она увидела его из окна своей гардеробной, въезжающим в поместье и направляющимся к дому.

Дочерей немедля призвали разделить ее радость. Джейн решительно осталась на своем месте за столом, но Элизабет, чтобы доставить удовольствие матери, подошла к окну. Не ожидая сюрпризов, она бросила взгляд на гостя и тут увидела сопровождавшего его мистера Дарси, и немедля поспешила сесть рядом с сестрой.

— Маменька, с ним какой-то джентльмен, — сообщила Китти, — кто бы это мог быть?

— Какой-нибудь приятель, дорогая моя. Я полагаю, да даже уверена, что не знаю его.

— Вот как! — ответила Китти. — Он выглядит точь-в-точь как тот джентльмен, который бывал с ним раньше. Мистер, как его там? Ну, высокий, заносчивый человек.

— Боже мой! Мистер Дарси! Это именно он, клянусь. Что ж, любой друг мистера Бингли всегда будет здесь желанным гостем, это точно, но я должна сказать, что мне ненавистно даже его имя.

Джейн посмотрела на Элизабет с удивлением и беспокойством. Она не так много знала об их встрече в Дербишире и поэтому чувствовала неловкость, которую должна была бы испытывать сестра, не видевшая его, как ей представлялось, со времени получения его письма с оправданиями. Обе сестры чувствовали себя неловко. Каждая из них сочувствовала и другой, и, конечно, себе. А мать их не переставала говорить о своей неприязни к мистеру Дарси и о своем решении быть с ним вежливой только как с другом мистера Бингли, но ни одна их них ее не слышала. У Элизабет были к тому же причины для беспокойства, о которых Джейн не подозревала, поскольку она так и не осмелилась показать ей письмо миссис Гардинер или рассказать о своей перемене в отношении к нему. Для Джейн он был мужчиной, чьи предложения сестра отвергла и чьи достоинства она недооценила. Но вследствие большей информированности, для самой Элизабет он был тем человеком, которому вся семья была обязана счастливым избавлением от большой беды, и к которому она относилась с симпатией, если не совсем такой нежной, то, по крайней мере, такой же разумной и заслуженной, как та, что Джейн испытывала к Бингли. Ее изумление от его приезда — приезда в Незерфилд, в Лонгборн, — и сознательного поиска новой встречи, было почти равно тому, что она испытала, впервые увидев его необычное поведение в Дербишире.

Изменившись в лице, она через полминуты вновь залилась румянцем, а прелестная улыбка добавила блеска ее глазам, так как она подумала, что все это время его привязанность и желания остались неизменными. Но она не была уверена, что так и будет впредь.

— Посмотрим сначала, как он себя поведет, — одернула она себя, — еще рано делать выводы.

Она сосредоточилась на рукоделии, стараясь сохранять спокойствие и не смея поднять глаз, пока тревожное любопытство не привлекло ее взгляд к лицу сестры. Когда служанка приблизилась к двери, Джейн выглядела немного бледнее обычного, но более спокойной, чем ожидала Элизабет. При появлении джентльменов ее лицо уже пылало, однако она встретила их с достаточной непринужденностью, не отклоняясь от предписанного ритуала встречи, в равной степени свободной от каких-либо признаков обиды или какой-либо неуместной услужливости.

Элизабет сказала им обоим не более того, что требовала элементарная вежливость, и снова принялась за работу с рвением, которое она нечасто демонстрировала. Она решилась лишь один раз поднять глаза на Дарси. Он выглядел по обычаю серьезным, и, как ей показалось, в большей степени напоминал того, каким его привыкли видеть в Хартфордшире, чем того, каким он явился ей в Пемберли. Но, возможно, в присутствии ее матери он не мог вести себя так, как при ее дяде и тете. Это было неприятное, но не такое уж невероятное предположение.

На Бингли она также взглянула мимоходом, но даже этого хватило, чтобы увидеть, что тот выглядит одновременно довольным и смущенным. Он был принят миссис Беннет с такой чрезмерной задушевностью, что ее обе дочери устыдились, особенно по контрасту с холодной и церемонной вежливость простого реверанса матери в адрес его друга.

Элизабет, которая знала, в какой степени ее мать обязана Дарси спасением любимой дочери от непоправимого позора, особенно была задета и расстроена столь неуместным подчеркиванием различия.

Дарси, поинтересовавшись, как поживают мистер и миссис Гардинер, что не могло не вызвать ее замешательства, более не вымолвил ни слова. Ему не досталось места рядом с ней и, возможно, это было причиной его молчания, но в Дербишире все было по-другому. Там он разговаривал с ее родственниками, когда не было возможности беседовать с ней самой. Но теперь уже прошло больше четверти часа, а его голоса не было слышно, и когда время от времени, не в силах противиться порыву любопытства, она бросала взгляд на него, то обнаруживала, что он смотрит то на Джейн, то на нее, а часто просто сидит, опустив глаза. Он явно был более задумчивым и не демонстрировал стремления быть приятным — совсем не так, как при их последней встрече. Она была разочарована и сердилась на себя из-за этого.

— Могла ли я ожидать чего-нибудь иного! — говорила она себе. — Но почему тогда он пришел?

Она не была расположена разговаривать ни с кем, кроме него, а с ним у нее не хватало смелости завести беседу. Решившись лишь на вопрос о его сестре, больше ничего не смогла придумать.

— Прошло так много времени с тех пор, как вы уехали, мистер Бингли, — сказала миссис Беннет.

Он с готовностью согласился.

— Я начала опасаться, что вы больше никогда не вернетесь. Поговаривали, что вы собираетесь совсем покинуть это место на Михайлов день, но, тем не менее, я сохраняю надежду, что это только слухи. С тех пор, как вы оставили нас, в округе случилось очень много перемен. Мисс Лукас вышла замуж и неплохо устроилась на новом месте. Как и одна из моих дочерей. Я полагаю, вы в курсе — должны были прочитать об этом в газетах. Писали в «Таймс» и «Курьере», насколько мне известно, хотя это освещалось не так, как следовало бы. Было сказано только: «Недавно, Джордж Уикхем, эсквайр, и мисс Лидия Беннет…», и ни словом не были упомянуты ни ее отец, ни место, где она жила, или что-либо еще. Объявление давал мой брат Гардинер, и мне интересно, как он умудрился сделать все настолько неловко. Вы ведь видели это?

Бингли ответил утвердительно и высказал свои поздравления. Элизабет не смела поднять глаз. Поэтому она не могла сказать, как выглядел при этом мистер Дарси.

— Это, конечно, восхитительно, когда дочь удачно выходит замуж, — продолжала как ни в чем не бывало ее мать, — но в то же время, мистер Бингли, это очень тяжело, вот так в одночасье лишиться ее. Они уехали в Ньюкасл, кажется, куда-то далеко на север, и там пробудут не знаю, как долго. Там квартирует его полк. Полагаю, вы слышали, что он покинул ополчение и перешел в регулярную армию. Слава Богу, у него есть друзья, хотя, возможно, и не так много, как он заслуживает.

Элизабет, которая понимала, что это был намек на мистера Дарси, испытывала столь невыносимый стыд, что едва могла оставаться на месте. Однако она заставила взять себя в руки, что раньше ей не часто удавалось, и спросить Бингли, долго ли он в этот раз намерен оставаться в Незерфилде. Он полагал, что несколько недель.

— Когда вы перестреляете всех птиц в своих владениях, мистер Бингли, — сказала ее мать, — я приглашаю вас приехать к нам и настрелять в поместье мистера Беннета столько, сколько вам будет угодно. Я уверена, что он будет очень рад оказать вам такую услугу и сохранит для вас в неприкосновенности лучшие места их гнездовий.

От такого необязательного, такого навязчивого внимания мучения Элизабет стали совсем невыносимыми! Если бы прекрасная перспектива, представшая перед ними год назад, явилась вновь, она пришла бы, по ее убеждению, к такому же печальному финалу. В этот момент она почувствовала, что даже годы счастья не позволят ни Джейн, ни ей самой забыть минуты столь мучительного стыда и унижения.

— Первое желание моего сердца, — думала она, — никогда больше не оказаться в обществе ни одного, ни другого. В их обществе я уже не смогу испытать такого удовольствия, которое позволило бы преодолеть этот стыд! Дай мне Бог, никогда больше не увидеть ни того, ни другого!

Однако страдание, которое даже годы счастья не смогли бы стереть из памяти, вскоре было частично умерено наблюдением за тем, как красота ее сестры вновь воспламенила восхищение ее бывшего поклонника. Когда он только вошел, он поговорил с ней недолго, но каждая проведенная с ней минута, казалось, все больше и больше притягивала его к ней. Он нашел ее такой же красивой, какой она была в прошлом году, такой же добросердечной и такой же непринужденной, хотя и не такой многословной. Джейн беспокоило, что он вообще не найдет в ней каких-либо отличий, и была действительно убеждена, что говорит так же много, как и всегда. Но ее ум был настолько занят, что она не всегда замечала, что не участвует в разговоре.

Когда джентльмены поднялись, чтобы покинуть их, миссис Беннет, не забывавшая о долге вежливости, пригласила их отобедать в Лонгборне через несколько дней.

— Вы мой должник, мистер Бингли, — добавила она, — когда вы уезжали в столицу прошлой зимой, вы обещали пообедать с нами, как только вернетесь. Я не забыла, видите ли, и уверяю вас, я была очень разочарована тем, что вы не вернулись и не сдержали своего обещания.

Бингли слегка смешался, услышав упрек, и стал говорить что-то о своем огорчении из-за того, что ему помешали неотложные дела. Тем их визит и закончился.

Миссис Беннет была бы не прочь пригласить их остаться и отобедать прямо в этот день, но, хотя она всегда держала стол вполне достаточным, однако изрядно сомневалась, что менее двух блюд может быть приличным для обеда с человеком, на которого она возлагала такие большие надежды, или же удовлетворить аппетит и тщеславие другого, который имеет десять тысяч фунтов в год.

Глава 12

Как только они ушли, Элизабет покинула всех, чтобы, прогуляться в одиночестве и привести в порядок свои мысли, или, иными словами, чтобы ничто не мешало ей сосредоточиться на тех из них, которые должны были все запутать еще больше. Поведение мистера Дарси удивило и раздосадовало ее.

— Почему, если он пришел только для того, чтобы отмалчиваться, демонстрировать серьезность и равнодушие, — рассуждала она, — он вообще явился?

Она не могла, однако, придумать такой ответ на этот вопрос, который был бы ей приятен.

— Мог же он оставаться любезным, по-прежнему приятным во время недавнего общения с моими дядей и тетей в Лондоне, так почему бы не быть таким же со мной здесь и сейчас? Если он побаивается меня, зачем приезжал? Если я его больше не интересую, почему молчал? Дразнит, наверняка дразнит, что за человек! И я больше не стану изводить себя мыслями о нем.

Укрепление ее решимости было невольно приостановлено на некоторое время приближением сестры, которая присоединилась к ней, имея радостный вид, свидетельствующий о том, что она в большей степени довольна гостями, чем Элизабет.

— Теперь, — объявила она, — когда эта первая встреча произошла, я чувствую себя совершенно уверенной. Я знаю свою силу, и меня никогда больше не смутит его появление. Я рада, что он будет обедать у нас во вторник. Тогда всем станет ясно, что для нас обоих это всего лишь встреча обычных и равнодушных друг к другу знакомых.

— Да, действительно, совершенно равнодушных, — засмеялась Элизабет. — Будь осторожна, Джейн.

— Моя дорогая Лиззи, ты же не можешь считать меня настолько слабохарактерной, предполагая, что мне все еще грозит опасность?

— Я думаю, ты подвергаешься большой опасности влюбить его в себя так же сильно, как и прежде.

* * * * *

Они не видели джентльменов до вторника, а миссис Беннет тем временем предавалась счастливым мечтам, которые добродушие и вежливость Бингли вернули к жизни за полчаса визита.

Во вторник в Лонгборне собралась большая компания. Пара джентльменов, ожидаемых с великим нетерпением, пунктуально, как и подобает приличным людям, прибыла в назначенный час. Когда они вошли в гостиную, Элизабет с нетерпением наблюдала, займет ли Бингли место, которое он занимал раньше, во время всех прошлых вечеринок, рядом с ее сестрой. Ее благоразумная мать, занятая теми же мыслями, воздержалась от персонального ему приглашения. Он же, войдя в комнату, казалось, колебался, но Джейн, как бы мимоходом взглянула на него и как бы без особого значения улыбнулась: решение тут же было принято. Он сел рядом с ней.

Элизабет с выражением торжества устремила взор на мистера Дарси. Тот воспринял этот шаг друга с благосклонным равнодушием, и она бы решила, что Бингли получил-таки позволение быть счастливым, если бы не увидела, как его взгляд также обратился к мистеру Дарси с выражением полушутливой тревоги.

Поведение Бингли во время обеда по отношению к сестре подтверждало его восхищение ею. Хотя и более сдержанное, чем прежде, оно убедило Элизабет, что если предоставить ему полную свободу, счастье Джейн, как и его собственное, не заставит себя ждать. Хотя она не отваживалась поверить в такой исход, ей все же было приятно наблюдать за его поведением. Только это поддерживало ее хорошее настроение, поскольку собственные дела веселья не сулили. Мистер Дарси оказался далеко от нее, на другом краю стола. Его угораздило оказаться по правую руку от ее матери. Она знала, как мало такая ситуация доставит удовольствия любому из них или — чего не случается — пойдет кому-нибудь на пользу. Она сидела не столь близко, чтобы слышать их разговоры, но она могла видеть, как редко они обращались друг к другу и как официально и холодно они себя вели всякий раз, когда до этого доходило дело. Нелюбезность матери, на фоне осознания того, чем они ему обязаны, еще сильнее ранила сердце Элизабет. Порой ей казалось, что она отдала бы все, чтобы иметь возможность сказать ему, что его доброта вовсе не осталась неизвестной и что вся семья испытывает благодарность за нее.

Она надеялась, что вечер предоставит им возможность провести вместе хотя бы какое-то время, и что весь визит не пройдет без того, чтобы они не смогли обменяться чем-то большим, чем простыми церемонными приветствиями, сопровождавшими появление джентльменов. Тревожное и беспокойное время, проведенное в гостиной до их прихода, было настолько утомительным и скучным, что Элизабет сделалась крайне раздражительной. Она с нетерпением ждала их возвращения, понимая, что от этого момента будет зависеть шанс на спасение всего вечера.

— Если он не подойдет ко мне, — решила она, — то я откажусь от него навсегда.

Но вот вернулись джентльмены, и ей показалось, что он как будто готов оправдать ее надежды. Но, увы! Дамы так плотно расселись вокруг стола, где мисс Беннет заваривала чай, а Элизабет разливала кофе, что рядом с ней не нашлось ни одного свободного места, куда он мог бы присесть. А при появлении джентльменов еще и одна из девиц придвинулась к ней еще ближе и сказала шепотом:

— Мужчины не смогут разлучить нас, я им этого не позволю. Нам не нужен никто из них, не так ли?

Дарси отошёл в другую часть комнаты. Элизабет проводила его взглядом, завидуя всем, с кем он говорил, и ей едва хватало терпения наливать кофе желающим, но, в конце концов, она разозлилась на себя за то, что была настолько глупой!

— Мужчина, которого однажды отвергли! Как я могу быть настолько глупой, чтобы надеяться на возвращение его любви? Найдется ли хоть один представитель рода мужского, который проявил бы такую слабость, как повторное предложение одной и той же женщине? Не существует унижения, в большей степени ранящего их чувства!

Однако ее немного воодушевило то, что он сам подошел со своей чашкой кофе, и она воспользовалась случаем, чтобы спросить:

— Ваша сестра все еще в Пемберли?

— Да, она пробудет там до Рождества.

— Совсем одна? Неужели никто из ее друзей не составит ей компанию?

— Миссис Эннесли с ней. Остальные уехали в Скарборо на три недели.

Она не могла придумать, что еще сказать, а он, если бы хотел поддержать разговор, мог бы проявить большую находчивость. Однако, постояв возле нее несколько минут молча и, дождавшись, наконец, когда молодая леди стала снова что-то шептать Элизабет, он ушел.

Когда чайные приборы были убраны, а карточные столы расставлены, все дамы встали, и у Элизабет появилась надежда, что теперь-то он к ней присоединится. Мечты ее вмиг испарились, когда она увидела, что он пал жертвой страсти ее матери к игре в вист, через несколько минут оказавшись за карточным столом с остальной компанией. Теперь она уже не ожидала ничего приятного от этого вечера. Им предстояло провести его за разными столами, и ей более не на что было надеяться. Но глаза его так часто были обращены в ее сторону, что игра у него сложилась так же неудачно, как и у нее.

Миссис Беннет намеревалась оставить двух джентльменов из Незерфилда на ужин, но, к несчастью, их карета была подана раньше всех остальных, и у нее не оказалось возможности задержать их.

— Ну, девочки, — сказала она, как только они остались одни, — что вы скажете о сегодняшнем обеде? Я думаю, все прошло необыкновенно хорошо, можете мне поверить. Блюда, поданные к столу, были чудо как хороши, не припомню, чтобы раньше получались столь удачные. Оленина была зажарена до румяной корочки — и все говорили, что никогда не пробовали такого сочного окорока. Суп был в пятьдесят раз лучше того, что мы ели у Лукасов на прошлой неделе, и даже мистер Дарси признал, что куропатки были приготовлены просто замечательно, а он держит, как я полагаю, по крайней мере двух или трех французских поваров. И, моя дорогая Джейн, я никогда не видела тебя такой очаровательной. Миссис Лонг сказала то же самое, когда я спросила ее, не так ли это. И что, вы думаете, она сказала еще? — Ах! Миссис Беннет, наконец-то вы меня пригласите в Незерфилд. Именно так она и сказала. Я действительно думаю, что миссис Лонг — самое доброе создание, какое когда-либо жило на земле, а ее племянницы очень милые девушки, хотя совсем не красавицы: они мне безумно нравятся.

Короче говоря, миссис Беннет была в прекрасном расположении духа. Она провела весь вечер внимательнейшим образом наблюдая за поведением Бингли по отношению к Джейн, и теперь не сомневалась, что в конце концов она его заполучит. Ее ожидания выгод для своей семьи, умноженные воспарившим состоянием духа, были настолько далеки от разумного, что она была крайне обескуражена, не обнаружив его снова на следующий день, явившимся сделать предложение.

— Это был очень приятный день, — поделилась мисс Беннет с сестрой. — Общество была так удачно составлено, все так подходили друг другу. Надеюсь, мы сможем продолжить часто встречаться.

Элизабет только улыбнулась.

— Лиззи, ты не должна так смотреть на меня. Ты не должна подозревать меня. Это меня обижает. Уверяю тебя, что теперь я научилась спокойно наслаждаться беседой с ним, как с любым приятным и разумным молодым человеком, не имея никаких претензий сверх того. Я совершенно довольна. Судя по его теперешнему поведению, у него никогда не было намерения завоевать мою привязанность. Просто у него больше мягкости в обращении и более сильное желание понравиться, чем у любого другого мужчины.

— Ты очень жестока, — заметила ее сестра, — ты не позволяешь мне улыбаться, но при этом каждую минуту провоцируешь меня на это.

— Как трудно в некоторых случаях, чтобы тебе поверили!

— И как невозможно поверить другим!

— Но почему ты хочешь убедить меня, что мои чувства более глубоки, чем я признаю?

— Это вопрос, на который я едва ли знаю ответ. Мы все любим поучать, хотя можем научить только тому, чему и учиться-то не стоит. Прости меня, но если ты будешь настаивать на своем безразличии, не одаряй меня, пожалуйста, своим доверием.

Глава 13

Через несколько дней после этого визита мистер Бингли снова появился в их доме, и теперь уже один. Его друг уехал утром в Лондон, но должен был вернуться через десять дней. Бингли просидел с ними больше часа и был в отличном расположении духа. Миссис Беннет пригласила его пообедать с ними, но он, высказав бессчетно сожалений, признался, что должен быть в другом месте.

— Но в следующий раз, когда вы приедете, — сказала она, — надеюсь, нам повезет больше.

Он будет безмерно счастлив в любое другое время и т. д. и т. п., и если она не будет против, он воспользуется первой же возможностью и навестит их как можно раньше.

— Вы сможете прийти завтра?

Именно, на завтра у него не оказалось вообще никаких планов, и ее приглашение было принято с восторгом.

Он явился на следующий день, и так вовремя, что ни одна из дам еще не была одета надлежащим образом. Миссис Беннет вбежала в комнату дочери, в халате и непричесанная, выкрикивая на ходу:

— Моя дорогая Джейн, быстро заканчивай и спускайся в гостиную. Он пришел — мистер Бингли пришел! Он, собственной персоной. Поторопись, поторопись. Сара, сию же минуту иди к мисс Беннет и помоги ей надеть платье. Оставь в покое прическу мисс Лиззи — и так хорошо.

— Мы спустимся вниз сразу, как только сможем, — не поддалась панике Джейн, — но я осмелюсь сказать, что Китти уже готова, потому что она поднялась к себе еще полчаса назад.

— Ах! Какая Китти! При чем тут она? Иди же скорее, поторапливайся! Где твой пояс, моя дорогая?

Но когда ее мать также стремительно удалилась, Джейн не захотела идти вниз без своих сестер.

Все то же стремление оставить их наедине стало особенно заметно позже. После чая мистер Беннет по своему обыкновению удалился в библиотеку, а Мэри поднялась наверх к своему инструменту. Таким образом, две нежелательные фигуры из пяти были устранены, и миссис Беннет долго сидела, не сводя многозначительного взгляда и подмигивая Элизабет и Кэтрин, что не производило на них никакого впечатления. Элизабет не желала замечать ее уловок, а Китти, когда наконец заметила, спросила простодушно: — Что случилось, мама? Почему вы все время мне подмигиваете? Что мне следует сделать?

— Ничего, дитя, ничего. Вовсе я не подмигивала тебе. Она вытерпела еще пять минут, но затем, не в силах упустить такой драгоценный случай, внезапно встала и, сказав Китти: — Пойдем со мной, моя любовь, я хочу поговорить с тобой, вывела ее из комнаты. Джейн тут же бросила взгляд на Элизабет, который выдал ее страдание из-за такого преднамеренного поступка матери и мольбу не поддаваться ее манипуляциям. Через несколько минут миссис Беннет приоткрыла дверь и крикнула:

— Лиззи, дорогая, я хочу поговорить с тобой.

Элизабет была вынуждена последовать за ней.

— Знаешь, нам стоит оставить их одних, — сказала ее мать, как только она вошла в холл. — Мы с Китти пойдем наверх, посидим в моей гардеробной.

Элизабет не стала возражать матери, а просто оставалась в холле, пока они с Китти не скрылись из виду, а затем вернулась в гостиную.

Планы миссис Беннет в этот день не осуществились. Бингли был самим очарованием, но никак не предъявлял претензий на руку ее дочери. Его непринужденность и веселость сделали его более чем приятным дополнением к их вечернему приему: он сносил нескрываемую назойливость матери и выслушивал все ее глупые замечания с завидной выдержкой и любезным выражением лица, за что заслужил особую благодарность дочери.

Его едва ли требовалось уговаривать остаться на ужин, и позже, прежде чем он ушел, была достигнута договоренность, главным образом благодаря его собственной заинтересованности и настойчивости миссис Беннет, о его приезде на следующее утро, чтобы поохотиться с ее мужем.

После этого дня Джейн уже не настаивала на своем безразличии. Ни слова не было сказано сестрами о Бингли, но Элизабет легла спать в счастливой уверенности, что все должно быть быстро завершено, если только мистер Дарси не вернется в течение объявленного времени. Однако, в действительности, она была убеждена, что все свершается с согласия этого джентльмена.

Бингли был верен всем договоренностям, и они с мистером Беннетом провели утро вместе, как и было условлено. Этот последний был гораздо более приятен в общении, чем ожидал его спутник. Бингли не была присуща самонадеянность и он не проявлял откровенной глупости, что могло бы вызвать насмешки мистера Беннета или, напротив, раздражать его до потери тем желания разговаривать, и он был в этот раз более общительным и менее эксцентричным, чем все его привыкли видеть. Бингли, конечно же, вернулся с ним на обед, и вечером вновь неутомимая изобретательность миссис Беннет была направлена на то, чтобы отвлечь всех от него и ее дочери. Элизабет, которой нужно было написать письмо, смогла уединиться для этой цели в малой столовой вскоре после чая, и поскольку все остальные собирались сесть за карты, в ней не было необходимости, чтобы сдерживать энтузиазм своей матери.

Но закончив письмо и вернувшись в гостиную, она обнаружила, к своему немалому удивлению, что недооценила изобретательность матери. Открыв дверь, она увидела сестру и Бингли, стоящих вместе у камина, как будто занятых серьезным разговором, и если бы даже кто-то не увидел в этом ничего предосудительного, лица обоих, когда они поспешно повернулись и отошли друг от друга, сказали бы все. Их положение было достаточно неловким, но ее собственное, как она подумала, было еще хуже. Никто не вымолвил ни слова, и Элизабет уже собиралась ретироваться, когда Бингли, как и Джейн, успевший разместиться на диване, внезапно вскочил и, прошептав ей несколько слов, выбежал из комнаты.

Джейн не могла опасаться нескромных вопросов от Элизабет, тогда как поделиться с ней доставило бы ей удовольствие, и, заключив ее в объятья, она призналась с самым живым чувством, что она — счастливейший человек на свете.

— Это слишком хорошо, — добавила она, — и даже больше! Я этого не заслуживаю. Ах! Почему не все так счастливы?

Поздравления Элизабет были высказаны с искренностью, теплотой, восторгом, хотя словами все ее чувства трудно было выразить. Каждая фраза становилась новым источником счастья для Джейн. Но она не позволила себе оставаться с сестрой или обсудить хотя бы половину того, о чем еще можно было поговорить в данный момент.

— Я должна немедленно отправиться к матери, — воскликнула она. — Я ни в коем случае не могу пренебречь ее нежной заботой или позволить ей услышать новость от кого-либо, кроме меня. Он уже направился к отцу. Ах! Лиззи, как отрадно сознавать, что то, что я должна рассказать, доставит такую радость всей моей любимой семье! Как я вынесу такое счастье!

Затем она поспешила к матери, которая давно уже прервала карточную игру и в ожидании томилась наверху в компании Китти.

Элизабет, оставшись одна, улыбалась, думая о быстроте и легкости, с которой наконец разрешилось дело, державшее их столько месяцев в напряжении и заставившее пережить столько неприятных дней.

— Вот он, — думала она, — конец всех тревог его друга! Всей лжи и интриг его сестры! Самый счастливый, самый мудрый, самый разумный конец!

Через несколько минут к ней присоединился Бингли, чья беседа с ее отцом не заняла много времени.

— Где ваша сестра? — без промедления спросил он, открывая дверь.

— У матери наверху. Полагаю, она спустится через минуту.

Он прикрыл дверь и, подойдя к ней, жаждал услышать добрые пожелания и выражения симпатии с ее стороны. Элизабет от всего сердца выразила свою радость в связи с перспективой их родственных отношений. Они пожали друг другу руки с большой сердечностью, и затем, пока не спустилась сестра, ей пришлось выслушать все о его собственном счастье и о совершенствах Джейн, и несмотря на то, что он был опьянен любовью, Элизабет действительно верила, что все его ожидания счастья были не беспочвенны, потому что в основе их лежали душевная чуткость и исключительный характер Джейн, а также сходство их чувств и вкусов.

Это был вечер необычного наслаждения для всех них. Осуществление давних надежд мисс Беннет так мило оживило ее лицо и добавило ему румянца, что она выглядела красивее, чем когда-либо. Китти жеманно улыбалась и втайне надеялась, что скоро подойдет и ее очередь. Миссис Беннет не способна была дать свое согласие или выразить свое одобрение в выражениях кратких и при этом достаточно теплых, чтобы передать полноту ее чувств, потому она не говорила с Бингли ни о чем другом в течение получаса, а когда еще и мистер Беннет присоединился к ним за ужином, его голос и манеры ясно показывали, насколько он был счастлив на самом деле.

Однако ни единым словом он не обмолвился на этот счет, пока гость не покинул их поздним вечером. Но как только тот уехал, он повернулся к дочери и сказал:

— Джейн, поздравляю тебя. Тебя ждет большое и долгое счастье.

Джейн тут же подошла к нему, поцеловала его и поблагодарила за его доброту.

— Ты хорошая девочка, — продолжил он, — и мне отрадно думать, что вы так удачно подходите друг другу. Я не сомневаюсь, что вместе вы прекрасно справитесь с любыми невзгодами. Ваши характеры ни на йоту не отличаются друг от друга. Вы оба настолько уступчивы, что никогда не сможете принять ни одного решения; настолько доверчивы, что каждый слуга сможет обмануть вас; и настолько щедры, что вы всегда будете тратить больше, чем получать.

— Надеюсь, что нет. Неосмотрительность или легкомыслие в денежных вопросах были бы для меня непозволительны.

— Превысить их доход! Мой дорогой мистер Беннет, — воскликнула его жена, — о чем вы говорите? Да ведь у него четыре или пять тысяч в год, а скорее всего и больше. Затем, обращаясь к дочери, — Ах! Моя дорогая, дорогая Джейн, я так счастлива! Я уверена, что не смогу сомкнуть глаз всю ночь. Я знала, что так будет. Я всегда говорила, что так и должно быть, наконец. Я была уверена, что ты не можешь быть такой красивой просто так! Помню, как только я его увидела, когда он впервые приехал в Хартфордшир в прошлом году, я подумала, что судьбе угодно, чтобы вы встретились. Он самый красивый молодой человек, которого когда-либо видел свет!

Уикхем, Лидия, оба были напрочь забыты. Джейн была вне конкуренции, ее любимый ребенок. В тот момент она не думала ни о ком другом. Ну а младшие сестры вскоре начали проявлять интерес к иным сопутствующим сторонам ее счастья, доступ к которым она могла бы обеспечить им в будущем.

Мэри настаивала на предоставлении ей права пользования библиотекой в Незерфилде, а Китти умоляла проводить там несколько балов каждую зиму.

С этого времени Бингли, без сомнения, стал ежедневным гостем в Лонгборне, часто появляясь перед завтраком и всегда оставаясь до ужина, если только какой-нибудь варвар-сосед, к которому он не мог не воспылать ненавистью, не приглашал его на обед, и он считал себя обязанным принять его приглашение.

У Элизабет теперь оставалось мало времени для разговоров с сестрой, поскольку он всегда был рядом, а Джейн в это время не могла уделять внимания никому другому, но она обнаружила, что весьма полезна им обоим в те часы разлуки, которые иногда все-таки случались. В отсутствие Джейн Бингли не отходил от Элизабет ради удовольствия поговорить о ее сестре, а когда он уезжал, Джейн не находила никого иного для излечения души.

— Он сделал меня такой счастливой, — сказала она как-то вечером, — сказав мне, что он совершенно не знал о моем пребывании в Лондоне прошлой весной! Я не верила, что это возможно.

— Я так и подозревала, — ответила Элизабет. — Но как он это объяснил?

— Это, должно быть, дело рук его сестры. Они, конечно, не были в восторге от его знакомства со мной, чему я не могу удивляться, так как он мог найти себе девушку более подходящую. Но когда они увидят, я надеюсь на это, что их брат счастлив со мной, они примут это с удовлетворением, и мы снова будем в хороших отношениях, хотя мы никогда не сможем вновь стать столь близкими, как были когда-то.

— Это самое беспощадное суждение, — сказала Элизабет, — которое я когда-либо слышала от тебя. Хорошая девочка! Мне было бы очень досадно снова увидеть тебя жертвой притворного дружелюбия мисс Бингли.

— Ты можешь не сомневаться, Лиззи, что когда он уехал в город в ноябре прошлого года, он действительно любил меня, и единственно только убеждение в моем безразличии к нему могло бы помешать ему вернуться!

— Он, конечно, допустил небольшую ошибку, но это делает честь его скромности в оценке самого себя.

Это, естественно, вызвало панегирик от Джейн его робости и тому, как мало он ценит свои собственные достоинства. Элизабет была рада обнаружить, что он не открыл ей вмешательства своего друга, ибо, хотя у Джейн было самое великодушное и всепрощающее сердце в мире, стоило опасаться, что это обстоятельство могло настроить ее против Дарси.

— Я, безусловно, самое счастливое существо, которое когда-либо существовало! — воскликнула Джейн. — О! Лиззи, почему меня так выделили из всей семьи и одарили больше всех! Если бы я могла и тебя видеть счастливой! Если бы для тебя нашелся такой достойный мужчина!

— Даже если бы мне предоставили сорок таких мужчин, я никогда не смогла бы испытать такое счастье, как ты. Пока у меня не будет твоей душевности, твоей доброты, я никогда не смогу быть так счастлива, как ты. Нет, нет, позволь мне жить по-своему, и, кто знает, может мне со временем очень повезет, и я смогу встретить другого мистера Коллинза.

Событие в семье Лонгборн не могло долго оставаться тайной. Миссис Беннет не отказала себе в удовольствии шепотом и по секрету сообщить об этом миссис Филлипс, а та рискнула, без всякого позволения, сделать то же самое по отношению ко всем своим соседям в Меритоне.

Беннетов быстро признали самой счастливой семьей в мире, хотя всего несколько недель назад, когда Лидия сбежала, считалось, что они обречены на вечное несчастье.

Глава 14

Однажды утром, примерно через неделю после того, как Бингли сделал предложение Джейн, он и женщины семьи Беннет сидели в столовой. Внезапно послышались звуки подъезжающего экипажа, и они увидели карету, запряженную четверкой лошадей, направляющуюся по лужайке к дому. Было слишком рано для обычных гостей, и, кроме того, экипаж не был похож ни на один из принадлежащих соседям. Лошади были почтовыми, и ни экипаж, ни ливрея форейтора, не были им знакомы. Однако, поскольку было ясно, что кто-то нагрянул незваным, Бингли сразу предложил мисс Беннет избежать неловкости такого вторжения и прогуляться по парку. Они оба без промедления покинули дом и затерялись среди деревьев, а оставшиеся мать с дочерьми продолжили томиться неизвестностью и безуспешно гадать, кто бы это мог быть. Но вот дверь распахнулась и явилась гостья. Это оказалась сама леди Кэтрин де Бург.

Они, конечно, ожидали какого-то сюрприза, но их изумление превзошло все ожидания — у миссис Беннет и Китти не в такой степени, как у Элизабет, поскольку дама была им совершенно незнакома.

Леди Кэтрин вошла в комнату с видом более нелюбезным, чем обычно, не удостоила Элизабет, приветствующую ее, ничем, кроме легкого наклона головы, и расположилась, не вымолвив ни слова. Элизабет сообщила имя гостьи своей матери, как только ее светлость вошла, хотя никакой просьбы о представлении не последовало.

Миссис Беннет, в полном изумлении, хотя и польщенная тем, что у нее такая важная гостья, приветствовала ее с исключительной вежливостью. Посидев минуту в молчании, леди Кэтрин очень сухо обратилась к Элизабет:

— Надеюсь, у вас все хорошо, мисс Беннет. Эта леди, я полагаю, ваша мать.

Элизабет без лишних слов подтвердила ее догадку.

— И это, я полагаю, одна из ваших сестер.

— Да, мадам, — обрадовалась возможности поговорить с леди Кэтрин миссис Беннет. — Это моя младшая дочка, но не самая младшая. Моя самая младшая недавно вышла замуж, а самая старшая где-то в парке, гуляет с молодым человеком, который, я верю, скоро станет частью нашей семьи.

— У вас очень маленький парк, — заметила леди Кэтрин после краткого молчания.

— Осмелюсь сказать, что его, конечно, не сравнить с Розингсом, миледи, но, уверяю вас, он гораздо больше, чем у сэра Уильяма Лукаса.

— Летом, должно быть, эта гостиная очень неудобна для вечернего времяпрепровождения — окна выходят на запад.

Миссис Беннет заверила ее, что они никогда не проводят в ней время после ужина, а затем добавила:

— Могу ли я взять на себя смелость спросить вашу светлость, все ли было в порядке у мистера и миссис Коллинз, когда вы их видели?

— Да, все было очень хорошо. Я видела их позавчера вечером.

Элизабет теперь ожидала, что она передаст ей письмо от Шарлотты, так как это казалось единственным вероятным объяснением причины ее визита. Но никакого письма не появилось, и она была чрезвычайно озадачена.

Миссис Беннет с почтительной вежливостью предложила ее светлости слегка подкрепиться, но леди Кэтрин очень решительно и не очень вежливо отказалась от еды, а затем, резко встав, обратилась к Элизабет:

— Мисс Беннет, мне показалось, что с одной стороны вашего газона есть довольно симпатичный уголок дикой природы. Я была бы рада прогуляться там, если вы почтите меня своей компанией.

— Иди, моя дорогая, — воскликнула ее мать, — и покажи ее светлости милые уголки. Я думаю, ей понравится наша беседка.

Элизабет повиновалась и, заскочив в свою комнату, чтобы взять зонтик, последовала за своей знатной гостьей вниз. Когда они оказались в холле, леди Кэтрин открыла двери сначала в столовую, а потом в гостиную и, оценив их, после краткого осмотра, прилично выглядящими комнатами, проследовала далее.

Карета оставалась у крыльца, и Элизабет увидела, что в ней поджидает ее компаньонка леди. Они по-прежнему молча двинулись по гравийной дорожке, ведущей к роще. Элизабет решила не предпринимать никаких усилий для разговора с леди, которая сегодня была более чем обычно бесцеремонной и раздраженной.

— Как я могла когда-либо думать, что она похожа на своего племянника? — думала она, рассматривая ее лицо.

Как только они вошли в рощу, леди Кэтрин сразу перешла к делу, хотя это не прибавило ясности:

— Думаю, вы не заблуждаетесь, мисс Беннет, относительно причины моего путешествия сюда. Ваше собственное сердце, ваша собственная совесть должны подсказать вам, зачем я приехала.

Элизабет смотрела с нескрываемым удивлением.

— Вы ошибаетесь, мадам. Я никак не могу взять в толк, чем я заслужила честь видеть вас здесь.

— Мисс Беннет, — ответила ее светлость тоном, не предвещавшим ничего хорошего — вам следует знать, что со мной шутки плохи. Но какой бы неискренней вы не решили быть, с моей стороны вы не встретите того же. Мой характер всегда славился своей искренностью и прямотой, и в таком важном деле, как это, я, конечно, не отступлю от своих лучших черт. Два дня назад до меня дошел слух весьма тревожного свойства. Мне сообщили, что не только ваша сестра вот-вот выйдет замуж на самых выгодных для себя условиях, но и что вы, мисс Элизабет Беннет, по всей вероятности, вскоре после этого выйдете замуж за моего племянника. Моего собственного племянника, мистера Дарси! Хотя я уверена, что это бесстыдная ложь, и я не хотела бы нанести ему немыслимое оскорбление, предположив, что это соответствует действительности, я решила немедленно отправиться к вам, чтобы довести до вашего сведения свои чувства.

— Если вы считали это невозможным, — сказала Элизабет, лицо которой от удивления и негодования залила краска, — то я не возьму в толк, почему вы взяли на себя труд отправиться так далеко. Какую цель могла преследовать ваша светлость?

— Немедленно убедиться в том, что подобное сообщение ни в малейшей степени не соответствует действительности.

— Ваш приезд в Лонгборн, чтобы увидеть меня и мою семью, — справившись со своими чувствами, холодно отметила Элизабет, — будет скорее подтверждением этого, если такой слух действительно распространяется.

— Если! Так вы делаете вид, что не знаете об этом? Разве не от вас самой он исходит? Разве вы не знаете, что такой слух уже распространился повсюду?

— До меня ничего подобного не доходило.

— И вы можете заявить, что для того нет никаких оснований?

— Я не претендую на откровенность, сравнимую с той, что проявляет ваша светлость. У вас могут возникнуть вопросы, на которые, однако, я не посчитаю необходимым отвечать.

— Это совершенно невозможно терпеть. Мисс Беннет, я настаиваю на прямом ответе. Мой племянник сделал вам предложение руки и сердца?

— Ваша светлость заявила, что это невозможно.

— Так должно быть. Так должно было бы быть, пока он сохранял способность трезво мыслить. Но ваши уловки и соблазны могли в минуту увлечения заставить его забыть, в чем состоит его долг перед самим собой и всей его семьей. Вы могли коварно вскружить ему голову.

— Если это так, я буду последней, кто в этом признается.

— Мисс Беннет, вы не забыли с кем разговариваете? Я не привыкла выслушивать подобные речи. Я практически самый близкий его родственник в мире и имею право знать все его самые сокровенные замыслы.

— Но вам не дано право знать мои. И столь неуважительное отношение никогда не побудит меня быть откровенной.

— Прошу понять меня правильно. Этот брак, на который вы имеете смелость надеяться, никогда не может состояться. Никогда! Мистер Дарси помолвлен с моей дочерью. Что вы на это скажете?

— Только одно: если это так, у вас нет оснований полагать, что он сделает мне предложение.

Леди Кэтрин на мгновение задумалась, а затем ответила:

— Помолвка между ними особого рода. С младенчества они были предназначены друг для друга. Это было заветным желанием его матери, моей сестры, а также моим. Когда они еще были в колыбели, мы уже обсуждали этот союз. И вот теперь, в тот момент, когда желания обеих сестер должны воплотиться в их браке, им препятствует девица низкого происхождения, не имеющая никакого веса в обществе и не имеющая даже отдаленных связей с семьей! Для вас ничего не значат желания его друзей? Его подразумеваемая помолвка с мисс де Бург? Вы потеряли всякое чувство приличия и не чувствуете деликатности ситуации? Разве вы не слышали, как я говорила, что с самых ранних дней он был предназначен своей кузине?

— Да, я слышала это раньше. Но что мне до этого? Если не найдется более серьезных возражений против моего брака с вашим племянником, меня, конечно, не удержит от него знание того, что его мать и тетя хотели, чтобы он женился на мисс де Бург. Вы обе сделали все, что могли, планируя этот брак. Его же завершение зависит не от вас, а от других. Если мистер Дарси не ограничен ни соображениями чести, ни склонностью к своей кузине, почему бы ему не сделать иной выбор? И если я оказалась его выбором, почему я не могу принять его?

— Потому что честь, приличия, благоразумие, да что говорить, его собственный интерес запрещают это. Да, мисс Беннет, это против его интересов, ибо не ждите, что его семья или друзья отнесутся к вам хорошо, если вы намеренно будете действовать против того, что принято в их кругу. Вас будут осуждать, игнорировать и презирать все, кто окружает его. Ваш союз покроет вас позором, ваше имя никогда даже не будет упомянуто никем из нас.

— Это немалые потери, — ответила Элизабет. — Но у жены мистера Дарси должны быть такие неоспоримые причины для счастья, которые обеспечит ей любовь супруга, что у нее, в общем, не может быть причин для сожалений.

— Упрямая, своенравная девчонка! Мне стыдно за вас! Такова ваша благодарность за мое внимание к вам прошлой весной? Для вас это ничего не значит? Давайте присядем. Вы должны понять, мисс Беннет, что я приехала сюда с твердой решимостью добиться своей цели, и меня не отговорить от нее. Я не привыкла подчиняться чьим-либо прихотям. Я не привыкла терпеть разочарования.

— Это сделает положение вашей светлости еще более плачевным, но не повлияет на мои решения.

— Вы меня не собьете с мысли. Выслушайте меня, не перебивая. Моя дочь и мой племянник созданы друг для друга. Они происходят по материнской линии из одного и того же благородного рода, а по отцовской линии — из уважаемых, благородных и древних — хотя и нетитулованных — семей. Их состояние с обеих сторон значительно. Они предназначены друг для друга волей обоих домов, и что может их разлучить? Амбициозные претензии девицы из неблагородной семьи, без связей или состояния. Возможно ли такое принять! Но этого не должно быть, и этого никогда не будет. Если бы вы были благоразумны в понимании своего собственного блага, вам бы и в голову не пришло претендовать на возвышение из общества, в котором вы были воспитаны.

— Выходя замуж за вашего племянника, я не должна считать, что возвышаюсь. Он — джентльмен, я — дочь джентльмена, и в этом мы равны.

— Это так. Вы дочь джентльмена. Но кто ваша мать? Кто ваши дяди и тети? Не думайте, что я не знаю об их происхождении.

— Каковы бы ни были мои родственники, — парировала Элизабет, — если ваш племянник не возражает против них, их положение не должно для вас что-либо значить.

— Скажите мне в конце концов, вы с ним помолвлены?

Хотя Элизабет не стала бы отвечать на этот вопрос из одной лишь любезности по отношению к леди Кэтрин, она не могла не признаться после минутного раздумья:

— Нет, не помолвлена.

Леди Кэтрин, казалось, была довольна.

— И вы обещаете мне никогда не заключать подобную помолвку?

— Я не стану давать подобных обещаний.

— Мисс Беннет, я потрясена и нахожусь в совершенном изумлении. Я предполагала, что вы разумная молодая леди. Не обманывайте себя, полагая, что я в конце концов отступлю. Я не уеду, пока вы не дадите мне заверений, которых я требую.

— А я, конечно, никогда этого не сделаю. Меня не получится ни запугать, ни заставить сделать что-то столь неразумное. Ваша светлость хочет, чтобы мистер Дарси женился на вашей дочери, но разве мое обещание, данное вам, сделало бы их брак более вероятным? Предположим, что он влюблен в меня, разве мой отказ принять его руку заставит его захотеть отдать ее своей кузине? Позвольте мне сказать, леди Кэтрин, что аргументы, которыми вы поддержали это необычное требование, были столь же поверхностными, сколь нелогичной была сама его цель. Вы совершенно не понимаете моего характера, если думаете, что на меня можно повлиять, используя такие приемы. Одобрит ли ваш племянник такое вмешательство в его дела, я не могу предсказать, но вы, без сомнения, не имеете никакого права вмешиваться в мои. Поэтому я вынуждена просить вас больше не обращаться ко мне по этому поводу.

— Не торопитесь, пожалуйста, с окончательным решением. Я ведь еще не закончила. Ко всем возражениям, которые я уже выдвинула, я должна добавить еще одно. Я в курсе некоторых подробностей позорного побега вашей младшей сестры. Мне известно все: женитьба молодого человека на ней была куплена вашими отцом и дядей. И эта блудница должна стать сестрой моего племянника? Да еще и ее муж, сын управляющего его покойного отца, должен стать его братом? О небеса! Куда катится мир? Неужели тени Пемберли будут так осквернены?

— Это все, что вы хотели сказать? — уже не сдерживаясь ответила Элизабет. — Вы оскорбили меня всеми возможными способами. Я должна просить позволения вернуться в дом.

И она поднялась, произнеся это. Леди Кэтрин тоже поднялась, и они направились обратно к дому. Ее светлость была крайне разгневана.

— Вы, стало быть, ни во что не ставите честь и достоинство моего племянника! Бесчувственная, эгоистичная девчонка! Разве вы не считаете, что связь с вами опозорит его в глазах всего света?

— Леди Кэтрин, мне больше нечего сказать. Вам известно все, что я думаю и чувствую.

— Значит, вы решили заполучить его?

— Ничего подобного я не говорила. Я лишь решила поступать таким образом, который, по моему собственному мнению, будет способствовать моему счастью, независимо от вашего мнения или мнения любого другого человека, совершенно не связанного со мной.

— Прекрасно. Значит, вы отказываетесь оказать мне услугу. Вы отказываетесь подчиниться требованиям долга, чести и благодарности. Вы полны решимости погубить его в глазах всех его друзей и сделать его презираемым всем миром.

— Ни долг, ни честь, ни благодарность, — возразила Элизабет, — не имеют ко мне никаких претензий в данном случае. Ни один из благородных принципов не будет нарушен моим браком с мистером Дарси. А что касается негодования его семьи или презрения мира, если бы близкие были взбудоражены его женитьбой на мне, это не вызвало бы у меня ни малейшего беспокойства, а мир в целом был бы слишком благоразумен, чтобы безоглядно присоединиться к презрению.

— Так вот как вы понимаете все это! Вот каково ваше окончательное решение! Очень хорошо. Теперь я буду знать, как действовать. Не воображайте, мисс Беннет, что ваши амбиции когда-либо будут удовлетворены. Я пришла, чтобы понять вас. Я надеялась найти в вас разумную девушку, но, будьте уверены, я добьюсь своего.

В таком тоне леди Кэтрин продолжала говорить, пока они не оказались у двери кареты, где, поспешно обернувшись, она добавила: — Я не прощаюсь с вами, мисс Беннет. Я не прошу передать никаких пожеланий вашей матери. Вы не заслуживаете такого внимания. Я крайне раздосадована.

Элизабет ничего не ответила и, не пытаясь убедить ее светлость зайти в дом, медленно направилась туда одна. Она услышала, как отъехала карета, когда уже поднималась по лестнице. Ее мать нетерпеливо встретила ее у двери гардеробной, чтобы поинтересоваться, почему леди Кэтрин не захотела вернуться и отдохнуть.

— Не сочла возможным, — ответила дочь. — Ей необходимо было спешить.

— Она очень красивая женщина! И ее визит сюда был необычайно любезным, поскольку заехала она, я полагаю только для того, чтобы сообщить нам, что Коллинзы в добром здравии. По-видимому, она направляется куда-то по делу, и проезжая через Меритон, подумала, что может завернуть к нам. Полагаю, ей нечего было особенного сказать тебе, Лиззи?

Элизабет пришлось лукавить в ответ, так как раскрыть суть их разговора было абсолютно невозможно.

Глава 15

Бурю в душе, которую поднял этот необычный визит, нелегко было успокоить, и в течение долгих часов Элизабет не могла думать ни о чем ином. Леди Кэтрин, как оказалось, действительно пустилась в это путешествие из Розингса с единственной целью не допустить ее предполагаемой помолвки с мистером Дарси. Это был естественный шаг с ее стороны, что и говорить! Но откуда пошел слух об их с Дарси помолвке, Элизабет не могла взять в толк, пока не связала в единую цепочку то, что он был близким другом Бингли, а она была сестрой Джейн, и этого оказалось достаточно, чтобы предвкушение одной свадьбы побуждало всех жаждать следующей и породить восхитительную новость. Она и сама не забыла, что замужество ее сестры должно привести к их более частым встречам. И поэтому ее соседи в Лукас-лодж (ибо благодаря именно их переписке с Коллинзами, как она заключила, известие достигло леди Кэтрин), заговорили как о почти решенном и скором событии, которого и она сама с нетерпением ждала как возможного в будущем.

Однако, раз за разом возвращаясь к тому, что говорила леди Кэтрин, она не могла не чувствовать некоторого беспокойства относительно возможных последствий ее постоянной вовлеченности в эти события. Из того, что леди заявила о причинах своего непреклонного решения помешать их браку, Элизабет поняла, какие аргументы против него она приведет своему племяннику. А вот представить, как он может воспринять подобное описание роковых последствий, вызванных связью с ней, она даже не осмеливалась. Она ничего не знала о степени его привязанности к своей тете или о влиянии на него ее суждений, но было естественно предположить, что он по родственному относился к ее светлости гораздо лучше, чем она могла бы себе представить, и, вне сомнений, перечисляя невзгоды брака с кем бы то ни было, чье положение в обществе было настолько ниже его собственного, тетя в полной мере использует эту слабость его характера. С его понятиями о достоинстве он, вероятно, согласится, что аргументы, которые Элизабет казались ничтожными и даже смехотворными, полны здравого смысла, и доводы эти вполне весомы.

Если он прежде испытывал сомнения в том, как поступать в тех или иных ситуациях, то советы и уговоры столь близкого родственника могли оказаться решающими и побудить его выбрать путь, на котором ему не придется подвергаться риску испортить свою безупречную репутацию. В таком случае она его больше не увидит. Леди Кэтрин может навестить его в Лондоне по пути в Розингс, и его обещание Бингли вернуться в Незерфилд не будет исполнено.

— Поэтому, если в течение нескольких дней его друг получит извинения за невозможность вернуться вовремя, — заключила она, — я буду знать, как это правильно понимать. Тогда я откажусь от всех ожиданий, от любых надежд на его постоянство. Если он удовлетворится только сожалениями обо мне, тогда как мог бы завоевать мою любовь и руку, я вообще перестану горевать о нем.

* * * * *

Удивление остальных членов семьи, узнавших, кто удостоил их визитом, было весьма велико, но они вполне удовлетворились тем же предположением, что оказалось достаточным для успокоения любопытства миссис Беннет, и Элизабет была избавлена от излишне навязчивых расспросов по этому поводу.

На следующее утро, когда она спускалась вниз, ей встретился отец, вышедший из библиотеки с письмом в руке.

— Лиззи, — обратился он к ней, — я собирался искать тебя, зайди в мою комнату.

Она последовала за ним. Ее любопытство по поводу того, что он должен был ей сказать, усилилось из-за предположения, что это каким-то образом связано с письмом, которое он только что читал. Ей внезапно пришло в голову, что оно могло быть от леди Кэтрин, и она с тревогой ожидала объяснений.

Вслед за отцом она подошла к камину, где они оба и устроились. Затем он начал:

— Сегодня утром я получил письмо, которое меня чрезвычайно удивило. Поскольку оно касается главным образом тебя, ты должна знать, о чем в нем сообщается. Я не подозревал раньше, что у меня, оказывается, две дочери вскоре должны выйти замуж. Позволь мне поздравить тебя с очень важной победой.

Щеки Элизабет мгновенно залились краской, ибо она тут же вообразила, что это письмо от племянника, а не от тети, и она не понимала, радоваться ли ей больше тому, что он в конце концов решился объясниться, или считать себя оскорбленной тем, что его письмо было адресовано не ей самой, но отец продолжил:

— Я вижу, ты понимаешь, о чем я говорю. Молодые леди обладают удивительной проницательностью в таких вопросах, но я думаю, что смогу бросить вызов даже твоей проницательности, раскрыв имя твоего почитателя. Это письмо от мистера Коллинза.

— От мистера Коллинза! И что он может сообщить?

— Что-то непосредственно относящееся к делу, конечно. Он начинает с поздравлений по поводу приближающейся свадьбы моей старшей дочери, о которой, кажется, ему поведал кто-то из беззлобных сплетников Лукасов. Я не буду испытывать твое терпение, зачитывая все, что он пишет по этому поводу. Что касается непосредственно тебя, то вот оно:

Выразив вам таким образом искренние поздравления от миссис Коллинз и меня самого по поводу этого счастливого события, позвольте мне также вкратце намекнуть на еще одну новость, о которой мы были извещены тем же корреспондентом.

Ваша дочь Элизабет, как предполагается, недолго будет носить фамилию Беннет, после того как ее старшая сестра утратит ее, а избранный ею спутник жизни может по праву считаться одной из самых выдающихся личностей в этих краях.

— Можешь ли ты догадаться, Лиззи, кто здесь имеется в виду?

Этот молодой джентльмен с благословения всевышнего одарен всем, чего только может желать сердце смертного: обширными владениями, знатным родством и покровительством сильных мира сего. Однако, несмотря на все эти представшие искушения, позвольте мне предупредить мою кузину Элизабет и вас самого о том, какие бедствия вы можете навлечь на себя, если поспешите принять предложение этого джентльмена, которым вы, конечно, будете склонны немедленно воспользоваться.

— Ты еще не догадываешься, Лиззи, кто этот джентльмен? Но теперь все выясняется:

Мотив моего предостережения заключается в следующем. У нас есть основания полагать, что его тетя, леди Кэтрин де Бург, не смотрит на этот брак с одобрением.

— Мистер Дарси, оказывается, и есть этот мужчина! Теперь, Лиззи, я думаю, я удивил тебя. Мог ли наш кузен или Лукасы остановить свой выбор на каком-либо мужчине из круга наших знакомых, чье имя более убедительно опровергло бы то, что они рассказывали? Мистер Дарси, который никогда не смотрит ни на одну женщину, с иной целью, кроме как обнаружить в ней изъян, и который, вероятно, никогда в жизни не обращал внимания на тебя! Это достойно восхищения!

Элизабет попыталась хоть как-то поддержать шутливое настроение отца, но смогла лишь выдавить из себя неискреннюю улыбку. Никогда еще его остроумие не было направлено на столь болезненный для нее предмет.

— Ты еще слушаешь меня?

— О, да! Пожалуйста, читайте дальше.

Услышав от меня вчера вечером о вероятности этого брака, ее светлость немедленно, с обычной, впрочем, своей деликатностью, выразила то, что она чувствовала по этому поводу, тогда и стало очевидным, что из-за некоторых обстоятельств, связанных с семьей моей кузины, она никогда не даст своего согласия на то, что она назвала столь постыдным браком. Я счел своим долгом как можно скорее сообщить об этом моей любезной кузине, чтобы она и ее благородный поклонник могли правильно оценить свои намерения, и не вступать поспешно в брак, который не получил должного благословения.

Мистер Коллинз, кроме того, добавляет:

Я искренне рад, что печальное дело моей кузины Лидии завершилось к всеобщему удовлетворению, и меня беспокоит только то, что их совместное проживание до свадьбы получило достаточно широкую огласку. Однако я не должен пренебрегать своим долгом пастыря или воздержаться от выражения своего изумления, узнав, что вы приняли молодую пару в своем доме, как только они поженились. Это было явным поощрением порока, и если бы я был ректором Лонгборна, я бы очень решительно воспротивился вашему решению. Вы, как христианин, конечно, должны оказать снисхождение и простить их, но никогда не допускать их в отчий дом или позволять, чтобы их имена упоминались в вашем присутствии.

— Вот каково его представление о христианском всепрощении! Остальная часть его письма посвящена только интересному положению его дорогой Шарлотты и их ожиданию первенца. Но, Лиззи, ты выглядишь так, будто тебе это не понравилось. Я надеюсь, ты не собираешься начать жеманничать и притворяться, что тебя оскорбляет пустая болтовня. Для чего мы живем, как не для того, чтобы вносить оживление в скучную жизнь наших соседей и, в свою очередь, потешаться над ними?

— Ах! — воскликнула Элизабет. — Как это забавно. Но и как странно!

— Но именно это и делает все забавным. Если бы они выбрали кого-нибудь другого, это было бы не слишком интересным, но его полное равнодушие и твоя подчеркнутая неприязнь делают историю восхитительно абсурдной! Как бы я ни ненавидел писанину, я бы ни за какие деньги не отказался от переписки с мистером Коллинзом. Более того, когда я читаю его письма, я не могу не отдать ему предпочтение по сравнению даже с Уикхемом, как бы высоко я ни ставил наглость и лицемерие моего любезного зятя. Кстати, Лиззи, а как отреагировала леди Кэтрин на эту новость? Она приезжала, чтобы отказать тебе в своем благословении?

На этот вопрос дочь ответила только смехом, и так как он был задан без малейшего подозрения, она не была поставлена в неудобное положение его повторением. Элизабет никогда не была растеряна как сейчас, настолько, что не была способна изображать чувства, которых не испытывала. Нужно было смеяться, в то время как ей хотелось плакать. Ее отец невольно самым жестоким образом ранил ее тем, что сказал о равнодушии мистера Дарси, и она не могла ничего поделать, кроме как удивляться такому отсутствию проницательности или опасаться, что, возможно, не он видел слишком мало, а она вообразила слишком много.

Глава 16

Вместо того, чтобы получить письмо с извинениями от своего друга, как ожидала томимая неопределенностью Элизабет, мистер Бингли явился вместе с Дарси в Лонгборн вскоре после визита леди Кэтрин. Джентльмены прибыли довольно рано, и прежде чем миссис Беннет успела начать рассказывать ему о том, что они видели его тетю, от чего ее дочь стала ни жива, ни мертва, Бингли, думавший лишь о том, как бы остаться наедине с Джейн, предложил им всем прогуляться. Предложение было принято. Миссис Беннет, однако, не имела привычки ходить пешком, а у Мэри для этого никогда не было времени, но оставшиеся пятеро отправились все вместе. Бингли и Джейн, впрочем, вскоре позволили остальным заметно опередить их. Они отстали, в то время как Элизабет, Китти и Дарси не осталось ничего иного, как развлекать друг друга беседой. Старшие говорили очень мало, а Китти слишком боялась Дарси, чтобы вымолвить при нем хоть слово, Элизабет обдумывала предполагаемый отчаянный шаг, да и он, вполне возможно, тоже готовился к чему-то решительному.

Они направились в сторону Лукасов, потому что Китти хотела навестить Марию, а так как у Элизабет не было причин присоединиться к ней, она осталась наедине с Дарси. Теперь настал момент для исполнения ее плана, и пока решимость не оставила ее она сказала:

— Мистер Дарси, я наверное очень эгоистичное существо и ради того, чтобы облегчить тяжесть на своей душе, пренебрегу тем, что могу серьезно огорчить вас. Я больше не могу откладывать выражение моей благодарности за вашу несказанную доброту по отношению к моей бедной сестре. С тех пор, как мне стало известно обо всем, я все время хотела сказать вам, как безмерно я признательна за вашу помощь. Если бы это могло стать известным остальным членам моей семьи, благодарность вам исходила бы не только от меня, но и от всех моих близких.

— Мне жаль, чрезвычайно жаль, — ответил Дарси с заметным удивлением и волнением, — что вам сообщили о том, что могло, в неверном освещении, вызвать у вас беспокойство. Я не думал, что миссис Гардинер заслуживает так мало доверия.

— Вы не должны винить мою тетю. Это Лидия проболталась о вашем участии в этом деле, и, конечно, я не могла успокоиться, пока не узнала всех подробностей. Позвольте мне снова и снова поблагодарить вас от имени всей моей семьи за то великодушное сострадание, которое побудило вас взять на себя столько хлопот и вынести столько унижений.

— Если вы благодарите меня, — возразил он, — пусть это будет только от вашего имени. Не стану отрицать, что желание избавить вас от страданий было главным моим побуждением, которое, возможно, добавило что-то к другим соображениям, которые поощряли меня. Но ваша семья мне ничем не обязана. Как бы я их ни уважал, я думал только о вас.

Элизабет была настолько смущена, что не могла вымолвить ни слова. После короткой паузы ее спутник добавил:

— Вы слишком великодушны, чтобы играть моим сердцем. Если ваши чувства остались теми же, что были в апреле, скажите мне об этом немедленно. Мои привязанность и желание не изменились, но одно ваше слово заставит меня замолчать навсегда.

Элизабет, ощущая все более и более испытываемые им неловкость и тревогу, наконец заставила себя говорить, и сразу же, хотя и временами сбиваясь, дала ему понять, что ее чувства с той поры претерпели столь существенные изменения, что она принимает его нынешние заверения с благодарностью и удовольствием. Счастье, которое вызвал этот ответ, было таким, какого он, вероятно, никогда прежде не испытывал, и он выразился по этому поводу так искусно и так горячо, как только может сделать это человек, совершенно потерявший голову от любви. Если бы Элизабет смела поднять на него глаза, она могла бы увидеть, как идет ему выражение сердечного восторга, отразившееся на его лице; но, хотя она не смела смотреть, она могла слушать, и он рассказал ей, как важна она для него, о своих чувствах, которые делали его привязанность с каждым мгновением более ценной.

Они пошли дальше, не замечая, в какую сторону света. Слишком много нужно было обдумать, прочувствовать и высказать друг другу, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Она вскоре узнала, что они были обязаны своей нынешней решимостью объясниться усилиям его тети, которая навестила его в Лондоне на обратном пути и рассказала о своем визите в Лонгборн, его причинах и целях, а также сути своего разговора с Элизабет, упорно подчеркивая каждое высказывание этой непочтительной молодой леди, по мнению ее светлости, особенно ярко демонстрировавшие ее испорченность и самоуверенность. Она была совершенно уверена, что таким образом представленное поведение должно помочь ее попыткам добиться того обещания от ее племянника, которое отказалась дать дерзкая девчонка. Но, к несчастью для ее светлости, эффект оказался прямо противоположным.

— Это поселило во мне надежду, — признался он, — какую я едва ли позволял себе лелеять раньше. Я достаточно хорошо знал ваш характер, находясь в убеждении, что если бы вы были абсолютно и бесповоротно настроены против меня, вы бы признались в этом леди Кэтрин честно и открыто.

Элизабет покраснела и рассмеялась, заметив:

— Да, вы в достаточной степени испытали на себе мою откровенность, чтобы поверить, что я способна на это. После того, как я так отвратительно бросила оскорбления вам в лицо, я уж конечно без колебаний способствовала бы вашему унижению перед всеми вашими родственниками.

— Что вы могли сказать обо мне, чего я не заслужил? Ибо, хотя ваши обвинения были необоснованными, исходящими из ошибочных предпосылок, мое поведение по отношению к вам в то время заслуживало самого сурового порицания. Это было непростительно. Я не могу вспоминать об этом, не испытывая отвращения к себе.

— Не будем ссориться из-за оценки степени вины, заслуженной в тот вечер, — сказала Элизабет. — Поведение ни одного из нас, если строго разобраться, не будет безупречным, но с тех пор мы оба, я надеюсь, улучшили наши манеры.

— Я не могу так просто примириться с собой. Воспоминания о том, что я тогда сказал, о моем поведении, моих манерах, моих выражениях в те времена, теперь, хотя и минуло много месяцев, невыразимо мучительны для меня. Ваш упрек, так справедливо брошенный мне, я никогда не забуду: — если бы вы вели себя как джентльмен. Такими были ваши слова. Вы не можете знать, вы едва ли можете себе представить, какие мучения они мне доставили, хотя, признаюсь, это заняло немалое время, прежде чем я стал достаточно разумным, чтобы признать их справедливость.

— Я, конечно, была очень далека от того, чтобы предполагать, какое сильное впечатление они произведут. Я не имела ни малейшего представления о том, что из-за них можно испытать такие сильные чувства.

— Легко могу в это поверить. Вы тогда считали меня лишенным всяких чувств, и я уверен, что так оно и было. Я никогда не забуду выражение вашего лица, когда вы сказали, что я не мог обратиться к вам каким-либо мыслимым способом, который побудил бы вас принять мое предложение.

— О! Не повторяйте того, что я тогда сказала. Эти воспоминания нам не на пользу. Уверяю вас, что мне давно уже очень стыдно за это.

Дарси заговорил о своем письме.

— Неужели оно, — спросил он, — заставило вас хоть в какой-то степени изменить ваше мнение обо мне? Вы, прочитав его, поверили всему, о чем я писал?

Она рассказала, какое впечатление письмо произвело на нее, и как постепенно все ее прежние предрассудки растаяли.

— Я знал, — сказал он, — что написанное мною должно причинить вам боль, но это было необходимо. Надеюсь, вы уничтожили письмо. В нем была одна часть, начало, которую я не хотел бы, чтобы вы снова прочли. Я вспоминаю некоторые выражения, которые могли справедливо заставить вас меня ненавидеть.

— Письмо, безусловно, будет сожжено, если вы считаете это необходимым для сохранения моего уважения, но, хотя у нас обоих есть основания полагать, что мои взгляды не столь непоколебимы, я надеюсь все же, их и не так просто изменить, как это подразумевается.

— Когда я писал то письмо, — ответил Дарси, — я считал себя совершенно спокойным и хладнокровным, но с тех пор я осознал, что оно было написано в ощущении ужасной горечи.

— Письмо, возможно, началось с ощущения горечи, но закончилось не так. Прощание — это само милосердие. Но не думайте больше о письме. Чувства человека, который его написал, как и человека, который его получил, теперь настолько отличаются от существовавших тогда, что все неприятные обстоятельства, им порожденные, должны быть забыты. Вам еще предстоит узнать некоторые из принципов моей философии. И вот вам пример: думайте только о том прошлом, воспоминание о котором доставляет вам удовольствие.

— Я не могу отдать вам должное за уроки философии такого рода. Ваши размышления наверняка настолько лишены порицания, что удовлетворение, порождаемое ими, не философское, а, что гораздо лучше, присущее чистой душе. Но в моем случае это не так. Неизбежно придут болезненные воспоминания, которые не могут и не должны быть отринуты. Всю свою жизнь я был существом эгоистичным в каждодневной жизни, хотя и не в глубине души. В детстве меня учили, что правильно, но не учили, как справляться со своим нравом. Мне внушили хорошие принципы, но позволили следовать им в гордыне и тщеславии. К сожалению, будучи единственным сыном (в течение многих лет еще и единственным ребенком), я был избалован своими родителями, которые, хотя сами были безупречны (в особенности мой отец — воплощенные благожелательность и любезность), позволяли, поощряли, но невольно учили меня быть эгоистичным и властным, не заботиться ни о ком, кроме своего семейного круга, глядеть свысока на весь остальной мир, пренебрегать окружающими или, по крайней мере, думать свысока о разуме и достоинстве других по сравнению с моими собственными. Таков я был с восьми до двадцати восьми, и таким я мог бы оставаться и сейчас, если бы не вы, дорогая, прекрасная Элизабет! Чем я только вам не обязан! Вы преподали мне урок, действительно трудно воспринимаемый поначалу, но невероятно полезный. Вы разбудили мой разум и мое сердце. Я пришел к вам, не имея сомнений в том, что буду с радостью принят. Вы же показали мне, насколько несостоятельны все мои претензии нравиться женщине, обладающей теми достоинствами, которые действительно должны нравиться.

— Убедили ли вы себя, что я должна была это сделать?

— Да, конечно. Вы не забыли о моем тщеславии? Я думал, вы желаете и ждете моих ухаживаний.

— Мои манеры, должно быть, были не самыми лучшими, но не намеренно, уверяю вас. Я никогда не хотела вводить вас в заблуждение, но моя интуиция часто могла меня обманывать. Как вы, должно быть, ненавидели меня после того вечера?

— Ненавидел вас! Поначалу я, возможно, и злился, но вскоре мой гнев начал принимать правильное направление.

— Рискну спросить, что вы обо мне подумали, когда мы встретились в Пемберли. Вас рассердило то, что я приехала?

— Нет, конечно, я не почувствовал ничего, кроме удивления.

— Ваше удивление не могло превзойти моего, когда вы меня заметили. Мой разум подсказывал мне, что я не могу рассчитывать на особое радушие, и, по правде сказать, я была готова получить именно то, что заслужила.

— Моей целью было, — ответил Дарси, — показать вам, со всей любезностью, которая была в моих силах, что я не настолько низок, чтобы таить обиду на прошлое, и я надеялся получить ваше прощение, сгладить ваше дурное мнение, дав вам понять, что ваши упреки были приняты во внимание. Я едва ли могу сказать, как скоро возникли какие-либо другие мысли, но полагаю, что примерно через полчаса после того, как я вас увидел.

Затем он рассказал ей о радости, которую испытала Джорджиана от знакомства с ней, и о ее разочаровании из-за их внезапного отъезда. Рассказ естественным образом привел к причине этого отъезда, и тут же она узнала, что его решение последовать за ней из Дербишира в поисках ее сестры было принято еще до того, как он покинул гостиницу, и что его серьезный вид и задумчивость возникли не из-за чего-либо иного, кроме как необходимости обдумать возникшую ситуацию.

Она не замедлила снова выразить свою благодарность, но для каждого из них тема была слишком болезненной, чтобы продолжить разговор.

Пройдя несколько миль неторопливым шагом и будучи слишком увлеченными друг другом, чтобы замечать что-нибудь вокруг, они, вспомнив о времени, наконец обнаружили, что пора возвращаться домой.

— Как все произошло между мистером Бингли и Джейн? — поинтересовался он, положив таким образом начало обсуждению иных событий. Дарси был в восторге от их помолвки — его друг, не вдаваясь в подробности, сообщил ему о ней.

— Я должна спросить, были ли вы удивлены? — спросила Элизабет.

— Вовсе нет. Когда я уезжал, я чувствовал, что это вот-вот случится.

— То есть, вы дали свое позволение. Я так и предполагала.

И хотя он возражал против такого выражения, она поняла, что так оно и было.

— Вечером перед моим отъездом в Лондон, — стал рассказывать он, — я признался ему во всем, что, как я полагаю, мне следовало сделать давно. Я рассказал ему обо всем, что произошло, чтобы признать мое прежнее вмешательство в его дела неоправданным и непростительным. Его оно крайне удивило. Он ни в малейшей степени не ожидал чего-либо подобного с моей стороны. Более того, я признал, что заблуждался, предполагая, что ваша сестра равнодушна к нему, и поскольку я ясно видел, что его привязанность к ней не угасла, не сомневался в их совместном счастье.

Элизабет не могла не улыбнуться, выслушивая, как непринужденно и легко он управлял своим другом.

— Вы утверждали это на основании собственных наблюдений, — спросила она, — когда сказали, что моя сестра любит его, или только на основании моих заявлений, сделанных прошлой весной?

— Первое, в большей степени. Я пристально наблюдал за ней во время двух последних визитов в ваш дом, и окончательно убедился в ее привязанности.

— И ваша уверенность в этом, я полагаю, без промедления и усилий тут же убедила его.

— Так и было. Бингли присуща подлинная скромность. Его робость не позволяла ему полагаться на собственное суждение в столь непростом случае, но его доверие ко мне избавляло от сомнений и неуверенности. Я был вынужден признаться в одном поступке, который совершенно справедливо задел его, и даже вызвал, хоть и ненадолго, его обиду. Я не мог позволить себе скрыть, что ваша сестра прошлой зимой гостила в городе в течении трех месяцев, что я знал об этом и скрывал от него. Он был по-настоящему зол. Но его гнев длился не дольше, чем он оставался в сомнениях относительно чувств вашей сестры. Теперь он с чистым сердцем простил меня.

Элизабет хотелось съязвить, что мистер Бингли был самым желанным другом, столь легко управляемым, что его ценность трудно было переоценить, но она сумела сдержать себя. Она вспомнила, что он еще не научился быть объектом шуток, и было еще слишком рано злоупотреблять иронией. Радуясь грядущему счастью Бингли, которое, конечно, должно было уступать только его собственному, он продолжал разговор, пока они не дошли до дома. В холле им пришлось расстаться.

Глава 17

— Моя дорогая Лиззи, куда это вы запропастились? — был вопрос, который Элизабет услышала от Джейн, как только вошла в их комнату, да и от всех остальных позже, когда они расселись за столом. Ей не оставалось иного как ответить, что они бродили по окрестностям, пока не оказались в незнакомых местах. Она заметно покраснела, когда объясняла это, но ни это, ни что-либо иное не возбудило подозрений.

Вечер прошел тихо, ничем не отмеченный. Признанные влюбленные болтали ни о чем и смеялись, непризнанные хранили молчание. Дарси был не из тех, в ком избыток счастья оборачивается весельем, а Элизабет, взволнованная и смущенная, скорее знала, что она счастлива, чем действительно чувствовала себя таковой, ведь помимо теперешнего скрываемого смущения, ее ждали и другие непростые последствия. Она предвидела, как отреагирует семья, когда станет известно о ее помолвке. Она знала, что все, кроме Джейн, не жалуют его, и даже опасалась, что у других он вызывает откровенную неприязнь, и это не могло быть исправлено ни наличием у него приличного состояния, ни его положением в свете.

Ночью она чистосердечно призналась во всем Джейн. Хотя подозрительность не была среди качеств, присущих мисс Беннет, в этом случае она не выразила ни малейшего доверия.

— Ты шутишь, Лиззи. Этого не может быть! Помолвлена с мистером Дарси! Нет, нет, не обманывай меня. Я знаю, что это невозможно.

— Да, не слишком многообещающее начало! Моя единственная надежда была на тебя. Никто не поверит мне, если этого не сделаешь даже ты. Но, все именно так, я совершенно серьезна. Я говорю истинную правду. Он все еще любит меня, и мы помолвлены.

Джейн смотрела на нее с сомнением. — Лиззи! Этого не может быть. Я знаю, как сильно ты его не любишь.

— Ты ничего не знаешь о моих чувствах. Все, что было, следует забыть. Возможно, я не всегда любила его так сильно, как сейчас. Но в таких случаях, как этот, настаивать на старых воспоминаниях непростительно. Это последний раз, когда я сама вспоминаю об этом.

Мисс Беннет все еще смотрела с изумлением. Элизабет снова и более серьезно заверила ее в истинности своего признания.

— Боже мой! Неужели это так! Конечно же я должна тебе верить, — воскликнула Джейн. — Моя дорогая, дорогая Лиззи, мне следует … я поздравляю тебя … но ты уверена? Прости за вопрос… ты совершенно уверена, что сможешь быть с ним счастлива?

— В этом не может быть никаких сомнений. Между нами уже решено, что мы будем самой счастливой парой в мире. Ты довольна, Джейн? Хотела бы ты иметь такого брата?

— Очень, очень! Ничто не могло бы доставить ни Бингли, ни мне большего удовольствия. Но мы считали это невозможным, мы говорили об этом как о невероятном. Ты действительно любишь его достаточно сильно? О, Лиззи! Делай что угодно, но не выходи замуж без любви. Ты вполне уверена, что чувства твои именно таковы?

— О, да! Ты поймешь, что чувствую я даже больше, чем должна, когда я тебе все расскажу.

— Что ты имеешь в виду?

— Я должна признаться, что люблю его больше, чем Бингли. Боюсь, ты разгневаешься.

— Дорогая моя сестра, будь серьезной. Я хочу объяснений, а не шуток. Расскажи мне без промедления все, что я должна знать. Можешь ли ты мне сказать, как долго его любишь?

— Это происходило так постепенно, что я едва ли вспомню, когда это началось. Но, как мне кажется, должна отсчитывать с того момента, когда впервые увидела величественный Пемберли.

Однако еще одна настоятельная просьба быть серьезной, произвела желаемый эффект, и она вскоре торжественными заверениями убедила Джейн в своей любви к Дарси. Убедившись в этом, мисс Беннет не нашла более ничего, что можно было бы желать.

— Теперь я совершенно счастлива, — заключила она, — потому что ты будешь так же счастлива, как и я. Я всегда ценила его. Даже если бы только из-за его любви к тебе, я всегда должна была бы его ценить, но теперь, как друг Бингли и твой муж, он уступает только Бингли и тебе. Но Лиззи, ты была очень неискренней, очень скрытной со мной. Как мало ты рассказала мне о том, что произошло в Пемберли и Лэмбтоне! Все, что мне известно об этом, я узнала от других, но не от тебя.

Элизабет рассказала ей о причинах столь строго сохранения своей тайны. Она не хотела упоминать Бингли, и смятение в ее собственных чувствах заставило ее также избегать имени его друга. Но теперь она не станет более скрывать от нее его участие в браке Лидии. Все, наконец, разъяснилось и половина ночи прошла в разговорах.

* * * * *

— Боже милостивый! — воскликнула миссис Беннет, стоя у окна на следующее утро, — почему бы этому неприятному мистеру Дарси не прекратить приезжать сюда с нашим дорогим Бингли! Что он хочет показать, столь навязчиво являясь к нам? Я думаю, он мог бы отправиться на охоту или еще куда-нибудь, а не обременять нас своим обществом. Что нам с ним делать? Лиззи, ты должна снова отвлечь его, чтобы он не мешал Бингли.

Элизабет едва могла удержаться от смеха, услышав столь подходящее указание, однако ее действительно огорчало, что мать продолжала называть его таким образом.

Как только джентльмены вошли, Бингли посмотрел на нее так выразительно и пожал руку с такой теплотой, что не осталось никаких сомнений в его полной осведомленности, и вскоре после этого он нарочито громко вопросил: — Миссис Беннет, нет ли здесь еще каких-нибудь тропинок, где Лиззи могла бы еще и сегодня заблудиться?

— Я советую мистеру Дарси, Лиззи и Китти, — ответила миссис Беннет, — прогуляться сегодня утром до горы Оукхэм. Это приятная, продолжительная прогулка, а мистер Дарси еще не видел тамошних пейзажей.

— Это может быть очень хорошо для некоторых, — решил мистер Бингли, — но, уверен, это будет слишком тяжело для Китти. Не правда ли, Китти? Китти призналась, что она предпочла бы остаться дома. Дарси выразил большой интерес к виду с горы, и Элизабет не стала возражать. Когда она поднялась наверх, чтобы собраться, миссис Беннет последовала за ней, повторяя извинения:

— Мне ужасно жаль, Лиззи, что ты вынуждена полностью посвятить свое время этому неприятному человеку. Но я надеюсь, ты не будешь против: все это ради Джейн, ты же знаешь, и нет никакой необходимости все время разговаривать с ним, лишь время от времени. Так что не считай себя слишком уж обязанной быть приятной.

Во время прогулки было решено, что он обратится к мистеру Беннету за согласием в этот же вечер. Элизабет оставила за собой обязанность переговорить с матерью. Она не могла предсказать, как ее мать воспримет новость, иногда сомневаясь, будет ли богатства и влиятельности достаточно, чтобы преодолеть ее нелюбовь к этому человеку. Но независимо от того, будет ли она решительно настроена против этого брака или бурно ему обрадуется, было ясно, что ее реакция будет одинаково плохо отвечать здравому смыслу, и она не могла допустить, чтобы мистер Дарси услышал и увидел первые выражения ее радости или первые проявления ее негодования.

* * * * *

Вечером, вскоре после того, как мистер Беннет удалился в библиотеку, она увидела, как мистер Дарси встал и последовал за ним. Ее волнение, когда она это увидела, было неописуемым. Она не боялась возражений отца, но он мог посчитать этот брак своим несчастьем, и то, что она должно была стать причиной этого — она, его любимое дитя, должна была огорчить его своим выбором, — не могло не наполнять его страхами за нее и сожалениями о ее судьбе. В таких крайне неприятных размышлениях она провела все время пока мистер Дарси не вернулся в гостиную, и тогда, увидев улыбку на его лице, она немного успокоилась. Через несколько минут он подошел к столу, за которым она сидела с Китти, и, притворяясь, что восхищается ее работой, сказал шепотом: — Идите к отцу, он хочет, чтобы вы пришли в библиотеку. Она тут же вышла.

Отец ходил по комнате, и выглядел серьезным и встревоженным. — Лиззи, — сказал он, — что ты делаешь? Ты что, потеряла рассудок, принимая предложение этого человека? Разве ты не ненавидела его всегда?

Как искренне в этот момент она желала, чтобы ее прежнее мнение было менее категоричным, а ее высказывания более обдуманными! Теперь это избавило бы ее от объяснений и признаний, которые было крайне неловко давать, но без них было не обойтись, и она заверила его, с некоторым смущением, в своей любви к мистеру Дарси.

— Другими словами, ты полна решимости заполучить его. Он богат, это не оспоришь, и у тебя может быть красивой одежды и красивых экипажей больше, чем у Джейн. Но сделают ли они тебя счастливой?

— Есть ли у вас какие-либо другие возражения, — спросила Элизабет, — кроме вашего убеждения в моем безразличии?

— Никаких. Мы все знаем, что он гордый, неприятный человек, но это было бы пустяком, если бы он тебе действительно нравился.

— Да, он нравится мне, — выговорила она со слезами на глазах, — и даже больше, я люблю его. В нем нет никакой неуместной гордости, и он безупречно любезен. Вы просто не знаете, какой он на самом деле, так что, умоляю, не заставляйте меня страдать, говоря о нем в таких выражениях.

— Лиззи, я дал ему свое согласие, — успокоил ее отец. — Он из тех людей, которым я никогда не посмею отказать в чем-либо, если они снисходят до просьбы. Теперь я даю согласие тебе, если уж ты решила заполучить его. Но позволь мне посоветовать тебе подумать об этом лучше. Я знаю твой характер, Лиззи. Я знаю, что ты не сможешь быть счастливой, если не будешь по-настоящему уважать своего мужа; если ты не будешь смотреть на него как на человека, превосходящего тебя. С твоими яркими, живыми талантами ты оказалась бы в величайшей опасности, вступив в неравный брак. Тебе не избежать позора и несчастья. Дитя мое, не ввергай меня в печаль сознанием, что ты не сможешь уважать своего спутника жизни. Ты не понимаешь, что ты совершаешь.

Элизабет, еще более взволнованная, была серьезна и торжественна в своем ответе и в конце концов, повторив уверения в том, что мистер Дарси действительно был ее осознанным выбором, объяснив постепенное изменение ее отношения к нему, выразив абсолютную уверенность в том, что его привязанность не была делом одного дня, а выдержала многомесячное испытание, и энергично перечислив все его хорошие качества, она преодолела недоверие отца и примирила его с этим браком.

— Ну, дорогая моя, мне больше нечего сказать — признался он, когда она замолчала. — Если это действительно так, то он заслуживает тебя. Я не мог бы отдать тебя, моя Лиззи, кому-нибудь менее достойному.

Чтобы окончательно закрепить благоприятное впечатление о мистере Дарси, она рассказала ему, что он, по собственной воле, сделал для Лидии. Отец выслушал ее с удивлением.

— Вот уж действительно вечер чудес! Итак, Дарси сделал все: устроил брак, дал деньги, заплатил долги парня и выплатил ему премиальные! Тем лучше. Это избавит меня от массы хлопот и сэкономит деньги. Если бы это было делом твоего дяди, я должен был бы отдать ему долг, но эти горячие молодые влюбленные все делают по-своему. Завтра, я предложу вернуть ему все, в ответ он станет произносить красивые слова и пламенно вещать о своей любви к тебе, и на этом все закончится.

Затем он вспомнил ее смущение несколько дней назад, когда он читал письмо мистера Коллинза, и, посмеявшись над ней, наконец отпустил ее, сказав, когда она уже выходила из комнаты: — Если какие-нибудь молодые люди придут свататься к Мэри или Китти, направляете их ко мне, я как раз совершенно свободен.

Наконец Элизабет сбросила с плеч очень тяжелый груз, и после получасового спокойного размышления в своей комнате она смогла присоединиться к остальным с относительным спокойствием на душе. Все переживания были слишком свежими, чтобы придаваться веселью, но вечер прошел спокойно — не осталось ничего, чего стоило бы опасаться, а ощущение легкости и понимания придет со временем.

Когда ее мать поднялась в конце вечера в свою гардеробную, Элизабет последовала за ней и сообщила важную новость. Эффект был совершенно неожиданным: услышав ее, миссис Беннет долго сидела совершенно неподвижно и не могла вымолвить ни слова. И потребовалось много-много минут, прежде чем она смогла осознать то, что услышала, хотя в целом она не могла не понять, насколько это было на пользу ее семье, или что стремительное появление женихов давало каждому из них. Постепенно она начала приходить в себя, крутиться на стуле, вскакивать, снова садиться, удивляться и благословлять свою судьбу.

— Боже мой! Господи, благослови меня! Только подумайте! Боже мой! Мистер Дарси! Кто бы мог подумать! И это правда? О, моя сладчайшая Лиззи! Какой богатой и важной ты будешь! Сколько денег на мелочи, какие драгоценности, какие экипажи у тебя будут! У Джейн по сравнению с тобой — совсем ничего. Я так рада, так счастлива! Такой очаровательный мужчина! Какой красивый! Какой высокий! О, моя дорогая Лиззи! Прости меня за то, что раньше я так сильно его не любила. Надеюсь, он забудет об этом. Милая, милая Лиззи. Дом в городе! Истинное великолепие! Три дочери замужем! Десять тысяч в год! О, Господи! Как мне пережить такое? Я сойду с ума.

Этого было, пожалуй, достаточно, чтобы понять, что ее одобрение не подлежит сомнению, и Элизабет, радуясь, что такое восторженное излияние было выслушано только ею, вскоре оставила мать одну. Но не прошло и трех минут по возвращению в свою комнату, как мать вновь появилась перед ней.

— Мое дорогое дитя, — воскликнула она, — я не могу думать ни о чем другом! Десять тысяч в год, а скорее всего и больше! Это все равно что лорд! И благословение архиепископа. Вы должны и будете венчаться по особому повелению архиепископа. Но, моя дорогая любовь, скажи мне, какое блюдо мистер Дарси особенно любит, чтобы я могла велеть приготовить его завтра.

Это было прискорбной демонстрацией того, каким может быть поведение ее матери по отношению к самому джентльмену, и Элизабет обнаружила, что, даже несомненно завоевав его самую теплую привязанность и будучи уверенной в согласии своих родственников, все еще остается много чего желать. Но утро прошло гораздо лучше, чем она ожидала, поскольку миссис Беннет, к счастью, испытывала такой трепет перед своим предполагаемым зятем, что не решалась заговорить с ним, если только не подворачивался случай услужить ему чем-нибудь или выразить свое почтение к его мнению.

Элизабет с удовлетворением увидела, что ее отец прилагает все усилия, чтобы поближе сойтись с ним, и мистер Беннет вскоре заверил ее, что его уважение к мистеру Дарси неуклонно растет.

— Я в восторге от всех трех моих зятьев, — сказал он. — Уикхем, пожалуй, вне конкуренции, но я думаю, что твой муж понравится мне не меньше, чем муж Джейн.

Глава 18

Элизабет, настроение которой вскоре снова поднялось до игривого, пожелала, чтобы мистер Дарси объяснил, почему он вообще влюбился в нее.

— Что послужило толчком? Я могу понять, как вы зачарованно продолжаете, когда вы уже что-то почувствовали, — размышляла она, — но что такое необычное могло подтолкнуть вас?

— Я не могу назвать час, или место, или взгляд, или слова, которые стали первопричиной. Это было слишком давно. Я был уже вдали от начала, когда понял, что произошло.

— Мою красоту вы сразу отвергли, а что касается манер, то мое поведение по отношению к вам всегда граничило с невежливостью, и я всегда обращалась к вам скорее с целью уязвить, чем желая чего-то иного. Теперь будьте искренни: вас восхищала моя дерзость?

— Да, но особенно живость вашего ума.

— Вы можете смело считать и это дерзостью. В них не было больших различий. Дело в том, что вы слишком привыкли к вежливости, почтению, назойливому вниманию. Вас они невольно раздражали. Вам были противны женщины, которые всегда говорили, смотрели и думали только так, чтобы, не дай Бог, не вызвать вашего неудовольствия. Я возбуждала и вызывала ваш интерес, потому что я была так непохожа на них. Если бы вы не были по-настоящему учтивы, вы бы возненавидели меня за это, но, несмотря на огромные усилия, которые вам приходилось прилагать, чтобы не сорваться, ваши чувства всегда были благородны и справедливы по отношению ко мне, и в глубине души вы без всякого снисхождения презирали людей, которые так усердно обхаживали вас. Ну вот я и избавила вас от необходимости признаваться в этом, и, действительно, взвесив все обстоятельства, я начинаю думать, что это было совершенно естественно. Конечно, вы не знали обо мне ничего хорошего, но кто думает о таком, когда влюбляется.

— Разве не было ничего хорошего в вашем полном нежности и самоотверженности отношении к Джейн, когда она заболела в Незерфилде?

— Бесценная Джейн! Кто мог бы сделать для нее меньше? Но непременно возведите это в ранг добродетели. Мои хорошие качества находятся под вашей протекцией, и вы должны приукрашать их как можно больше, а мне, в свою очередь, следует находить поводы, чтобы раздражать вас и ссориться с вами как можно чаще, и я начну прямо сейчас с того, что спрошу, что заставило вас так не желать сразу, при первом же появлении, проявить свое отношение? Что заставило вас так стесняться меня, когда вы вошли, а потом обедали у нас? Почему, особенно когда вы только появились, вы выглядели так, будто вам до меня не было дела?

— Потому что вы имели вид чрезвычайно серьезный, были молчаливы и никак не воодушевляли меня.

— Но мне же было неловко.

— И мне тоже.

— Вы могли бы чаще обращаться ко мне во время ужина.

— Человек, не в такой степени обуреваемый чувствами, наверное, мог бы.

— Вот не повезло, что у вас припасен разумный ответ, который вы можете сразу дать, и что я настолько разумна, чтобы признать это! Но интересно, как долго вы продолжали бы, если бы вас предоставили самому себе. Интересно, когда бы вы изволили заговорить, если бы я не обратилась к вам? Мое решение поблагодарить вас за доброту к Лидии, безусловно, имело впечатляющие последствия. Боюсь, даже слишком, ибо что станет с моралью, если наши удобства будут обеспечиваться нарушениями обещаний? Ведь мне не следовало даже упоминать о случившемся. Больше такое не повторится.

— Вам не стоит расстраиваться. Мораль останется неприкосновенной. Безосновательные попытки леди Кэтрин разлучить нас оказались решающим аргументом, устранившим мои последние сомнения. Я вовсе не обязан своим нынешним счастьем вашему горячему желанию выразить свою благодарность. Я не был намерен дожидаться каких-либо признаний с вашей стороны. То, что я услышал от моей тети, вселило в меня надежду, и я был полон решимости немедленно и окончательно прояснить все.

— Леди Кэтрин оказала неоценимую услугу, и это должно сделать ее счастливой, поскольку она любит быть полезной. Но объясните мне, для чего вы приехали в Незерфилд? Просто чтобы появиться в Лонгборне и смутиться? Или вы все-таки намеревались добиться более серьезных результатов?

— Моей истинной целью было увидеть вас и решить, если у меня получится, могу ли я надеяться когда-нибудь побудить вас полюбить меня. А целью, о которой я сам себе говорил, было увидеть, по-прежнему ли ваша сестра неравнодушна к Бингли, и если да, то признаться ему в своих поступках, что я и сделал сразу после встречи.

— Хватит ли у вас смелости объявить леди Кэтрин о своей помолвке?

— Мне в большей степени понадобится время, чем смелость, Элизабет. Но это необходимо сделать, и если вы дадите мне лист бумаги, это будет сделано немедленно.

— И если бы мне самой не нужно было писать письмо, я могла бы сидеть рядом с вами и восхищаться изяществом вашего почерка, как это делала когда-то другая молодая леди. Но у меня есть еще и тетя, о которой ни в коем случае нельзя забыть.

Не желая признаться, насколько переоценивалась ее близость с мистером Дарси, Элизабет до сих пор не ответила на длинное письмо миссис Гардинер, но теперь, когда пришло время сообщить новость, которая, как она знала, обрадует их, ей было почти стыдно, что ее дядя и тетя были лишены целых трех дней счастья, и она немедленно написала следующее:

Я бы поблагодарил вас раньше, моя дорогая тетя, как и следовало бы, за ваши обстоятельные, добрые, исчерпывающие подробности, но, честно говоря, настроение мое не располагало к написанию писем. Вы предположили больше, чем было на самом деле. Но теперь предполагайте все, что только вам угодно, дайте волю своей фантазии, не ограничивайте своего воображения при всех возможных предположениях, которые дозволяет столь увлекательный предмет, и пока вам не придет в голову, что я замужем, вы не допустите большой ошибки. Вам придется очень скоро написать вновь и хвалить его гораздо больше, чем в вашем последнем письме. Я снова и снова благодарю вас за то, что вы не повезли меня на Озера. Как я могла быть такой глупой, чтобы желать этого! Ваша идея с пони восхитительна. Мы будем совершать прогулки по парку каждый день. Я самое счастливое существо на свете. Возможно, я не первый человек, который говорит такие слова, но ничье счастье не сравнимо с моим. Я счастливее даже Джейн — она только улыбается, а я хохочу. Мистер Дарси шлет вам всю любовь в мире, которая у него остается от любви ко мне. Вы все должны приехать в Пемберли на Рождество. Ваша и т. д.

Письмо мистера Дарси к леди Кэтрин было написано в ином стиле, но еще более отличалось от этих двух письмо мистера Беннета, отправленное мистеру Коллинзу в ответ на его недавнее послание.

Уважаемый сэр,

Я должен побеспокоить вас еще раз вследствие ваших поздравлений. Элизабет скоро станет женой мистера Дарси. Постарайтесь утешить леди Кэтрин, как сможете. Но, если бы я оказался на вашем месте, я бы поставил на племянника. Он может дать больше.

С уважением и т. д.

Поздравления мисс Бингли брату по случаю его приближающейся женитьбы были проще, всего лишь нежными и неискренними. Она написала даже Джейн по этому случаю, чтобы выразить свою радость и повторить все свои прежние заявления о расположении. Джейн не строила иллюзий, но была тронута, и хотя она никаким образом не зависела от нее, тем не менее, не смогла не написать ей гораздо более любезный ответ, чем та заслуживала.

Счастье, которое испытала мисс Дарси, получив известие, было столь же искренним, как и счастье брата, пославшего его. Четырех сторон бумаги оказалось недостаточно, чтобы вместить всю ее радость и все ее искреннее желание быть любимой новой сестрой.

Прежде чем мистер Коллинз успел ответить или его жена направила поздравления Элизабет, в Лонгборне узнали, что Коллинзы сами прибыли в Лукас-лодж. Причина этого внезапного перемещения вскоре стала известна. Леди Кэтрин была так сильно разгневана содержанием письма своего племянника, что Шарлотта, искренне радуясь замужеству подруги, посчитала разумным уехать подальше до тех пор, пока буря не утихнет. В такой момент приезд подруги был настоящей радостью для Элизабет, хотя во время их встреч, когда она видела как мистер Дарси оказывается объектом выставляемой напоказ и подобострастной вежливости ее мужа, иногда думала, что за любое удовольствие приходится расплачиваться. Он, однако, переносил это с достойным восхищения спокойствием. Он даже оказался способен выслушать сэра Уильяма Лукаса, когда тот хвалил его за похищение самой яркой драгоценности здешних мест, и выражал надежду на то, что они все будут часто встречаться в Сент-Джеймсе, причем сделать это с совершенным спокойствием. Если он и пожал в недоумении плечами, то лишь после того, как сэр Уильям скрылся из виду.

Бестактность миссис Филлипс была еще одним, и, возможно, даже большим испытанием для его сдержанности, и хотя миссис Филлипс, как и ее сестра, слишком боялась его, чтобы говорить с той фамильярностью, которую поощрял добрый юмор Бингли, все же, когда она заводила разговор, то не могла не быть вульгарной. И благоговение перед ним, хотя оно заставляло ее быть менее активной, вовсе не делало ее более утонченной. Элизабет делала все возможное, чтобы оградить его от частых обращений обеих, и всегда старалась держать его при себе даже в присутствии тех членов своей семьи, общение с которыми не требовало от него заметных усилий, и хотя неприятные чувства, возникающие из-за всего этого, лишали романтический период ухаживаний значительной части его очарования, это укрепляло надежды на будущее; и она с восторгом ждала того времени, когда они окажутся вдали от общества, столь мало приятного для них обоих, в комфорте и элегантности их семейных вечеров в Пемберли.

Глава 19

Счастливым для ее материнского сердца стал тот день, когда миссис Беннет избавилась от забот о двух своих самых достойных дочерях. Можно догадаться, с каким восхищением и гордостью она потом навещала миссис Бингли или говорила о миссис Дарси. Отдавая должное ее семье, мне хотелось бы сказать, что осуществление ее искреннего желания пристроить сразу столько дочерей произвело столь счастливый эффект, что сделало ее на всю оставшуюся жизнь разумной, добродушной женщиной, хорошо осведомленной обо всем, что происходило в округе; хотя, быть может, она рассматривала это удачей главным образом для своего мужа, который, похоже не наслаждался свалившимся на него семейным счастьем в надлежащей мере, что заставляло ее временами нервничать и заметно глупеть.

Мистер Беннет очень скучал по своей второй дочери, его привязанность к ней чаще отвлекала его от дома более, чем что-либо еще. Он с удовольствием посещал Пемберли, особенно когда его меньше всего ждали.

Мистер Бингли и Джейн пробыли в Незерфилде всего год. Столь близкое соседство с ее матерью и родственниками из Меритона было обременительным даже для его легкого нрава и ее нежного сердца. Заветная мечта его сестер, в конечном итоге, была удовлетворена — он купил поместье в графстве, соседствующим с Дербиширом, а Джейн и Элизабет, помимо всех других источников счастья, находились теперь менее чем в тридцати милях друг от друга.

Китти, к своей несомненной выгоде, большую часть времени проводила с двумя старшими сестрами. В обществе, столь превосходящем то, что она ранее знала, ее прогресс был значительным. Она не отличалась таким неуемным характером, как Лидия, и, избавившись от ее влияния, благодаря должному вниманию и наставлениям, стала менее раздражительной, менее невежественной и менее скучной. От наглядного примера и отрицательного влияния Лидии ее, конечно, тщательно оберегали, и хотя миссис Уикхем часто приглашала ее погостить у нее, обещая балы и общество молодых людей, мистер Беннет никогда не соглашался на ее отъезд.

Мэри была единственной дочерью, которая осталась дома, и ее неизбежно отвлекало от стремления к новым достижениям то, что миссис Беннет совершенно не могла проводить время в одиночестве. Мэри теперь была вынуждена больше общаться с окружающим миром, но она все еще имела возможность морализировать во время каждого утреннего визита, а поскольку ее достоинств более не принижало сравнение красоты старших сестер с ее собственной, отец подозревал, что она подчинилась этой перемене без особого сожаления.

Что касается Уикхема и Лидии, то замужество ее сестер ни в коей степени не повлияло на характеры супругов. Он философски вынес убеждение, что Элизабет должна теперь смириться с той его неблагодарностью и лживостью, которая прежде была от нее скрыта, и, несмотря ни на что, не был полностью лишен надежды, что ему еще удастся уговорить Дарси сделать его богатым. Поздравительное письмо, которое Элизабет получила от Лидии по поводу своего замужества, объяснило ей, что по крайней мере миссис Уикхем, если не он сам, продолжает лелеять такую надежду. Письмо было следующего содержания:

Моя дорогая Лиззи,

Желаю тебе всяческой радости. Если ты любишь мистера Дарси хотя бы вполовину так же сильно, как я моего дорогого Уикхема, вы, должны быть очень счастливы. Это большая удача, что ты стала такой богатой, и когда тебе больше нечего будет делать, я надеюсь, ты подумаешь и о нас. Я уверена, Уикхему очень хотелось бы получить место при дворе, в противном случае, думаю, у нас не будет достаточно средств, чтобы жить без посторонней помощи. Подошло бы любое место, дающее триста-четыреста фунтов в год; но, однако, не обращайся с этим к мистеру Дарси, если не считаешь нужным.

Ваша и т. д.

Поскольку Элизабет очень не хотелось этого делать, она в своем ответе постаралась положить конец всяким мольбам и ожиданиям подобного рода. Однако она часто посылала им ту помощь, какую была в силах предоставить, практикуя то, что можно было бы назвать оптимизацией своих личных расходов. Для нее всегда было очевидным, что такого дохода, как у четы Уикхем, при характере двух персон, столь безрассудных в своих тратах и не принимающих во внимание будущее, должно быть совершенно недостаточно даже для их пропитания, и всякий раз, когда они меняли место жительства, и Джейн, и Элизабет были уверены, что к ним обратятся за небольшой помощью для оплаты незакрытых счетов. Их образ жизни, даже когда восстановление мира вернуло их в лоно семьи, был в высшей степени беспорядочным. Они постоянно переезжали с места на место в поисках дешевого жилья и всегда тратили больше, чем следовало бы. Привязанность Уикхема к Лидии вскоре перешла в безразличие, ее восторги продержались не на много дольше, но, несмотря на неопытность, присущую молодости, и сомнительные манеры, она сохраняла все преимущества, которые ей давал в общественном мнении ее брак.

Хотя Дарси так никогда и не принимал Уикхема в Пемберли, тем не менее, ради Элизабет, он продолжал помогать ему в его карьере. Лидия время от времени, когда муж ее уезжал развлекаться в Лондон или Бат, бывала в гостях у них, а у Бингли они оба часто гостили настолько долго, что даже прекраснодушие Бингли было преодолено, и однажды он зашел так далеко, что заговорил о том, чтобы намекнуть им, что пора покинуть их дом.

Мисс Бингли была крайне раздосадована женитьбой Дарси; но так как сочла разумным сохранить за собой возможность посещать Пемберли, она отбросила все свое негодование, больше, чем когда-либо, возлюбила Джорджиану, оставалась почти так же внимательна к Дарси, как и прежде, и отдавала должное Элизабет за ее любезность.

Пемберли отныне стал родным домом для Джорджианы и привязанность сестер оказалась именно такой, как Дарси надеялся увидеть. Они смогли искренне полюбить друг друга. Мнение Джорджианы вознесло Элизабет на высочайшую в мире вершину, хотя поначалу она с удивлением, часто граничащим с тревогой, воспринимала ее живую, даже игривую манеру говорить с братом. Он, который всегда внушал ей почтение, почти превосходившее ее привязанность к нему, теперь представал объектом неприкрытых шуток. Ее разум обогатился истинами, которые никогда прежде не встречались ей на пути. Под влиянием Элизабет она начала понимать, что женщина может позволить себе такие вольности со своим мужем, которые брат не всегда позволит сестре, тем более той, что моложе его более чем на десять лет.

Леди Кэтрин была крайне недовольна женитьбой своего племянника, и поскольку в ответе на письмо, в котором сообщалось о его помолвке, она дала волю своему категоричному, нетерпимому характеру, адресовав ему столь оскорбительные слова, особенно касающиеся Элизабет, что на какое-то время всякое общение было прекращено. Но в конце концов Элизабет убедила Дарси в необходимости забыть обиду и искать примирения; и после некоторого дальнейшего сопротивления со стороны тетушки ее недовольство уступило место либо старой привязанности к нему, либо ее любопытству, как поведет себя его жена по отношению к ней, и она соизволила дать им надежду на ее визит в Пемберли, который и состоялся несмотря на осквернение его парка не только присутствием новой хозяйки, но и визитами ее дяди и тети из Чипсайда.

С Гардинерами они оставались в самых близких отношениях. Дарси, как и Элизабет, их очень любил, и они оба всегда испытывали глубочайшую благодарность людям, которые, привезя свою племянницу в Дербишир, сделали возможным их счастливый союз.

Content

Остин Джейн Гордость и Предубеждение

PRIDE and PREJUDICE by Jane Austen

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

КНИГА ВТОРАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19