Фред Варгас

На каменной плите

Роман

Fred Vargas

Sur la dalle

* * *

Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

© Fred Vargas et Flammarion, 2023

© Е. Тарусина, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Издательство CORPUS ®

Глава 1

Дежуривший на входе в комиссариат 13-го округа Парижа бригадир Гардон, отличавшийся почти маниакальной пунктуальностью, ровно в половине восьмого утра заступил на пост, и когда, по своему обыкновению, наклонился к вентилятору, чтобы подсушить мокрые от жары волосы, заметил комиссара Адамберга: тот медленно приближался к зданию и бережно, словно хрустальную вазу, нес на вытянутых руках неизвестный предмет, придерживая его ладонями. Гардон, чья фамилия как нельзя лучше подходила к его должности[1] и служила коллегам поводом для шуток до тех пор, пока им это не наскучило, не отличался живостью ума, зато усердно исполнял свои обязанности. Они заключались в том, чтобы на подступах к комиссариату замечать малейшие признаки подозрительного поведения и защищать контору. Благодаря многолетнему опыту, наметанному глазу и поразительно быстрой реакции в этом он не имел себе равных. В святая святых бригады уголовного розыска не мог попасть случайный человек с улицы, каждый посетитель подвергался самой тщательной проверке на благонадежность, прежде чем местный цербер – надо отметить, отнюдь не грозный на вид – соглашался поднять металлическую решетку перед дверью. Никто не сетовал на излишнее рвение Гардона, поскольку он не раз обнаруживал спрятанное оружие по едва заметным бугоркам на одежде, а за подчеркнуто мягкими манерами угадывал притворство и разом пресекал преступные намерения. Чаще всего это были попытки освободить сообщника из камеры предварительного заключения, а иногда – прикончить самого Адамберга, и таких случаев становилось все больше. За два с небольшим года на него было совершено два покушения. С течением времени, по мере раскрытия крайне запутанных дел, его репутация укреплялась, а жизнь все чаще подвергалась опасности.

Впрочем, Адамберга это нисколько не волновало, и он упорно ходил на службу пешком: его не покидала врожденная беспечность, нередко граничившая с безрассудством, вплоть до полного равнодушия к себе, и это свойство его натуры приводило в растерянность, а порой и в отчаяние ко всему привычных членов его команды, которым оставалось только гадать, каким образом их рассеянному шефу удается добивается таких успехов. Зачастую он пользовался непонятными методами – если вообще слово «метод» уместно упоминать в связи с Адамбергом, – приходил к решению окольными путями, и не всем удавалось следовать за ним. По необъяснимым причинам он то и дело уводил расследование в сторону, нередко прямо противоположную той, которая вела к цели, но им все равно приходилось работать с ним, зачастую его не понимая. Когда сотрудники, и прежде всего майор Данглар, упрекали его в том, что он напускает туману и заставляет их двигаться вслепую, он только беспомощно разводил руками, потому что нередко даже сам себе не мог объяснить свои поступки. Он плыл по течению – своему собственному течению.

Когда шеф был уже в нескольких метрах от входа в комиссариат, Гардон открыл свое окошко и увидел, что Адамберг, обернувшись, коротко поздоровался с двумя серьезными молодыми женщинами, шедшими за ним в отдалении, шагах в двадцати, и, казалось, направлявшимися на работу в офис: на самом деле они служили в элитном подразделении спецназа и охраняли комиссара. Адамберг улыбнулся. Он знал, что об этих новых мерах предосторожности, как и о патрульной машине, всю ночь дежурившей у его дома с маленьким садиком, позаботился майор Данглар.

– Гардон, я немного опоздаю, у меня образовалось одно дело, – сообщил он охраннику, проходя мимо двери. – Если кто-то будет меня спрашивать, так и скажите. Впрочем, это маловероятно: в такую погоду мало кого тянет на преступления, разве что какой-нибудь вор-любитель объявится. В общем, скука.

– Да, комиссар, во всем виновато потепление климата, для апреля это аномальная жара. Планете она вредит, зато у преступников мозги плавятся.

– Похоже на то.

– Что это вы несете? – поинтересовался Гардон, разглядывая красноватый округлый сверток в руках Адамберга.

– Это пострадавший, а значит, я обязан о нем позаботиться.

– Надеюсь, вам его не очень далеко нести? Должен указать вам на то, что на вас нет рубашки, комиссар.

– Я это заметил, бригадир. Идти мне минут двадцать, не больше. Не волнуйтесь за меня.

Все как обычно, подумал Гардон, захлопывая окошко. Люди будут над ним потешаться, но ему на это наплевать, заключил он снисходительно, как и всегда, когда речь шла о шефе. Сам бригадир, конечно, не посмел бы так ходить, но он был белокожим и полным, в отличие от комиссара, худого и жилистого, с крепкой мускулатурой, внушавшей опасливое почтение.

До календарного лета было еще далеко, но термометр показывал рекордную жару, не предвещавшую в будущем ничего хорошего. Сотрудники бригады уголовного розыска приходили на работу без пиджаков и курток, что было непривычно, но приятно, так что от этой жары был хоть какой-то прок.

По возвращении комиссар прошествовал с голым торсом через всю большую рабочую комнату, здороваясь с сотрудниками, растерянно приветствовавшими его, вошел к себе в кабинет и вытащил из шкафа одну из своих неизменных черных футболок: ему как будто в голову не приходило, что можно носить что-то еще. Он всегда одевался одинаково – в противоположность майору Данглару, отдававшему предпочтение элегантным английским костюмам, вероятно, для того, чтобы красивой одеждой отвлечь внимание от своего невыразительного лица.

Адамберг сидел за столом, склонившись над раскрытой газетой, и когда вошел его заместитель, даже не поднял головы: он сосредоточенно протирал руки, от пальцев до локтей, какой-то резко пахнущей жидкостью.

– Новый одеколон? – спросил майор.

– Нет, препарат для профилактики чесотки и лишая. Они наверняка у него есть, обычное дело. Я знал, а потому, прежде чем забрать, обернул его своей футболкой, но девушка в клинике сказала, что все равно надо обработать руки.

– И кто же этот «он»? – спросил Данглар, настолько привыкший к странностям начальника, что уже ничему не удивлялся.

– Ежик, кто же еще? Какой-то мерзавец на машине сбил его, я это видел, правда, был далеко. Думаете, он остановился? Куда там! Если бы на земле было поменьше подобных кретинов, мы бы до такого не докатились. Я добежал до места преступления…

– Преступления?

– Вот именно! Ежи – охраняемый вид, и вы прекрасно это знаете. Вам что, все равно?

– Конечно нет, – сказал майор, который всегда интересовался новостями о состоянии окружающей среды, впрочем, они только увеличивали его врожденную тревожность. – И что потом?

– А потом я поднял ежа, тот был еле жив, даже иголки не растопырил, чтобы от меня защититься.

– Или же понял, что вы ему друг, – с улыбкой предположил майор.

– Не исключено. Теперь, когда вы это сказали, Данглар, я уверен, что он и вправду это почувствовал. Его сердце билось, но бок был страшно разодран и кровил. Я его осторожно донес до ветеринарной клиники на проспекте. Очаровательное создание.

– Кто, ежик?

– Нет, девушка-ветеринар. Она его тщательно осмотрела и сказала, что сделает все, чтобы он выкарабкался. К счастью, это самец, а значит, его не ждут дома маленькие голодные ежата. Как только он наберется сил, мне нужно будет забрать его и отнести туда, где он жил, к тому островку деревьев, которые пока еще стойко сопротивляются нашему нашествию. Если меня в этот момент не будет, Данглар, вы сможете взять это на себя?

– Не будет?

Адамберг похлопал ладонью по газетному листу.

– Вот, – произнес он.

– Я не заметил в прессе ничего особенного.

– И зря, – отрезал Адамберг, водя пальцем по тексту заметки. – Взгляните, – добавил он, подтолкнув газету к Данглару.

Пока майор в недоумении читал заметку, Адамберг позвонил лейтенанту Фруасси.

– Фруасси, вы не заняты? – просил комиссар.

– Я всегда занята, а почему вы спрашиваете?

– Не могли бы вы купить мне газету «Западная Франция»? Я думаю, в киоске она есть.

– Сейчас приду. По дороге куплю вам круассан: уверена, вы с утра так ничего и не ели.

На самом деле она принесет четыре круассана, подумал Адамберг, кладя трубку. Фруасси постоянно казалось, что кто-то «недоедает» – она сама или кто-нибудь из коллег, она с маниакальным упорством всех кормила и получала от этого удовольствие. Действительно, она пришла спустя пятнадцать минут с пузатым пакетом, приготовила кофе и подала на стол полноценный завтрак на двоих.

– Не понимаю, какое это имеет к нам отношение, – проговорил Данглар, складывая газету и аккуратно отщипывая кусочек круассана.

– Потому что это действительно не имеет к нам никакого отношения, майор. Ага, «Западная Франция» публикует кое-какие подробности. Спасибо, Фруасси.

Адамберг стал читать медленно, вполголоса, так что Данглару пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать.

– Вот видите, – подытожил комиссар и залпом выпил кофе.

– Если вы не съедите хотя бы один круассан, вы ее расстроите.

– Да, точно, сейчас съем. Фруасси и так по жизни расстроена, не хочу усугублять ситуацию.

– Я понял только, что в какой-то деревне в Бретани произошло убийство.

– В Лувьеке, Данглар, позавчера, восемнадцатого апреля. Это в девяти километрах от Комбура, я там ужинал в старом трактире. И видел жертву, Гаэля Левена. Он лесничий, крепкий, как бретонская скала, огромный, как шкаф.

– Вы с ним познакомились?

– Нет. Он сидел за другим столом, я слышал, как они разговаривали о призраке замка Комбур. Подозреваю, что вряд ли сообщу вам о нем что-то, чего вы не знаете.

– Граф Мало-Огюст де Коэткен по прозвищу Одноногий в 1709 году получил ранение в битве при Мальплаке, потерял ногу и носил деревянный протез, – не задумываясь, обронил Данглар, как будто речь шла о чем-то обыденном. – По воле судьбы эта деревянная нога по сей день бродит по замку в сопровождении черного кота.

– Я так и думал, – откликнулся на его слова Адамберг, подозревавший, что в голове у его заместителя в дополнение к основному мозгу припрятано еще три запасных.

Образованность Данглара была поистине безграничной: от литературы и искусства до истории, архитектуры и далее, насколько хватало глаз; исключение составляли только математика и физика. Напрасно комиссар старался не удивляться безбрежным познаниям Данглара, как и его фантастической памяти, не раз выручавшей и его тоже, – майор раз за разом приводил его в изумление. Кто еще, кроме жителей Комбура, когда-нибудь слышал о Мало-Огюсте де Коэткене, имя которого комиссар сейчас вспомнил с трудом. Адамберг, выросший в глухой деревне в Пиренеях в многодетной семье, получил более чем скромное образование, и то обстоятельство, что на уроках он постоянно рисовал, вместо того чтобы слушать, никак не способствовало освоению наук. В шестнадцать лет он окончил школу, вынеся оттуда разрозненные обрывки знаний, и пошел учиться на полицейского. Его нисколько не смущало, что Данглар в тысячу раз образованнее его. Наоборот, он без смущения признавал свое невежество и восхищался майором.

– Вот об этом Одноногом, Данглар, они и говорили. Который по ночам бродит по лестницам замка Комбур, а порой добирается до Лувьека и разгуливает там, как экскурсант. Так вот, представьте себе, он появился там несколько недель назад, после четырнадцатилетнего отсутствия, и люди теперь слышат по ночам стук его деревянной ноги по мостовой.

– Он еще что-нибудь сделал четырнадцать лет назад, кроме того, что до смерти перепугал местное население?

– Просто-напросто совершил преступление, Данглар. Типичное для чужака, гастролера, однако многие предполагали, что он пришел в Лувьек, чтобы убивать, и что именно он повинен в гибели одного человека. И на этот раз люди стали опасаться, что его возвращение предвещает новое убийство. Вот оно и произошло, – воскликнул Адамберг, хлопнув рукой по газете. – В статье эта легенда упоминается ради шутки, но мне почему-то кажется, что жителям не до смеха. Стоять в сторонке и посмеиваться – дело нехитрое. И на сей раз преступление совершил не гастролер. Этот Гаэль Левен, крепкий деревенский парень, выходя из трактира, получил два удара ножом в грудь. Это было не ограбление, майор, его деньги остались при нем.

Данглар покачал головой, задумавшись на несколько секунд.

– Я склонен думать, что кто-то мог воспользоваться возвращением Одноногого, чтобы разрешить спор с этим Гаэлем. И я по-прежнему не понимаю, почему это так вас занимает.

– Я не знаю, Данглар, – ответил Адамберг, прибегнув к своей излюбленной формулировке.

– Тогда я вам скажу: потому что месяц назад вы были в Комбуре и Лувьеке, и этого достаточно, чтобы вам казалось, будто вас это касается, хотя на то нет причины.

В голосе Данглара, как обычно, звучало неодобрение.

– Никакой причины, Данглар, это точно.

Глава 2

Действительно, прошел уже месяц с того дня, как комиссар Адамберг, передав свои полномочия Данглару, в восемь часов утра торопливо застегнул сумку и отправился в Комбур, в ту самую Бретань, где он так ничего толком и не успел посмотреть. Коллеги завидовали, что он сможет полюбоваться бесподобным светом на побережье, искорками солнца в россыпи белых песчинок; один из сотрудников настоятельно советовал отправиться на экскурсию в Сен-Мало, другой – прогуляться по диким песчаным пляжам, но Данглар знал, что в этой краткой поездке у комиссара не будет времени развлекаться. Адамберг ехал в Бретань, чтобы поставить финальную точку в изматывающих, долго не дававших результата поисках маньяка-убийцы, который изнасиловал и безжалостно зарезал пять шестнадцатилетних девушек. Оставалось только представить отчет, но Адамберга тошнило от писанины. Кроме него, должны были приехать еще четыре комиссара, руководившие охотой под началом Адамберга, и кое-кто из них втайне считал его слишком медлительным, точнее, заторможенным, в общем, не соответствовавшим своей блестящей репутации. Однако им пришлось смириться с очевидностью: именно он, сопоставив расположение совершенно разных и как будто случайных резаных ран на трупах, нашел связь между жертвами, хотя погибли они в разных уголках северо-западной Франции, и бросил всех на поиски одного злодея. Он лично облазил безлюдные лесистые пустоши близ Анже, Ле-Мана, Тура, Эврё и Комбура, где были найдены тела, изучил там каждый сантиметр. Только он, он один, обнаружив крохотные следы крови, никак не связанные с ранами, сделал вывод, что это след, оставленный убийцей, повредившим свою перчатку, и потребовал сделать анализ ДНК. Что, впрочем, не помогло: этот человек в картотеке не значился. Тогда он распорядился составить список всех предприятий северо-западного региона, где работали торговые агенты и водители, – независимо от того, чем они торговали, книгами или тарелками. Именно он привлек к расследованию кого только мог – жандармов, сотрудников полиции – и приказал им взять пробы на анализ ДНК у всех в округе разъездных сотрудников мужского пола. Партнеры Адамберга в итоге не выдержали и взмолились, прося избавить их от этого пустого нудного занятия: к тому времени было исследовано уже семьсот сорок три образца. Два дня спустя один из анализов совпал, и этот невероятный факт вызвал всеобщее потрясение. Убийцу взяли прямо у него дома в Фужере, поэтому итоговое совещание назначили неподалеку, в Комбуре. Маньяком оказался невзрачный тип из тех, кого десять раз увидишь на улице и потом все равно не узнаешь, пятидесятитрехлетний отец семейства, лысый, красномордый, внушавший доверие своей заурядной внешностью. Ведь пять девушек, имевших неосторожность голосовать на дороге, наверное, пытались рассмотреть водителя, прежде чем сесть к нему в машину. Немолодой лысый толстяк, добродушный, по виду годившийся им в отцы, скорее всего, казался им совершенно безобидным.

Адамберг ехал в Комбур, где они с коллегами должны были представить коллективный отчет о расследовании префекту департамента Иль и Вилен, а он, по слухам, намеревался торжественно вручить комиссару высокую награду. Пока сотрудники расхваливали сверкающие под солнцем кварцевые пески Бретани, майор Данглар думал о том, что Адамберг, конечно, ценит красоты природы, но если куда и пойдет, то точно не на пляж. Поэтому он с трудом обуздал свою всесокрушающую эрудицию и не стал рассказывать шефу об истории Комбура, его великолепной средневековой крепости и человеке, жившем там в молодые годы, – Франсуа Рене де Шатобриане, чья слава и теперь, спустя сто семьдесят лет после его смерти, озаряла маленький городок, именуемый колыбелью романтизма. Майор просто выдал своему начальнику папку со ста двадцатью страницами отчета, который составил от его имени. Все долгие годы совместной работы Данглар, питавший страсть к письменному слову в любом виде, от богато иллюстрированной книги до скромной бюрократической бумажки, составлял все документы за комиссара, напрочь лишенного способности к занятиям подобного рода. Майор обладал выдающимся литературным даром и умело приноравливался к бюрократическому стилю, коего ожидали от полицейского, тем более от Адамберга, придавая ему простоту, точнее, легкую корявость, чтобы авторство не вызывало сомнений. В особенности когда излагал факты в тематическом или логическом порядке, поскольку порядок заботил Адамберга меньше всего.

Комиссар неторопливо катил по шоссе в сторону Ренна – мало кому доводилось видеть, чтобы Адамберг спешил или проявлял нетерпение, – и размышлял о том, что единственным приятным моментом в этой поездке будет встреча с комбурским комиссаром Франком Маттьё, с которым они несколько дней обследовали пустынный лес, где был обнаружен труп юной Люсиль, последней из той жуткой серии: у нее на теле и была найдена полоска крови, определившая исход дела. Они с Маттьё, несмотря на явные различия, поняли друг друга едва ли не с первого взгляда, а комиссар в Анже, наоборот, все то время, что они вместе работали, постоянно препирался с Адамбергом. Маттьё не проявлял ни настороженности, ни пренебрежения или зависти к присланному из Парижа руководителю следствия, держался открыто, старался не выделяться и ни разу не взглянул свысока на человека, которого в провинциальных комиссариатах называли фантазером и лентяем с незаслуженно раздутой репутацией. Канадский коллега однажды окрестил его «ловцом облаков», и его подчиненные изредка, в подходящих обстоятельствах, тоже так его называли. Однако Маттьё не сомневался в деловых качествах Адамберга, равно как и Адамберг – в способностях Маттьё. Комиссар Комбура, а на самом деле Ренна, так как Комбур находился в его юрисдикции, порой замечал, как его собрат внезапно замолкает и витает в облаках или внезапно роняет замечание, не имеющее ни малейшего отношения к делу. Но также убедился в том, что Адамберг обладает уникальной зрительной памятью – он и без фотографий помнил форму каждой раны на телах жертв – и невероятно внимателен к самым незначительным деталям.

Так что Адамберг без труда представлял себе выражение лица Маттьё, круглую, как у всякого истинного бретонца, светловолосую голову и маленькие голубые глаза – кельтский тип, как сказал бы Данглар, – и весь его исполненный доброжелательности облик, на котором всю долгую дорогу он старался сосредоточиться, чтобы прогнать мрачные воспоминания, по-прежнему яркие, даже слишком.

Он припарковался у штаба жандармерии Комбура за десять минут до назначенного часа. Опасения Адамберга оправдались: строго официальное совещание, скучное и затянутое, продолжалось два с лишним часа – в точности как он предвидел. Ему – кто бы сомневался? – поручили составить сводный отчет, и он удалился, таща еще четыре папки, принесенные другими комиссарами, и спрятав в карман блестящую медаль, которую вручил ему префект. Словно оглушенный, он вышел наружу, даже не почувствовал свежести бретонского воздуха и стал искать глазами Маттьё: тот уже шел к нему с таким же отупевшим видом.

– Черт бы побрал все эти бюрократические заморочки, – произнес Маттьё.

– И бумажную писанину, – отозвался Адамберг, подняв изрядно потяжелевшую сумку и в душе благословляя Данглара, который взвалит на себя это бремя. Четыреста тридцать страниц: прочитать, привести в порядок и свести воедино. Хорошо бы отвлечься и подумать об этом позже. – Ты живешь в Ренне, но о замке Комбур ты, наверное, слышал?

– Думаешь, найдется хоть один бретонец, который не слышал об этом замке? – опешив от удивления, отозвался Маттьё. – Помнишь, мы сутки напролет пахали в Бриссаке? У тебя тогда не нашлось времени заглянуть в Комбур: до него было целых семь километров!

Адамберг пожал плечами:

– Ну да, тогда я туда так и не собрался. Коллеги мне о нем все уши прожужжали. Так что у меня появилась вторая цель – осмотреть замок Комбур. Похоже, без этого никак не обойтись, осталось только понять почему.

– Пойдем, – сказал Маттьё, подхватив его под руку, – сейчас сам увидишь. Сначала в замок, потом сходим выпить.

– Годится, – согласился Адамберг и повесил сумку на плечо.

Маттьё высадил коллегу на улице, напротив замка.

– Минут через десять вернусь, – сообщил он и резво помчался пешком по направлению к центру города.

Возвратившись спустя двенадцать минут, комиссар Маттьё обнаружил, что Адамберг стоит на том же самом месте, задрав голову и скользя взглядом по зубчатым стенам величественной, окруженной лесом средневековой крепости, которая сурово взирала на город с высоты холма, изредка отвлекаясь на облака, медленно ползущие над самой крышей. Маттьё остановился рядом, держа в руке небольшую книжечку.

– Теперь понимаю, почему коллеги так меня донимали, – негромко проговорил Адамберг, как будто строгость и грандиозность замка заставили его понизить голос.

– Представляешь себе, каково было бедному пареньку, которого скотина отец отправлял одного ночевать в самой дальней башне? Каждый вечер мальчуган, дрожа как осиновый лист, брал свечу и в одиночестве, без сопровождения, топал по узкому темному проходу к себе в комнату, находившуюся на приличном расстоянии от всех остальных. Позже он написал, что его властный и жестокий отец иногда спрашивал его, перед тем как отправить спать: «Неужто господину шевалье страшно?» И когда отец это говорил, он «был готов лечь спать рядом с покойниками»[2]. Ему было всего восемь лет. Бедный малыш.

– О каком мальчике ты говоришь?

Маттьё несколько секунд задумчиво молчал.

– Значит, ты не знаешь, кто здесь вырос?

– Какое наказание полагается тому, кто и вправду не знает? – усмехнувшись, спросил Адамберг.

Его кривоватая, словно непрошеная улыбка, которая всех очаровывала и безотказно действовала даже на самых упертых преступников во время допросов, моментально прогнала остатки внезапной серьезности Маттьё.

– Вот, – сказал он, протягивая Адамбергу книгу, – это незаменимое средство от любых вопросов.

Адамберг быстро пролистал страницы. Маттьё выбрал компактный текст с большим количеством иллюстраций. Адамберг на секунду задержался на портрете виконта Франсуа Рене де Шатобриана. Он помнил это имя.

– Ты не поверишь, – подал голос Маттьё, – но в моем собственном комиссариате только один агент из десяти может точно сказать, кем был великий человек, живший в этой крепости. И нет ни одного из тысячи, считая и меня, кто сумел бы поймать убийцу тех девушек. Знаешь, отчего мы с тобой такие мрачные?

– Из-за них, из-за этих девушек.

– Из-за них. Давай-ка сядем на той террасе, возьмем что-нибудь выпить, и я расскажу тебе о знаменитом обитателе замка, из произведений которого я, поверь, не прочитал ни строчки. Могу перечислить дватри названия, и только. Пойдем.

Хотя идти до кафе было совсем недалеко, Адамберг, продолжая двигаться вперед своей танцующей походкой, успел отправить с телефона короткий вопрос. Если кто и знал ответ, то Данглар. Адамберг бегло просмотрел кучу сообщений от своего заместителя, и хотя они все еще поступали, нажал на отбой. Теперь он тоже был в теме.

– Твой великий человек, – заявил он, усаживались за стол с чашкой сидра[3], – это Франсуа Рене де Шатобриан, один из самых знаменитых французских писателей, всемирно известный родоначальник романтизма.

Адамберг прервался и поднял глаза, наблюдая за полетом чаек.

– Ничего мне не рассказывай, – предупредил он Маттьё, подняв руку. – Вот, я узнал. Его основное произведение – «Замогильные записки».

– Ты сжульничал – посмотрел в интернете. И украл мою увлекательную историю.

– Ничего я не сжульничал. У меня в бригаде есть один особенный сотрудник, я его спросил, и он мне сразу ответил.

– Твой майор Данглар?

– Он самый, – подтвердил Адамберг, что-то быстро рисуя в блокноте. – Мне даже пришлось его остановить, поток его знаний так полноводен, что он иногда не в силах его сдержать.

– Но вряд ли тебе известно все, – насмешливо сказал Маттьё. – Ты ничего не слышал ни об Одноногом, ни о черном коте, а Данглар наверняка о них хорошо осведомлен.

– И кто же они такие?

– Призраки. Разве можно себе представить, чтобы в таком замке, как Комбур, не водились привидения? Это же бессмыслица. Тебе заказать еще сидра?

– А который час?

– Без чего-то семь. Поздновато на ночь глядя отправляться в путь после такого напряженного дня. Предлагаю тебе более приятную познавательную программу.

Маттьё поднял руку и повторил заказ.

– Расскажешь об этих призраках?

– И о них тоже. Но главное, устрою тебе встречу с персонажем, который заинтересовал бы даже твоего майора.

– Встречу с кем?

– С Шатобрианом.

– С этим? – спросил Адамберг, протянув коллеге свой открытый блокнот. – Издеваешься? Я прочитал: он умер в 1848 году.

Маттьё залюбовался изящным портретом Шатобриана, которого изобразил Адамберг, точно воспроизведя все черты.

– Как ты это сделал?

– Что значит как? Я же его видел в твоей книжке.

– И тебе хватило? Префекту следовало наградить тебя сразу двумя медалями. Вот я, например, не умею рисовать.

– Переверни страницу.

На следующем листке было нарисовано лицо Маттьё, черты которого Адамберг чуть приукрасил и придал ему более привлекательное выражение, так что никто уже не сказал бы, что реннский комиссар далеко не красавец.

– О черт! – изумленно охнул Маттьё. – Может, подпишешь? И подаришь?

Пока Адамберг выполнял его просьбу, Маттьё встал, расплатился с официантом и стал нетерпеливо крутить ключ от машины.

– Давай быстрей, а то мы его прохлопаем.

– Я не умею торопиться.

– Он вот-вот придет.

– Ты издеваешься? – повторил Адамберг, аккуратно закрывая и пряча в карман свой блокнот.

Маттьё дал по газам и помчался в Лувьек.

– Он чаще всего приходит ужинать ровно в восемь часов, в трактир «Два экю»: там, пожалуй, лучшая кухня в округе. Найдется для тебя и прекрасная комната. Вдобавок местные сплетни и пересуды в полном ассортименте. Все это мы найдем в Лувьеке, маленьком городке в девяти километрах отсюда. И еще один плюс для тебя: это типично бретонское поселение, почти нетронутое, с зеленым гранитом, скользкими мощеными улочками, старыми средневековыми колоннами и сводами – в общем, там есть все необходимое для того, чтобы на несколько часов забыть о Париже и Ренне. Советую заказать курицу с грибами и гратеном.

– Курица – это хорошо, – заметил Адамберг, следом за коллегой входя в заполненное на три четверти помещение трактира, оформленного в подчеркнуто средневековом стиле: копии старинных гобеленов, мечи и гербы на стенах, деревянные столы.

– Сядем вон там, – распорядился Маттьё. – Мне будет видна дверь, и я скажу тебе, когда он войдет. Его обычное место – за тем длинным столом, мы сможем разобрать все разговоры, если прислушаемся.

– Вот видишь, необязательно было торопиться, мы приехали на двадцать минут раньше.

– Поэтому я успею рассказать тебе историю Одноногого. – Маттьё слегка поморщился, как будто засомневавшись. – Только не удивляйся, наверное, я покажусь тебе странным. Начну тереть левый глаз или прикрывать его рукой.

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Пока нет. Но всякий раз, когда я заговариваю о призраке, что-то происходит с глазом. Я никому об этом не рассказывал, но тебе мне почему-то не стыдно признаться. Только никому ни слова, ладно?

– Ты веришь в Одноногого?

– Ни в коей мере. Тем не менее, едва я завожу о нем речь, как мне кто-то словно начинает выдавливать глаз. Разговор заканчивается – и все тут же проходит.

– И часто на тебя находит?

– Только при упоминании Одноногого. Теперь ты решишь, что я спятил. А с тобой что-нибудь такое бывало? Ненормальное?

– Столько раз, что и не сосчитать. Так что не бойся, рассказывай.

Маттьё улыбнулся и на всякий случай заранее прикрыл ладонью глаз.

– Я тебя слушаю, – сказал Адамберг, подождав, пока официантка разложит приборы.

– Это очень старый призрак. Он появился еще до того, как отец Шатобриана купил замок. Был такой граф, его звали Мало де Коэткен – самое что ни на есть бретонское имя. В 1709 году он потерял в сражении ногу и с тех пор носил деревянный протез. По ночам в замке Комбур нередко слышался стук деревянной ноги по каменным плитам. Подожди, я записал слова Шатобриана: «Слуги рассказывали, что некий граф де Комбур с деревянной ногой, умерший триста назад…» – на самом деле он скончался в 1721 году – «…иногда бродит по замку, и они встречали его в лестничной башенке; порой, говорили они, его деревянная нога разгуливает одна в сопровождении черного кота…» Некоторые еще рассказывали, что порой слышали мяуканье кота-призрака. Отец Шатобриана безоговорочно в это поверил и не преминул рассказать об этом детям. Сладких снов, милые детки! Передай мне, пожалуйста, воду, надо промыть глаз.

Маттьё смочил салфетку и приложил ее к веку, которое, как показалось Адамбергу, немного покраснело. – Внимание, вот и он, – тихо сказал Маттьё. – Нынешний Шатобриан, Норбер. Посмотри на него, но только незаметно: он человек приятный и скромный, хоть и одет довольно необычно. У него удивительная судьба, только слишком тяжело она давит ему на плечи.

Немного повернувшись и не отрываясь от бокала с вином, Адамберг с изумлением обнаружил, что в зал вошел тот же самый человек, которого он нарисовал в своем блокноте. Худощавый, с правильными чертами лица, заостренным подбородком, красиво очерченными губами и немного меланхоличным взглядом, он был точной копией знаменитого писателя. Адамберг, ни секунды не веривший в невероятную «встречу», обещанную Маттьё, пристально смотрел на вошедшего: тот непринужденно здоровался с гостями и гостьями, легкой походкой переходя от стола к столу. Одет он был хорошо, но неброско, каждый предмет его костюма сам по себе выглядел классическим – облегающие брюки, белая рубашка, жилет, удлиненный черный пиджак, – но все вместе создавало ощущение, будто на нем костюм XIX века. Впечатление усиливали завязанный на шее маленький белый платок и поднятый воротник рубашки, впрочем, они никого не раздражали, поскольку всем было известно, что у Шатобриана проблемы с горлом. Отвечая на его приветствие, одни говорили: «Добрый вечер, виконт», – другие: «Добрый вечер, Шатобриан», – третьи просто: «Добрый вечер, Норбер».

– Хватит его разглядывать, – прошипел Маттьё. – Повернись ко мне. Черт, он собирается подойти к нам. Притворись дурачком, сделай вид, что не узнал его, ему будет приятно.

– Мне почудилось, или он на самом деле изображает персонаж девятнадцатого века?

– Представь себе, на этом настаивает лично мэр. Ради рекламы, ради туристов, которые конечно же расстроятся, увидев Шатобриана в свитере и резиновых сапогах. Поверь, торговцы Лувьека на этом неплохо зарабатывают. Норберу такое положение в тягость, он хотел бы порвать связь с замком Комбур и своим обременительным предком.

– В таком случае почему он согласился на эту роль?

– За это мэр платит ему небольшую пенсию и предоставляет бесплатное жилье. К тому же Норбер подрабатывает, дает частные уроки истории, литературы, математики, химии и биологии, истории искусства, философии и еще каких-то там наук. Его познания не так глубоки, как у твоего Данглара, зато чрезвычайно обширны. Его ученики быстро делают успехи, он очень востребован.

– Данглар полный ноль в естественных науках и математике. Получается, этот костюм – что-то вроде униформы?

– Именно. Впрочем, мне всегда казалось, что эта одежда не вызывает у него отвращения. Думаю, предок по-прежнему держит его за полу пиджака, хотя сам Норбер этого, возможно, не осознает. Наверное, тоже легкий сдвиг.

Норбер де Шатобриан подошел к их столу и протянул руку Маттьё, тот привстал и поздоровался.

– Сидите-сидите, Маттьё, – попросил Шатобриан мягким, мелодичным голосом. – Нам с вами уже доводилось встречаться в Комбуре и Лувьеке, например, когда ко мне в дом проникли полоумные туристы, желавшие сделать фотографии, и, что еще хуже, они тогда перевернули все вверх дном в поисках каких-то неведомых заметок, оставленных великим писателем. Комбурские жандармы позвали вас на подмогу.

– Да, это было лет пять-шесть назад. Парочка фанатов. Их обвинили во взломе и незаконном проникновении в жилище. Кстати, они так и не нашли, что искали.

– Разве что мою частную жизнь. Но я уже привык, – вздохнул Шатобриан. – Вы проявили в этом деле безупречный такт.

– Спасибо за добрые слова, месье, – произнес Маттьё, слегка наклонив голову.

– Не за что. И зовите меня Норбер, как и все здесь.

Мужчина учтиво повернулся к Адамбергу:

– А ваше фото, если не ошибаюсь, было опубликовано вчера в местной газете. Вы тот самый комиссар, который положил конец кошмарным злодействам этого убийцы, и для меня большая честь выразить вам восхищение. Однако они не уточняют, каким образом вы на него вышли. Думаю, они умолчали об этом намеренно?

– Неужели вас это интересует, Норбер? – спросил Маттьё, смущенно запнувшись на имени, хоть и понимая, что Шатобриану нравится непринужденность в общении.

– Право же, остается только гадать, как комиссар умудрился выбраться из этого лабиринта.

– Не хотите ли выпить с нами сидра? – предложил Маттьё, указывая на свободный стул. – Думаю, мой коллега не станет скрывать свои секреты.

Норбер кивком поблагодарил Маттьё и сел за стол, аккуратно откинув полы пиджака.

– Пять жертв, у всех множественные резаные раны, – сказал Адамберг, – но это вы и так знаете. Всего сто шестьдесят ран, и все разные. Совсем разные. Я бы сказал, слишком разные.

– «Все, что излишне, несущественно», говорил Талейран, но в вашем случае, кажется, наоборот.

– Верно, а потому, рассортировав их, я обнаружил сходство между ними, пусть и незначительное, но неизменное, систематическое. Это привело нас прямиком к убийце, который орудовал по всему северо-западному региону. Пришлось сделать анализ более семисот образцов ДНК, чтобы его обнаружить.

– Вы нашли его ДНК?

– Он оставил небольшую полоску крови, она оказалась чуть шире, чем раны. Он прорезал свою перчатку.

– Более семисот проб… – задумчиво протянул Норбер. – У кого их брали?

– У торговых агентов, курьеров, водителей, которые колесят по дорогам региона. Уверяю вас, – улыбнулся Адамберг, – что как минимум двоим из моих коллег очень не понравился этот последний этап работы, а уж тем, у кого брали образцы, и подавно. Можно их понять.

– А вот я, при всей моей лени и любви к праздности, всячески помогал бы вам в этих скрупулезных поисках, так что позвольте еще раз выразить вам мое восхищение. А вот и ваш заказ, не стану портить вам трапезу. Курица с грибами – отличный выбор.

Он поклонился на прощание, маленький шейный платочек соскользнул на пол, Адамберг подобрал его и протянул владельцу.

– Извините, – сказал Шатобриан, – он то и дело падает. Надо было заказать подлиннее, но он выглядел бы чересчур по-старинному, а к этому я совсем не стремлюсь, – проговорил он, улыбаясь и завязывая платок.

Шатобриан удалился, на ходу что-то обсуждая с хозяином заведения, солидным мужчиной в возрасте, высоким и импозантным. Маттьё покачал головой.

– Идеально, – заметил он, – ты ответил ему так, как будто он обычный парень с улицы, такой, как все.

– Ты хочешь сказать, что я говорил с ним как парень с улицы?

– И что тут такого? Ты стыдишься разговаривать как полицейский? Но ты просто ответил на его вопрос, разве нет?

– А у меня вопрос, почему его так интересуют детали. Надеюсь, я удовлетворил его любопытство.

– Ты боишься, что разочаровал Шатобриана? Не парься, это не тот Шатобриан. Тебя немного смутила его изысканная речь, да и лицо тоже.

– А как ты объяснишь, что он вылитый писатель с портрета?

– Ешь, а то остынет, – сказал Маттьё, наполняя бокалы. – Видишь, газетчики уже вплотную занялись этой темой. Погоди-ка, давай послушаем, о чем говорят за большим столом, подозреваю, это будет забавно.

За большим столом сидели девять гостей. Одним из них был Шатобриан, занявший свое привычное место.

– Ну так что, виконт? – заговорил мужчина с мощной мускулатурой. – А ты что думаешь?

– Это Гаэль, лесничий, – шепнул Маттьё. – Задира, спорщик. Норбер – одна из его любимых мишеней.

– Прекрати наконец называть меня виконтом, черт возьми! – вспылил Шатобриан. – Я такой же виконт, как вы все. Сколько раз тебе повторять? О чем я что-то думаю? – сердито спросил Норбер, приступая к омлету.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Об Одноногом из Комбура: вот уже три недели люди слышат, как он бродит ночью по улицам, стуча своей деревяшкой.

– Истинная правда, – подхватила толстая дама, – не далее как вчера я слышала его прямо под моим окном, его деревянная нога скребла по камням, я прямо похолодела от ужаса.

– Я тоже слышал, – кивнув, заговорил мужчина за тем же столом. – Кинулся к окну посмотреть, а там ничего. С привидениями всегда так. С этим тем более, у него вообще видна только деревянная нога.

– А это Горбун, как ты и сам мог догадаться, – прошептал Маттьё, указав на мужчину за стойкой, прислонившегося спиной к стене. – Маэль Ивиг. Кто только не пытается на ходу прикоснуться к его горбу, чтобы поймать удачу, и его это бесит, что вполне понятно. Кстати, Норбер этого никогда не делает.

– С чего ты взял, что меня это касается больше, чем других? – спросил Шатобриан у лесничего.

– Не строй из себя невинного младенца, виконт. Все-таки Одноногий из замка Комбур.

– Можно подумать, я там живу. Вам хорошо известно, что я не переступал порог замка и впредь не собираюсь. Я из Лувьека, а не из Комбура.

– Но Одноногий все-таки отчасти Шатобриан, – не отставал лесничий.

– Ты что думаешь, Гаэль? – рассердился Шатобриан. – Что я пошел в замок и отыскал привидение, чтобы вас немножко развлечь?

– Вполне вероятно, что какой-нибудь человек или даже мальчишка ради забавы ходит и стучит палкой по мостовой, – предположил красивый мужчина с густыми седыми волосами, пытаясь разрядить обстановку.

– Местный доктор, – пояснил Маттьё. – Лоиг Жафре.

– Так оно и есть, – подал голос Горбун. – Норбер, между прочим, всех тут уважает и никому не хочет проблем. Вам бы тоже не мешало вести себя как он, особенно тебе, Гаэль. Первый, кому вздумается портить ему жизнь, будет иметь дело со мной.

– Тем не менее ноги его, то есть деревяшки, не было в Лувьеке давным-давно, целых четырнадцать лет, – снова заговорила толстуха. – Вы помните?

– Да, тогда Одноногий месяца два-три стучал по ночам своим протезом. И что случилось потом?

– Некоего Жана Армеза застрелили прямо в постели, и все его накопления исчезли.

Адамберг посмотрел на Маттьё, поднял бровь, и тот кивнул.

– Это единственное убийство, случившееся в Лувьеке, люди были потрясены, – сказал Маттьё. – Здесь так спокойно, что жители даже не запирают двери – забывают. Армез по глупости прятал деньги под матрасом. Тайник себе устроил, видишь ли. Подозревали, что это дело рук неопытных воров-малолеток, отморозков без тормозов, искали молодых парней, у которых внезапно появились деньги, – никаких результатов. Но больше всего жителей взбудоражил тот факт, что Одноногий сразу исчез из Лувьека. И появился только сейчас.

– А теперь, когда он вернулся, как вы думаете, кто умрет? – спросил какой-то тощий мужичок.

– Не знаю, что у вас с головой, – проговорил Шатобриан, рассматривая на свет вино в бокале, который он, следовало признать, поднял гораздо более грациозным жестом, чем его сотрапезники. – Во-первых, должен вам напомнить: привидений не существует. Вы бретонцы, а значит, у вас есть голова на плечах. Во-вторых, призрак не покидает своего жилища. В-третьих, насколько я знаю, комбурский призрак никогда ни на кого не нападал. В-четвертых, четырнадцать лет назад меня не было в Лувьеке, я еще сюда не вернулся. Надеюсь, вас такие объяснения устраивают? Один из вас услышал какой-то громкий мерный стук, а может, он ему просто приснился. И вы вслед за этим человеком тоже стали слышать этот звук, который, вероятнее всего, существует только в вашем воображении. Коллективная галлюцинация. Это все просто иллюзия, и чем скорее вы о ней забудете, тем скорее испарится ваш Одноногий.

Краткая речь Шатобриана и подоспевшие три бутылки вина подвели черту под дискуссией, растворившейся в общем гуле голосов.

– Они на самом деле в это верят? – спросил Адамберг.

– Боюсь, что так, по крайней мере, многие из них. Кто-то больше, кто-то меньше.

– И они считают, что Одноногий разгуливает по улицам, оттого что тут живет Шатобриан?

– Вроде того, даже несмотря на то, что, как мы с тобой слышали, четырнадцать лет назад Шатобриана в Лувьеке не было. Но в таких делах логику в расчет не берут. Например, здесь твердо верят, что, если кто-то наступит на твою тень, особенно на голову, это навредит твоей душе и в скором будущем приведет к смерти. Многие, конечно, над этим смеются и развлекаются тем, что ходят по чужим теням. Особенно дети: собираются стайками и скачут по теням до тех пор, пока их не прогонят пинками.

– Я сталкивался с этим у себя в деревне, в Пиренеях. Моя бабушка держала нас за руку и останавливала, если кто-то переходил через улицу. Оберегала наши тени.

– Это старо как мир, такие верования есть у каждого народа, – заметил Маттьё, убрав наконец руку от глаза. – Но ты спросил меня об этом поразительном сходстве. Версий всего три. Двойники встречаются так редко, что, пожалуй, самым правдоподобным объяснением кажется подлог. Меня одолело любопытство, и я стал копать. Тщательно изучил приходские книги с записями о новорожденных, архивы мэрии. Ничего, – сокрушенно покачал головой Маттьё. – Ни одного подчищенного или подтертого документа, почерки кюре и сотрудника мэрии совершенно узнаваемы. Он действительно родился здесь, в Лувьеке, пятьдесят три года назад, его отец – Огюст Феликс де Шатобриан. В общем, он своим внешним сходством со знаменитостью никак не воспользовался. Уж самозванец наверняка постарался бы извлечь из этого выгоду, ты согласен? А у Норбера от этого сходства, наоборот, одни неприятности. Он работал то здесь, то там, его охотно принимали благодаря имени и внешности, даже не спрашивая диплома. Он не доучился и не получил диплом, например, учителя литературы и толком не справлялся с преподаванием, тем более что школьные программы и занятия по расписанию приводили его в ужас. Всю свою жизнь он терпел неудачи и провалы и в конце концов вынужден был, поджав хвост, вернуться сюда, в Лувьек.

– Твоя вторая версия?

– Его отец, также уроженец Лувьека, так гордился своим именем и своим отпрыском, что провел долгие годы, роясь в архивах, чтобы воссоздать обширное генеалогическое древо своей семьи. Оно так и осталось в архиве мэрии, Норбер даже не пожелал его забрать. Документ размером метр на два составлен с большой точностью, со всеми именами и датами – отец Норбера был нотариусом с кристально чистой репутацией, – я изучил это древо, потратив не один час. Есть очень дальняя родственная ветвь, где фигурирует Норбер Арно де Шатобриан, первым в роду носивший это имя, которое потом передавалось от отца к сыну. В этом случае наш Норбер, получается, четвероюродный. Далековато от того самого Шатобриана, правда? Тем более для подобного сходства?

– Слишком далеко.

– Остается моя любимая версия: он незаконнорожденный. Того Шатобриана – как бы это сказать? – настоящего, женщины просто обожали. У него было столько любовных связей, что в результате наверняка осталось многочисленное потомство, которое писатель не захотел признать. Но давай предположим, что одна из этих дам имела над ним такую власть, что заставила дать ребенку знаменитую фамилию. В таком случае наш Норбер может считаться прямым потомком Шатобриана, по праву носящим свое родовое имя.

– Два века – многовато для подобного сходства.

– Не забывай: в таких семействах нередко случались браки и связи между родственниками. А это могло увеличить генетическую вероятность такой аномалии. Я не вижу другого объяснения, даже если оно не вполне убедительно. Выпьем по последней, прежде чем попрощаться?

– Не знаю, – проговорил Адамберг и неопределенно взмахнул рукой.

– Как хочешь, я тебя не заставляю.

– Дело не в этом, – словно оправдываясь, сказал Адамберг. – Я довольно часто говорю «не знаю».

– Почему?

– Не знаю, – улыбнулся комиссар. – Давай по последней, Маттьё.

Глава 3

На следующий день в девять часов утра Адамберг тронулся в обратный путь, его голова была забита рассказами об Одноногом и попирателях теней и разговором с утонченным Норбером де Шатобрианом.

С тех пор прошел месяц, и теперь, когда к нему в кабинет зашел Данглар, он читал и перечитывал статью об убийстве в Лувьеке, которое заинтересовало его, хотя тому вроде бы не было никаких причин. Гаэль Левен вел себя вызывающе, Адамберг помнил, как он сцепился с Шатобрианом в трактире. Комиссар чуть было не позвонил Маттьё узнать подробности, но Данглар совершенно справедливо напомнил ему, что это их нисколько не касается. Знал это и Маттьё, который, находясь в нескольких сотнях километров от Парижа, думал об Адамберге и сгорал от желания спросить, что тот об этом думает. Целый час его мучили сомнения, потом он закрыл дверь кабинета и позвонил:

– Адамберг? Это Маттьё. У нас тут беда, ты в курсе?

– Да. Гаэль Левен. Где?

– В темном переулке по дороге домой. Он шел из трактира, крепко выпив – более чем достаточно, чтобы многих довести до белого каления. В том числе Норбера. Усаживаясь за стол, Гаэль как бы нечаянно – но никто не сомневался, что нарочно, – пролил на серый жилет Норбера полбокала вина. Гаэль открыто говорил – и тебе тоже следует это знать, – что в Норбере его раздражало буквально все: аристократическое имя, «бабий» костюм, удлиненная стрижка. В общем-то, он был неправ, и почти никто с ним в этом не соглашался. Ведь все знают, что Шатобриан поддерживает этот элегантный старомодный образ по настоянию мэра. Но стоит Гаэлю перебрать, как его несет. Хозяин сгреб его за воротник и вышвырнул из зала.

– Как реагировал Норбер? На пролитое вино?

– Он взял салфетку и промокнул жилет, вот и все. Очень спокойно.

– А потом?

– А потом доктор… Помнишь того типа с красивыми седыми волосами?

– Да, он старался всех успокоить.

– Он вышел из трактира спустя десять минут и пошел той же дорогой, что Гаэль. Он и нашел Гаэля лежащим в луже крови. Два удара ножом в грудную клетку. Одним ему проткнули легкое, другим распороли бок и повредили сердце. Доктор вызвал комбурскую скорую и остался с пострадавшим. Тот кое-что сказал.

Маттьё что-то смущало, Адамберг понял это по его голосу.

– Говори, я слушаю.

– Сначала я тебе в двух словах опишу сцену, которая разыгралась накануне убийства, во время приема в мэрии по случаю вернисажа местного художника. Иначе ты ничего не поймешь. Там собрались человек шестьдесят, и среди них был один отвратительный, озлобленный, настырный журналист, который ведет колонку происшествий в газетах «Комбурский листок» и «Семь дней в Лувьеке». Не зная, что этот тип здесь, Норбер стал распространяться о хамстве и насмешках журналистской братии, о том, сколько он от них натерпелся, а все потому, пояснил он вполне резонно, что они ожидали от него чего-то гораздо большего, чем от обычного человека, коим он, собственно, и является. И Браз, тот самый журналист, подошел к нему, грубо схватил за плечо и встряхнул. Хотя Норбер действительно обычный человек вроде тебя и меня, никто еще не позволял себе поднимать руку на «виконта Шатобриана». Впрочем, ни у кого не было для этого причин. Браз пришел в ярость – кстати, он прилично накачался и был красным, как сырой бифштекс, – и стал защищать коллег-журналистов. Он обзывал Норбера бездарью, неудачником, скверным учителем и под конец заявил, что, несмотря на свою рожу и имя, он полный ноль. И что он расскажет о виконте в лувьекской газете: пусть все узнают, какое он ничтожество. Присутствующие были ошеломлены и застыли от изумления, и прежде всего мэр.

– Что сделал Норбер?

– Он покачал головой, пожал плечами и схватил бокал шампанского с подноса проходившего мимо официанта. Однако было понятно, что поток публичных оскорблений, отчасти небезосновательных, вызвал у него шок. Он сам признаёт свои профессиональные неудачи, но в тот миг, видимо, вообразил, что случится, если этот мерзавец опубликует в местной газете статью, где назовет Норбера де Шатобриана ничтожеством, и его слова тут же разлетятся по всей стране: великое имя Шатобриана будет замарано. И Норбер потерял обычное самообладание. Пока мэр придумывал, как бы поскорее сбагрить Браза, Норбер при всеобщем одобрении нанес журналисту короткий удар в челюсть, и тот растянулся на полу. Ничего серьезного, зато очень обидно.

– Великолепно. Я поступил бы так же.

– И я тоже.

– Тем более что этот Браз теперь уж точно опубликует свои гнусности.

– Уже не успеет, потому что директора «Комбурского листка» и «Семи дней в Лувьеке» возмутились и уволили его без выходного пособия. Но в тот вечер, когда произошло убийство, об этом еще никто не знал. Тем не менее слова поганца Браза разлетелись по всему Лувьеку. Многих они расстроили, но некоторые жители, завидовавшие этому «самозванцу», «аристократишке», пользовавшемуся авторитетом у местного населения, тайком злорадствовали. Однако в Лувьеке ничего нельзя сделать тайком: ты помочился под деревом на одном конце городка, а через минуту на другом конце об этом уже все знают.

– Как это связано с убийством?

– Сейчас поймешь. Только никому не говори.

– Само собой.

– У тебя есть листок бумаги?

– Прямо под рукой.

– Это последние слова пострадавшего, которые доктор записал на телефон, понимаешь?

– Я тебя слушаю.

– Я тебе продиктую все, включая паузы. Гаэль говорил уже невнятно, отдельными слогами. Запиши все точно, мне важно твое мнение: «вик… орб… хлоп… бра… за… умер». Потом сделал паузу и добавил что-то невразумительное. И все. Это указывает на Шатобриана, Адамберг, подводит его под обвинение. Я в ужасе.

– Я попытаюсь разобраться, как сумею, и перезвоню. Не торопись с выводами, не забывай, что парень был пьян и находился при смерти. Это не способствует… Погоди, подберу подходящее слово. А, вот: не способствует ни красноречию, ни ясности мысли.

Адамберг мгновенно сообразил, что именно огорчило коллегу. Взял листок и проанализировал запись так, как сделал бы Маттьё. «…вик… орб…» – это «виконт Норбер». В первую очередь человек стремится сообщить имя убийцы. Звал ли Гаэль Левен Норбера виконтом? Да, Адамберг помнил, что Гаэль так к нему и обращался, желая поднять его на смех. Следующие слова были понятны: «Хлопнул Браза», потом что-то про смерть, а в конце нечто совершенно невнятное. Адамберг снова вчитался в слова Гаэля, но уже без предвзятости, и перезвонил в Комбур комиссару Маттьё.

– Ну что? – возбужденно спросил Маттьё. – Ему не выпутаться, да? Я тяну время, пока не готовы результаты вскрытия, но у меня нет выбора. Допрос и предварительное заключение.

– Обвинение тяжкое, не буду отрицать. Но некоторые моменты не сходятся, и их много. Когда Браз оскорблял Норбера в мэрии, Гаэль при этом присутствовал?

– Да, и, конечно, вдоволь позабавился. Было видно, что все это доставляет ему удовольствие.

– Но зачем Гаэль перед смертью заговорил об этом происшествии?

– Чтобы объяснить, почему Норбер был на него зол.

– Но Норбер первым делом убил бы Браза, а не Гаэля, потому что в тот момент никто еще не знал, что журналиста уволят. Понятно, что Гаэль смеялся, но это не мотив для убийства. Гаэль много лет подряд, приходя в трактир, подтрунивал над Норбером, и ничего. Гаэль раньше никогда не обливал его вином?

– Это был как минимум раз пятый, насколько мне известно: я не каждый день бываю в Лувьеке.

– Вот видишь, и Норбер ни разу не пытался его за это убить. У него нет мотива.

– Согласен, но, хочешь не хочешь, слова были сказаны.

– И в них есть кое-что необъяснимое. «Хлопнул Браза». «Хлопнул»! Тебе не кажется это странным, а, Маттьё? С чего бы Гаэль вдруг так сказал? Почему выбрал это слово – «хлопнул»? Как в детском саду. Скорее уж сказал бы: врезал, двинул, засветил – да что угодно. А тут – «хлопнул»? Нет, что-то здесь не так. Или у Гаэля перед смертью в голове помутилось.

– Я тебя понял, но смысл – вот он, и ничего тут не поделать.

– Смысл есть только в первых словах – «виконт Норбер», – а остальное идет вкривь и вкось, и ничего не сходится. Не говоря уж о конце фразы, его вообще невозможно понять. «Умер» – кто умер? И еще что-то странное в конце… Ты знаешь, что это может значить?

– Не больше твоего.

– Теперь ты видишь, что, кроме имени Норбера, у тебя ничего нет? Из слов Гаэля можно разобрать только следующее: «Виконт Норбер хлопнул Браза». По-моему, не тянет на обвинение в убийстве.

– Нет. Но дивизионный комиссар зацепился за имя Шатобриана. И давит на меня. Прямо мечтает о громком аресте. У тебя есть соображения на это счет?

– Ты мне не сказал: в тот вечер в трактире, когда лесничий напился и начал всех задирать, он ни с кем не сцепился?

– Вроде нет. Люди привыкли, что лесничий часто надирается и иногда скандалит. То, что он говорит, у них в одно ухо влетает, в другое вылетает, они беседуют как ни в чем не бывало, а хозяин в конце концов выставляет Гаэля за дверь, и наступает покой. Погоди, вспомнил еще одну деталь. В трактир вошла женщина, но она не собиралась ужинать, а погрозила кулаком Гаэлю и крикнула: «Гаэль Левен, ты смерти моей хочешь? Оставь меня в покое, иначе, обещаю, не бывать тебе в раю». И выскочила на улицу. Эта женщина, хозяйка галантерейного магазина, твердо верит в истории с тенями. А поскольку Гаэль – главный «по пиратель теней», она боится его и ненавидит. Не сомневайся, свою работу я знаю – допросил ее по горячим следам.

– Еще до Норбера?

– Перед самым приездом скорой доктору Жафре пришлось срочно уехать на роды. К несчастью, он в суете оставил в том доме телефон, потом весь день принимал пациентов, одного за другим. Так что последние слова Гаэля мы услышали только вчера вечером, когда Жафре наконец с нами связался из дому. Сегодня утром Норбер ушел на свою обычную прогулку в лес, а оттуда – за покупками в Комбур. Погода хорошая, он может задержаться. Не стану же я посылать своих людей, словно стаю собак, охотиться на него в лесу.

– Вернемся к той женщине. Она крупная?

– Здоровенная. Как будто из скалы вырубленная, руки толщиной со свиной окорок. В тот день Гаэль раз пять подряд, а то и больше, наступил ей на голову, то есть на тень головы. По ее словам, проходя мимо трактира, она увидела его там и не удержалась, решила «сказать ему пару ласковых». Оттуда пошла прямиком домой, свидетелей нет.

– Она запросто могла подкараулить его в том же переулке и пырнуть ножом.

– Но угрожать ему на глазах у толпы народа, прежде чем прикончить, – это же накинуть себе петлю на шею.

– Может, она немного туповата, а потому действовала необдуманно.

– Она действительно туповата, в этом нет никаких сомнений. Но главное, она возглавляет банду местных сплетниц. Поливает грязью всех, даже детишек: говорят, она без этого жить не может. Ее зовут Мари Серпантен[4], и ей дали кличку Змеюка, или Гадюка.

– В Лувьеке, похоже, шутников хоть отбавляй.

– Что ты хочешь? Жизнь у них скучная.

– Гадюка, змея, – задумчиво повторил Адамберг. – Может, мы плохо расслышали последние слова лесничего?

– Среди них не было ничего похожего. Я думаю, она чокнутая, не более того. Она мечтала завести семью и кучу детей, но не была ни достаточно мила, ни достаточно умна, чтобы привлечь хоть какого-никакого мужчину. Так и осталась одна в своей галантерее. Знаешь, чаще всего человек говорит плохо о других, когда ему самому плохо. По той же причине он может помешаться на чем-нибудь вроде этих бредней о тенях. У него появляется цель. Но чтобы схватиться за нож – это уж перебор.

– Я тебя понял. Интереснее всего то, что у тебя двое подозреваемых. Кстати, кроме этой женщины, в список можно занести всех тех, кого Гаэль дразнил, наступая на их тени. Ты нашел какие-нибудь отпечатки?

– Да, и очень странные. Убийца как будто поскользнулся, ступив ногой в кровь. Скажем так: это смазанные отпечатки с нечеткими рельефными полосами.

– Скорее всего, убийца надел на обувь пластиковые пакеты и завязал. Думаю, вы перетрясли все помойки в округе. Вы искали перчатки и пакеты?

– С самого рассвета. Ни перчаток, ни пакетов – ни следа.

– А Норбер? Когда он ушел из трактира?

– Он ушел раньше всех. И раньше Гаэля. Двадцать четыре свидетеля. Он тоже мог поджидать лесничего в переулке. Скверно все это, очень скверно. Я снова задаю тебе тот же вопрос: у тебя есть соображения на этот счет?

– Подожди, дай мне немного подумать. А лучше много, если можно, потому что я думаю так же медленно, как читаю и пишу. И что самое печальное, не всегда думаю по порядку.

Маттьё об этом знал, но он, как и многие другие, дорожил мнением Адамберга. Он закурил сигарету. Адамберг перезвонил ему минут через пять:

– Будь я на твоем месте, я не стал бы бросаться вперед очертя голову.

– Потому что ты сам никогда никуда не бросаешься очертя голову.

– Зря ты так думаешь, со мной такое случается. По-твоему, последние слова Гаэля – это обвинение. Да, есть имя Норбера, и это серьезно, однако это всего лишь фрагменты. Остальное – сплошной разнобой. Если ты арестуешь Норбера, физиономия «виконта де Шатобриана» будет украшать все заголовки и подогревать общественное мнение до самого процесса. Но на суде, Маттьё, даже самый тупой адвокат сметет одним махом это твое доказательство – пресловутые последние слова. У тебя нет ни обоснованного обвинения, ни мотива, ни вещественных улик, зато есть логические нестыковки, несоответствия, другие подозреваемые, пострадавший в нетрезвом состоянии и его вздорный нрав, который непременно сравнят со спокойным, покладистым характером Норбера. Да, Шатобриан ударил Браза, но это другое дело. Любой на его месте поступил бы так же. Итак, Маттьё, подведя итог и прибавив к нему преклонение перед великим писателем, щедрая порция которого достается его удивительному потомку, ты поймешь, что его оправдают. Он проведет несколько месяцев в камере предварительного заключения, и вину за это свалят на тебя. Ты окажешься в щекотливом положении. Ошибка следствия? Поспешность? Каких только упреков ты не наслушаешься в свой адрес, и тебя почти наверняка назначат козлом отпущения. Слишком шаткая конструкция. Но что еще хуже, ты рискуешь упечь в тюрьму невиновного.

Маттьё в свою очередь надолго замолчал, а Адамберг зажег сигарету. Он снова начал курить с тех пор, как у него жил некоторое время старший сын: тот повсюду разбрасывал открытые пачки. Адамбергу не нравились его сигареты, но он время от времени выкуривал одну по вечерам, с ним за компанию. Сын уехал, а привычка осталась. Он покупал ту же марку, убеждая себя в том, что сам не курит, просто ворует сигарету-другую у сына, а это не одно и то же.

Маттьё вернулся к разговору.

– Ты прав, – произнес он более уверенно. – Я был потрясен, когда увидел эти «вик» и «орб», и потерял голову. Постараюсь притормозить моего дивизионного комиссара, твои замечания я записал. Если Норбера посадят, а потом оправдают, мой шеф тоже окажется в луже.

– Причем по уши. Меня это дело, конечно, не касается, но если ты потянешь время до двух часов, может, разрешишь мне присутствовать на допросе Норбера? Очень хотелось бы на него посмотреть.

– Посмотреть? Что это тебе даст?

– Интонации, выражение лица, жесты, реакции.

– Почему нет? Только постарайся не светиться. Когда доберешься до жандармерии, войди через заднюю дверь и лучше не садись в лифт, а поднимись по лестнице на четвертый этаж и войди в первую дверь слева. Там я устроил себе временный кабинет. Если кто-нибудь спросит, скажи, что я попросил тебя о встрече.

– Спасибо, Маттьё. Бегу на вокзал.

Адамберг стремительным шагом пересек большую рабочую комнату, поразив сотрудников невиданным проворством, оставил Данглару распоряжения на день и ушел. Майор бросился его догонять, торопливо переставляя длинные слабые ноги.

– Вы куда собрались, черт возьми? – спросил он.

– В Комбур. Туда и обратно. Хочу присутствовать на допросе Шатобриана, он в опасности.

– Это не просто вас не касается, это совершенно незаконно. Комиссар, у вас будут неприятности.

– Я там буду неофициально.

– Черт! Вы забыли, что у нас совещание в одиннадцать? Женщина в мехах и бриллиантах, убитая и ограбленная вчера вечером? У нас никаких зацепок. Кроме свидетеля, мельком видевшего припаркованную машину и мужчину с канистрой в руке, который клянчил бензин, наклонившись к окошку. Может, вам уже это не интересно? Ни единой версии, ни одного отпечатка, женщина с огромными связями скончалась на месте, а вы сваливаете неведомо куда?

– У нас кое-что появилось, Данглар: я побывал там на рассвете, походил вокруг места происшествия, пошарил в кустах и под деревьями на склоне, ниже того места, где стояла машина.

– Накануне там все обшарили двадцать пять человек с восемнадцатью прожекторами. Мусорная свалка, да и только. Результат нулевой.

– Но не сообразили взять разыскную собаку. Канистра сильно воняет. Та самая канистра, темно-зеленая, была надежно спрятана в тисовых зарослях, а люди прошли мимо.

– Убийца был в перчатках.

– Во время налета – разумеется. Но это его канистра, и на ней остались его старые отпечатки. Их не всегда находят, но эти типы нередко совершают ошибки. В семь часов я разбудил Ламара и час спустя получил ответ: это неуловимый Симон Ребулье по кличке Сим Угорь. Двадцать лет назад отсидел два года, потом успешно занимался воровством, вооруженным разбоем, при случае убивал, и никто не сумел его прижать. Этот тип очень силен, меняет как перчатки имена, внешность и место проживания. Угорь, конечно, мог выскользнуть у нас из рук, но ему не обмануть собачий нюх. Канистра оформлена как вещественное доказательство и лежит у меня в кабинете, отчет Ламара – там же на столе. Остается схватить этого парня. Много лет он считал себя неуязвимым, с возрастом потерял бдительность и допустил оплошность. Согласно информации из картотеки, в последнее время он часто зависает в «Счастливой кости», игорном клубе Анжело. Его убежище должно быть неподалеку. Раздайте всем фотографии Симона, и пусть люди пройдутся по всем кафе в районе, по маленьким гостиницам, меблированным комнатам. Если ничего не найдут, пусть займутся скупщиками краденого.

– Но почему вы мне об этом даже не сказали? – возмущенно воскликнул Данглар, глядя вслед комиссару, быстро удалявшемуся в направлении вокзала Монпарнас.

– Я как раз подробно писал вам об этом, – ответил Адамберг, помахав телефоном. – К началу совещания в одиннадцать у вас будет все необходимое.

– Кроме вас, – пробормотал Данглар, глядя вслед Адамбергу и, как всегда, разрываясь между осуждением и восхищением.

Само собой разумеется, рассудительного Данглара раздражал образ мыслей и действий комиссара и его подход к работе, однако он привык ориентироваться на непредсказуемые колебания его внутреннего компаса. Порой казалось, что этот компас вообще не работает, но как бы он ни отклонялся, как бы ни сбивал с курса всех остальных, Данглару он был необходим, чтобы побороть свою тревожность. И хотя этот компас был своенравным, для Данглара он был словно маяк, и он не отрывал от него глаз.

Когда Адамберг дремал, сидя в поезде, пришло сообщение от Данглара:

Почему он избавился от канистры? Мог бы унести. Мы на этом споткнулись.

Украшения пропахли бы бензином. Этот запах летучий и устойчивый. Барыга мог отказаться от вонючего товара. Запах не выветривается, вещи трудно перепродать.

Глава 4

Незадолго до допроса в Комбуре Адамберг незаметно проскользнул в кабинет Маттьё: до назначенного времени оставалось еще минут пятнадцать. Они крепко обнялись, и Маттьё окинул взглядом товарища:

– Ты мало спал.

– Мне нужно было кое-что сделать на рассвете, я вздремнул в поезде.

– Налью тебе кофе.

– Спасибо. Ты связался с Норбером по телефону?

– Да. Я решил, что будет лучше не сообщать ему о смерти Гаэля эсэмэской. Я просто попросил его прибыть в жандармерию Комбура как можно скорее, написал, что он мне очень нужен, но он увидел мое сообщение только в двенадцать тридцать.

– Что ответил? – спросил Адамберг, жадно глотая кофе. – Успею выкурить сигарету?

– Еще девять минут, – сообщил Маттьё и дал прикурить коллеге, который безуспешно шарил по карманам в поисках зажигалки. – Ответил любезно, нейтрально. Он окончит урок в Комбуре и придет в назначенное время. Мы с тобой договорились, что ты не задашь ни одного вопроса, иначе мы нарушим правила.

– Само собой, Маттьё.

В четырнадцать ноль-ноль Норбер три раза негромко постучал в дверь.

– Входите, Норбер, присаживайтесь, – приветствовал его Маттьё, пожимая руку.

– Надо же, Адамберг! – с улыбкой произнес Норбер. – Вы, похоже, жить без нас не можете!

– Приехал уточнить последние детали. Сделал крюк и завернул в Лувьек поздороваться с комиссаром.

– Что-то, вероятно, случилось, раз вы сделали крюк в Лувьек.

Произнося эти слова, Норбер пытался счистить с краев брюк землю, приставшую к толстой ткани, пока он шел через лес. Во время прогулок на природе он не облачался в костюм виконта.

– Извините, – сказал он, внезапно вскочив на ноги. – Я намусорил у вас в кабинете. Мне очень неловко, это так невоспитанно с моей стороны. Я сделал это непроизвольно, сегодня утром в зарослях было сыровато, зато мне повезло с добычей, – добавил он, показав маленькую корзинку. – Представьте себе, я нашел пять сморчков, в эту пору они попадаются уже редко. Катрин будет в восторге.

– Катрин помогает Норберу по хозяйству, – объяснил Маттьё Адамбергу.

В начале разговора, рассудил Адамберг, Норбер выглядел вполне естественно, маловероятно, чтобы он так держался, если бы знал о гибели Гаэля, а тем более если бы сам его убил.

– Месье де Шатобриан, садитесь, прошу вас. Вы не будете возражать, если я запишу нашу беседу?

Норбер прищурился, окинув Маттьё меланхоличным взглядом:

– «Месье де Шатобриан»? Запись? Маттьё, это что, допрос?

– Не беспокойтесь, вы не первый и не последний, кому я задаю вопросы. Я опросил уже семерых из тех, кто позавчера был в трактире, впереди еще много народу.

– Опросил в связи с чем? Что происходит, комиссар?

– Гаэль Левен был убит позавчера вечером.

– Что? – тонким голосом вскрикнул Норбер и уперся ладонями в подлокотники деревянного кресла, словно собираясь встать.

– Убит. Как вышло, что вы узнали об этом только сейчас? Это известие не успело вчера попасть в газеты, но новость быстро разошлась по всему Лувьеку.

– Вчера я ездил в Доль, к другу детства. Спросите у него, если вам интересно. Гаэль! Что произошло? Спор в трактире зашел слишком далеко? Надо признать, он сильно напился и сыпал оскорблениями налево и направо, как будто поле засевал. Он над кем-то подтрунивал и перегнул палку? И его ударили бутылкой по голове?

– Почему вы подумали о бутылке?

– Потому что такое однажды было лет пять-шесть назад. Он обозвал Кеменера слюнявой улиткой, Кеменер вскочил, схватил бутылку и разбил ее о голову Гаэля.

– Кеменер – директор школы, – пояснил Маттьё Адамбергу.

– Это правда, у него действительно повышенное слюноотделение, – продолжал Норбер. – Он тогда только рассек Гаэлю кожу на голове. Жоан, хозяин заведения, единственный, кому по силам совладать с лесничим, тогда их разнял и позвонил в жандармерию.

– Итак, месье де Шатобриан…

– Пусть это и допрос, но не могли бы вы называть меня не месье де Шатобрианом, а как-нибудь покороче. Меня все здесь зовут Норбером, или Шато, или Шатобрианом.

Маттьё выключил магнитофон.

– Мне очень жаль, Норбер, но по протоколу я должен называть вашу полную фамилию. Иначе меня могут обвинить в предвзятости.

– Я понял, – отозвался Норбер. – Тогда давайте продолжим. По протоколу вы имеете право мне сказать, что приключилось с Гаэлем? Я в растерянности. Да, когда он много пил, то вел себя вызывающе, подтрунивал над всеми, точнее, всем грубил, но, как говорится, в глубине души был хорошим парнем.

– Вы его назвали «хорошим парнем»? Притом что он над вами постоянно насмехался, а не далее как позавчера облил вас вином?

– Нельзя с уверенностью утверждать, что он разлил вино намеренно: он нетвердо стоял на ногах. Что касается насмешек, то он осыпал ими всех без разбора, в том числе и меня. В основном он цеплялся к физическим недостаткам или внешности – к носу, волосам, зубам, ушам, походке, – и обычно это далеко не заходило, ведь Гаэль сам был отнюдь не красавец и знал об этом. Еще он подшучивал над теми, кто слишком худ, кто трусоват. В этом нет ничего приятного, но и ничего страшного тоже.

– И вы называете его «хорошим парнем»?

– Под этим я подразумеваю, что в нем не было ненависти. После смерти матери он сильно горевал, в нем копилась злость, и с годами все становилось только хуже. Люди скрипели зубами, когда он их оскорблял, но чтобы убить… Не следует представлять его в карикатурном виде, он был человеком честным, душевным, готовым поддержать каждого – разумеется, когда был трезв. Даже со мной, когда мы встречались в лесу. А та женщина, Серпантен, что пришла в трактир и угрожала ему, – она его по-настоящему ненавидела. И у нее был еще один мотив, кроме того, что он наступал на ее тень. Она сестра Браза. Не надо далеко ходить, чтобы узнать, откуда этот проныра черпает информацию. Вот он действительно полон ненависти, как и его сестра, в этом нет никаких сомнений. Два сапога пара. Извините, комиссар, – вдруг опомнился он. – Я не вправе высказывать подозрения, это ваше дело, я просто расстроен, так что беру свои слова обратно.

Маттьё открыл ящик стола и достал оттуда пакет в пятнах крови.

– А это, месье де Шатобриан? Это вам знакомо? – спросил он, показав пакет Норберу. – Не переживайте, я его всем показываю.

– Но это же мой нож! – вскричал Норбер, поднявшись. – Это мой собственный нож! Можно? – спросил он, потянувшись к пакету.

– Конечно, только не открывайте.

– Смотрите! – продолжал Норбер в крайнем возбуждении, совершенно ему несвойственном. – Вот здесь, на рукоятке, рядом с названием марки, – это нож марки «Ферран», они самые лучшие, – видна царапина! Никаких сомнений: это мой нож!

Норбер вдруг бросил нож на стол, как будто хотел отшвырнуть его как можно дальше от себя.

– Его им убили, не так ли?

– Да.

– Катрин вчера не могла его найти. Она им пользовалась еще позавчера, когда готовила обед. Она не может обходиться без этого ножа – надо сказать, он исключительного качества – и так огорчилась, что даже позвонила мне в Доль и спросила, не взял ли я его с собой. Нет, конечно нет, именно с этой целью я и ходил сегодня в Комбур: чтобы купить нож той же марки. Он у меня в корзине, если хотите, можете взглянуть.

– Не нужно.

– Значит, против меня могут выдвинуть обвинение?

– Скажем так, – медленно проговорил Маттьё, – вы владелец орудия преступления, и в этом нет ничего хорошего.

– Где же тут логика? Ведь надо быть чертовски глупым, чтобы убить кого-то собственным ножом. И что еще хуже, без раздумий заявить, что это его вещь. Катрин изучила его до миллиметра, она сразу бы его опознала. Наверняка на нем есть мои отпечатки. И ее тоже.

– Совершенно верно, но они немного смазаны. Убийца мог действовать под влиянием внезапного побуждения, но он не забыл надеть перчатки. Я думаю, вы их тоже надеваете во время своих лесных прогулок?

– Естественно. Там много колючего кустарника и крапивы.

– Не могли бы вы мне их показать?

Когда Норбер доставал из корзины кожаные перчатки, его лицо на миг исказила гримаса раздражения. Он резким движением положил их на стол.

– Я понимаю, что это не очень приятно, но… – начал Маттьё.

– Но так положено по протоколу, – отрезал Норбер.

Адамберг с удовольствием наблюдал за Норбером, потерявшим привычную сдержанность. Если подозреваемый слишком спокоен, значит, он заранее отрепетировал ответы на возможные вопросы.

– Сдается мне, вы будете искать на них следы крови, тоже потому что так положено. Но и в данном случае меня следовало бы считать круглым дураком, не догадавшимся избавиться от грязных перчаток. Браз напрасно обозвал меня полным нулем, я не идиот.

– Оскорбления Браза вывели вас из себя? – спросил Маттьё, убирая перчатки во второй пакет.

– Они кого угодно вывели бы из себя, хотя я никогда не отрицал свою профессиональную несостоятельность. Но я его ударил не за это. Я его ударил, когда он пригрозил опубликовать все это в «Семи днях в Лувьеке» и «Комбурском листке». Здесь все и без того в курсе моих дел, меня это не волнует, они меня знают. Но такая убийственная статья с фотографией моего лица, унаследованного от предка, моментально распространилась бы сначала по всему Комбуру, еще через пару дней – по всей стране и за ее пределами, разлетелась бы по интернету. Стоило мне только подумать об этой клеветнической кампании, как мой кулак взлетел сам собой, и я не промахнулся. Когда его выводили, он был вне себя от ярости. Если бы мне было суждено в этой жизни кого-то убить, это был бы ползучий гад Браз, а не такой человек, как Гаэль.

– Между тем эти два события, похоже, связаны, – глухо произнес Маттьё, постукивая по нижней губе ластиком на конце карандаша. – И эту связь установил Гаэль.

– Гаэль? Но свидетели, все как один, вам скажут, что в тот злополучный вечер в трактире он ни словом не обмолвился о Бразе. Если только он не говорил о нем после моего ухода.

– Вот именно, после. Доктор нашел его умирающим в переулке. Прежде чем скончаться, Гаэль успел произнести несколько слов, вернее обрывков слов. Вот они, – сказал Маттьё и протянул Норберу лист бумаги.

Возвращая его комиссару, Норбер был бледен.

– Теперь я понимаю, о чем вы думаете, комиссар, – произнес он, с трудом разжимая челюсти. – Что первые слова Гаэля указывают на меня, значит, я его и убил.

«Вик… орб» означает «виконт Норбер». Он постоянно звал меня виконтом, знал, что мне это не нравится. По логике, жертва первым делом произносит имя убийцы. Значит, это я. Но прежде чем вы отправите меня в заключение, комиссар, я хотел бы сделать несколько замечаний по поводу последних слов.

Норбер снова взял листок и тихо прочел запись вслух спокойно и сосредоточенно, как будто исправлял письменные работы своих учеников. Адамберг подумал, что голос Норбера чуть заметно дрогнул только раз, на слове «заключение», а теперь он просто размышлял.

– Продолжение можно прочитать так: «Виконт Норбер хлопнул Браза». Прежде всего, я не могу понять, с какой стати умирающий, даже сильно нетрезвый, будет из последних сил рассказывать об этом инциденте. Но допустим, что в тот миг мысли у него путались. Однако в агонии или нет, пьяный или трезвый, он всегда выражался в свойственной ему манере. «Хлопнул Браза»? Я его не хлопнул, все было гораздо серьезнее. Я его ударил, причем достаточно сильно, так что он упал. Откуда это «хлопнул»? Какое-то странное слово. Вы можете себе представить, чтобы мужик вроде Гаэля так описал сцену в мэрии? Это невозможно, невероятно.

– Каким бы странным ни было изложение, факт остается фактом: вы действительно ударили Браза.

– Несомненно. И повторяю, мне непонятно, с чего вдруг Гаэль упомянул эту сцену. Остальное совершенно невразумительно. Непонятно, кто умер, как и то, что Гаэль пытался сказать напоследок. Однако, несмотря на несуразность этой фразы, невозможно отрицать, что прежде всего он произнес мое имя. А посему, комиссар, – сказал Норбер, выпрямив спину, – я в вашем распоряжении.

– И все-таки есть еще одна важная деталь, – словно не услышав его последних слов, проговорил Маттьё. – Мы должны рассмотреть версию, что нож у вас украли.

– С какой целью украли?

– Чтобы во всем обвинили вас.

– У меня нет врагов в Лувьеке.

– За исключением Браза, который ненавидит вас сейчас, как никогда. И знает, как и все остальные, что Гаэль почти каждый вечер бывает в трактире. К сожалению, он знает все: такова его грязная работенка. И он знает, в котором часу приходит Катрин.

– Она у меня бывает с одиннадцати до двух. Подает мне обед и оставляет еду на вечер. Я не умею готовить.

– А теперь о вас, месье де Шатобриан. Когда вас не бывает дома?

– В сезон грибов я ухожу из дому почти каждое утро. Довольно рано, так что в доме никого нет с девяти до одиннадцати. После обеда, между половиной третьего и четырьмя часами, я хожу к малышу Жермену и к Виктору: они инвалиды и не могут посещать школу.

– Вы ходите к ним каждый день в одно и то же время?

– Никогда не пропускаю, мы не занимаемся только в выходные.

– В Лувьеке об этом все знают.

– Несомненно. Потом я даю уроки у себя дома с пяти до шести тридцати.

– И всем известно, что днем вы дверь не запираете.

– А зачем? Я и на ночь часто забываю ее запереть. К тому же после уроков я катаюсь на велосипеде и заезжаю за хлебом и молоком на завтра, поэтому в доме целый час никого нет. Это, конечно, мелочи, комиссар, но, если захотите, можете справиться у продавцов.

– Значит, зайти к вам в дом и взять нож сумел бы даже ребенок. Например, во вторник, в день убийства, после обеда, пока вы занимались с мальчиками-инвалидами.

– Проще некуда. Но я не думаю, что Браз украл у меня нож и зарезал Гаэля только для того, чтобы повесить на меня убийство.

– Почему?

– Потому что он трусливый и изворотливый. Но не способен на поступок.

– Что-то я вас не пойму. Я вам преподношу на блюдечке готового подозреваемого, а вы его защищаете.

– Нисколько. Просто открыто говорю, что я думаю об этом типе. Возможно, у него есть желание убить. Что же до его исполнения, то это совсем другое дело, на это он, по-моему, не способен.

– Благодарю вас за сотрудничество, месье де Шатобриан, – произнес Маттьё, вставая. – Можете быть свободны.

– Вы меня отпускаете? Притом что Гаэль меня обвиняет?

– Так и есть.

Глава 5

Адамберг встретился с Маттьё в семь часов в старом трактире. Днем он немного поспал и восстановил силы, зато местный комиссар выглядел изможденным.

– Допрос за допросом, я просто подыхаю, – сказал он, садясь за свой обычный столик. – Что думаешь о Норбере?

– На первый взгляд – скрывать ему нечего. Я ни в чем не уверен, но мне показалось, что он был реально удивлен, даже потрясен, узнав об убийстве Гаэля. Это ничуть не выглядело как лицемерие. И украсть его нож было проще простого. Думаю, ты еще раз допросил Серпантен.

– Сначала я побеседовал с ее приближенными сплетницами. Представь себе, четыре из них звонили в ее дверь во вторник между пятнадцатью минутами третьего и четырьмя тридцатью: в это время ее магазин закрыт.

Маттьё заглянул в блокнот. Пальцы у него немного дрожали от усталости.

– Закажи себе что-нибудь выпить, – посоветовал Адамберг, – а я к тебе присоединюсь. Что касается еды, то я полностью полагаюсь на твой выбор. До последнего поезда время еще есть.

Маттьё сделал знак Жоану, и светловолосый великан средних лет, довольно привлекательной наружности, принял у них заказ.

– Хоть обстоятельства сейчас не самые приятные, – обратился он к Адамбергу, поприветствовав его, – но для меня большая честь снова видеть вас здесь, в нашем заведении.

Адамберг улыбнулся в ответ, и профессиональная чопорность великана растаяла от этой улыбки.

– Зовите меня Жоан, комиссар, – сказал хозяин и удалился.

– Ты ему сразу понравился, – заметил Маттьё.

– Так что там с твоими сплетницами?

– Они звонили несколько раз, – сообщил Маттьё, снова махнув Жоану. – А как ты думал? Нападение Норбера на Браза стало настоящим событием, им было что обсудить. Одна звонила в дверь в два пятнадцать, вторая – в два тридцать пять, третья – без десяти три, четвертая – в три ровно. Никакого ответа.

– Сколько времени нужно, чтобы добраться от дома Серпантен до дома Норбера?

– Совсем немного, если ехать на велосипеде, но рискованно. У Серпантен красный велосипед, его все знают. Эта женщина любит привлекать к себе внимание. На ее месте, если бы я хотел незаметно проникнуть в дом Норбера, я бы надел что-нибудь серенькое и пошел бы в обход городка, по маленьким задним улочкам. Так, конечно, дольше, зато вряд ли кого-то встретишь. Пешком минут двадцать. Я ее допрашивал вчера в три тридцать. Она клялась Богом, что накануне из дому не выходила. Я сказал, что четыре ее приятельницы приходили к ней посплетничать, а она им не открыла. «У меня стиралось белье, – ответила она. – Машина так шумит, что можно оглохнуть, я, наверное, не услышала звонки». Я попросил взглянуть, где сушится белье, но его нигде не было. Она растерялась, задергалась и обозлилась – до Норбера с его самообладанием ей далеко, – потом стала кричать, что если мне так уж хочется все знать, то да, она была дома, смотрела телевизор и уснула. И если она этого сразу не сказала, то лишь потому, что не хотела, чтобы ее считали лентяйкой. Она умоляла меня никому об этом не говорить, потому что это нанесет ей большой вред.

– Почему?

– Ее считают неутомимой труженицей. Так что послеобеденный сон испортит ей имидж.

– Похоже на правду.

– Похоже, – отозвался Маттьё, одним глотком отпил полстакана и принялся за еду. – Но я не забыл о том, что она отъявленная лгунья и вдобавок искусная выдумщица. Она действительно боится, что кто-то наступит на ее тень: это ее единственная слабость, в которой она признается сама. Из-за этого она могла убить Гаэля.

– Легко, тем более что он еле держался на ногах и засыпал на ходу. Раздобыв этот нож, она могла повесить убийство на Норбера.

– И все-таки мне трудно представить себе, что она пырнула Гаэля ножом. Пусть даже она его ненавидела, как говорит Норбер.

– Надо же, он забыл свою корзинку с грибами на стойке у Жоана.

– Не забыл, он их вообще не ест. Он их раздает. Катрин, Жоану, любому, кто захочет.

– И часто он ходит за грибами?

– Почти каждый день. Весь сезон, восемь месяцев в году.

Адамберг положил вилку и по-новому, с острым интересом, посмотрел на корзинку.

– Ты хочешь сказать, что он почти каждое утро уходит в лес и набирает полную корзинку грибов, хотя сам их не любит?

– Именно так, – подтвердил Маттьё, сделав очередной глоток. – Он и лес-то не любит. Как только грибной сезон заканчивается, он туда больше носа не показывает.

– А как он это объясняет?

– Никак. Когда его спрашивают, он только разводит руками, и все. И никто не может это объяснить.

– Но это абсурд. В особенности потому, что такое занятие требует времени и некоторых знаний.

– Это его пунктик, скажем так. Каждый толкует его по-своему. Кто-то считает, что это обет, или клятва, или воспоминание… Лично я считаю, что это пунктик. Или же он просто любит бродить без всякой цели, и грибы – лишь предлог: может, это капля романтизма, унаследованная от предка.

– Может, он бродит и мечтает. Со мной такое часто случается, – признался Адамберг.

– Правда? В строго определенные часы?

– Разве это возможно? При нашей-то работе! Нет, когда представится случай. Иногда я даже ухожу куда глаза глядят, и это выводит из себя Данглара: он человек ответственный. А еще я могу мысленно странствовать неведомо где, сидя на стуле и положив ноги на каминную решетку.

– О чем ты мечтаешь?

– Я не знаю.

– Опять это твое «я не знаю».

Совсем рядом церковный колокол прозвонил восемь раз, трактир стал заполняться завсегдатаями, зашли несколько туристов.

– Сейчас начнутся разговоры да пересуды, – усмехнулся Маттьё.

– Здесь ведь обслуживают не бесплатно, а жители Лувьека позволяют себе бывать в трактире чуть ли не каждый день? Как у них это получается? Мне кажется, они не очень богаты.

– Они и вправду небогаты, – понизив голос, ответил Маттьё. – Здесь два тарифа: один для жителей Лувьека, другой для чужаков. Хозяин, Жоан, говорит, что вид пустого зала отпугивает посетителей, и никто не заходит. Местные, сидящие за ужином, служат в некотором роде приманкой, в особенности Норбер. Если бы ты знал, сколько народу приходит сюда, чтобы поглазеть на него и с ним сфотографироваться! Это невероятно. Как я тебе уже говорил, бедняга Норбер – лучшая реклама городка. В туристический сезон только благодаря ему выручка вырастает вдвое.

– Получается, что без особого распоряжения он не имеет права стричь свои длинные каштановые кудри. Хотя они, конечно, ему идут. Но все равно он раб.

– В какой-то степени. Но его очень любят, и с ним очень хорошо обращаются.

– Все, кроме того или той, кто хочет взвалить ему на плечи это убийство.

Адамберг неожиданно замер.

– Что с тобой?

Адамберг словно окаменел, держа на весу вилку и не донеся бокал до рта. Его взгляд улетел куда-то далеко.

– Ты как будто внезапно ослеп, – сказал Маттьё.

Он еще ни разу не становился свидетелем приступов задумчивости своего коллеги, когда зрачки Адамберга как будто тонули в радужной оболочке карих глаз. Маттьё потряс его за плечо, и тот снова вернулся к жизни, словно игрушка, заведенная ключом.

– Все в порядке, – произнес Адамберг. – Просто одна мысль пришла в голову и тут же ушла.

– Но если она приходила, ты ее, скорее всего, найдешь.

– Нет, Маттьё, это одна из тех мыслей, которые разбегаются и прячутся, как маленькие жучки в иле на дне озера. Я знаю, что она там, но не могу ее поймать. Я знаю, что она появилась, когда я произнес слово «плечи», вот и все. Видишь, это бессмысленно, это совершенно неважно. Ничего не значащая деталь, – подытожил он и стал резать мясо.

– У меня никогда не было смутных мыслей, которые закапываются в ил.

– Со мной такое происходит часто. И это бесит. Но я позволяю им жить своей жизнью.

К этому времени за длинным столом все места уже были заняты, разговор явно шел об убийстве, и каждый излагал свои соображения относительно личности злодея. Один из сотрапезников предположил даже, что это был доктор, который оставил Гаэля умирать, сославшись на то, что ему нужно срочно принять роды. Кстати, Гаэль с доктором Жафре вечно ссорились из-за алкоголя, и ни один не желал уступать другому ни на йоту. И почему, в конце концов, врач свалил с места происшествия, не дождавшись скорой? Почему он не позвонил комиссару Маттьё из машины и не передал последние слова Гаэля?

– Он, пожалуй, прав, – проговорил Маттьё. – Доктор повел себя как-то странно. Тот факт, что он забыл телефон, не вызывает никаких сомнений. Но меня немного удивляет, почему на следующий день он не одолжил у кого-нибудь телефон и не позвонил мне.

– Может, поначалу он просто не придал значения бессвязным словам Гаэля, в стельку пьяного и едва живого. Жафре – врач, а значит, он скорее сосредоточится на состоянии человека, чем на его словах.

Жоан, обеспокоенный присутствием туристов, подошел к длинному столу и попросил постоянных гостей говорить потише. Однако туристы, не особо вслушивавшиеся в невнятный гул голосов, не отрываясь разглядывали Норбера де Шатобриана. В трактире было запрещено фотографировать, об этом предупреждала табличка на фасаде, Жоан таким образом защищал Норбера в мирной гавани, где он ужинал.

– А ты что думаешь, виконт? – спросил учитель.

– Ничего, – ответил Норбер. – Я на самом деле не понимаю, зачем кому-то понадобилось убивать Гаэля.

– Слушай, он все-таки был редкостной занозой в заднице, – заметил помощник мэра.

– Он мог нажить себе врагов, все время орал на всех без разбора, – сказал учитель.

– Не все время, – поправил его Норбер. – Он переходил границы, только когда был по-настоящему пьян.

– Иногда он нес черт знает что, это правда.

– Поэтому всем было более-менее на это наплевать.

– В том-то и дело, что «более-менее», – подхватил помощник мэра.

– Во всяком случае, стук деревяшки Одноногого мы больше не услышим. Он получил своего мертвеца, – подытожил учитель.

– Кто знает?

– Ну, завелись на целый вечер, – сказал Маттьё. – Заметь, местами это было любопытно. Не то что отчет судмедэксперта. Он нам сообщает, что Гаэль скончался от двух ножевых ранений в легкое и сердце. Да неужели? Он еще упомянул об укусах блох. И что нам с этим делать? Ровным счетом ничего. Эти врачи…

– Скажи-ка, – перебил его Адамберг, не сводя глаз с сидевшего на барном табурете рослого коренастого мужчины, который доедал сэндвич, запивая его сидром, – это Горбун, или мне кажется?

– Умоляю, говори тише. Да, это он, только у него больше нет горба.

– Что произошло, Маттьё? Случилось чудо? Он искупался в воде Лувьекского источника?

Считалось, что этот источник, дававший начало узенькому прозрачному ручейку, который бурлил на камнях, способствует плодовитости и лечит от болезней, как точно такие же источники во многих других местах.

– Все гораздо прозаичнее, однако подробностей я тебе рассказать не смогу. Когда-то он заболел лихорадкой, инфекция распространилась на плече-лопаточный сустав, слабо закрепленный, с ненадежными связками, он съехал назад и образовал выпуклость на спине. Это все, что из него удалось вытянуть, буквально несколько слов. Доктор насильно отвез его в больницу в Ренн, пошел туда вместе с ним – сам Маэль и слышать не хотел о том, чтобы лечь в больницу, – и вернулся оттуда вот таким, а доктор был крайне сдержан и сообщил только, что его оперировал лучший хирург, специализирующийся на таких патологиях.

– Сохранил врачебную тайну.

– Само собой. Адамберг, советую тебе осторожнее подбирать слова: с тех пор прошло три недели, и Горбун – извини, Маэль – ясно дал понять, вернее, потребовал, чтобы отныне он больше не слышал о своем уродстве, чтобы от него все отвязались и называли по имени – Маэль. Как будто хотел зачеркнуть прошлое. Он в детстве так натерпелся, над ним постоянно издевались, его били, не подпускали к себе. Зато он был первым учеником в классе, это компенсировало его ущербность, он был всем нужен, чтобы помогать с домашними заданиями. Но, как видишь, он упорно не желает ужинать в компании. Привычка. Думаю, это пройдет. На этом табурете у стойки он всегда под надежной защитой хозяина.

– Судя по тому, что я видел, люди относятся к нему доброжелательно.

– Так и есть, и не без причины. Он парень отзывчивый, всегда готов помочь и постоянно боится сделать что-то не так. Док говорит, что Маэль до сих пор хочет, чтобы его любили, как в детстве, несмотря ни на что. Но некоторые втайне по-прежнему сторонятся его, как нечистой силы. Ты знаешь, что горбунам всегда не везло: кроме того, что они выглядели отталкивающе, их считали прислужниками дьявола. А здесь, как ты уже заметил, люди не испытывают недостатка в суевериях.

– А почему у него шина и гипс на левом плече до самого локтя?

– Чтобы обездвижить его, пока все не срастется. На это потребуется не меньше шести недель.

Внезапно дверь распахнулась, и в зал влетела перепуганная женщина:

– Одноногий! Эрвелина говорит, что он прошел под ее окном! Теперь она боится выходить из дому!

– Вот черт! – буркнул Маттьё, залпом осушив бокал.

– А почему она не отправила сюда своего мужа? – спросил Маэль.

– Потому что Эрван заявил ей, что все это чепуха. А еще сказал, что сам он никакого Одноногого не слышал. Но все-таки пошел на улицу и ничего не увидел.

Маэль, держа спину прямо, а не скрючившись, как раньше, медленно сполз с табурета – видимо, ему все еще было больно – и шагнул к столу:

– Эрван прав. Вы же неглупые люди, может, перестанете верить всякой болтовне, и тогда шутнику надоест нас доставать.

– Маэль дело говорит, – сказал хозяин. – Мы только и делаем, что со страху прячемся под кроватями, заслышав стук деревяшки, и еще больше раззадориваем этого ушлепка. У Эрвана есть голова на плечах. Но в одиночку с таким упертым гадом ему не справиться. Понадобится помощь.

– Предлагаю каждый вечер устраивать облавы в ближайших окрестностях, – снова заговорил Маэль. – Например, можно обходить кругом свои дома. Кто за?

Все подняли руки, план Маэля был утвержден единогласно, в честь этого Жоан угостил всех выпивкой, и мужчины почувствовали гордость оттого, что неожиданно для себя оказались такими храбрыми.

Глава 6

Когда Адамберг ехал в поезде обратно в Париж, Данглар сообщил ему, что Сима Угря задержали в дешевой гостинице в нескольких шагах от «Счастливой кости». Его новое логово обнаружил Эсталер. Кроме Симона, там было пятеро вооруженных мужчин. Сотрудников было всего трое, и им пришлось решать, вызывать ли подмогу.

Категорически воспротивилась этому лейтенант Ретанкур, которую Адамберг про себя называл универсальной богиней их бригады, потому что она обладала удивительной физической силой, которую, как считал комиссар, умела по мере необходимости превращать в разные другие качества, за исключением нежности и изящества. Если им придется ждать, сказала она, их могут раскрыть, и они упустят добычу. Ретанкур бесшумно открыла замок служебной ключ-картой и вошла первой – такие парни обычно не боятся женщин даже внушительной комплекции, – а за ней, прячась в ее тени, проскользнули Ноэль и Вейренк. Не вдаваясь в объяснения и не отвечая на вопросы, она сбила с ног троих, в том числе Сима. Путь был расчищен, она держала Сима на мушке, что позволило Ноэлю и Вейренку обезвредить четвертого сообщника. Двое сбежали. Сим, ощущая приставленное к горлу дуло пистолета, сообразил, что имеет дело с неординарным противником, и тут же сообщил, где спрятан товар.

Адамберг улыбнулся, представив себе эту сцену. Тем временем пришло сообщение от Маттьё: после более тщательных исследований судмедэксперт совершенно точно установил, что ножом орудовал левша. Глубокие разрезы слегка отклонялись вправо. Для комиссара это меняло все, ему оставалось только составить список левшей. Адамберг вышел в тамбур и позвонил коллеге.

– Сколько народу живет в Лувьеке? – спросил он.

– Тысяча двести двадцать три человека.

– Если исключить всех подростков моложе пятнадцати лет, останется примерно тысяча, – подсчитал Адамберг, рассмотрев возрастные кривые на экране телефона.

– И людей в возрасте.

– Маттьё, у вас там полно семидесятипятилетних здоровяков. Предположим, что за вычетом тех, кому больше семидесяти пяти, останется примерно восемьсот тридцать человек, не так уж мало.

– Это значительно уменьшает круг поисков.

– Не просто уменьшает, а сужает до предела. Ты не заметил, когда допрашивал Норбера?

– Что?

– Норбер, когда курит, держит сигарету в левой руке.

– Ты уверен? – сорвался на крик Маттьё.

– Уверен. И если произойдет утечка информации, ты не сможешь больше сдерживать своего дивизионного комиссара, и Норбер окажется за решеткой. А между тем, Маттьё, любой правша может ударить левой рукой, чтобы направить сыщиков по ложному следу. Старый фокус, ты знаешь это не хуже меня. Но в таких случаях чаще всего рука недостаточно сильна для того, чтобы вонзить лезвие достаточно глубоко, до рукоятки, поэтому оно немного отклоняется в сторону и только потом проникает туда, куда нужно. У твоего судмедэксперта голова хорошо работает?

– Он отличный профессионал и очень увлечен своей работой.

– Попроси его срочно и самым тщательным образом исследовать на магнитно-резонансном томографе очертания ран. Можешь мне перезвонить, когда будут результаты? А пока что ни с кем это не обсуждай. Кто-то явно хочет повесить убийство на Норбера, и мне интересно знать почему. Сначала нож, потом левая рука. Не говоря уж о повторном появлении Одноногого, вновь привлекшего внимание к нынешнему Шатобриану. Ты уверен, что у него и правда нет врагов?

– Не знаю ни одного, но из тысячи жителей Лувьека я знаком не со всеми.

– Ни одного, кроме Браза и его сестрицы Серпантен. Если у тебя будет время, копни в этом направлении и приставь к ним пару сотрудников. Что эта парочка имеет против него? И кто с ними заодно?

– Сделаю. То, что убийца пытается подставить невиновного, – это классика. Скажи, ты хоть раз видел человека, который убивает только ради того, чтобы упечь кого-то в тюрьму?

– Случалось, хотя редко. В твоем деле кроется что-то особенное, из ряда вон выходящее. Не упускай это из виду.

– Из ряда вон выходящее? Лесничего зарезали в темном переулке сразу после того, как он оскорбил кучу народу. Такое может случиться где угодно. Хоть в Лувьеке, хоть в другом месте. В Лувьеке нет ничего особенного.

– А я вижу нечто особенное – Норбера Арно де Шатобриана, двойника одного из величайших писателей Франции, живую копию блистательного гения. В довершение всего, он человек образованный, утонченный, элегантный, известный и довольно красивый. Так что он намного превосходит всех жителей Лувьека, хоть ему это и не нравится, и он напрочь лишен высокомерия. Поверь мне, найдется немало неравнодушных к нему женщин. Вследствие чего найдется и изрядное число рассерженных ревнивых мужей, не питающих к нашему герою нежных чувств. Попади он в тюрьму, они бы не расстроились. Неужели среди них не нашлось бы ни одного, способного совершить убийство, чтобы подставить Норбера?

Поговорив с Адамбергом, Маттьё испытал неодолимое желание побыть в одиночестве и выпить чашечку кофе. Независимый, успешный комиссар Маттьё прекрасно понимал, что движется в фарватере Адамберга. Маттьё сообщал ему каждую новость и не просто выслушивал его мнение, но и соглашался с ним. Словно насекомое, то и дело подлетающее к фонарю, он ловил его советы и соображения, хотя и без Адамберга мог раскрыть это дело, не имеющее к парижскому комиссару никакого отношения. Ему была известна репутация Адамберга, он знал, в чем его упрекают и за что превозносят, знал, что его друг мыслит нелогично и выбирает непривычные, извилистые тропы, знал о его таинственных прогулках без видимой цели. Маттьё знал, что одни глубоко уважают Адамберга, едва ли не поклоняются ему, а другие терпеть его не могут. Его можно было считать как гением, так и бездельником. На его необычном лице отражалось всего понемногу. Оно было угловатым, смуглым, горбоносым, взгляд был мягким, туманным, только иногда он внезапно прояснялся, на губах неодинаковой толщины играла пленительная улыбка, а голос звучал ласково, мелодично. Однако какой бы притягательной ни была эта улыбка, не она привязывала Маттьё к Адамбергу, а его нетривиальное видение событий, его странности и полное отсутствие шаблонов. Ладно, подумал Маттьё, допивая вторую чашку кофе, пора наконец покончить с несвойственной ему слабостью. Это его дело, и ему по силам расследовать его без помощи сумасбродного комиссара.

Но он все равно перезвонил ему, когда получил ответ от судмедэксперта. Пришлось признать, что Адамберг оказался прав.

– Ты не ошибся. Лезвие не погружалось прямо до самой рукоятки, а чуть заметно отклонялось в сторону.

– Значит, ты реально имеешь дело с фальшивым левшой. Что исключает Норбера и расширяет круг вероятных подозреваемых.

Глава 7

С возвращением Адамберга в Париж его команда вновь погрузилась в скучную рутину, ничего примечательного, что могло бы привлечь внимание комиссара, не происходило. С точки зрения нормального полицейского, редкий момент затишья был манной небесной. Многие пользовались этим мирным периодом, чтобы сбавить обороты, наверстать упущенное, чтобы обедать не спеша и заниматься чем-то не связанным с работой. Данглар, например, ушел с головой в геральдические изыскания, которыми недавно увлекся, а Вуазне вернулся к изучению своих любимых рыб, в первую очередь пресноводных. Их массовая гибель в результате потепления и загрязнения окружающей среды так глубоко его ранила, как будто он сам был рыбой. Меркаде и Фруасси, компьютерные гении, мечтали о долгом и сложном поиске, но искать было нечего. Ретанкур, душой которой являлось действие, подолгу ходила быстрым шагом, чтобы избавиться от переизбытка энергии. Что касается Адамберга, то он медленнее обычного бродил из одного кабинета в другой: за беспечным выражением лица скрывалась его ненависть к убийству, не находившая выхода и облегчения, и сильное раздражение оттого, что прямо у него под носом, возможно, свободно разгуливают неуловимые замаскированные убийцы, а он не в состоянии их распознать. Он явно скучал, и это бросалось в глаза, но его коллеги не тревожились, потому что уже давно поняли, что комиссар способен пережить скуку, не заскучав. И что все мысли Адамберга, по непонятным для них да и для него самого причинам, не покидали Лувьек. Вернувшись, он сразу же оформил онлайн-подписку на «Семь дней в Лувьеке» и «Комбурский листок». Из них он узнал, что Одноногий по-прежнему разгуливает по улицам, стуча своей деревяшкой, что обход, организованный Маэлем, не дал никаких результатов, кроме задержания неизвестного бродяги, но у того не оказалось при себе никакой палки, поэтому его освободили и позволили уйти, снабдив на дорогу парой монет, а бравый отряд распустили.

Пауза оказалась недолгой. Спустя неделю после убийства Гаэля Левена в нескольких метрах от салона бытовой техники дважды ударили ножом молодую женщину лет тридцати, Анаэль Бриан: она и ее двоюродная сестра были владелицами этого магазина. Все прекрасно знали, говорилось в специальном выпуске «Семи дней в Лувьеке», появившемся в интернете в десять часов утра, что после закрытия сёстры всегда работали допоздна, делали уборку, подсчитывали выручку за день, приводили в порядок документацию, оформляли заказы. В статье уточнялось, что кузина Анаэль Бриан уехала домой на велосипеде в девять часов вечера, а Анаэль вышла из магазина, как обычно, примерно полчаса спустя. Она всегда оставляла велосипед в тупике за углом магазина, там ее и зарезали. Кузина вскоре заметила, что Анаэль так и не вернулась – их дома стоят рядом, – забеспокоилась, поехала обратно в магазин и нашла жертву. Ни свидетелей, ни следов, ни мотива. По словам полиции, убийства Гаэля Левена и Анаэль Бриан не были связаны между собой, жертв также не связывали никакие отношения. Анаэль Бриан каждую субботу приходила ужинать в трактир Жоана, всем улыбалась, с каждым перебрасывалась парой слов; с Гаэлем она сердечно здоровалась, но никто не замечал, чтобы она с ним вступала в беседу.

Текст под заголовком «Анаэль любили все» был украшен фотографией и рамкой:

После этого ужасного убийства Лувьек как будто оцепенел. Никто не понимает, кто мог затаить злобу на эту молодую женщину. Обе кузины, сама любезность, всегда улыбались и приветливо встречали клиентов. Все в один голос говорят, что безвременная гибель Анаэль Бриан – тайна, покрытая мраком.

Адамберг записал в блокнот дату и основные факты, одновременно косясь на телефон. Убитая была найдена накануне в десять часов вечера. Маттьё, наверное, почти не спал, как и судмедэксперт. А с утра он должен был приступить к допросам. Однако, вопреки обыкновению, он даже не отправил Адамбергу сообщение. Может, огреб от своего дивизионного за то, что позволил Адамбергу поучаствовать в деле, в которое тот не имел права вмешиваться?

Фруасси, наконец-то получившая практически неразрешимую задачу, не сводила глаз с экрана и самозабвенно обрабатывала фотографию, на которой ничего невозможно было разглядеть, а Адамберг тем временем отправился в кабинет Данглара, составлявшего отчет о вооруженном ограблении ювелирной лавки. Оно случилось два дня назад, кассир был тяжело ранен. Двое грабителей ушли с пустыми руками, а полицейские – без твердых улик, только хозяин сообщил, что, судя по походке, злодеям было лет по двадцать, у «главаря» было свистящее дыхание, а через петли его балаклавы выбивались рыжие волоски. Когда он садился на скутер и пытался запихнуть шерстяной шлем в карман куртки, он его выронил. Ошибка дилетанта дала возможность выделить ДНК молодого человека из следов слюны. В картотеке его не оказалось. Как только шлем попал в руки Фруасси, она пришла в возбуждение: он был не облегающим, не из теплой ворсистой ткани, а вязанный вручную, крупными петлями, чтобы в нем было легко дышать.

– Лейтенант, чем вас так заинтересовал этот шлем? – спросил Адамберг.

– У меня есть идея, хоть и безумная.

– Говорите. Люблю безумные идеи.

– У нас действительно есть снимок, который сделал прохожий, когда грабитель выходил из магазина?

– Да, только он бесполезен, Фруасси: на парне был этот проклятый шлем.

– Однако это шлем крупной домашней вязки. Посмотрите, я легко могу просунуть палец в дырку. Наверное, бабушка связала его внуку, чтобы он со своей астмой мог без проблем кататься на лыжах. Помните, что у него свистящее дыхание?

– И что же?

– И я подумала, что раз отверстия такие большие, то можно попробовать, увеличив фото, вычленить фрагменты изображения, которые видны между нитями, и благодаря этому определить хотя бы приблизительно черты лица этого парня, форму носа, длину губ, еще что-нибудь такое. Вероятнее всего, это даст нам только размытую серую картинку. Идея не самая гениальная. Я насяду на Меркаде, он спец по изображениям.

– Продолжайте работать, Фруасси.

– Как дела у кассира? – спросил Адамберг.

– Немного лучше, – ответил Данглар, не отрывая глаз от компьютера. – Рана не глубокая.

– Мы его найдем. Фруасси ищет его лицо.

– Да? И каким же образом? – поинтересовался Данглар, оторвавшись от работы.

– В отверстиях петель его шлема.

Данглар досадливо отмахнулся: идея показалась ему несуразной.

– Значит, бойня в Лувьеке продолжается? – спросил он. – Несчастная женщина.

– Откуда вы знаете?

– Когда вас что-то интересует, я собираю информацию.

– Я как раз пришел поговорить с вами об этом. Дивизионный комиссар Ренна, Комбура и остальной округи, что он за тип?

Данглару можно было свободно задавать подобные вопросы, как и многие другие. Он знал всех офицеров полиции по всей стране и мог перечислить их наизусть, как буквы алфавита.

– Ле Флок? Мудак, – отрезал Данглар. – Мудак с полным отсутствием воображения, конформист, приверженец правил, дальше своей куцей логики ничего не видит.

– Как же он получил такой высокий пост?

– А это другая его сторона. Их, кстати, всего две, что показывает глубину его личности. Он пройдоха, плут, вор. Наловчился красть у других их работу, то есть их достижения. Научился за всеми шпионить и давить на подчиненных, пользуясь своим положением. Поганый тип, умеющий лавировать, чтобы завязать нужные знакомства, как говорится, «в высоких сферах». Если сложить все это вместе и перемешать, получится бесчестный идиот с раздутыми амбициями, получивший пост дивизионного комиссара.

– После первого убийства именно Ле Флок хотел закрыть Шатобриана. Мне удалось уговорить Маттьё, чтобы он обрисовал своему начальнику последствия подобной ошибки.

– Были веские улики?

– Бессвязное бормотание пьяного при смерти. Но он был убит ножом Шатобриана!

– Где нашли нож?

– В ране.

Данглар с презрительной миной покачал головой:

– Должно быть, кто-то действительно зол на несчастного потомка рода Шатобрианов, несущего тяжкий крест своего наследия, раз попытался расставить ему такую примитивную западню. Однако у убийцы будет много хлопот. Ему придется изрядно потрудиться, чтобы там, наверху, – он показал пальцем на потолок, как будто министерство находилось прямо над крышей комиссариата, – позволили тронуть самого Шатобриана, тем более что Норбер как две капли воды похож на великого предка.

– Потому что?

– Потому что Шатобриан, новатор, предтеча романтизма, непревзойденный мастер стиля, – это национальная гордость, он известен во всем мире, от Канады до Японии, от Бразилии до России, – с воодушевлением воскликнул Данглар. – Обвинение в убийстве его потомка, так на него похожего, вызовет моментальную ответную реакцию, пепел позора неминуемо накроет августейшего предка, и его имя останется замаранным на несколько десятков лет. Будут задействованы все силы, чтобы этому помешать, если только не найдутся реальные доказательства. Второе убийство дало какие-нибудь улики?

– Маттьё мне не сообщил.

– Мне казалось, вы с ним неразлучны. Хорошо бы вам получить информацию прежде, чем дивизионный комиссар затянет Маттьё в болото.

Выйдя в общую рабочую комнату, Адамберг немедленно позвонил коллеге. Ему показалось, что тот ответил на звонок напряженным голосом.

– Дивизионный тебя отчитал? Велел вывести меня из игры?

– Есть такое.

– И еще кое-что.

– Вроде того.

– Значит, много чего. И это относится к убийству Анаэль. Тебя что-то настолько смущает, что ты не хочешь мне об этом говорить.

– Так точно.

– Совершенно ясно, что у вас появились новые улики, указывающие на Норбера. Я не ошибся?

– Нет.

– И твой идиот начальник схватился за них, чтобы прославиться. Только он не прославится, Маттьё. Он позора не оберется. Неужели девушка успела поговорить со своей кузиной?

– Нет.

– А нож? Снова торчал в ране?

– Да.

– В первый раз слышу о преступнике, который не избавляется от орудия убийства. А что говорит судмедэксперт?

– Ты удивишься: она скончалась от ран, точно таких же, какие были нанесены Гаэлю. А не от уку сов блох.

– На ней были следы укусов? Ее тоже покусали блохи?

– Да, ее тоже, – ответил Маттьё немного живее, уловив вдруг в голосе Адамберга напряженное внимание. – Только не говори, что это тебя интересует. У нее, наверное, была собака, вот и все.

– Маттьё, ты немного торопишься. У Гаэля собаки не было.

– Черт возьми, сдались тебе эти блохи!

– Да, и еще как! Настолько, что хочу попросить тебя узнать у судмедэксперта, насколько свежие эти укусы и есть ли среди них старые. То же самое и с Гаэлем, если медик, конечно, помнит.

– Чтобы он надо мной поржал?

– Ты все-таки спроси. Главное, мы получим информацию.

– Мы? Адамберг, это мое расследование, не превращай его в бардак своими домыслами. Укусы меня нисколько не волнуют.

– Тебе незачем нервничать, я вне игры. Я прошу тебя всего лишь о небольшой услуге, она не отнимет у тебя много времени.

– И зачем это тебе понадобилось?

– Чтобы привести мысли в порядок.

– С каких пор ты держишь мысли в порядке?

– Похоже, ты на взводе, – лениво протянул Адамберг, уклонившись от ответа. – Последний вопрос, и я оставлю тебя в покое.

– До поры до времени, – вздохнул Маттьё. – Давай свой вопрос.

– Спасибо. Нож тоже был марки «Ферран», чистый и новый?

– Да, и на сей раз нож, который Норбер купил в Комбуре, так и лежал у него дома.

– В Ренне достаточно хозяйственных магазинов, где можно купить такой нож. И даже несколько ножей.

– Несколько? Почему ты так говоришь? Ты думаешь, будут и другие? В смысле, убийства.

– Я не знаю, Маттьё.

Опять это «я не знаю», любимая фраза Адамберга, за которой прячется множество мыслей, подумал Маттьё. Может, еще не оформившихся, но все же мыслей. Во время предыдущего расследования он не раз наблюдал за тем, как эти глубоко зарытые мысли прорастают, потом раскрываются, и использовал их. Маттьё почувствовал, что сдается, что его решимость обойтись без Адамберга улетучивается. Тем более что интерес Адамберга к событиям в Лувьеке нисколько не ослабел.

– Нож – не главная улика, есть кое-что еще, и ты уже чувствуешь, что дивизионный дышит тебе в спину.

Произнеся эти слова, Адамберг вдруг снова почувствовал, как его разум куда-то уплывает и погружается в ил, и пропустил мимо ушей ответ коллеги.

– Извини, я не расслышал, – сказал он.

– Потому что я ничего не говорил.

Адамберг мысленно повторил свою последнюю фразу и не нашел в ней ничего такого, что могло бы способствовать неожиданному блужданию ума.

– По-твоему, положение аховое? – продолжал он.

– Ты собирался задать два вопроса, это уже третий.

– Я просто хочу узнать твое мнение.

– Да, все плохо. К вечеру Норбер будет в тюрьме.

– Дай немного подумать. Ты же знаешь, мне нужно время.

И Маттьё, вместо того чтобы возмутиться, отложил телефон и стал ждать. Адамберг не умел по-настоящему концентрироваться и теперь просто проматывал в памяти эпизоды с участием Норбера один за другим и пытался найти типичную деталь, которую можно было бы обернуть против него. Его мысли остановились на трактире «Два экю», на той минуте, когда он поднял и отдал Норберу маленький платок из белого шелка, который постоянно соскальзывал с его шеи.

– На теле вы нашли окровавленный шейный платок Норбера, – отчеканил Адамберг. – Вы решили, что Норбер обронил его, когда наклонялся и наносил удары ножом. Что-то в этом духе. Я ошибаюсь? И это выдает его с головой?

Маттьё не ответил, из чего Адамберг сделал вывод, что попал в точку.

– Убийца снова наносил удары как левша? Как в случае с Гаэлем?

– Да.

– А ножевые раны? Сначала словно прерываются, потом, чуть отклонившись, идут вправо?

– Да.

– Твой убийца притворяется левшой, это совершенно ясно.

– А шейный платок, черт побери? – взорвался Маттьё, отбросив всякую сдержанность. – Что мне делать с шейным платком?

– Маттьё, это антиулика. Сначала нож, принадлежащий Норберу, потом убийца якобы левша, затем шейный платок, который так легко подобрать, где бы он его ни потерял, в трактире или на улице, или даже у него дома, куда можно запросто войти, и где этих платков, наверное, целая коллекция. Судя по всему, твой убийца не особо заморачивается выбором жертв, он как будто выбирает их наугад.

– Мы возвращаемся к тому, с чего начали. Он хочет засадить в тюрьму Норбера?

– Или наоборот, Маттьё, или наоборот.

– Я тебя не понимаю.

– Кто слишком яростно обвиняет, скорее оправдывает. Думаешь, тебе удастся остановить твоего придурка дивизионного? Ты знаешь, что его считают идиотом и вдобавок мошенником, который присваивает себе чужие заслуги?

– Нет, на сей раз мне не удастся его сдержать. Он воображает, будто арест знаменитого Норбера де Шатобриана принесет ему славу, его имя появится во всех газетах, повсюду.

– Ты сейчас где, в комиссариате Ренна? Если да, то собери всех свободных сотрудников и проверь все торговые центры, все хозяйственные магазины и магазины инструментов в городе: узнай, покупал ли у них кто-нибудь – женщина или мужчина – нож марки «Ферран». В нескольких магазинах, но в каждом по одному. Не забывай, что изменить внешность – раз плюнуть. Проверь также все магазины и лавочки, где торгуют театральными костюмами, париками, гримом, очками и всякими такими штуками.

– Начну прямо сейчас. Норберу конец, да?

– Не будь твой дивизионный комиссар скотиной – нет. А поскольку он именно таков, то за шкуру нашего приятеля я не дам и ломаного гроша. Погоди, дай мне еще минутку. Какие заклепки были на первом ноже – том, который принадлежал Норберу и был оставлен в ране? Золотые или серебряные?

– Это имеет значение?

– Я изучил ножи «Ферран» в одном магазине и поговорил с хозяином. Он показал мне две модели: у одной были золотые заклепки, у другой – серебряные. Тот, что с золотыми заклепками, – гораздо дороже, и дерево на рукоятке более высокого качества.

– Гаэль: три золотые заклепки, – сообщил Маттьё, посмотрев фотографии.

– Хорошо. Возможно, убийца не запомнил эту деталь и купил более дешевый нож с серебряными заклепками. Что там на снимке?

– Да, на втором заклепки серебряные.

– Что ж, можешь быть абсолютно уверен, что Норбер, очень дороживший этим ножом, купил себе точно такой же, с золотыми заклепками. Второй нож приобрел другой человек – мужчина или женщина. Доходчиво объясни это своему Ле Флоку. И не забудь о блохах.

– Такое невозможно забыть, – отозвался Маттьё, и Адамберг понял по голосу, что он улыбается.

Прошло два часа, а Адамберг все ходил по своему кабинету из угла в угол, перешагивая через обломки деревянной доски для серфинга, оставшиеся на память об одном давнем деле, и время от времени что-то записывал в блокнот. Он остановился и записал: «Сердечный, приветливый, плечи, спина», – потом пошел к Фруасси и Меркаде, прильнувшим к монитору.

– Что-нибудь получается?

Меркаде показал ему страничку, усеянную серыми квадратиками разных оттенков.

– Это, конечно, не фоторобот.

– Подождите, комиссар, мы еще не увеличили разрешение, не убрали черноту, не создали целостное изображение и не покрасили его. Надежда еще есть.

– Очень хорошо, улучшайте изображение, – сказал Адамберг.

Он ничего не понял, его мысли витали далеко, и он представлял себе крупные заголовки завтрашних газет: «Арестован жестокий лувьекский убийца Норбер Арно де Шатобриан».

Глава 8

Данглар вышел из своего кабинета, замахал рукой и принялся молча делать комиссару выразительные знаки, требуя немедленно подойти к нему.

– Помощник министра, первый секретарь министерства внутренних дел на проводе, – еле слышно произнес Данглар. – Идите скорее, что-то срочное.

– Мы опять совершили какую-то глупость? – шепотом отозвался Адамберг.

Данглар подтолкнул его в спину, усадил в свое кресло и сунул в руку телефон. Адамберг почтительно поздоровался, однако первый секретарь после короткого приветствия сразу перешел к сути:

– Речь о лувьекском деле, комиссар Адамберг. Не будем зря тратить время, детали мне известны. Я никогда не верил в способности дивизионного комиссара Ле Флока, но на этот раз он превзошел себя в глупости и недальновидности, произведя поспешный арест Норбера де Шатобриана. Министр остановил его буквально в последнюю секунду, и теперь, до выяснения обстоятельств, его временно замещает ваш дивизионный комиссар. Это означает, что вы откладываете все текущие дела и занимаетесь этим: такое решение принял министр, несмотря на вашу неоднозначную репутацию. Возьмите с собой всех сотрудников, какие вам потребуются, а если будете нуждаться в дополнительной поддержке, не стесняйтесь, просите, мы даем вам полную свободу действий, только как можно скорее задержите этого убийцу, который мало того что совершает отвратительные преступления, так еще и всячески старается подставить Норбера де Шатобриана. Министр вне себя от ярости.

Секретарь сделал многозначительную паузу, не предполагавшую ответа, и продолжал немного спокойнее:

– Я передал вам распоряжение министра, уведомил вас о его настроении. Я знаю, что вы дважды побывали в Лувьеке, у вас установилось полное взаимопонимание с вашим коллегой Маттьё, отменным работником, и в первый раз вам удалось пресечь бездумные действия дивизионного комиссара. Какие аргументы вы привели?

– Недостаточно оснований для обвинения, имеются несоответствия, и, как подтверждают свежие факты, налицо такой избыток улик, что преступника можно принять за слабоумного. Чего не скажешь о Норбере де Шатобриане.

– Разумеется, нет.

– Но дело будет довольно непростым, господин секретарь. Кажется, что убийца выбирает жертвы случайно, но это не правда, я так не думаю.

– Почему?

– Я не знаю, господин секретарь, у меня возникло такое ощущение.

– Несмотря на то что члены вашей команды хранят молчание, защищая вас, до нас дошли слухи о ваших «смутных ощущениях», – сухо проговорил помощник министра. – Постарайтесь о них забыть и работать четко, результативно и быстро. Вытащите Шатобриана, это все, что от вас требуется.

Не попрощавшись и не дав Адамбергу времени ответить, чиновник повесил трубку.

– Нам передали дело, Данглар. Убийства в Лувьеке теперь наши.

– Я уже понял.

– Подготовьте совещание в соборном зале, надо ввести всех в курс дела, а я пока позвоню Маттьё.

«Соборный зал», получивший свое громкое название благодаря Данглару, являл собой комнату для совещаний, большую и просторную, в то время как «зал капитула», чуть поменьше, использовался для собраний в более узком кругу. В соборном зале каждый, входя, занимал свое привычное место, причем не из уважения к традиции, а чисто автоматически. Никто и не подумал бы сесть во главе длинного деревянного стола, где царили Данглар и Мордан, два заместителя Адамберга. Один обладал огромными знаниями, другой – проницательностью и природной интуицией, и они состязались между собой в технике расследования – прежде всего тех дел, которые не привлекали Адамберга.

Комиссар всегда сидел напротив двух больших застекленных дверей, выходивших в старый, мощенный булыжником двор, и наблюдал через них за изменениями в жизни растений и за бурной деятельностью птиц. Для этих птиц Фруасси, боявшаяся, что они голодают, развешивала на ветках сетки с семечками и зерном и ставила под деревьями плошки с водой.

Пока бригадир Эсталер расставлял на столе чашки кофе – этой обязанностью он очень гордился и в конце концов стал единственным, кому ее доверяли, – Адамберг звонил комиссару Маттьё, который не дал ему сказать и пары слов.

– Адамберг, произошло чудо! – возбужденно воскликнул он. – Без всяких объяснений дивизионный только что сообщил мне, что мы оставляем в покое Норбера, а он был на волосок от тюрьмы. Потом, злой как черт, вышел и хлопнул дверью.

– Никакого чуда, Маттьё. Нам сюда пришел приказ от самого министра внутренних дел: майору Данглару позвонили из министерства. Я же тебе говорил: и речи быть не может о том, чтобы трогать Шатобриана, если нет неопровержимых доказательств.

– Прекрасно. Это на время обезопасит Норбера и даст мне хотя бы несколько дней.

– На твоего дивизионного начальство смотрит косо, и это еще мягко сказано.

– Великолепно. Меня это вполне устраивает.

– То, что я сейчас скажу, устроит тебя куда меньше.

Адамберг попытался подыскать слова: не слишком приятно объявлять коллеге о том, что его отстраняют от руководства расследованием.

– Поскольку твой шеф чуть не совершил страшную глупость, его вывели из игры. Ему запрещено вмешиваться в следственные действия, и это также приказ министра. Из-за лувьекского дела его даже временно отстранили от работы.

– Это меня тоже устраивает. Какой дивизионный его заменит?

– Мой. Уверяю тебя, я здесь ни при чем, у нас с ним не самые теплые отношения.

– Говори, – мрачно приказал Маттьё. – Если появился новый дивизионный, то появится и новый комиссар, так? И этот новый комиссар – ты?

– Обычная административная логика.

– Несомненно, – глухо проговорил Маттьё. – Ле Флок отстранен, а меня, поскольку я не сумел его убедить и удержать, выкидывают вслед за ним.

– С чего ты взял, что тебя выкидывают? Там, наверху, тебя называют отменным работником – это цитата, – и я попросил разрешения работать с тобой.

– То есть под твоим присмотром.

– С административной точки зрения – да. Но не более того. Мне дали полную свободу, я могу набрать себе любую команду, ты мне нужен, и я на тебя рассчитываю. Если ты согласишься с нами работать.

– А у меня есть выбор? Или меня обвинят в нарушении субординации?

– Не понимаю, почему тебя так задевает обычная бюрократическая формальность. Что до меня, то кто бы ни возглавлял следственную группу, ты или я, мне совершенно наплевать, это всего лишь ведомственная суета, и я оставлю тебе всю работу на земле, если тебе так нравится. Ты меня слышишь?

– Да, – ответил Маттьё уже почти нормальным голосом.

Самолюбие слегка пострадало, подумал Адамберг, но ничего, скоро пройдет. Сам он не мог этого понять, так как у него начисто отсутствовало это чувство.

– В реальности мы будем работать в постоянном взаимодействии, и мне нужен будешь ты, как и твои люди. Я не смогу забрать из Парижа всю свою команду. Черт побери, в этом нет ни моей, ни твоей вины, – добавил Адамберг, чуть повысив тон. – Главное, Норбер останется на свободе. В остальном ничего не изменится. Кретина Ле Флока вывели из обращения, и какое это имеет отношение к тебе?

– Никакого, – согласился Маттьё. – Извини. Когда ты рассчитываешь прибыть?

– Прямо сегодня. Можешь найти дом в Лувьеке, где мы сможем разместиться? Вероятнее всего, нас будет пятеро, в том числе одна женщина.

– Я переговорю с мэрией Лувьека.

– И еще, по поводу Анаэль. Скажи…

– Свежие, – перебил его Маттьё. – Совершенно свежие. Я имею в виду укусы блох. И никаких старых следов. То же самое и у Гаэля. Я даже проявил усердие и проверил, есть ли у Анаэль собака. Нет. Ты доволен?

– Очень доволен.

– Почему?

– Потому что это со всей очевидностью доказывает, что у убийцы есть блохи. При близком контакте он наградил ими – или хотя бы одной из них – обе свои жертвы.

Маттьё некоторое время молчал, переваривая свою оплошность. Улика была серьезной, а он ее пропустил.

– А у Анаэль, случайно, не было бурной любовной истории? – поспешно спросил Адамберг, не жаждавший, чтобы его коллега упрекал себя в недомыслии.

– Ее двоюродная сестра в таком состоянии, что расспрашивать ее было бы жестоко. Она почти не может говорить. Понимаешь, они вместе выросли. Но насколько мне известно, прежде всего от соседей, никаких таких проблем не было. У нее было много друзей, одного она предпочитала остальным, никаких соперников на горизонте. Я видел этого парня, он тихий как овечка и совершенно раздавлен горем. С этой стороны ничего.

– А Гаэль Левен? Он не заглядывался на Анаэль?

– Я несколько раз расспросил его лучших друзей. Нет, он был женат, к тому же у него была подружка в Лувьеке, разведенная женщина, ее имя мне неизвестно, и этих двух женщин ему, кажется, более чем хватало. Забудь, это не убийство на почве страсти.

– Может, деньги?

– Вот уж нет. Кажется, что наш парень просто выходит на улицу и режет кого попало. Да, еще одна деталь. По вечерам, возвращаясь домой, Анаэль проезжала мимо окон адской парочки Браз – Серпантен. Ходят слухи – а ты знаешь, что такое слухи, – что между этими родственниками не совсем родственные отношения. Даже у меня порой возникало подобное подозрение. Теперь представь себе, что это правда и что Анаэль не так давно могла видеть их в интимной ситуации.

– В таком случае Анаэль наверняка рассказала об этом своей кузине… Кстати, как ее зовут?

– Гвенаэль.

– …И теперь она тоже в опасности. Как только она будет в состоянии говорить, спроси у нее, не упоминала ли Анаэль о кровосмесительной связи Браза. Если да, то ее надо охранять. Что касается Гаэля, который любил дразнить людей, то легко себе представить, каким образом он мог намекнуть этой парочке, что он о них думает. Его, наверное, сильно забавляло, что Серпантен вертится как уж на сковородке. Вот только он не подумал, что своим вызывающим поведением подписал себе смертный приговор. У Браза есть алиби?

– И да и нет. Алиби ему обеспечила сестра, то есть оно ничего не стоит. Она уверяет, что Браз около восьми часов вернулся в Комбур и они были у нее дома. Чем занимались? Ужинали, потом раскладывали карты таро, чтобы при помощи маятника и фотографий узнать, что ждет в будущем их и других людей. Если Браз – убийца, то его намерение подставить Норбера вполне объяснимо. В этом случае последние слова Гаэля – «…вик… орб… хлоп… бра… за» – становятся совсем непонятными.

– И мы снова натыкаемся на то же препятствие. Хотя именно оно выведет нас на верную дорогу. Но пока что мы разбиваем об него нос. Мы смотрим на него не с той стороны.

– Откуда ты знаешь?

– А я и не знаю, Маттьё.

Когда все агенты расселись по местам в соборном зале, Адамберг подробно, не опуская ни малейших деталей, рассказал им о лувьекском деле, начав с Одноногого и его деревяшки, не забыв ни о скандалах с попирателями теней, ни об уликах, указывающих на потомка рода Шатобрианов. Данглар воспользовался поводом поведать о Франсуа Рене де Шатобриане, о его жизни и творчестве, и комиссар с явным удовольствием отметил, что многие только слышали мельком это имя, а остальные вообще не имели понятия, о ком идет речь, и тем более не подозревали о существовании замка Комбур. Блокнот с записью последних слов Гаэля Левена переходил из рук в руки, и все только бессильно качали головой. Адамберг изложил первые соображения о том, что это могло значить и какие несоответствия сразу же возникали.

– Ты прав, – сказал Вейренк. – «Хлопнул» – странное слово, какое-то неуместное, и, судя по тому, что ты нам рассказал о Гаэле, непохоже, чтобы, умирая, он использовал этот глагол для описания стычки в мэрии. Между тем здесь написано: «хлопнул Браза», и придется найти смысл этих слов.

– Непролазные дебри, – подытожил Адамберг. – Предсмертные слова, не имеющие смысла, тени, на которые нельзя наступать, угрозы, стук деревянной ноги комбурского призрака, предвещающий убийство, живая копия Шатобриана, грубо сфабрикованные доказательства его вины, отсутствие мотивов – разве что у Браза, да и то не поручусь, – отсутствие связи между жертвами – в общем, я не завидую тем, кто в это вляпался. То есть нам. То есть вам, Ретанкур, Вейренк, Ноэль и Меркаде. Мы не можем оголять бригаду, к тому же нам будет помогать комиссар Маттьё и его люди. Ноэль, держите себя в руках и ведите себя вежливо с теми, кого нам дадут в подкрепление. Важный момент: в Лувьеке одеваются не так, как в Париже или Ренне. Не ходят в костюмах, носят обычные просторные брюки и широкие рубашки, часто в клеточку, потертые свитера и хлопковые футболки, не надевают ничего облегающего, ничего модного – разве что совсем молодые люди, когда у родителей хватает денег купить то, что нравится детям.

– Как нельзя кстати, комиссар, – произнес Данглар с хитроватой улыбкой. – Вам не придется ничего менять в своем гардеробе. Впрочем, как и Ретанкур, и особенно Меркаде, который одевается так, чтобы можно было с одинаковым комфортом и сидеть и лежать. Однако Ноэлю придется что-нибудь сделать со своими блестящими мотоциклетными косухами, а Вейренку – с его изысканно простыми элегантными вещами. Но к чему такие сложности? Вы боитесь обидеть местных жителей? Они давно привыкли к туристам.

– Но не к столичным полицейским, свалившимся им на голову, Данглар. Мне не очень хочется, чтобы местные шарахались от «парижан». Нам надо будет знакомиться с людьми, опрашивать их.

Адамберг, казалось, снова сосредоточился на своих набросках в блокноте, на которых изобразил ежика среди родных деревьев. Он постоянно справлялся о его состоянии, новостей было немного. Два дня назад рана воспалилась, и началось заражение крови. Но ветеринар делала все возможное и не теряла надежды. В настоящий момент ежик спал, и комиссару ничто не мешало вернуться к размышлениям о своих сотрудниках, с которыми он собирался ехать в Лувьек. Решение взять с собой Меркаде далось ему непросто. Лейтенант страдал гиперсомнией, засыпал и просыпался с промежутком в три-четыре часа, что не облегчало работу на земле, а она, как подозревал Адамберг, обещала быть трудной. Адамберг не докладывал начальству о недуге лейтенанта, иначе парня немедленно уволили бы. Все сотрудники отдела оберегали Меркаде. Он спал в маленькой комнатке на втором этаже, где стоял автомат с напитками, а на полу, рядом с кошачьей миской, были разбросаны подушки. Меркаде был талантливым айтишником, каких поискать, и Адамберг всеми силами хотел удержать его в своей команде. А потому задачей комиссара было сделать так, чтобы никто не заметил постоянных отлучек лейтенанта. Ретанкур и Ноэль прикрывали его своей мощью, а Вейренк, ловкий, обаятельный, вызывающий доверие, должен был замещать его на время отсутствия, оправданного или неоправданного.

Все отправились в путь налегке, поскольку не планировали надолго задерживаться в Лувьеке, только Адамберг кроме рюкзака тащил что-то длинное и явно тяжелое в плотном чехле.

– Что у тебя там такое? – не утерпев, спросил Вейренк, когда они шли по перрону. – Артиллерийская установка?

– Нет, снаряжение для рыбалки. Ну, то, что я одолжил у Вуазне. Я заметил на карте немного севернее городка маленькую речку с прелестным именем Виолетта, в ней водятся карпы, уклейки, щуки, атлантический лосось и еще всякая всячина.

– Ты увлекся рыбной ловлей? – на секунду остановившись, спросил Вейренк.

– Нет, конечно. Я даже не взял с собой крючки и приманку, только маленькое свинцовое грузило, чтобы закидывать удочку в тех случаях, когда меня могут увидеть. Надо, чтобы это выглядело правдоподобно.

– Что вы задумали, комиссар? – спросил Меркаде, слышавший их разговор.

– Обеспечить себе свободное время, вот так. В маленькой деревне вроде Лувьека человек не может просто так куда-то деться. Но если вы сообщаете, что идете на рыбалку, все понимают, что вы хотите побыть в тишине, и оставляют вас в покое.

Все знали, что Адамберг любил гулять в одиночестве, чтобы ловить свои разлетающиеся мысли.

– Неплохая уловка, – сказала Ретанкур, поднимаясь в вагон. – Но что вы будете делать с рыбой, которую поймаете?

– Не будет никакой рыбы, Ретанкур.

– И как же вы это объясните?

– Скажу, что выпустил ее обратно в реку.

– Это будет выглядеть странно, – заметил Ноэль.

– Лейтенант, я вообще выгляжу странно. Это удивит их не больше того, что вытворяет Норбер де Шатобриан.

– Что именно? – полюбопытствовал Вейренк.

– Он каждое утро ходит в лес и собирает грибы, а поскольку сам их не любит, то раздает тем, кто их ест.

– Он чокнутый? – спросила Ретанкур, для которой в сфере психологии все делилось только на черное и белое.

– Ничуть. Может, эксцентричный, но скорее я назвал бы его любителем побродить, или помечтать, или сбежать подальше от людей, или все это вместе. Ежедневно собирать по утрам грибы – это способ скрыться от мира. Ведь этот человек, ко всему прочему очень милый, вынужден весь день выставлять себя напоказ перед толпами туристов, специально приехавших – в том числе из-за границы, – чтобы на него поглазеть и сфотографироваться с ним. Любой захотел бы сбежать от такого давления и связанного с ним дискомфорта.

– Он и вправду поразительно похож на своего предка писателя? – спросил Меркаде.

– Не просто поразительно – сногсшибательно. Это неразрешимая загадка. Я не стал заострять на этом внимание во время совещания, потому что остальных сотрудников это не касалось. Но вот портрет нашего великого писателя, написанный в 1809 году, – сказал Адамберг, передавая коллегам книжечку, подаренную ему Маттьё. – Здесь Шатобриану около сорока лет.

– Красавчик, – заметила Ретанкур.

– А вот фотография Норбера примерно в том же возрасте, мне ее дал комиссар.

Вейренк переводил взгляд с одного портрета на другой, онемев от изумления, как и его коллеги.

– Идеальная копия, – прокомментировал Адамберг. – Норбер, безусловно, потомок своего предка Франсуа Рене, но нетрудно понять, что такое сходство спустя много поколений не может не завораживать и что Норбер всеми силами избегает публики. Кстати, хочу заранее вас предупредить: когда вечером увидите его в трактире «Два экю», где он ужинает – фотографировать там запрещено, – не показывайте, что узнали его. Больше всего на свете ему нравится, когда его не узнают и разговаривают с ним как с обычным человеком.

– Его можно понять, – пробормотал Вейренк, не в силах оторвать взгляд от двух портретов.

– Хозяин, светловолосый великан, ничего от него не скрывает и наверняка скажет ему, что мы полицейские, присланные расследовать дело, в котором он замешан, поэтому он наверняка подойдет с нами поздороваться и представиться. Не показывайте, что вы удивлены, и не разглядывайте его.

– Понятно, – ответил Ноэль, – постараемся.

– Вы даже толком не взглянули на портрет писателя, – упрекнул его Адамберг.

– Потому что прекрасно его помню, – возразил Ноэль с насмешливой улыбкой. – «Замогильные записки» были настольной книгой моего крестного, потом она досталась мне. В книге был этот же портрет. Ее я прочел дважды. И до кучи еще «Рене» и «Атала». Это вам о чем-нибудь говорит? Ведь из-за того, что я человек прямой, выражаюсь иногда грубо и реагирую быстро и жестко, вы все, кроме Ретанкур, считаете меня дикарем, годным лишь на то, чтобы бить морду преступникам. Так вот, я вовсе не дикарь.

– Никто о вас так не думает, Ноэль, – произнес Адамберг ласковым, вкрадчивым голосом, и лейтенант тут же успокоился. – Если кто из нас и дикарь, так это я. До приезда в Комбур я ничего не знал о Шатобриане, разве что его имя.

– А мне показалось знакомым название города – Комбур, – задумчиво проговорила Ретанкур.

– Мне тоже, но только название, и ничего больше, – добавил Меркаде.

– Значит, вам, Ноэль, поскольку вы хорошо помните лицо писателя, как и тебе, Вейренк, надо особенно крепко держать себя в руках, когда сегодня вечером вы увидите его потомка.

Глава 9

Когда они прибыли, комиссар Маттьё уже ждал их на вокзале. Мэр Лувьека сделал все в лучшем виде и очень быстро. Он придумал поселить их в муниципальном здании, бывшем пансионате для престарелых. Там была просторная общая комната, выходившая на луг, кухня, десять спален на втором этаже, в каждой туалет и душ со стоком в полу и поручнями, чтобы держаться. Разумеется, по краям кроватей имелись бортики, защищавшие от падения. Все сверкало чистотой и, судя по всему, прошло полную санитарную обработку. Когда команда освоилась в доме, время уже близилось к восьми.

– Обход хозяйственных магазинов в Ренне дал какие-нибудь результаты? – спросил Адамберг, раскладывая свои вещи.

– Дал, и неплохие, – сообщил Маттьё и улыбнулся. – Ты был прав: куплено четыре ножа в четырех разных местах. Все с серебряными заклепками. Четыре! Ножи марки «Ферран» – самые дорогие на рынке, их спрашивают нечасто, а потому этого типа заметили, тем более что он всюду появлялся в одном и том же виде.

– Четыре… Он планирует еще три преступления! А поскольку это один и тот же человек и покупки он совершал в разных местах, он явно очень осторожен и у него вполне определенные кровожадные намерения. Он наверняка изменил внешность. Как он выглядел?

– Свидетельские показания неточны, но некоторые детали совпадают. Среднего роста и среднего возраста, зато голова примечательная.

– Это необходимо, чтобы скрыть истинное лицо. Волосы рыжие?

– Нет, с проседью. Зато усы, брови и козлиная бородка рыжие. Пузатый, толстощекий, цвет лица красноватый, на крыле носа красная бородавка. Одежда неприметная, серая, слегка полинявшая, матросская блуза и старая морская фуражка. В Лувьеке ни один мужчина не одевается как моряк, это не рыбацкая деревня. Все продавцы обратили внимание на его непрезентабельный костюм: как-никак такой нож стоит больше сорока евро.

– Великолепно! Маттьё, все это делается легко. Накладной живот, пухлые красные щеки, немного золы на волосы, краска на водной основе для бровей и усов, а бородавка – комочек подкрашенного клея. Скорее всего, краску он заказал в крупном интернет-магазине. Купив ножи, зашел в туалет в большом кафе, снял грим и переоделся. Так что у него наверняка была с собой сумка или рюкзак.

– Да, забыл сказать. У него на одном плече висел морской рюкзак.

– Он спрятал туда свои шмотки, живот, морскую фуражку, бородавку, принял обычный вид и отправился в обратный путь. Не так-то просто избавиться от объемистого рюкзака средь бела дня.

– Между деревеньками Сен-Жермен и Сен-Медар есть проход к берегу реки Иль. Если парень сообразил набить рюкзак камнями, ему оставалось только сделать небольшой крюк и бросить улики в воду.

– Я все думаю, где он раздобыл моряцкий прикид.

– В Сен-Мало есть торговцы, которые продают подобное барахло. Старье и новые вещи. Туристам они нравятся. Во всяком случае, в Лувьеке нет никого подходящего под это описание. Господи, четыре ножа.

– Парень хорошо подготовился, – заметил Ноэль и, похлопав себя по лбу, добавил: – Здесь у него кое-что есть.

– Когда будете готовы, встретимся в трактире «Два экю», – сказал Маттьё, собравшись уходить. – Хозяин оставил для нас большой стол, он сказал, что для вас цены те же, что для жителей Лувьека.

– Хорошо, – ответил Адамберг неожиданно безучастным голосом.

И застыл, стоя посреди своей комнаты, как статуя. Смутная идея мелькнула и испарилась. Что же случилось, черт возьми? Ничего, абсолютно ничего. Ноэль сказал, что убийца умный малый, и хлопнул себя по лбу. Смутной идее неоткуда было взяться. Да и министр категорически их запретил. Адамберг встряхнулся, записал это малозначащее событие в блокнот, запустил пальцы в волосы и пригладил их, потом отправился в трактир, до которого было шесть минут пешком.

Маттьё привел с собой двоих коллег: маленького толстяка с круглым телом и такими же круглыми мыслями и белокурого дылду с лучезарной белозубой улыбкой. Комиссар заранее описал их в общих чертах. Маленький, Беррон, покладистый и общительный, внешне не производил впечатления человека расторопного и деятельного, а между тем обладал кипучей энергией и тонким умом. Верден же, чье живое лицо, казалось, свидетельствовало о предприимчивости и сообразительности, по сути своей был человеком осмотрительным, сдержанным и даже скрытным. Ни того ни другого, видимо, нисколько не расстроила высадка парижского десанта, и обе команды легко нашли общий язык. Маттьё не стал брать с собой сотрудников, пусть даже весьма способных, но которые не любили парижан.

Жоан, хозяин трактира, чей мощный, звучный голос доносился до их стола, расположенного вдали от стойки, рядом с большим камином, подошел к ним с блокнотом в руках, поприветствовал их и, внезапно перейдя почти на шепот, стал предлагать им блюда на ужин и подробно перечислять, из чего и как они приготовлены и какие вина к ним подходят. Если эти блюда не годятся, возможна альтернатива, добавил он и снова во всех деталях принялся описывать то, что мог предложить. Увидев на других столах огромные порции еды, гости в один голос одобрили дежурное меню, попросив только не приносить закуски. Жоан записал заказ и удалился, немного обиженный.

– Почему он говорит шепотом?

Маттьё улыбнулся и тоже зашептал:

– Инстинкт самосохранения. Качество продуктов и тонкости кухни – это его страсть. Он всегда говорит об этом вполголоса, как будто опасается разгласить государственную тайну. Его рецепты нигде не записаны, они у него в голове. Дам вам совет: не перебивайте его, если он начнет в мельчайших подробностях рассказывать о своих блюдах, он может обидеться.

– Он не боится, что кто-нибудь из гостей все запомнит?

– Нет, слишком сложно, к тому же он нарочно пропускает самые важные детали и добавляет неправильные – мне об этом сказал его шеф-повар. Это похоже на закодированное послание. Так что рецепт невозможно воспроизвести.

– Здесь у каждого свои заскоки, – заметила Ретанкур.

– Иногда приходится подойти поближе, чтобы их распознать.

Маттьё уловил необычное оживление за столом завсегдатаев.

– Приготовьтесь, – предупредил он. – Сейчас Жоан подойдет к ним, примет заказ, и Шатобриан незамедлительно, пока нам еще не принесли еду, встанет и направится к нам, чтобы поздороваться. Не забудьте: его лицо вам незнакомо. Обращайтесь к нему просто «месье».

Не прошло и нескольких минут, как Норбер уже стоял у их стола, а Жоан пододвинул ему стул.

– Спасибо, Жоан, но я не собираюсь долго докучать гостям, – произнес Норбер и тем не менее сел.

– Вы нисколько нам не докучаете, – отозвался Маттьё, – мы вам рады. Вы уже знакомы с комиссаром Адамбергом, а теперь я хочу представить вам четверых членов его команды, прибывших вместе с ним. Лейтенанты Вейренк, Ноэль, Ретанкур и Меркаде.

Все обменялись приветствиями, обращаясь к Норберу «месье», что прозвучало вполне естественно.

– Итак, комиссар Маттьё, это ваша новая команда, – проговорил Норбер, задержавшись взглядом на Ретанкур и на ее впечатляющей фигуре.

– Все дело в том, что это не моя новая команда, а команда Адамберга, которому вновь назначенный дивизионный комиссар поручил вести дело в Лувьеке.

– Представьте себе, я это знал, – сказал Норбер, повернувшись к Адамбергу. – Я был на пороге узилища и глубоко признателен вам за то, что ваше упорное нежелание признать меня виновным привело к тому, что местного дивизионного комиссара отстранили и передали дело в ваши руки.

– И как же вы об этом узнали?

– От Маттьё, который обрушил на дивизионного комиссара поток ваших аргументов и быстро убедил в том, что он пытается ступить на ложный путь. Гибельный путь. Но вчера Ле Флок разгневался и обвинил вас в том, что вы поставили в известность вашего дивизионного комиссара, а тот проинформировал министерство.

– Верно, – подтвердил Адамберг. – Хотя тогда это дело не было моим, мне показалось правильным, чтобы он о нем узнал. У него длинные руки, очень длинные. Но если быть точным, то не он, а именно министерство пресекло нападки Ле Флока на вас, как я и ожидал.

– А если уж быть совсем-совсем точным, – с улыбкой подхватил Норбер, – то министерство защищало не мою скромную персону, а его. Моего предка.

– Нельзя с вами не согласиться, – тоже с улыбкой подтвердил Адамберг.

– О, извините, – вскричал вдруг Норбер. – Я веду себя как невежа, я ведь даже не представился вашим помощникам. Месье, мадам, спасибо за то, что приехали помочь. Меня зовут Норбер де Шатобриан, я живу в Лувьеке, и я тот самый человек, которого обвинили в двух убийствах.

– Думаю, они уже догадались, – сказал Адамберг. – Я еще до отъезда рассказал о деле и о вас.

– Значит, все в порядке, – произнес Норбер, увидев, что принесли заказ. – Желаю вам всем приятного аппетита и выражаю признательность за то, что вы здесь.

– Он всегда так разговаривает? – поинтересовался Ноэль, когда Норбер отошел на достаточное расстояние.

– Его отец, так называемый аристократ, воспитывал Норбера как будущего виконта, – объяснил Маттьё. – И хотя тот яростно сопротивляется, последствия оказались необратимы.

– Из-за этого мог случиться заскок? – спросила Ретанкур.

Адамберг, казалось, задумался, прежде чем ответить.

– Не исключено, – произнес он.

Глава 10

На следующий день Адамберг, довольно сносно выспавшийся в металлической кровати с бортиками, узнал, что Гвенаэль уже пришла в себя. А его ежик – нет, тайком подумал он, и ему стало стыдно. Врач распорядился, чтобы они приходили к одиннадцати часам: к этому времени он уговорит девушку одеться и хоть что-нибудь поесть.

– В одиннадцать, значит. Ты пойдешь со мной? – спросил Адамберг у Маттьё.

Тот поморщился.

– Ненавижу такие визиты, – сказал он.

– Я тоже.

– Но все равно я за тобой заеду минут через пятнадцать, даже раньше.

– Ты следил за окнами Браза вчера вечером?

– Они перекладывали карты. Вероятнее всего, таро. Никакой эротики.

– Погоди минутку. Меня что-то беспокоит, какая-то мысль. Как будто что-то царапнуло.

Адамберг невольно почесал руку и задрал рукав, чтобы взглянуть на укус. Какая-то мошка. В этом году они начали кусаться раньше обычного и теперь не перестанут до самого ноября. Глобальное потепление пошло им на пользу.

– Блоха? Ты все еще о них думаешь? – поинтересовался Маттьё.

– Ну разумеется. Я из-за них чешусь и бешусь. Они не выходят у меня из головы. Планирую провести опрос, вечером расскажу.

Адамберг с опозданием уселся за длинный стол, где уже завтракали его подчиненные. В отсутствие Эсталера, который лучше всех в бригаде умел варить кофе, этим занялся Меркаде, а Вейренк тем временем отправился за хлебом, маслом и сахаром. Под озабоченным взглядом Меркаде Адамберг налил себе полную чашку.

– Очень вкусно, лейтенант, – сказал он.

– Мне за Эсталером не угнаться, – с кислой миной признался Меркаде. – Но постараюсь подучиться.

– Нельзя же быть талантливым во всем. Однако прямо сегодня мне понадобятся все ваши актерские способности. Сейчас все вам расскажу, и если это покажется вам полной ерундой, тем хуже для вас, все равно придется этим заняться. Между нашими жертвами нет почти никакой связи, кроме одной маленькой детали: на обеих имелись свежие укусы блох, и ни следа старых укусов. Поскольку у нас нет никаких других зацепок, нам придется исходить из того, что убийца, контактируя с жертвами, наградил их своими блохами.

– Это не так серьезно, как ножевые ранения, – пробурчала Ретанкур.

– Я же сказал, Ретанкур, если это покажется вам полной ерундой, тем хуже для вас.

– Отсюда можно сделать вывод, что на убийце этих тварей было предостаточно, – совершенно серьезно произнес Вейренк.

– Более того, Луи, они на нем кишмя кишели. Невозможно передать другому человеку блох, если у тебя самого их всего три штуки. Их должно быть очень много. В этом и состоит мой интерес.

– Откуда нам знать, что это блошиные укусы? – спросил Меркаде, отрезая четвертый кусок хлеба.

– Они располагаются рядком, как правило, по три точки. Их очень легко распознать. И судмедэксперт здесь не дурак.

– Цель операции? – спросил Ноэль.

– Определить, кто из жителей Лувьека может быть носителем блох.

– Получается, мы будем ходить по домам и спрашивать жителей, не блохастые ли они? – уточнила Ретанкур.

– Ретанкур, – вздохнул Адамберг, – отныне и на время всего расследования вы постараетесь превратить вашу силу в мягкость и доброжелательность. Думаете, вам удастся?

– В лучшем виде. Даже вы меня не узнаете.

– Прекрасно. Вас загодя снабдят официальными документами от санитарного департамента мэрии и планом Лувьека с номерами домов и именами жителей. Я уже предупредил мэра. Он подготовит необходимые документы. И вы приступите к обходу. В Лувьеке примерно четыреста пятьдесят домов и квартир. Примерно по семьдесят пять на каждого из вас шестерых, включая двоих парней Маттьё и принимая в расчет перерывы на отдых Меркаде. Это займет у вас два дня, но вопросы простые, и визиты займут не больше нескольких минут. Возьмете в мэрии велосипеды. Меркаде, пейте побольше кофе, чтобы вы могли продержаться четыре-пять часов.

– Пять часов! – с сокрушенным видом проговорил Меркаде. – У меня ни за что не получится. Максимум четыре с половиной.

– Насколько мне известно, блохи к нам переходят от собак и кошек, – сказал Ноэль. – Примерно половина местных жителей держит домашних животных. А значит, у половины жителей могут быть блохи. И для чего тогда все это? Чтобы у нас появилось несколько сотен подозреваемых?

– Не все так просто, лейтенант, – возразил Адамберг. – Да, в половине домов или около того живут домашние питомцы. Но это не значит, что их владельцы сплошь покрыты блохами. А я полагаю, что на убийце их была целая колония, раз уж они с него дважды перебирались на жертвы.

– Полностью согласен, – кивнул Вейренк.

– А почему на одних блохи живут целыми колониями, а на других нет? – спросил Меркаде.

Адамберг налил себе вторую чашку кофе и пустил кофейник по кругу.

– Придется мне прочитать вам небольшой доклад о блохах. Возьмем собаку или кошку, которая живет в доме. Но выходит на улицу. Вы, скорее всего, заметили, что по улицам Лувьека свободно разгуливает довольно много животных. Они возвращаются домой и приносят блох. Если их лечат, блохи умирают, и все. Но люди здесь небогатые, а препараты от блох недешевые, к тому же обработку нужно часто повторять. Не говоря уж о ежегодных визитах к ветеринару. Если питомец не защищен, а таких здесь большинство, он обязательно подхватит блох и принесет заразу в дом. Потому что блохи не живут на самом животном. Насытившись, они покидают его и разгуливают по жилищу. Почти все они живут на полу. Проголодавшись, они снова заползают на хозяина и кусают его. Потом опять уходят. Известно, что блоха откладывает от двадцати до пятидесяти яиц в день в течение трех месяцев, из яиц очень быстро развиваются личинки, которые за две недели, самое большее за месяц превращаются во взрослых особей, способных, в свою очередь, кусаться и откладывать яйца. Собаки и кошки, конечно, многих из них уничтожают, но только представьте себе, сколько их еще остается в доме.

– Вот черт! – воскликнул Меркаде. – До чего они быстро размножаются! Получается, они скоро сожрут жителей заживо?

– Ну, не совсем, будут только иногда кусать, до костей не обглодают. Потому что их излюбленное меню – не люди, а кошки и собаки, а человека они кусают, только когда есть больше нечего. Поэтому все рушится, когда животное исчезает из дома. Убегает, теряется или умирает. В таком случае изголодавшиеся блохи, лишившись своего вкусного хозяина, набрасываются на человека и используют его. Так что нас интересуют владельцы, не лечившие своих животных и потерявшие их.

– Откуда вы столько знаете о блохах? – спросил Ноэль.

– Ноэль, разве вы забыли те времена, когда мы с утра до ночи пахали, расследуя дело, связанное с чумой?[5]

– Конечно, не забыл.

– Вот тогда-то я и проработал тему.

– И какие же вопросы мы задаем? – продолжал Ноэль.

– Первый: имя, возраст. Второй: есть ли в доме животное. Третий: обработано ли оно от блох. Четвертый: сколько человек живет в доме, их имена и возраст. И наконец, самый важный, пятый: если питомца уже нет, то что с ним стало, умер ли он или был кому-нибудь отдан. Воспользуйтесь случаем, дайте им подписать бумаги и понаблюдайте, левши они или правши.

– Ничего сложного, – подытожил Вейренк. – Главное, никого не обидеть.

– И принять меры предосторожности. Не входите в дом и держитесь от собеседника на расстоянии не менее тридцати пяти сантиметров. Блоха не способна прыгать очень далеко или очень высоко. Мы с Маттьё поедем к кузине Анаэль, а вы отправляйтесь на охоту.

Адамберг и Маттьё за весь недолгий путь до дома Гвенаэль Бриан не перекинулись ни словом, зная, как тягостно отвечать на вопросы раздавленных горем пострадавших. От утешительных речей не было никакого проку, приходилось выдавливать их из себя с большим трудом.

– Невесело, – в конце концов буркнул Маттьё.

– Ты начнешь? – спросил Адамберг. – Ты ведь с ней знаком.

– Ни за что. Тебя назначили начальником, ты и начинай.

– Хочешь соскочить?

– Так точно. И ты тоже.

– Так точно.

Врач открыл им дверь и поздоровался кивком. Сидевшая на стуле молодая женщина, сгорбленная, осевшая словно мешок, державшая на коленях стиснутые, туго переплетенные пальцы, подняла на них измученное лицо с тусклыми глазами. Она была невзрачной от природы, а выражение полного безразличия еще больше портило ее. Полицейские сели на стулья по обе стороны от нее.

– Конечно, это вам не поможет, – заговорил Адамберг ласковым голосом, – но знайте: мы вам глубоко сочувствуем. Мы найдем того, кто это сделал.

Сколько раз ему приходилось произносить эти заученные фразы, глядя в полные равнодушия глаза.

– Это виконт, – сказал она. – Там был его платок.

Она произнесла первые слова, это было уже кое-что.

– Платок его, но это не виконт.

– Полиция никогда ничего не находит.

– Случается, что находит. У вашей двоюродной сестры была собака или кошка?

– Нет, конечно нет. Понимаете, с нашей работой…

– К вам в магазин заходили люди с домашними животными?

– Нет, это запрещено по соображениям гигиены. И теперь это уже не мой магазин, – твердо проговорила она. – И не мой город. Продам все и уеду. Дядя предложил мне работу в Динане.

– Какую работу?

– Он кровельщик. Буду с ним лазить по крышам и в один прекрасный день упаду и разобьюсь. Только этого и желаю.

– Понимаю, – сказал Маттьё.

Он, как и Адамберг, знал, что в такую минуту бесполезно перечить, будет только хуже.

– Анаэль не контактировала недавно с питомцами ваших друзей? Или с кем-нибудь из друзей, у кого есть домашнее животное? – продолжал Адамберг.

– Мы заняты в магазине целый день, вам это наверняка известно. А почему вы спрашиваете о каких-то животных?

– Потому что вашу кузину покусала блоха.

Гвенаэль растерянно посмотрела на него. По крайней мере, ему удалось на секунду увести ее мысли в сторону.

– Кузину убили, убили! А вы мне рассказываете про какую-то блоху! Вы с ее помощью собираетесь найти убийцу?

– И последнее, – произнес Адамберг, вставая и тем самым намекая, что этот вопрос несерьезен. – Ваша кузина проезжала по вечерам мимо освещенных окон дома Браза. Там дорога идет на подъем, вряд ли она двигалась быстро. Она не говорила вам, что видела там что-то, скажем так, необычное, неожиданное?

– Вы говорите о слухах, так?

– Да.

– Нет, Анаэль ни о чем таком не упоминала, а она мне рассказывала абсолютно все.

– И еще одно: вы не знаете, Анаэль наступала на тени?

Гвенаэль слабо пожала плечами:

– Вы о тех идиотах, которые верят, что их душа будет покалечена, если кто-то поставит ногу на их тень? Мы с Анаэль считали их тупыми и недоразвитыми, – Гвенаэль потерла распухшие глаза, – но она действительно так развлекалась. Она всегда была строптивой, любила приколы и при каждом удобном случае наступала на тень, когда шла по улице, просто не могла удержаться. Я не раз говорила ей, чтобы она не связывалась с этими дебилами, но Анаэль однажды на полном серьезе объяснила мне, что таким образом лечит их от страха: кто-то наступает им на тень, потом с ними ничего не происходит, и они постепенно перестают верить в эту чушь. А почему вы спрашиваете?

– Потому что Гаэль Левен был знаменитым попирателем теней и его однажды угрожали убить.

– Кто?

– Мари Серпантен.

– А, понятно, эта мерзкая гадюка, – отозвалась Гвенаэль. – Но одно дело угрожать… Вы заметили, что те, кто бережет свои тени, не выглядят хрупкими и слабыми, как можно было бы предположить?

Врач принес ей чашку кофе и знаками дал им понять, что подмешал в него лекарство, чтобы ей стало лучше.

– Вовсе нет, – снова заговорила она, – и не такие уж они безобидные. Им кажется, что их жизнь в опасности, и они защищаются. Они зовут друг друга тенелюбами и собираются дважды в месяц, чтобы «организовать оборону». Смех, да и только. Кстати, они составили список злоумышленников, которых называют тенедавами. Вы понимаете, что они собой представляют? Это кажется смешным, но теперь, когда вы об этом заговорили, я думаю, что вы, может быть, правы.

– Откуда вы все это знаете?

Гвенаэль высморкалась в десятый раз.

– От своей подруги, Лоры Селестен. Ей захотелось побывать на одном из их собраний, просто ради развлечения. Но когда она оттуда вернулась, ей было не до смеха. Двое или трое из этих типов предложили «заставить поплясать» тенедавов.

– Что они под этим подразумевали?

– Лора не знает. Может, избить. Или… Молодая женщина снова залилась слезами, Адамберг встал и положил ей руку на плечо.

– Спасибо, Гвенаэль, – мягко поблагодарил он.

Они вышли, и Адамберг сделал долгий выдох.

– Тяжко, – признался он. – Обычно я отправляю к пострадавшим лейтенанта Фруасси. Она вечно пребывает в тревожном состоянии, но держит удар лучше, чем я.

– У меня такое ощущение, будто я только что с похорон, – сказал Маттьё, взъерошив белобрысые волосы. – Надо пойти выпить.

– В такой час?

– В такой час. Пойдем.

– Версия кровосмесительной связи – мимо. Тебе обязательно было обсуждать с ней блох? – спросил Маттьё, как только они уселись с двумя рюмками коньяку за столик в кафе «У Норбера», в полукилометре от трактира «Два экю».

– «У Норбера», – повторил Адамберг, разглядывая вывеску.

– Не горячись, это просто имя человека, открывшего кафе, кажется, он прадед нынешнего владельца. И не имеет ничего общего с нашим Норбером. К вопросу о блохах: ты специально о них упомянул, чтобы ее встряхнуть, или это серьезно?

– Серьезно, Маттьё. Эти мелкие твари, как я тебе уже говорил, меня очень интересуют. В это самое время члены обеих наших команд стучатся в двери жителей Лувьека и от имени санитарной службы мэрии ищут всех вероятных носителей блох.

– Ты действительно в это веришь?

– В то, что убийца поделился блохами со своими жертвами? Да, это кажется мне вполне вероятным.

– И этого достаточно, чтобы звонить во все двери Лувьека? Этому конца не будет, дружище, у половины жителей городка есть домашние животные.

– Блохи бывают разные.

– И что ты будешь делать потом?

– Составим список зараженных.

– А потом?

– Потом проверим алиби. Все население допрашивать не придется.

– Алиби! Ты же знаешь, все будет как обычно: «Мы были дома и смотрели телевизор», «Мы уже легли спать». Из этого редко получается что-то извлечь. Муж или жена всегда подтверждают алиби друг друга.

– Посмотрю, какие фильмы показывали в среду вечером, во время убийства, по самым популярным каналам. Но сначала блохи.

– Зачем ты заговорил с ней о тенях?

– Я пытаюсь понять фразу Гаэля. А еще эти невнятные слова в конце. Я подумал: а вдруг он хотел предупредить о какой-то опасности? Например, о тенелюбах?

– Но это не соответствует началу.

– Ничего подобного. Если только он не хотел что-то сказать об Одноногом. Но вспомни угрозы Серпантен в трактире. Было бы полезно внедриться в их группу. Тебе, случайно, не доводилось слышать, что здесь завелся живодер?

Огорошенный Маттьё со стуком поставил рюмку на стол.

– Ты к чему клонишь, коллега? – спросил он.

– К тому самому – к живодеру, любителю убивать кошек или небольших собак, – проговорил Адамберг, потом улыбнулся и добавил: – Сейчас ты гадаешь, как это вышло, что министр отправил меня вести это расследование.

– Есть такое, – признался Маттьё.

– Представь себе, мне это тоже непонятно. Так что же, тебе что-нибудь известно об убийце кошек? Судя по твоему лицу, у тебя появилась какая-то мысль.

– Это не один убийца, а банда мелких поганцев, которые этим развлекаются. Душат животных. До чего мерзко! Мэр с удовольствием положил бы этому конец, потому что от мальчишек, которые начинают с таких «игр», в будущем ничего хорошего ждать не при ходится.

– Как вышло, что их до сих пор не поймали?

– Потому что у них свои приемы. По средам или по субботам один из них подманивает кошку кусочком паштета и ловит ее. Прячет в рюкзак, а потом они с приятелями утаскивают ее в пустынное место. Там и происходит «церемония удушения». Отвратно. Затем кто-нибудь находит труп кошки, и все. Иногда они ради особого удовольствия добавляют лягушку со вспоротым брюхом или воробья с оторванными крыльями. Скоро из них вырастет банда садистов, это я тебе говорю.

– И давно это началось?

– Примерно год назад.

– По твоим прикидкам, сколько животных они прикончили за год?

– Нашли то ли двадцать восемь, то ли двадцать девять. Но если им удается проделывать это дважды в неделю, то, не считая каникул, получается не меньше шестидесяти. Многовато.

– Да, в Лувьеке шутников хоть отбавляй, – повторил Адамберг свои недавние слова. – Поблизости есть интернат?

– Да, в северной части городка. Мы думаем, они оттуда.

– Сколько всего там детей?

– Около пятидесяти. Когда в семье трудный ребенок, многие родители опускают руки и сдают его в интернат, и таких куда больше, чем ты думаешь. Воскресенье дети могут проводить дома, если хотят. Некоторые наотрез отказываются. А ты говоришь…

– Какого они возраста?

– От восьми до двенадцати лет. Тех, кто старше, отправляют домой.

– А как они выходят за территорию по средам и субботам?

– Вокруг интерната большой парк, окруженный колючей живой изгородью. Но ты же знаешь мальчишек, они всегда найдут способ удрать. Небольшой просвет между веток – и они на воле.

– Разве днем они не находятся под контролем?

– Днем они находятся в своих комнатах и делают уроки. Комнаты – на шестерых. Если один сбегает, остальные ни за что его не выдадут. Круговая порука.

– Будь я на твоем месте – если ты бы мне позволил, – я съездил бы в интернат и осмотрелся. Это идеальное место для того, чтобы в человеке вызрело раздражение и злость, а потом ненависть и жестокость. Нужно будет обыскать рюкзаки. Самое любопытное – это рюкзаки.

– Потому что…

– Пойманная и насильно засунутая в незнакомый рюкзак кошка пытается вырваться и царапается изо всех сил. Она может прямо там обмочиться от страха. Короче, она портит рюкзак, дерет его когтями, рвет. Если ты осмотришь пятьдесят рюкзаков, то почти наверняка найдешь маленьких начинающих убийц.

Маттьё молча кивнул.

– Сделаю, – произнес он. – Но мне казалось, ты приехал заниматься настоящими убийствами.

– Маленькие живодеры могут играть свою роль в этом деле. Я не считаю, что убийцей может быть ребенок, ты прекрасно знаешь, что не бывает прирожденных убийц. Я думаю об их родителях, особенно об отцах. О ребенке, с которым плохо обращаются, о сыне грубого подонка, а значит, сыне возможного убийцы.

– Ты перескакиваешь с одного на другое. С убийцы на блох, с блох на живодеров, с живодеров на их выродков папаш.

– Маттьё, у всякой дороги есть ответвления.

Глава 11

С восьми до половины десятого вечера зал трактира «Два экю» был закрыт и отдан в распоряжение команды полицейских. Маттьё обнаружил там обоих своих подчиненных. Адамберг в конце концов выучил их имена, сначала записав в блокнот, а потом много раз перечитав свои заметки: кругленького звали Антуан Беррон, а блондина с широкой застенчивой улыбкой – Лоик Верден.

– Садитесь, сейчас угощу вас сухим сидром, – объявил Жоан.

– Когда я проходил мимо магазина сестер, – сказал Верден, – там собралось человек шестьдесят с лишним, они ждали у дверей, чтобы выразить соболезнования. Анаэль все любили, это правда. Когда им сообщили, что магазин больше не откроется, они не разошлись по домам, а продолжали топтаться у порога, как будто им не хватало духа уйти.

– Ничто не мешало убийце смешаться с толпой и тоже сокрушаться по поводу горькой судьбы Анаэль. Прекрасный способ отвести от себя подозрения, – заметил Беррон. – Мы переписали все имена и начали с мужчин. Допросы, если это можно так назвать, провели без протокола там же, на старой каменной скамье, которая тянется вдоль стены магазина. Никто не попытался уйти. С места не сдвинулись, спокойно ждали своей очереди. Поскольку поговорить с Гвенаэль они не могли, то все свои переживания вываливали на полицию. Они хвалили Анаэль, жалели, вспоминали, в общем, очень трогательно, но ужасно однообразно.

– Вы не заметили, кто-нибудь из них, случайно, не почесывался? – спросил Адамберг.

– Почесывался? В смысле, чесал голову? Или что? – уточнил Верден.

– Нет, руку, ляжку, плечо – что угодно.

– Надо сказать, мы не обратили на это внимания, комиссар.

– Нет, – живо вмешался Беррон. – Передо мной стоял один тип, который все время чесался.

– Вы записали его имя?

Беррон старательно перелистал свой чистенький блокнот с аккуратными записями.

– Ивон Бриан, – произнес он. – Может быть, родственник Анаэль, хотя Брианы встречаются в Бретани на каждом шагу.

– Спасибо, – сказал Адамберг и в свою очередь записал имя в блокнот, заполненный именами, набросками, обрывками фраз и датами – ни ровных строк, ни заголовков, как у Беррона.

– Ой, это же я! – воскликнул Беррон, остановив руку Адамберга, переворачивавшего страницу.

– Да, это вы, лейтенант.

– Почему вы меня нарисовали? Я что, подозреваемый?

– Ничего подобного, мой портрет он тоже нарисовал, – успокоил его Маттьё.

– А зачем? Чтобы запомнить наши лица?

– Нет. Просто чтобы рисовать, – сказал Адамберг.

– Можно посмотреть? – воскликнул Беррон в радостном волнении, словно ему сообщили о денежной премии.

Адамберг протянул ему блокнот, и все склонились над ним. Адамберг набросал портрет Беррона несколькими округлыми линиями. Тот, словно завороженный, замер над страницей.

– Меня ни разу в жизни никто не рисовал, – сказал он почти растроганно. – Карикатуры – да, в комиссариате такое бывало, но чтобы настоящий красивый портрет – никогда. Вы мне его подарите?

Адамберг вырвал листок из блокнота, поставил дату и протянул Беррону.

– Спасибо, комиссар, мне очень приятно, – произнес Беррон, бережно пряча листок.

Маттьё с улыбкой наблюдал за своими парнями, кое-как продиравшимися сквозь извилистые мысли Адамберга. Четверо сотрудников Адамберга подошли чуть позже, и сидр был подан по второму кругу. После трех часов крепкого сна Меркаде был бодр и активен, однако немного смущен, поскольку собрал гораздо меньше материала, чем его сослуживцы.

– На сегодня охота на блохастую живность закончена, – провозгласил Ноэль, похоже вымотанный бесконечными опросами, по его мнению, нелепыми и бессмысленными. Особенно устало он выглядел рядом с жизнерадостной Ретанкур, только посвежевшей от разговоров, которые ей было велено вести любезно и ласково.

– За работу, – сказал Адамберг и первым направился к столу. – У нас всего лишь час на то, чтобы…

Комиссар нахмурился и на несколько секунд замолчал.

– …Все обобщить, – закончил он. – Извините, иногда нужное слово вылетает из головы.

– «Обобщить» – не самое простое слово, скажу я вам, – пробормотал пухлый Беррон, шедший рядом, и Адамберг сразу проникся к нему дружескими, если не братскими чувствами.

– Хозяин трактира, Жоан, – человек надежный? – спросил Адамберг, садясь рядом с Маттьё.

– Могила, – ответил тот. – Во-первых, он такой по натуре, а во-вторых, когда ты держишь трактир, не в твоих интересах разглашать разговоры твоих клиентов. В своем роде профессиональная тайна.

– На это я и надеялся. Что нам дал первый блошиный день?

– Всего вшестером, – произнес Меркаде, доставая ноутбук, – мы обошли двести тридцать восемь жилищ.

– Больше половины, – отметил Адамберг. – Быстро продвигаетесь.

– Нет, – возразил Меркаде. – Во многих случаях людей не было дома, кто-то ушел на работу, придется сходить туда еще раз или добыть информацию у соседа. К тому же часто приходится задерживаться, потому что, едва заслышав вопрос, люди начинают рассказывать о своих питомцах и не могут остановиться. Думаю, завтра дело пойдет быстрее и к полудню мы все закончим. Завтра суббота, и гораздо больше народу будет дома. Я тут все обработал, пока вы пили сидр, так будет понятнее.

– Уже? – воскликнул Адамберг, в очередной раз изумившись скорости работы Меркаде за компьютером, которая компенсировала неполадки в работе на земле.

– Из двухсот тридцати восьми жилищ в двухстах есть или были животные. Некоторые хозяева не стали снова заводить животных: или слишком тяжело пережили смерть питомца, или не захотели взваливать на себя новые хлопоты. Если принимать в расчет тех, у кого животные есть сейчас или были до недавнего времени, получается восемьдесят четыре. Половина из этих восьмидесяти четырех, чаще всего женщины, водят своих питомцев к ветеринару. Остается тридцать два животных, не обработанных от блох. Тех, что живут с хозяевами, и тех, которых нет. Вы ведь просили нас узнавать о смерти животных или об их исчезновении. Надо сказать, таких случаев набралось немало.

– Расскажите об умерших или пропавших в последние месяцы. На человеческой крови блохи долго не живут.

Меркаде пробежал пальцами по клавиатуре.

– Возьму последние два месяца. Так сгодится?

– Давайте.

– Из тридцати двух животных за два месяца исчезли, потерялись, погибли от какого-нибудь несчастного случая, ну, не знаю, одиннадцать кошек и три собаки, умерли дома еще четыре питомца. Короче, всего восемнадцать. Не так уж мало.

– Особенно кошек, – вставил Ноэль.

Адамберг многозначительно взглянул на Маттьё.

Тот кивнул. Он понимал, откуда взялись вопросы его коллеги о живодерах, и взял инициативу в свои руки:

– Вы не спросили, какими были пропавшие собаки, – маленькими или большими?

– Этого в вопроснике не было, – сказала Ретанкур. – Но все три женщины показали мне своих собак. Фотографии в рамочке. Собаки были маленькие.

– Неплохо развернулись, – бросил Адамберг, обращаясь к Маттьё.

– Похоже на то. Я получил сегодня разрешение на обыск в интернате, это не так-то просто, когда речь идет о несовершеннолетних. Завтра я возьму двоих сотрудников и этим займусь. Пятьдесят рюкзаков – это недолго.

– В целом у нас восемнадцать зараженных домов. Меркаде, в скольких из них живут одинокие женщины?

Лейтенант погрузился в свои таблицы.

– В одиннадцати, – ответил он.

– Заведомо исключаем всех женщин. Остается семь подозрительных жилищ. Сколько всего в них мужчин?

– Десять. Из них шестеро пожилых, которые живут одни или с сыновьями, на мой взгляд, они слишком старые, чтобы бегать ночью по улицам и убивать.

– Правши? Левши?

– Все правши, ну, из тех, кого мы видели. Потому что двое из них, дедушки восьмидесяти двух и восьмидесяти девяти лет, спали после обеда.

– Остается четверо подходящих мужчин, праворуких и с блохами.

Довольный Меркаде погладил усы и показал комиссару выведенные на экран результаты с номерами домов по порядку, а также план деревни с именами жителей, на котором он пометил красным зараженные дома. Беррон ткнул пальцем в номер 44.

– Я знаю семью, живущую в этом доме, – сказал он. – Это супруги Вернон. Может, они уехали, потому что вышли на пенсию или отправились в отпуск, и сдали дом в аренду. Здесь у Меркаде указано другое имя: Лонжвен. Таких не знаю. Надо будет завтра сходить к мэру, пусть взглянет на этот список. Возможно, есть и другие чужаки, появившиеся в Лувьеке. Нужно понять, когда, надолго ли и с какой целью они сюда приехали.

– Да, потому что странно, что человек, если он тут не родился, вдруг приезжает и поселяется в Лувьеке, – заметил Ноэль.

– Вот и я так подумал, – отозвался Беррон. – Нам нужен список таких «иностранцев». Посмотрите сюда, на номер 62, это дом Горбуна, извините, Маэля. Он тоже отмечен красным.

– У него была собака, – кивнул Ноэль, – она попала под машину.

– Когда? – спросил Маттьё.

– Примерно за месяц до убийства Гаэля.

– И когда он вернулся из больницы, оголодавшие блохи накинулись на него, – подвел итог Адамберг. – В огромном количестве. В отсутствие пищи они размножаются еще быстрее, чтобы обеспечить выживание как можно большего числа особей.

– Эти блохи не так уж глупы, – с задумчивым видом пробормотал Беррон.

– Ты сам сказал, что убийца, вероятнее всего, правша, – заговорил Маттьё, – или, точнее, фальшивый левша. Маэль не может действовать левой рукой, ты видел, в каком она состоянии.

– Да, Маттьё, видел. Ретанкур, вы сказали, что трое жителей показывали вам фото своих собак. Вы не приближались к ним, чтобы рассмотреть снимки?

– Нет, но они мне их протянули, и пришлось взять их в руки.

– Вечером, когда вернетесь, в качестве меры предосторожности примите душ, не забудьте вымыть голову шампунем и выстирайте в стиральной машинке всю одежду – абсолютно всю, я сказал. Минимальная температура – шестьдесят градусов. И то же самое сделайте завтра, после второго обхода.

– Шестьдесят градусов, – протянул Вейренк. – Переодеться – это ты хорошо придумал. Иначе моя куртка была бы испорчена.

Была уже половина десятого, и Жоан отпер дверь. Заждавшиеся клиенты быстро рассеялись по залу старого трактира.

Глава 12

На следующее утро Маттьё и Адамберг показали мэру план Лувьека со всеми домами и именами жителей.

– В мои обязанности не входит следить за перемещениями жителей на вверенной мне территории, – улыбаясь, сказал мэр. – Они вольны уезжать и приезжать, как и сдавать свое жилье, когда им хочется.

– Разумеется, – согласился Маттьё. – Однако, принимая во внимание обстоятельства, вы очень помогли бы нам, если бы указали, какие из имен в домах, отмеченных красным, вам незнакомы.

Мэр подвинул к себе листок и минуту его изучал.

– Лонжвен в доме сорок четыре: я его не знаю. Дом принадлежит супругам Вернон.

– Мы это отметили. А остальные?

– В доме номер 12 живет семейство Жуэль. Но вам сообщили другое имя – Десмон. Мне не знакомы ни Лонжвен, ни Десмон. Я вижу здесь только две новые фамилии.

– Десмон, Десмон, – повторял Адамберг, когда они шли назад к машине.

– Он тебе знаком?

– Это имя я уже слышал. Как в тумане, словно издали.

– Надо бы тебе вернуться в этот туман.

– Послушай, Маттьё, я никогда не находил туда дорогу. Если мне и удается свести что-то воедино, то только потому, что туман сам приходит ко мне, а не наоборот.

Адамберг, сев в машину, отправил послание Меркаде, попросив поискать в картотеке имена неизвестных жильцов – Рене Лонжвена и Роже Десмона. Взбудораженный Меркаде перезвонил через семь минут.

– В картотеке ни намека на Лонжвена. А вот Десмон – совсем другое дело. Держитесь крепче, комиссар! Это человек Сима Угря. Десмон – одно из пяти его фальшивых имен. Прислать вам фоторобот?

– Конечно. Он один из двух новых обитателей Лувьека. Лонжвен, скорее всего, его сообщник. Вы ведь помните, что во время облавы два человека ускользнули от Ретанкур из квартиры Сима.

– Они последовали за нами?

– А вы видите другую причину?

– Нет, и если это так, то пахнет жареным.

Адамберг вкратце изложил Маттьё факты.

– Гони к дому Десмона, мне надо самому во всем убедиться. Только припаркуйся в сторонке. Покажи фоторобот соседям, стараясь не светиться. Нет, поступим по-другому. Сосед может рассказать ему о нашем визите. Лучше зайди в ближайшие продуктовые лавки. В бакалею, булочную. Вероятнее всего, он выходит из дому только за самым необходимым. Представься служащим мэрии. Если это действительно он, потребуй, чтобы о нашем разговоре помалкивали. И держи при себе оружие, этот мужик опасен.

Не прошло и десяти минут, как Маттьё вернулся.

– Это он, – объявил он, захлопнув дверцу. – Я расспросил только продавщицу в булочной, но и этого хватило. Она видела, как этот тип поехал кататься на велосипеде. Поселился в доме только вчера. То есть он следил за вами с самого порога вашей конторы, как только вы тронулись в путь. И потом, когда вы сюда приехали.

– Маттьё, только этого нам сейчас не хватало – Сима Угря, отправившего за нами своего громилу, – вздохнув, сказал Адамберг. – Значит, говоришь, «поехал кататься на велосипеде»? Он что-то затевает.

– Месть?

– Сим ему передал приказ из тюрьмы, можешь не сомневаться.

– Речь идет о том самом Симе Угре?

– Ты его знаешь?

– Кто же из полицейских не знает это имя?

– Он за решеткой вместе с тремя своими сообщниками. Ретанкур с порога отоварила двоих и приставила к Симу пистолет. Расчистила путь Ноэлю с Вейренком, и те упаковали четвертого. Но двоим удалось скрыться, Вейренк не сумел их догнать. Они уехали на мотоцикле.

– Для Сима, наверное, ужасно унизительно, что его поймала женщина.

– Это как пить дать. И вот результат – десантная группа в центре Лувьека.

– Будем брать прямо сейчас? Пока он не натворил дел?

– Нет, Маттьё, он явно прибыл не один. Нужно сначала убедиться, что второй неместный, Лонжвен, – сбежавший вместе с ним подельник. Боюсь, что так оно и есть.

– Заявиться в городок, кишащий полицейскими, – не самый умный ход для человека в бегах.

– Их лиц никто толком не разглядел. Я вспомнил о Десмоне, только услышав имя. Что касается второго, то он вообще не числится в картотеке. Нам нужна фотография, чтобы Меркаде начал его искать.

– Вряд ли получится остановиться у него перед домом и сфотографировать его. Он наверняка глядит в оба и тут же нас засечет.

– Есть другое решение. Эти двое не знают меня в лицо. Я позвоню в дверь Лонжвену…

– Не забывай, что твоими фотографиями заполнены все СМИ, – отрезал Маттьё.

– Правда, – согласился Адамберг. – Чертова пресса и сообщила им, что я в Лувьеке.

– Возьми мою бейсболку, у нее большой козырек, надвинь ее на лоб, это меняет внешность. И сними свою вечную черную куртку и черную майку. Надень мою голубую рубашку и ветровку. Может, он тебя и не узнает.

Они остановили машину и приступили к переодеванию. Маттьё оглядел коллегу.

– Ну что ж, очень даже неплохо, – удовлетворенно изрек он. – Тебя можно узнать, но не сразу. Минуты через три. Тебе стоит поторопиться.

– Значит, звоню я в дверь, – повторил Адамберг, поправляя бейсболку, – говорю, что пришел повидать супругов Вернон, парень сообщает мне, что они уехали в отпуск и сдали ему дом, я извиняюсь и ухожу.

– Не понимаю, зачем это все.

– Понятно же – чтобы нарисовать его портрет.

– А, ну да.

– Портрет я тут же отправлю Меркаде, и он мне скажет, есть ли что-то в картотеке на этого мужика, поскольку его настоящего имени у нас нет.

– Все равно это очень рискованно. Несмотря ни на что, этот тип может тебя узнать. А меня нет. Давай лучше я пойду.

– Придется все же рискнуть, у нас нет выбора.

– Почему?

– Потому что ты не умеешь рисовать.

– Точно, я и забыл.

– Едешь в интернат?

– Двое моих людей уже начали обыск. Предупрежу, что задержусь, и останусь с тобой.

– Спасибо.

Адамберг, после того как наведался в голубой рубашке и бейсболке к подозреваемому, стал опасаться, что эта убогая маскировка не смогла обмануть противника, а потому в спешке уселся в уголке маленького бара неподалеку от мэрии, так что ему был виден дом Лонжвена, и стал торопливо рисовать его портрет. Маттьё сел рядом с ним и на всякий случай расстегнул кобуру.

– Тишина, – произнес Адамберг, продолжая рисовать и наблюдая за входом в дом.

– Как ты можешь нарисовать его точный портрет, если видел его всего пару минут?

– Я не знаю, Маттьё.

– Кто бы сомневался.

Адамберг сфотографировал рисунок и отправил его Меркаде.

Десмон, нахмурившись, прочитал только что пришедшее сообщение от напарника:

Нас засекли. Приходил Адамберг.

Сам?

Это был он, маскировка фуфло.

Мы знаем, он здесь не один. Десять минут назад видел ту бабищу на дороге в Майян. Типа обычная тетка. Мы ее не упустим. Ездит на велике по домам, не особо торопится.

Что делаем?

Нас засекли, немедленно едем. Дело на мази, начнем пораньше. Заберу тебя в переулке, возьмем ее, пока не потеряли из виду. Будь готов.

Десмон схватил рюкзак и куртку, вылез из окна во двор и поехал на машине по узким улочкам.

Никто не смог бы быстрее Меркаде сориентироваться в запутанном лабиринте фальшивых имен и личностей, тем более что ему помогали двое осведомителей, с которыми он вел зашифрованную переписку. Адамберг, сидевший за чашкой остывшего кофе, вскоре получил от лейтенанта нужную информацию. На нарисованном им портрете был изображен некий Перно, он же Рене Лонжвен, пятидесяти шести лет, действительно связанный с Симом Угрем. Банда постарела, и Адамберг надеялся, что преступники поумерят свой пыл.

– Как только они узнали, что мы в Лувьеке, сразу выдвинулись на позицию. Один приехал следом за нами на поезде, другой присоединился к нему, добравшись сюда на машине. Черт! До чего же это некстати, Маттьё.

– Как им удалось по щелчку пальцев найти сразу два жилья?

– Они его и не искали, просто как-то заставили хозяев уехать. Всего на несколько дней, им этого вполне достаточно, чтобы выследить нас, прощупать почву и подготовить операцию.

– Какую?

– Боюсь, самую худшую, Маттьё.

Глава 13

Адамберг немедленно предупредил Ноэля, Ретанкур и Вейренка, что здесь, в Лувьеке, за ними по пятам ходят два сообщника Сима Угря, приказал им быть настороже и носить при себе оружие. Маттьё передал то же самое своим людям, сопроводив сообщения портретами обоих подозреваемых. От Ноэля и Вейренка Адамберг тут же получил ответ: «Ясно», а Ретанкур молчала.

– Черт, она что там, заснула? – занервничал Адамберг.

В первый раз Маттьё видел, как его коллега теряет самообладание: по слухам, это случалось крайне редко. Он явно очень дорожил этой Ретанкур, хотя на первый взгляд она не слишком к себе располагала.

– Наверное, застряла у какой-нибудь тетки, которая показывает ей фотографии своей кошечки.

– Нет, Маттьё, нет. Ретанкур никогда нигде не застревает, – проговорил Адамберг, поднимаясь и кладя на стол купюру. – Они хотят заставить меня дорого заплатить за арест Сима Угря. Бесполезно мчаться к ним домой и пытаться их взять. Их там уже нет. Наверное, Лонжвен узнал меня и поднял тревогу.

Адамберг ненадолго замолчал, прикидывая, как сократить путь.

– Вся наша команда занимается блохами, – произнес он. – Зато неподалеку, в интернате, работают двое твоих людей. Сколько времени им понадобится, чтобы добраться сюда?

– Если поторопятся, четыре-пять минут.

– Попроси их сейчас же приехать сюда и разузнать, видел ли кто-нибудь незнакомую машину рядом с домом Лонжвена и Десмона и какую именно.

– А если эти двое у себя? Это в принципе возможно.

– Думаю, нет, Маттьё. То, что Ретанкур не отвечает, – очень плохой знак. Эти двое уже вышли на охоту.

– Как они могли вычислить, где находится Ретанкур?

– Они следили за ней, она их больная мозоль. Сегодня утром она должна была делать обход на этих улицах, – сказал Адамберг, разворачивая на столе измятую карту. – Вот на этих, отмеченных зеленым. Они тебе знакомы?

– Очень хорошо. Поедем по ее маршруту. Учитывая, который сейчас час, она уже, наверное, далеко, на дороге в Майян. Совершенно безлюдной.

– У нас нет времени ждать остальных, дорога каждая минута. Если мы их найдем, нас против них будет только двое, тебя не смущает такой расклад?

Маттьё помотал головой.

– Ты взял все, что нужно? – спросил Десмон, прибавляя скорость.

– Да, Роже.

– Я заблокирую дорогу этой твари, которая покалечила наших парней и имела наглость тыкать пушкой в Сима, и мы вдвоем скрутим ее. Повторим: раз – и ты валишь на землю велосипед и эту бабу вместе с ним, заклеиваешь ей рот скотчем, два – бьешь ее рукояткой по голове, три – надеваешь ей браслеты сначала на руки, потом на ноги. Четыре – я открываю задние дверцы, и мы засовываем эту тушу в фургон.

– Не переживай, я все помню. Вот она! Впереди, метрах в шестидесяти! – закричал Лонжвен.

Фургон обогнал велосипед, повернул и встал наискосок, перегородив дорогу, Ретанкур схватилась за пистолет, но сильный удар ногой в живот повалил ее на землю. Она увидела, как ее оружие отлетело в сторону, и ей тут же заклеили рот скотчем. Она поднялась и в прыжке двинула ногами в живот Лонжвену, тот пошатнулся и рухнул рядом с ней.

– Десмон, бей по голове!

От сильного удара Ретанкур покатилась на землю, вскочила на ноги и приготовилась к бою.

– Бей еще, Лонжвен, это не баба, а монстр!

Они сковали наручниками руки и лодыжки Ретанкур. Она быстро пришла в сознание. Она лежала в фургоне, бандиты сидели впереди. Фургон мчался неведомо куда и постоянно поворачивал: эти двое явно старались запутать следы.

Телефон загудел, и Адамберг жадно схватил его. Однако это была не Ретанкур. Он показал коллеге короткое сообщение:

Теперь узнаешь, как это весело – терять товарища.

– Мы опоздали, – произнес Адамберг чужим голосом, сжав кулак. – Они скрылись, и у них Ретанкур.

– Сообщение от Нобле, одного из моих людей, – сказал Маттьё. – Соседи видели сегодня утром незнакомую машину у дома Десмона.

– Господи, Ретанкур у них, Ретанкур у них, – хрипло повторял Адамберг.

– Мы их найдем, – глухо отозвался Маттьё. – Садись скорей, мы едем к дороге на Майян. Как ты думаешь, что они собираются делать? – спросил он, захлопывая дверцу. – Взять ее в заложники, чтобы заполучить тебя?

– Нет, убить ее, но прежде заставить хорошенько помучиться. Они хотят показать, что не шутят. Меня они схватят потом и обменяют на Сима. Они извращенцы, садисты, а не стратеги – в этом можешь не сомневаться. Расскажи, что за машина.

– Старый фургон ярко-голубого цвета, последние знаки номера – GA76.

– Отправь описание машины и портреты этих ублюдков во все отделения жандармерии и все комиссариаты в ближайших районах. Поднимай всех по тревоге.

Адамберг сильнее нажал на газ, и машину затрясло.

– Уточни точку, откуда они отправились, – сказал он.

– Уже.

– Попроси, чтобы комбурские полицейские выставили заграждения на всех дорогах из Лувьека.

– Уже.

В то время как Адамберг и Маттьё с дикой скоростью мчались по Лувьеку, Ноэль, Вейренк, Меркаде, Беррон и Верден, вне себя от волнения, завершали блошиный обход. Они знали, что Ретанкур пропала и что от этой банды ни ей, ни Адамбергу не стоит ждать ничего хорошего. Сидя на глыбе гранита, Меркаде мрачно приводил в порядок свой список и отмечал на плане красные дома, потом уснул прямо на камне, опустив голову на руки.

– Может, подведем итоги блошиной миссии? – в гробовой тишине неловко спросил Верден.

– Позже, – откликнулся Беррон. – Когда она будет с нами.

– Если вернется, – чуть слышно пробормотал Ноэль, высказывая вслух то, о чем думал каждый.

– Вы кое о чем забыли, Ноэль, – твердо сказал Вейренк. – Это Ретанкур, а не вы, не я и не кто-то другой.

– Она ведь все-таки не сверхчеловек, – заметил Верден. – Против нее двое вооруженных негодяев, а она лежит в кузове машины с заклеенным ртом, связанная, – он чуть было не сказал «убитая», – ей с ними справиться все равно что луну с неба достать.

Почти в самом конце дороги на Майян комиссары нашли брошенный велосипед Ретанкур, валявшийся на обочине.

– Крови нет, только следы борьбы, – произнес Адамберг. – Вот здесь она сбила с ног одного из них. Им, видимо, пришлось изрядно потрудиться, чтобы ее одолеть, связать и затолкать в фургон. С учетом того, сколько времени у них ушло на то, чтобы управиться с ней, тронуться с места и отправить мне сообщение, они опережают нас на пятнадцать минут, может, чуть больше. Едем за ними! Скорее!

– По какой дороге? – спросил Маттьё. – Через тридцать метров, на перекрестке, она расходится в трех направлениях. Как узнать, куда они двинулись дальше?

– Выясни, как там с заграждениями, надо понять, их уже установили или нет.

Полиция Комбура, конечно же, еще не успела ничего установить, и Адамберг с Маттьё молча колесили по окрестным дорогам наугад, поворачивая то в одну сторону, то в другую и возвращаясь обратно.

– Не вижу ни одного заграждения, – мрачно произнес Адамберг.

– Полицейские, скорее всего, попытались просчитать возможные маршруты и поставили их дальше.

– Дорог слишком много, – буркнул Адамберг. – И им надо подтянуть кучу людей из Доля, Сен-Мало и еще бог знает откуда. На это нужно время, слишком много времени.

– Вернемся, – предложил Маттьё. – Мы уже целый час мотаемся туда-сюда без всякого результата. К тому же они могли по дорогу сменить машину.

Адамберг кивнул и повернул к Лувьеку. Был уже третий час, когда Жоан открыл им дверь трактира и по их посеревшим лицам понял, что все пошло наперекосяк.

– Снова убийство? – спросил он глухим голосом.

– Нет, Жоан, – ответил Маттьё. – Ретанкур. Ее похитили двое подонков. Или убили.

– И ни следа, – произнес Адамберг, тяжело садясь за стол и не сводя глаз с телефона. – Как будто испарились.

Жоан, пройдясь по залу, заметил, что обеденный час уже давно прошел и было бы разумно им сейчас подкрепиться.

– Извините, Жоан, но мне не хочется есть, – сказал Адамберг, прерывая хозяина, который уже приступил шепотом к детальному описанию предлагаемых блюд.

Другие полицейские, вернувшиеся с блошиного обхода, наоборот, охотно согласились поесть, и прежде всего Меркаде, у которого от волнения появлялся волчий аппетит.

– А я тебе повторяю, – воскликнул Вейренк, встав и хлопнув ладонью по столу. – Они не бог знает какую птичку поймали, а Ретанкур. Впрочем, они пока об этом не догадываются, и это их погубит.

– Очень может быть, – согласился Беррон, которого во время эмоциональной реплики Вейренка вдруг осенило, что лейтенант с его немного расплывчатыми, но при этом надменными чертами лица напоминает римский бюст, стоящий в нише здания лувьекской мэрии.

Телефон Адамберга, как строптивый зверек, внезапно ставший послушным, зазвонил ровно в половине третьего, и комиссар жадно его схватил. Засиял от радости и прочитал вслух пришедшее сообщение:

Дело закрыто. Оба обезоружены, отдыхают. Давайте сюда, и побыстрее. Трасса Сент-Обен – Комбур, место называется Стоячий камень.

Прежнее вялое отчаяние сменилось крайним возбуждением.

– Вы же говорили, лейтенант, вы же говорили! – крикнул Жоан, обращаясь к Вейренку, который с улыбкой надевал куртку.

– Жоан, я просто был в этом уверен, – сказал он.

– Маттьё, предупреди ребят из Комбура, что они найдут упакованные посылки в районе Стоячего камня.

– Уже, – привычно отозвался Маттьё, насмешливо взглянув на Адамберга и на ходу хватая бейсболку.

Когда полицейские на нескольких машинах под вой сирен примчались на место, им открылось удивительное зрелище: двое мужчин корчились на земле, а внушительной комплекции женщина спокойно сидела, прислонившись спиной к фургону и держа их на мушке; у ее ног валялись четыре ствола. Адамберг описал им ситуацию, фотограф сделал снимки места происшествия, и полицейские увезли злоумышленников, которые выкрикивали непристойности и сыпали оскорблениями и угрозами в адрес Ретанкур, но та не обращала на них никакого внимания, бесстрастная, как древний менгир[6], высящийся у края дороги.

Менее чем час спустя Адамберг и Вейренк уже вновь стояли на пороге трактира, и комиссар с сияющим лицом держал за плечо Ретанкур. Все встали и громко приветствовали вернувшуюся коллегу. Жоан с ее разрешения даже поцеловал ее в щечку, тихонько шепнув: «Мы так за вас переживали». Потом он поспешил на кухню распорядиться о еде для гостей, и на сей раз ему никто не возражал. Был уже четвертый час дня, и у всех разыгрался аппетит. Жоан торопился: ему, как и всем, не терпелось услышать рассказ этой фантастической женщины, он быстро примчался из кухни и уселся за стол.

– Не случилось ничего такого, чтобы из этого устраивать цирк, – с улыбкой проговорила Ретанкур, спокойно выдержав направленные на нее взгляды. – Работа как работа.

– Как они напали? – спросил Маттьё.

– Я ехала на велосипеде, и в начале дороги на Майян они сбили меня, повалили на землю и разоружили. Один из мужиков заклеил мне рот скотчем и ударил по голове рукояткой пистолета. Ноги они мне связать не успели, и я стала их пинать, так что им никак не удавалось запихнуть меня в фургон. Лузеры. Потом они тупо вырубили меня, второй раз двинув по черепу рукояткой – это был тот, второй, я почуяла, как он подошел, – сковали мне ноги, забросили меня в кузов фургона, и в путь. Я недолго провалялась в отключке и стала слушать, о чем они говорят: оба были уверены в себе и радовались, какие они молодцы. Честно говоря, они не говорили, а кричали. Иначе никак: старый фургон дребезжал и издавал адский грохот. Для моего простого плана – то, что надо. Водитель засунул пистолет в щель между двумя передними сиденьями. Я довольно долго делала вид, что лежу без сознания, чтобы не привлекать их внимание, но все же мне нужно было поторапливаться: они рассматривали карту и упоминали заброшенный колодец, до которого оставалось примерно тридцать километров, они собирались сбросить меня туда, размозжив мне голову. Они выбирали, на какую лесную дорогу свернуть, чтобы не нарваться на полицейский заслон. Я обмотала цепь наручников вокруг цепи на щиколотках, посильнее ее зажала и дернула. Чпок. То же самое проделала с ногами. Просунула цепь под ручку, которая опускает стекла, закрепила, повернула – и чпок.

– Чпок – это как? – спросил потрясенный Беррон.

– Чпок – значит, цепь разорвалась.

– Это были стандартные, штатные наручники?

– Ну не игрушечные же! Дальше все было несложно. Вытащить пушку водителя, упереть ему в затылок, забрать все оружие, заставить эту парочку остановить машину и выйти из нее, при этом не ослабляя захват на шее водителя и прижимая дуло к его затылку. Надо сказать, я его немножко придушила, зато его приятель вполне неплохо себя чувствовал, плетясь рядом с ним. Но шансов у него не было. Он, правда, вытащил из кармана штанов второй ствол, и мне пришлось выстрелить. Вы видели, комиссар, я не причинила ему особого вреда, постаралась не задеть бедренную артерию, он просто упал на землю. Другой выдирался изо всех сил, мне даже показалось, что он сейчас освободится от моего захвата. Я была вынуждена несколько раз вмазать ему – не скрою, пару раз попала в самый низ живота – и поколотила их обоих как следует, чтобы они наконец успокоились. Когда оба лежали на земле связанные – я использовала свои собственные наручники и их ремни, – я даже сжалилась над раненым, сняла с него рубаху, скрутила жгут и наложила ему на ногу. И написала вам. Конец истории, и Симу Угрю тоже конец, – заключила Ретанкур, взглянула на еду, которую принес ей один из поваров, и набросилась на нее, приговаривая: – Что-то я проголодалась.

– Конец истории… конец истории… – словно зачарованный, повторял Беррон, а люди Адамберга, привычные к подвигам Ретанкур, только улыбались. – Вы хотите сказать, что если я сильно дерну цепь наручников, она разорвется?

– Очень-очень сильно, – уточнил Адамберг. – Но не пытайтесь это повторить, лейтенант, я уже пробовал, и Ноэль с Вейренком тоже, мы только до крови сбили себе запястья, и больше ничего вышло.

Ретанкур осмотрела свои покрасневшие запястья.

– Быстро пройдет, – заявила она, снова берясь за вилку.

– Да у вас кровь в волосах! – вскричал Жоан.

– Жоан, повреждение поверхностное, не обращайте внимания. Как дела с расследованием по поводу блох? Только я закончила с последним домом из своего списка, как эти мрази перекрыли мне дорогу.

– Давайте не сейчас, – попросил Адамберг. – Сначала покончим с восхитительным обедом мэтра Жоана, насладимся этим благословенным часом, выпьем кофе с коньяком и отправим Меркаде спать. Он уже валится с ног, а без него мы не сможем обобщить информацию о блохах. Вернемся к работе в половине седьмого. Всем дать отдых мозгам или просто прогуляться.

– Я побежал, – сказал Меркаде.

– А я пойду порыбачу, – сообщил Адамберг.

– Вы что, рыболов? – с любопытством спросил Жоан.

– И да и нет.

– Так что же на самом деле – «да» или «нет»? – стал допытываться Жоан, косясь на Вейренка и ища у него поддержки. – Это зависит от того, клюет или нет?

– В каком-то смысле.

– И какую рыбу вы ловите? Щуку? Форель? Я могу посоветовать подходящие места.

– Что я ловлю? – лениво откликнулся Адамберг, не утруждаясь ответить на вопрос.

– Вероятно, совершенно несъедобные мысли, мэтр Жоан, – с улыбкой ответил за него Вейренк.

Глава 14

Адамберг закатал брюки, опустил ноги в речную воду – она была еще очень холодной – и стал наблюдать за тем, как струйки закручиваются вокруг камней, а вокруг его ступней, которыми он шевелил, задерживая течение, возникают пузырьки. На это занятие никогда не хватало времени, а оно казалось ему очень увлекательным и никогда не надоедало, и по прошествии двух часов он почувствовал себя совершенно отдохнувшим от переполоха по поводу Ретанкур и готовым приступить к отложенной работе с носителями блох. Комиссар старался увильнуть от любых процедур, связанных со списками, перечнями, ведомостями, таблицами, выборками, однако на сей раз ему никак не удалось бы их избежать. В данном сложном деле этот этап мог стать решающим. Он кое-как обсушил ноги, вытерев их о траву, немного прогулялся, пришел в трактир первым и расправил влажные края брюк.

– Вы хоть рыбу видели? – недоверчиво поинтересовался Жоан. – Вы ведь даже удочку не намочили.

– Она высохла, сейчас я ее сложу. Зато я видел воду, много воды.

– Смотреть на воду – скука смертная, тем более если даже не пытаешься ловить рыбу.

– Скука? Что вы, Жоан, каждую секунду в воде что-нибудь происходит, что-то такое, чего никогда раньше не было и что никогда не повторится.

– Ну, раз вы так расслабляетесь…

Остальные члены команды постепенно собирались. Жоан расставил чашки для сидра и бутылки, принес из-за стойки кофе для Меркаде, который явно недоспал, однако мужественно открыл ноутбук.

– Ну, поехали, – произнес Адамберг, энергично потерев щеки.

Меркаде тут же погрузился в свои записи.

– Я могу ненадолго вас оставить? – спросил Жоан. – Еще рано, но к ужину уже все готово.

– Конечно, Жоан, – ответил Адамберг. – Вы можете оставить нам ключи?

– Закройте за мной, – велел хозяин. – Я постучусь в дверь, когда вернусь.

– Обычное дело, – прокомментировал Маттьё. – Не может же он сидеть с утра до ночи в четырех стенах. И это тоже обычное дело, – добавил он, приложив ладонь к уху.

Снаружи кто-то раскатистым голосом исполнял незнакомую песню, и Адамберг открыл окно, чтобы лучше слышать: «Грозный монстр, ужасный монстр! О, любовь еще страшней тебя!»[7]

– Кто это поет? – спросил комиссар, закрывая окно.

– Жоан, кто ж еще? – сказал Маттьё, подойдя к нему. – Он счастлив, что у него такой мощный баритон, и очень этим гордится, у его голоса широкий диапазон, Жоан может брать гораздо более высокие и более низкие ноты, чем многие другие обладатели его тембра, и его пение нередко разносится по всему Лувьеку. Все местные жители знают его песни наизусть, он исполняет только четыре, самые любимые, и никакие другие. Так что иногда слышишь, как кто-нибудь из его соседей, сам того не зная, напевает себе под нос арию, написанную в семнадцатом или восемнадцатом веке. По правде говоря, – добавил Маттьё, понизив голос, чтобы репутация Жоана не пострадала, – когда он куда-нибудь сматывается, распевая во весь голос, это значит, что он отправился на поиски белой ласточки.

– Белой ласточки? Совершенно белой?

– Да, у него бывают видения, только никому не говори. Расскажу тебе как-нибудь потом.

– У него все песни из барочного репертуара? – спросил Вейренк.

Лейтенант был единственным в отделе поклонником музыки. Он пел в хоре и часто ходил на концерты. Он даже попытался, хотя и безуспешно, приобщить к своему увлечению Данглара, но этот вид искусства не входил в сферу познаний и интересов майора.

– Ага, вы узнали мелодию! – воскликнул Маттьё.

– Если не ошибаюсь, это Рамо.

– Рамо и Люлли – его божества.

– У него и правда красивый звучный баритон, – признал Вейренк, – но он, к сожалению, не всегда попадает в ноты.

– Так и есть, но музыка сложная, петь эти вещи не так-то просто. Я пробовал несколько раз. Впрочем, никто не замечает, что он фальшивит, никому до этого и дела нет. И прошу вас, ни слова об этом, сам он об этом даже не догадывается, а если узнает, то очень расстроится.

– Само собой разумеется, – сказал Адамберг. – Но как бы ни удивительна была музыкальная страсть Жоана, нам все же придется вернуться к нашим блохам.

Адамберг испытал мимолетное сожаление оттого, что не может присоединиться к Жоану в поисках белой ласточки. Его нынешние поиски были куда менее приятными, и он, прежде чем сесть за стол, собрал волю в кулак. В конце концов, это была его идея – прочесать Лувьек в погоне за блохами.

– Сначала мне нужно добавить ваши данные, – обратился Меркаде к Ретанкур.

– У меня ничего. В домах, которые я обошла, блох не было.

– Очень хорошо. Значит, если исключить женщин, всего это нам дает девятнадцать зараженных домов и четырнадцать подходящих мужчин.

– Мы забыли одну важную деталь, – уточнил Адамберг. – Покупатель четырех ножей, которого Маттьё обнаружил в Ренне, несомненно, носил накладные усы и бороду рыжего цвета.

– Несомненно, – повторил за ним Беррон. – В Лувьеке нет ни одного рыжего.

– Значит, из наших четырнадцати мужчин нужно исключить всех бородачей.

– Господи, – охнул Ноэль. – Опять все сначала?

– Минуточку, – возразил Верден, – я сам из Лувьека, и здесь у меня два брата. Могу с уверенностью сказать, что знаю большую часть местного населения. И Беррон тоже: он жил здесь с женой десять лет, пока его недавно не перевели в Ренн. Возможно, мы вдвоем перечислим вам всех бородачей.

– Вот, смотрите, – сказал Меркаде, повернув к ним экран компьютера.

Беррон и Верден стали изучать список из четырнадцати имен, временами советуясь между собой.

– Ивон Бриан – мимо, – заявил Верден.

– Поверь мне, нет. Я его видел не далее как вчера, он стоял в очереди около дома Гвенаэль.

– Он перестал брить бороду совсем недавно. Может, сразу после того, как купил ножи. Его щетине дня тричетыре, не больше. Он подходит?

– Да, – ответил Адамберг.

– Значит, его оставляем, – сказал Верден, по второму кругу разливая по чашкам сидр.

– В основном мужчина отпускает бороду по двум причинам, – заметил Адамберг. – Во-первых, потому что ему надоело бриться каждое утро, как и всем нам. Во-вторых, когда человеку стукнуло пятьдесят, а то и пятьдесят пять, он старается скрыть под бородой морщины или второй подбородок. Представители последней категории редко решаются сбрить бороду, даже ради того, чтобы приделать фальшивую. Итак, сколько, по-вашему, бородачей в нашем списке?

– Думаю, шесть, – прикинул Верден. – Остается семеро бритых и Ивон Бриан.

– Вы можете мне сказать, какого возраста эти восемь мужчин? – продолжал Адамберг, делая какие-то пометки.

– Молодых среди них нет, – уверенно произнес Меркаде. – В основном это мужчины зрелого возраста, пятидесяти и более лет, двоим за шестьдесят.

– Значит, у нас остается восемь блохастых парней, безбородых или с недавней щетиной, немолодых, но еще полных сил. Они холосты? Или женаты?

– Пятеро из них живут одни. Один вдовец, трое разведенных, один убежденный холостяк.

В дверь четыре раза постучали, и Вейренк пошел открывать, желая выразить Жоану восхищение его пением.

– Рамо. Опера «Дардан», я угадал? – сказал он.

– Да. «Дардан», – сияя, подтвердил Жоан. – Черт побери, какая радость встретить знатока. Вы слушали ее?

– Да. Вы пели отрывок из той блестящей арии, когда Дардан готовится сразиться с чудовищем.

– Незабываемый пассаж.

– Примите мои комплименты, Жоан, надеюсь еще не раз услышать ваше пение, – сказал Вейренк, садясь на место.

– Я не заслуживаю таких похвал, – произнес Жоан, склонив голову и улыбаясь. – Мой дядя был уличным музыкантом, он научил меня петь несколько арий.

– Мы еще кое о чем забыли, – проговорила Ретанкур.

Беррон повернул голову к Ретанкур, ревностным поклонником которой он стал почти мгновенно, причем восхищение у него вызывали не столько ее рост и мышечная масса, сколько ее круглое лицо в обрамлении коротких светлых волос: по его мнению, оно обладало скрытым, но неоспоримым очарованием. Что было чистой правдой.

– Я подумала об этом, когда услышала разговор тех двух типов в машине. Один из них жалел, что они не приделали себе усы и бороды, а другой, сидевший за рулем, пробурчал, что не хватало им еще экземы, ведь клей для фальшивых бород делают из всякой дряни и от него портится кожа. Он был прав, ведь если хочешь, чтобы накладные волосы не отвалились, клей должен быть сильным. А сильный клей, особенно если нанести его надолго, вызывает что?

– Экзему, – ответил Маттьё.

– Или аллергию, или дерматит – в любом случае кожа краснеет.

– Совершенно верно, – подтвердил Адамберг. – А значит, у того, кто покупал ножи, должна быть раздраженная кожа на верхней губе и подбородке.

– Мне случалось такое носить, – заметил Маттьё, – но покраснение прошло за несколько часов. У нашего парня кожа могла снова стать чистой, как у младенца.

– Все равно у нас пока ничего больше нет, значит, с этого и начнем, – сказал Адамберг.

– Как организуем опрос этих восьмерых? – спросил Вейренк.

– Прямо у них дома, но не заходя внутрь. Не стоит приносить блох в помещение жандармерии. Думаю, лучше будет, если к ним сходят Маттьё и два его лейтенанта. Люди более-менее с ними знакомы и легче пойдут на разговор, чем с полицейскими из Парижа.

– Это уж точно, – согласился Маттьё.

– Не забудьте: держите дистанцию. Попытайтесь разузнать об их вторых половинах. И внимательно смотрите на нижнюю часть лица – вдруг заметите у кого-то красные пятна.

– Завтра воскресенье, найти их будет нетрудно.

– По поводу вопросов все понятно: где были во время убийства Гаэля и Анаэль? Особенно упирайте на убийство Анаэль, оно случилось недавно, им легче будет вспомнить. Если скажут, что смотрели телевизор, спросите, какую программу. Меркаде, подготовьте краткое содержание фильмов и передач, которые с наибольшей долей вероятности могли привлечь внимание в тот вечер.

– В среду был футбольный матч Франция – Германия, – сообщил Верден. – Я его помню, мы с Ноэлем вместе смотрели. Германия выиграла со счетом один – ноль, гол был забит в последние дополнительные минуты. Все закончилось около десяти часов.

– Предполагаю, что многие из наших парней не отлипали от экрана, – сказал Меркаде. – Французы этой возрастной категории проводят у телевизора в среднем три-четыре часа в день. А когда транслируют такие матчи, аудитория резко возрастает.

– Еще показывали хороший детективный сериал и фильм про Робин Гуда, тоже довольно приличный, – добавил Верден. – Поскольку ситуация на поле практически не менялась, мне было скучно, и я время от времени переключал каналы.

– Если они зависали в интернете, поинтересуйтесь подробностями. Расспросите, кого они видели, где, какие события происходили. Если они находились на улице, были ли свидетели. И в каких они отношениях с Норбером де Шатобрианом. Какой бы ответ они ни дали, спросите, что они о нем думают. Жаль, конечно, что у нас нет их фотографий. Хотелось бы видеть их лица. Пока что придется удовольствоваться описанием. Можете продиктовать их имена? И сказать, кто они по профессии, если знаете?

Пухлый Беррон взял свой список, и Меркаде начал вбивать данные так быстро, что невозможно было уследить за движением его пальцев.

– Ивон Бриан, – начал Беррон. – Тот, с трехдневной щетиной на подбородке, которого я видел у дома Гвенаэль, он еще все время чесался. Он трубочист. Живет один, вдовец. Я специально упоминаю этот факт, поскольку, если ты женат, улизнуть вечером из дому не так-то просто. Следующий – Жестен Козик. Чем он занимается, этот Козик?

– Доставкой дров. Он здоровяк, – ответил Верден. – Женат. Живет на Нижней улице.

– Я знаю, о ком вы говорите, – вмешался в разговор Маттьё. – Этот мужик однажды приезжал в Комбур писать заявление о краже нескольких вязанок хвороста. Не самый приятный тип. Он женат, но не так чтобы очень. Его жена работает ночной сиделкой, ухаживает за престарелыми.

– Точно, и на нее большой спрос, – сказал Верден. – Ходят слухи, что она выбрала эту работу, чтобы не проводить ночи с Козиком.

– Кристен Ле Ру, – подхватил Беррон. – Он сантехник. Женат. Эрве Керуак, учитель. Помнится, его называли закоренелым холостяком. Тристан Клоарек, электрик.

– Разведен, – уточнил Маттьё. – Я знаком с его бывшей женой, она теперь живет в Ренне.

– Микаэль Ле Биан, – продолжил Беррон. – Не знаю, кем он работает.

– Он водитель грузовика, – сообщил Верден. – Женат.

– Корантен Ле Таллек. У него бакалейный магазин. Был женат, его жена помогала ему, сидела на кассе. Но они развелись еще до того, как я уехал из Лувьека. И наконец, Альбан Ранну, у него автомастерская на главной улице. Примерно та же история, что с Ле Таллеком. Его жена занималась бухгалтерией, потом они развелись, и она уехала в Комбур с каким-то парнем.

– Таким образом, у нас пятеро одиноких мужчин, – подвел итог Адамберг, – плюс Козик, жена которого работает с вечера до утра. С учетом их занятий, они так или иначе имели дело с Шатобрианом.

– Я думал, мы не разрабатываем эту версию.

– Мы ее разрабатываем, чтобы опровергнуть.

– Вот оно что, – протянул Беррон, даже не пытаясь уловить смысл его слов, потому что последовал совету своего комиссара касательно Адамберга: «Не старайся всегда все понять».

– Беру на себя Козика и Ле Таллека, я с ними знаком, – вызвался Маттьё.

– А я, – медленно проговорил Верден, изучая список с таким видом, словно выбирал блюдо в меню, – возьму себе Ле Биана и Ранну. Я кое-что смыслю в механике.

– Значит, мне достались Ле Ру и Керуак, – подвел черту Беррон. – Остаются двое. Кто хочет Ивона Бриана?

– Он не слишком разговорчив, но я его беру, – согласился Маттьё. – А Клоарека кому?

– С удовольствием его возьму, – сказал Беррон. – Мы с ним давненько не виделись.

– Итак, все наши восемь парней пристроены, – подвел черту Адамберг. – Нам еще нужно разведать планы тенелюбов относительно тенедавов. Узнать дату и место ближайшего собрания.

– Легче легкого, – отрезал Верден. – Один из моих братьев женат на тенелюбке, она не то чтобы фанатичка, но все равно жить с ней совсем не весело, – сказал он и отошел в сторонку позвонить.

– И напоследок интернат, – подвел черту Адамберг. – Что у нас там, Маттьё?

– Обыскать рюкзаки было отличной идеей. Пять из них были покрыты следами от кошачьих когтей. Никаких сюрпризов: все пятеро мальчишек входят в группу самых отъявленных хулиганов в интернате. Смутьяны, бесстыжие приставалы, подстрекатели, задиры – все, что душе угодно. Им по одиннадцатьдвенадцать лет. С разрешения директора интерната я с ними встретился. Вместе они все отрицали и только хором бубнили ругательства. Но когда их стали вызывать по одному и легонько на них давить, изображая понимание, а также ставить в известность об уголовной ответственности за жестокое обращение с животными, они присмирели, даже вожак, а он и вправду злобный звереныш. Все они упрямцы и кривляки, но мне показалось, что они на самом деле несчастны. Я спрашивал у каждого, бьет ли его отец, и все ответили «да».

– Можно было догадаться, – произнес Верден, вернувшись. – Я знаю, когда состоится следующее собрание тенелюбов: послезавтра, в понедельник, в девять тридцать вечера в доме пять по улице Приёре. У этой подлюки Серпантен. Она всем рулит.

– Маттьё, среди твоих сотрудников, случайно, нет женщины с хорошими актерскими способностями, которая могла бы сходить на это собрание?

– У нас их целых две. Одна из них, думаю, справится на отлично, у нее тетушка живет в Лувьеке, а самой ей сорок восемь лет. Подойдет?

– Идеально. Приступаем, вдруг нам повезет? Вернемся к мальчишкам: самое интересное – не они, а их родители, – повторил Адамберг для тех, кто был не в курсе. – Особенно отцы, и Маттьё подтвердил, что они бьют своих детей. Печальная и банальная логическая цепочка: ребенок, с которым жестоко обращаются, сам становится жестоким. Итак, в Лувьеке живут пятеро юных громил, и это доказано. Маттьё, не носит ли кто-нибудь из мальчишек, по счастливой случайности, ту же фамилию, что и один из наших восьмерых блохастых?

– Черт! Их двое! – воскликнул Маттьё, сверившись с записями. – Козик и Ле Ру.

– Это мало что значит, – заметил Меркаде, подняв голову от компьютера. – В Бретани Ле Ру – очень распространенная фамилия. В Лувьеке тоже он наверняка не один. Итак, у нас имеются один Козик и трое Ле Ру, – уточнил он спустя полминуты. – Узнать, есть ли у них дети, невозможно. Для этого мне придется взломать реестр мэрии, – заявил он и вопросительно посмотрел на комиссара Маттьё.

– Следов не останется?

– Я никогда не оставляю следов.

– Тогда вперед.

Меркаде хватило четырех минут, чтобы получить результаты.

– Козик женат, детей нет, так что он не наш. Вполне вероятно, что отец младшего Козика живет не в самом Лувьеке, а где-то в окрестностях. У двоих мужчин по фамилии Ле Ру есть сыновья, одному из них одиннадцать лет. Речь идет о нашем женатом Кристене Ле Ру.

– Его досье потяжелело, – прошептал Маттьё.

– Будьте бдительны, – предупредил Адамберг. – Как бы любезно вас ни встретили, кто-то из этой кучки, вероятнее всего, убийца. Который час?

– У тебя на запястье двое часов, – заметил Маттьё, – и ты не знаешь, который час?

– Естественно, Маттьё. Они же не ходят.

– Пять минут девятого, – улыбнувшись, сообщил Маттьё, в то время как Беррон повторил про себя:

«Не старайся всегда все понять».

– Время ужина. Кухарка нашего заведения, прелестная и добросердечная дама, которая побаловала нас царским завтраком, узнав о похищении и освобождении Ретанкур, решила устроить «ужин в честь счастливого возвращения». Мы не можем его пропустить. Маттьё, встретимся здесь завтра в час дня?

– В воскресенье здесь, наверное, закрыто, – предположил Вейренк.

– Смеетесь? – вмешался в разговор Жоан, который рассаживал посетителей. – Трактир «Два экю» работает без пауз, без перерывов. Тем более что в субботу вечером и в воскресенье мы готовим блюда по моим лучшим рецептам. Должен заметить, что слово «перерыв» мне незнакомо.

– Вы хотите сказать?.. – вопросительно произнес Вейренк, радостно предвкушая ответ несокрушимого великана.

– Я хочу сказать, что если остановлюсь, то провалюсь в дыру.

– В какую дыру?

– В черную – вот в какую. В ту, которая полна тоски. Спасибо, не надо, лучше уж вкалывать. Договорились, в час дня. Я оставлю для вас столик. Вы сможете спокойно разговаривать, по воскресеньям здесь стоит такой гвалт, что вас никто не услышит. Хоть я и повторяюсь, но все же позвольте сказать вам, мадам Ретанкур, что мы чувствуем огромное облегчение оттого, что вы снова с нами. Ваши коллеги ходили с такими грустными лицами. Это надо было видеть: даже после нескольких чашек сидра из них невозможно было вытянуть ни слова.

– Спасибо, – сказала Ретанкур с очаровательной улыбкой, которая появлялась у нее на лице крайне редко.

Эти два гиганта нравились друг другу, в этом не было никаких сомнений.

– Кое-что не дает мне покоя, – проговорил Жоан. – Кто из нас выше – вы или я?

К великому удовольствию Беррона, Ретанкур и Жоан были поставлены спиной друг к другу, и оказалось, что Жоан выше ее на несколько сантиметров.

– Так нечестно, Жоан, – заявил защитник дамы Беррон, хлопнув рукой по столу. – У вас на сапогах каблуки.

– Действительно, – согласился Жоан, снял сапоги и на втором этапе эксперимента обошел Ретанкур всего на два сантиметра.

– Да, но она женщина, а значит, это не считается, – признал Жоан, потому что болел за Ретанкур. – Кстати, я не знаю, сумел бы я или нет «закрепить, повернуть – и чпок».

– Надо просто сосредоточиться, и все. Вы можете звать меня по имени, Жоан.

– А как ваше имя?

– Виолетта.

Виолетта, фиалка, нежный цветок.

Глава 15

На следующий день полицейские встретились в обеденный час в шумном зале трактира. Их стол был сервирован, и Жоан уже нес им закуску – крем из артишоков, рецепт которого нашептал им на ухо. Он поставил около тарелки Ретанкур небольшой стакан с букетиком фиалок, которые сам собрал для нее рано утром. Меркаде, проспавший одиннадцать часов кряду, был готов к трудовому дню.

– Терпеть не могу артишоки, – тихо сообщил Ноэль.

– Попробуйте для начала крем Жоана, потом будете говорить, что на свете нет ничего вкуснее артишоков, – сказал Верден.

– Беррон, подведешь итог опросов? – спросил Маттьё.

– Да, все готово, – ответил лейтенант, доставая из кармана листок бумаги, а Меркаде тем временем поставил перед собой компьютер. – Я начал с Кристена Ле Ру, сантехника, поместившего сына в интернат. Его не обрадовало, что воскресным утром к нему заявился полицейский, и настроение у него было хуже некуда. Я хорошо представляю себе, как такой тип может колотить своего сына ни за что ни про что. Впрочем, паренька дома не было, видимо, предпочел пойти куда-нибудь с матерью. Если среди этих восьмерых есть убийца, то Ле Ру явно попадает в начало списка: во-первых, – сказал Беррон, поглядывая на Меркаде, который печатал одной рукой и ел другой, – у него на подбородке и верхней губе красные пятна. Во-вторых, у него сомнительное алиби: в прошлую среду к ним на ужин пришли друзья, семейная пара, но к девяти часам он так напился, что ему пришлось пойти прогуляться, чтобы протрезветь. Я сразу понял, что жена на него все еще злится, и именно от нее я узнал, когда выходил ее муж: его не было полчаса, с девяти пятнадцати до девяти сорока пяти. От их дома до магазина Анаэль девять минут пешком, я подсчитал. Все сходится: времени было достаточно, чтобы проследить, когда она выйдет, убить ее и упаковать перчатки. И еще одна неприятная для него деталь: его гости, супруги, которых я навестил, были удивлены, когда он вернулся свежий как огурчик и прямой как струна. Особенно это потрясло мужа, более привычного к пьянкам. Или Ле Ру быстро приходит в форму, или после убийства он забыл, что нужно по-прежнему изображать пьяного.

– А какого он мнения о Шатобриане?

– Никакого. Он его почти не знает, а его знаменитого предка и подавно: как он сказал, плевать он на него хотел.

– Записано. И отмечено красным, – объявил Меркаде.

– У учителя, Эрве Керуака, тоже положение не из лучших, – продолжал Беррон. – Вас это, конечно, удивит, но у него под едва отросшими волосками на верхней губе заметно небольшое раздражение. Разглядеть подбородок я не смог, на нем щетины оказалось побольше, примерно как у Бриана. Он собирался на мессу и, видимо морально готовясь к ней, говорил со мной елейным голосом, как кюре. Полная противоположность сердитому Козику. Если мы ищем мотив для слепой ярости – а мы ведь его и ищем, так? – то он есть: от одной кумушки из компании Серпантен я узнал, что ходит слух, будто бы Керуак бесплоден, чем и объясняются его неудачи с женщинами. Другие говорят, что он импотент, впрочем, мы это подробно не обсуждали. Все та же кумушка, болтливая, как гусыня, поведала мне, что, разочарованный крахом своих надежд на любовь, он полностью посвятил себя школе и научным исследованиям. Как вы думаете, кто, среди прочих, стал предметом его исследований?

– Шатобриан, – ответил Адамберг.

– Да. У него в гостиной на самом видном месте висит его портрет. Помимо того, что у него раздражение на губе, алиби его тоже оставляет желать лучшего. По его словам, он до десяти часов вечера проверял письменные работы учеников. Но его соседка, которая выносила мусор, уверяет, что в девять тридцать ни одно окно у него не было освещено. Она встретила на улице подругу, они проговорили минут двадцать, но не видели, чтобы Керуак вернулся домой.

– Она уверена, что это был тот самый вечер?

– Уверена. Перерабатываемые отходы люди выносят по средам.

– Отмечено красным, – снова сказал Меркаде.

– Что он за тип? – спросил Адамберг.

– Раздражительный, с большими залысинами, не красавец, но с приятной улыбкой. Затем я навестил Клоарека, тот смотрел матч и сообщил мне счет.

– Это ничего не стоит, – возразил Адамберг. – Если бы Франция выиграла, по всему Лувьеку ревели бы автомобильные гудки.

– Но он знал, что гол был забит в самом конце дополнительного времени. Впрочем, на следующий день об этом с раннего утра рассказывали в теленовостях.

– Алиби есть, но спорное, – согласился Адамберг. – При наличии розеточного таймера можно включить и выключить телевизор и свет в любой комнате, когда это необходимо. Значит, этот случай вызывает сомнения. Это относится ко всем тем, кто будет ссылаться на трансляцию матча.

– Судя по записям Вердена и комиссара Маттьё, это относится также к Козику, Бриану и Ле Биану. Жена Козика ушла на свою ночную вахту, как обычно, в восемь сорок. Бриан сидел дома в одиночестве, а жена Ле Биана ушла ужинать к своей матери.

– Такой шанс! Его словно подали на блюдечке с голубой каемочкой, – задумчиво произнес Маттьё.

– Напротив всех четверых ставим знак вопроса, – подытожил Меркаде.

– Но ни один из четверых не настроен враждебно к Шатобриану, – заметил Беррон. – Если верить их словам.

– Добавим к этому сильные подозрения относительно бакалейщика Корантена Ле Таллека, – сказал Маттьё, потянувшись рукой к карману Адамберга; тот без слов понял просьбу и дал ему сигарету, Маттьё тут же зажег ее от одной из свечей, которые Жоан расставил там и сям, чтобы посетители не забывали, что его трактир появился во времена Средневековья. – Его случай довольно щекотливый. Он человек открытый, подвижный, жизнерадостный, о Шатобриане говорит только хорошее и очень им гордится. В среду вечером, пожурив своего продавца за то, что тот оставил яблоки валяться на дне ящика и они засохли – впрочем, хозяин не сильно рассердился, уточнил продавец, – Ле Таллек отправился в Комбур поиграть в казино, где регулярно оставлял немалые деньги. Продавец, убирая сморщенные яблоки, слышал, как хозяин завел машину и уехал незадолго до девяти часов вечера. Он не ждал Ле Таллека раньше одиннадцати и не слишком торопился. «Но хозяин, – сообщил продавец, – вернулся меньше чем через час, и я поспешил выбросить все испорченные яблоки. Получается, сколько он там был, в этом казино? Самое большее пятнадцать минут! Он не успел бы сыграть даже партию в покер – а смысл? Он сказал мне, что за одним из столов сидел „адвокат, этот старый хмырь“, и ему не хотелось с ним встречаться».

– Это означает, что он мог пробыть в казино минут пять, – сказал Адамберг, – просто чтобы обеспечить себе алиби, потом вернуться и убить Анаэль: времени у него было достаточно. Итак, у нас трое парней, отмеченных красным. Кто последний из наших блохастых?

– Альбан Ранну, – ответил Верден. – Дома его не оказалось, он в поте лица трудился у себя в автомастерской, ворча что-то себе под нос. Мой вопрос о том, как он провел вечер среды, привел его в бешенство. Он уже давно возится с «этой проклятой тачкой», день за днем, включая воскресенье, и по вечерам тоже. Ему надо доделать ее к завтрашнему дню, ему хорошо доплатят, если он сдаст ее под ключ, в полном порядке и точно в срок. Я попытался его умаслить, спросил о неполадках, а он ответил: «Да вся эта тачка, черт бы ее побрал, – сплошная неполадка! Ей больше двадцати лет, этой развалюхе, и держат ее на улице, так что можете себе представить, сколько с ней возни!» Он, конечно, мог выставить время на таймере, чтобы включить свет, но, честно говоря, мне показалось, что ему можно верить.

– Ни мотива, ни прямых улик – и так у всех, – вздохнул Маттьё. – Но трое помечены красным, четверо в непонятной ситуации, разве что Ранну вне подозрений.

– У Керуака может быть мотив, – предположил Беррон. – Он одинок, обижен на жизнь, чувствует себя неполноценным, униженным, а потому мог взбунтоваться и, пожелав отыграться, начать убивать.

– Я должен все это обдумать, – подвел итог Адамберг, встал из-за стола и спрятал блокнот в карман старой черной куртки.

Все, кто был знаком с Адамбергом, знали, что для него «обдумывать» означало не сидеть за столом, подперев голову рукой, а медленно гулять и позволять разнообразным мыслям, не сортируя их, плавать наперегонки, сталкиваться, сбиваться в кучу и рассеиваться в ритме его неспешного шага – словом, делать что им вздумается. Как и любой полицейский, он, разумеется, запоминал все факты и свидетельства. Иногда их оказывалось достаточно, чтобы определить виновного и закончить дело. Такой была история с убийством пяти девушек, и хотя факты долго упрямились, именно материальная улика вывела на преступника. Но когда прикладные элементы упорно сопротивлялись и не желали указывать на конкретного человека, выбора не было, и оставалось только погрузиться в мир свободных фантазий и связанных с ними разрозненных мыслей, зарывшихся в ил, и заставить их всплыть на поверхность, ускорить их рождение. Другого способа он не знал.

«Сердечный», «открытый», «доброжелательный». Ему казалось, он никогда не слышал, чтобы эти слова так много раз повторяли за такое короткое время. Жоан, например, проявил сердечность, преподнеся Ретанкур букетик фиалок. Боже мой, где убийца мог спрятать перчатки? И пластиковые пакеты, которыми обматывал обувь? На следующий день после убийства Гаэля Маттьё и его люди задержали мусоровозы и обыскали пятьдесят ближайших общественных помоек, но все напрасно. Наверное, этот тип спрятал перчатки и пакеты в карманы и отмыл, вернувшись домой. А может, он обматывает рукоятку ножа тряпкой и потом сжигает ее.

В начале девятого, совершив длительную прогулку без всякого толка и отдохнув на берегу реки, где он снова держал ноги в воде, Адамберг двинулся к трактиру и услышал гул голосов, который усиливался по мере приближения к заведению Жоана. Комиссар резко остановился. Он совершенно забыл, что в тот день в трактире праздновался день рождения хозяина. Жоан устроил частную вечеринку и пригласил шестьдесят гостей – столько вмещал зал. Адамберг не позаботился о подарке, он не знал почти никого из приглашенных и вообще старался избегать подобных мероприятий, шумных и многолюдных, где гости, собравшись густой толпой, обмениваются сто раз повторенными, заученными словами, сдобренными алкоголем. Эти бурные шумные вечеринки неизвестно почему навевали на него тоску. Им овладело желание сбежать – он нередко так и делал, – но он не мог так поступить с Жоаном. Сейчас он войдет в трактир, поприветствует хозяина, так чтобы люди заметили его присутствие, потом снова пойдет бродить и будет время от времени возвращаться на праздник.

На тротуаре и на мостовой перед рестораном толпилось множество людей, и невозможно было разобрать ни слова. Адамберг проскользнул в зал, где пахло потом и спиртным, ему удалось привлечь к себе внимание Жоана, и он бодро ему помахал. Выполнив свой долг, он протиснулся между гостями и снова отправился гулять по старым улочкам, более пустынным, чем обычно, по случаю праздника. Он подумал о своем ежике: этим утром ветеринар сообщила, что он вне опасности. Адамберг улыбнулся при мысли, что его зверек через неделю вернется на свою территорию. Он повернул на улицу Кривого Дерева и издалека заметил, что на тротуаре лежит что-то большое и тяжелое. Вряд ли кто-то так быстро успел напиться в стельку, сообразил он и помчался к лежащему на спине человеку. Потрясенный и подавленный, Адамберг опустился на колени и пощупал пульс. Потом позвонил Маттьё, Беррону, Ноэлю и остальным, но в адском шуме проклятой вечеринки никто не услышал звонков телефона.

– Доктор сейчас будет, держитесь, – сказал он.

Раненый с видимым усилием попытался говорить, и Адамберг включил на мобильнике режим диктофона.

– Негодяй, обманщик, лжец… Это был не… Это был тот… Это был… бриан… Предупредите доктора… Скорей…

– Он уже идет, – заверил Адамберг, оставил раненого и побежал в трактир.

Ворвавшись в зал, он растолкал гостей, устремился к Маттьё, но по пути ему попался доктор Жафре.

– Поспешите, доктор, – задыхаясь, крикнул Адамберг. – Очередная жертва, улица Кривого Дерева. Он еще может говорить, он требует вас. Маттьё, следуй за мной, мы уходим. Ретанкур, – позвал он, прокладывая себе дорогу, – соберите наших ребят, немедленно перекройте оба выхода из трактира, вызовите криминалистов, составьте полный список гостей. Вейренк и Ноэль, блокируйте улицу и тщательно ее прочешите.

– Какую улицу? – спросил Вейренк, стараясь перекричать оглушительный шум.

– Улицу Кривого Дерева! Скорей!

Когда Адамберг и Маттьё подбежали к раненому, доктор уже сидел на корточках рядом с ним.

– Это же мэр, Маттьё, это мэр! – вскричал Адамберг. – Нож «Ферран». Серебряные заклепки.

– Все кончено, – произнес врач, поднимаясь на ноги. – Господи, это мэр, поверить не могу, что он убил мэра.

– Который час? – спросил Адамберг.

– Двадцать часов сорок минут, – ответил Маттьё.

– Когда я в десять минут восьмого пришел на праздник, он был уже там, – сказал врач. – Он произносил короткую речь.

– Вы заметили, когда он ушел?

– Ну… Мне позвонили в… секундочку, сейчас посмотрю, во сколько. Ровно в восемь пятнадцать. Ничего не было слышно, потому что Жоан пел одну из своих любимых песен. Я отошел к двери и проговорил десять минут, и в этот момент мэр махнул мне на прощанье и ушел. Значит, он вышел из трактира примерно в восемь двадцать пять.

– Вы не видели, не последовал ли кто-то за ним?

– Нет, прямо за порогом стояла целая толпа, и я вернулся в зал.

– Маттьё, спроси у наших агентов, не видели ли они, кто выходил из трактира в восемь двадцать пять.

– Секундочку, – снова проговорил врач. – Здесь у нас кое-что необычное. Мне кажется, это яйцо, – сказал он, указывая на руку мертвеца.

– Как это – яйцо? – растерянно произнес Маттьё.

– Так, яйцо. Вы не знаете? Это такая штука, которую снесла курица. Сфотографируйте его кулак, потом я разожму его пальцы.

Адамберг сделал несколько снимков, и доктор осторожно раскрыл ладонь мэра.

– Никаких сомнений, – констатировал он. – Это на самом деле яйцо.

– Вы хотите сказать, что убийца вложил ему в руку яйцо, потом раздавил его, сжав его кулак?

– По-моему, это очевидно. С трудом могу представить себе, чтобы мэр пришел на день рождения Жоана с яйцом в руке, чтобы ради развлечения швырнуть его о стену. Извините, – произнес он. – Я на взводе. Мэр был мне близким другом.

Ретанкур и Ноэль исследовали каждый закоулок, где мог бы устроить засаду убийца, и с пустыми руками вернулись к своим коллегам в трактир, чтобы помочь с опросами. Адамберг и Маттьё подождали, пока уедут фотографы, тело погрузят в скорую и увезут в Комбур, потом медленным шагом направились в трактир.

– Яйцо. Яйцо, – повторял Маттьё. – Он над нами издевается?

– Нет, он становится все более уверенным в себе. Ведет игру и повышает ставки. Но, повышая ставки, он нас направляет.

– Куда? Яйцо. «Убить в зародыше»? Мэр замял какое-то дело?

– Не думаю, что смысл такой. Я заснял мэра, когда он был еще жив. Он говорил.

– Ты запомнил его слова?

– Я сделал лучше. Я их записал. Сейчас дам вам всем послушать. Приготовься, тебе это не понравится.

Спустя полтора часа примерно шестьдесят гостей были отпущены восвояси, но ни один из них в суматохе не заметил, кто выходил из трактира или входил в него и в котором часу. Двое из подозреваемых присутствовали на вечеринке – сантехник Ле Ру и учитель Керуак. Это все, что удалось узнать. Попросту говоря, ничего. Восемь полицейских уселись вокруг общего стола, молчаливые, оглушенные, и подавленный Жоан подал им домашнюю винную настойку.

– Боже мой, комиссар, он убил мэра! Он посмел убить мэра!

– Он набирает силу, Жоан. Он уже ничего не боится.

– Не думаю, что мы будем пить, Жоан, – сказал Маттьё.

– Надо выпить, почтить его память, – отчеканил хозяин.

– Тогда поднимем стаканы и выпьем вместе, до дна, – согласился Маттьё. – Адамберг, – сказал он, со стуком опустив стопку на стол, – у тебя ведь есть запись последних слов мэра.

– Я тебя предупредил, – заметил Адамберг, кладя телефон на середину стола, и сидевшие за ним полицейские сгрудились вокруг аппарата. – Тебе это не понравится.

– Господи, да включи же наконец запись! – нетерпеливо воскликнул Маттьё.

Адамберг нажал на кнопку, и послышался голос убитого мэра, громкий и твердый: «Негодяй, обманщик, лжец… Это был не… Это был тот… Это был… бриан… Предупредите доктора… Скорей…»

Полицейские вздрогнули, потом лихорадочно задвигались, зашептались, раздались восклицания, и побледневший Маттьё поднял руку, призывая к спокойствию. Он жестом попросил коллегу снова включить запись и в гробовом молчании трижды прослушал ее, стиснув зубы. Потом поднял голову.

– Тут и говорить нечего, – медленно произнес он бесстрастным голосом. – Шатобриан попался, хочет этого министр или нет. «Это был… бриан». Мэр прямо указывает на него. Можешь больше не стараться, Адамберг, и не устраивать охоту на блох, тебе не удастся вытащить его.

– Не будь так в этом уверен. Ваше вино великолепно, Жоан, спасибо вам.

– Как ты можешь рассуждать о вине! – внезапно суровым голосом отчеканил Маттьё. – Мы облажались, Лувьек в трауре, Норбера вот-вот упекут за решетку, а ты рассуждаешь о вине – и пусть все летит ко всем чертям! Тебя сам министр прислал сюда из Парижа творить чудеса, а ты только и можешь, что рассуждать о вине!

Адамберг немного помолчал. Воинственное настроение Маттьё передалось всей команде – за исключением Ретанкур и Вейренка, которых это как будто вовсе не волновало, – и это не предвещало ничего хорошего. Адамберг окинул коллегу спокойным взглядом.

– От чокнутых не стоит ожидать чудес, – тихо сказал он.

– Тогда зачем ты сюда приехал? – воскликнул Маттьё, резко вскочив с места.

– Такое с ним бывает, – прошептал Беррон, в то время как Маттьё метался по залу из стороны в сторону. – Не принимайте на свой счет, комиссар, это скоро пройдет.

– Разумеется, я принимаю это на свой счет, – громко проговорил Адамберг с едва заметной улыбкой. – Вообще-то он прав. Норбер, похоже, оказался в щекотливом положении.

– В «щекотливом положении»? – рявкнул Маттьё, подскочив к столу. – Вот, оказывается, что ты об этом думаешь! В то время как Норбер влип по самую макушку и ему конец! И нам всем вместе с ним!

– Ты забыл про яйцо, – заметил Адамберг, вытащил из кармана мятую сигарету и зажег ее от огонька свечи.

– Да плевать мне на это яйцо! – взвился Маттьё.

– Что ж, а мне нет. Я только о нем и думаю.

– А я и думать не хочу! Мэр обвинил Шатобриана. Шатобриан – обманщик. Шатобриан – негодяй, лжец, и от этого никуда не деться!

– Запросто. Всем известно про яйцо?

– Да. И все согласны со мной. Никто не знает, что делать с этим твоим проклятым яйцом. Кажется, кроме Ретанкур.

– Это не мое проклятое яйцо, – все так же невозмутимо возразил Адамбер. – Это наше общее проклятое яйцо. Поступай как хочешь, уходи или оставайся, но лично я еще не закончил. И если ты дашь мне еще немного времени, я бы хотел показать всем видео смерти мэра на экране побольше. Меркаде, вы сделали то, о чем я вас просил?

– Все готово, комиссар, – ответил Меркаде, поставив на стол свой компьютер.

– Картинка четкая? Небо было облачным, и уже начинало темнеть.

– Картинка отличная, я ее немного подсветил. И укрупнил лицо.

– Спасибо, лейтенант. Поставьте свою технику на середину стола, а вы все, – он обвел взглядом лица полицейских, потрясенных агрессивным поведением Маттьё, – сядьте поближе друг к другу, чтобы всем было хорошо видно. Я специально попросил Меркаде увеличить картинку и поработать над четкостью, чтобы вы могли самым внимательным образом проследить за движениями губ мэра, когда он произносит «бриан». У себя в записной книжке я пометил: бриан/ брион, потому что не был уверен, правильно ли все расслышал. Но сначала…

– Мы все прекрасно расслышали: он сказал «бриан», – отрезал взбешенный Маттьё.

– Но сначала, – продолжал Адамберг, не отвечая на реплику коллеги, – несколько раз подряд повторите молча, про себя, «бриан» и «брион», сосредоточившись на том, как двигаются ваши губы. Оказывается, что по-разному. Не спешите. Готовы? – спросил он после небольшой паузы, во время которой агенты послушно выполняли заданное упражнение. – Прекрасно. Меркаде, включайте запись.

В тишине вновь раздался голос мэра, и все взгляды сосредоточились на его губах: «Негодяй, обманщик, лжец… Это был не… Это был тот… Это был… бриан… Предупредите доктора… Скорей…»

– Можно еще раз? – попросил Беррон.

– Столько раз, сколько будет нужно, – отозвался Адамберг и заметил, что Маттьё, по-прежнему стоявший скрестив руки на груди, переместился поближе и немного наклонился к экрану. – Лейтенант, давайте снова.

Видео просмотрели еще два раза, затем Меркаде опустил крышку ноутбука.

– Ну, что скажете? – спросил Адамберг.

– Он сказал «брион», – облегченно вздохнув, произнес Маттьё, и остальные одобрительно загудели.

– Точно не «бриан», – отрезала Ретанкур. – Движения губ были хорошо различимы.

– Это было ясно с самого начала, – подхватил Вейренк.

– Из-за яйца, – подытожил Адамберг.

– Конечно.

– Лучше было убедиться в этом, нужно было проследить за губами, а еще лучше – проследить ввосьмером. Итак, мы сошлись на том, что мэр не произносил имени Шатобриана. Кроме того, он сказал: «Это был тот…», а потом «Это был… бриан». Стал бы он говорить: «Это был тот Шатобриан»? Конечно нет.

– Нет, – повторил Маттьё осипшим голосом, не зная, как все отыграть назад, чтобы не было этой вспышки гнева и яростных обвинений, которыми он осыпал своего коллегу, опорочив его перед всеми. Притом что Адамберг был прав.

Единственное, что он смог сделать, – это молча вернуться на свое место, за стол. Он все испортил и до того на себя злился, что даже забыл про убийство. К чему слова? Как бы он ни извинялся, Адамберг все равно его не простит. В этом он ошибался. Комиссар снова порылся в кармане и достал сигарету, такую же мятую, как предыдущая, и заботливо расправил ее, медленно разглаживая пальцами. Потом повернулся к Маттьё и, уставившись на него непривычно пронзительным взглядом, протянул ему сигарету и поднес горящую свечу. Маттьё выдержал его взгляд, медленно кивнул и зажег сигарету. Все было сказано, и Маттьё почувствовал, как его тело расслабляется, а в сознании зреет восхищение. Мог бы он сам так поступить? Он в этом сильно сомневался.

– Жоан, если еще не слишком поздно, я бы поужинал, – сказал Адамберг, и Жоан мигом умчался на кухню.

– До меня по-прежнему не доходит, что означает эта история с яйцом, – нахмурившись, проворчал Беррон.

– Само по себе яйцо не имело никакого смысла до тех пор, пока ситуация не изменилась, – ответил Адамберг, – теперь мы знаем, что он сказал «брион».

– Он хотел сказать «эмбрион»! – внезапно воскликнул Верден.

– Так оно и есть, Верден.

Жоан принес блюда и тарелки: еды у него осталось столько, что можно было накормить человек двадцать. Он подготовил к празднику поистине королевский буфет, и полицейские с аппетитом накинулись на угощение. Меркаде попросил двойной кофе.

– Теперь остается всего лишь понять, почему он раздавил эмбрион в руке мэра, – проговорил Ноэль с набитым ртом.

– Возможно, этот уничтоженный эмбрион указывает на аборт. Что еще это может быть? – предположил Адамберг.

– Ничего, – согласилась Ретанкур. – Это действительно значит «аборт».

– Наконец у нас появилась ниточка, потянув за которую мы определим мотивы убийцы, – сказал Верден. – Дело об аборте.

– Но о каком? – спросил Адамберг. – Легальном? Подпольном? Об одном? Или нескольких? Или о самом принципе вообще? В любом случае это дело непосредственно касается убийцы, это совершенно точно. Предположим, что он лишился будущего ребенка, плода, зародыша, но почему тогда его ярость привела к убийству именно этих людей – Гаэля, Анаэль и мэра? Потому что они намеренно «раздавили» этот эмбрион? Если он потерял ребенка, которого ждал, и до сих пор от этого не оправился, его гнев мог обрушиться на тех, кто намеренно пошел на аборт, – на мужчину, заставившего женщину избавиться от ребенка, на женщину, самостоятельно на это решившуюся. Можно представить себе, чтобы мэр или Гаэль сделали женщине ребенка и сохранили это в тайне? Почему нет? Удивительно, что мэр употребил именно слово «эмбрион», а не «плод», или «зародыш», или «ребенок». Возможно, в этом есть какой-то смысл.

Неспешно жуя, Адамберг наблюдал за Берроном: лицо у него съежилось, он сгорбился. Может, он был против абортов, или эта тема просто ему не нравилась.

– Это позволяет предположить, что аборты были подпольными, – заметил Вейренк.

– Точно, – согласился Меркаде. – Представим себе, что у мэра была связь, по-видимому тайная, и его подруга забеременела. Он прекрасно понимал, что об этом скоро догадаются, всё разнюхают, и по Лувьеку поползут сплетни. Визит к врачу и пребывание в клинике увеличат вероятность того, что правда выйдет наружу. В случае с мэром легальный аборт обернулся бы скандалом.

– А Гаэль? – обратился Адамберг к Маттьё. – Ты мне говорил, что он женат.

– Да. Я его жену не знаю, но, по словам Жоана, она очень мила и по-прежнему красива. Однако это не помешало Гаэлю завести любовницу.

– Притом что денежки-то принадлежат его жене, – вмешался в разговор Жоан. – Она их унаследовала от отца. Чем и объясняется тот факт, что, с учетом моих особенных тарифов, Гаэль мог себе позволить так часто здесь ужинать – ужинать и пить. И не только сидр. Поэтому аборт, сделанный в открытую, для него был совершенно исключен, вы же понимаете. Его любовница должна была сама, как говорится, уладить неприятности.

– Жоан, мы без стеснения говорим всё при вас, – повернулся к нему Адамберг. – Маттьё сказал, что вы могила. Наш уговор все еще в силе? История о яйце не просочится наружу?

– Ни об одном осколке скорлупы.

– Спасибо, Жоан. А вы, случайно, не знаете тех, кто… улаживает неприятности?

– Я съела бы еще порцию вашего кроличьего паштета, – сказала Ретанкур.

– Уже несу, Виолетта. Которые улаживают неприятности? Ходят слухи, что их немало, они есть и здесь, и в Сен-Жильдасе, и в Комбуре. Но мне не хотелось бы сообщать имена, поскольку я ни в чем не уверен.

– Можно начать с визита к Гвенаэль, – предложил Вейренк. – Может, ее кузина сделала аборт, когда была совсем юной и еще жила у тетки.

– Но все это никак не объясняет первые слова мэра: «Негодяй, обманщик, лжец», – задумчиво произнес Адамберг. – О ком он говорил? Конечно же, об убийце. Который много лет водил за нос весь Лувьек. Но каким образом? Жил под чужим именем? Зачем? Чтобы избежать наказания за преступление, совершенное в другом месте?

– Может, он укокошил девушку, которая избавилась от ребенка, его ребенка, – предположила Ретанкур. – Потом ушел в закат, а затем снова появился в Лувьеке, но уже под другим именем.

– И с другим лицом? – с сомнением отозвался Адамберг. – Чужое имя лица не изменит. Меркаде, это огромная работа, но поищите в картотеке, может, найдете подходящего человека, здесь или в ближайших окрестностях. Мужчину, которому сейчас в районе пятидесяти лет.

Criminalmente: La criminología como ciencia «женщина», «аборт», «подпольный», «департамент Иль и Вилен». Вряд ли такие параметры поиска можно считать точными.

– Постарайтесь, лейтенант, а если это невозможно, бросьте.

– Кстати, о тех, кто помогает уладить неприятности, – произнес Маттьё. – Я уверен, что Серпантен есть что нам об этом рассказать. Но как заставить ее говорить? Это запретная тема.

Адамберг при первом же сигнале схватил свой телефон и дал понять коллегам, что звонит судмедэксперт. Он включил громкую связь.

– Похоже, этот тип умеет убивать лишь одним-единственным способом. Траектория удара та же самая, с легким отклонением, нож идет вниз, с досылом, до самой рукоятки. Фальшивый левша, как и раньше.

– Доктор, вы осмотрели яйцо?

– Нет, должен признаться, не осмотрел.

– Вы можете изучить желток и сказать мне, оплодотворено ли оно?

– Дайте минутку. Да, – ответил он, возвращаясь к разговору. – Эмбрион есть.

– А укусы блох?

Все услышали, как доктор тяжко вздохнул.

– Целых пять, комиссар, у основания шеи. Все свежие.

– Вероятно, убийца просмотрел яйцо на свет, прежде чем его выбрать. Ему не нужно было яйцо без зародыша.

– Нет, это не работает, – признался Меркаде. – «Убийство», «женщина», «аборт», «подпольный» – в Бретани это ничего не дает.

– И последнее, что не дает мне покоя, – сказал Адамберг. – Почему мэр сказал: «Предупредите доктора», а не «Позовите доктора», как обычно говорят?

– Комиссар, он же умирал, – заметил Верден. – И вообще, «позовите» или «предупредите» – какая разница?

– И тем не менее, – продолжал Адамберг, – перед вторым, смертельным ударом ножа убийца что-то говорит своим жертвам. По крайней мере, случай Гаэля свидетельствует об этом. Значит, мэр, вероятно, знал, что умирает из-за истории с эмбрионом, и хотел защитить доктора. «Предупредите доктора». Лично для меня эти слова звучат так: «Предупредите доктора, что он в опасности». В общем, на ситуацию можно посмотреть и с этой стороны.

– На нее так смотришь ты, хотя оснований для этого маловато, – возразил Вейренк.

– Да, Луи. Главное, – заключил Адамберг, обходя стол, – никому ни слова про яйцо, особенно журналистам. Этот козырь мы прибережем для себя.

Беррон в очередной раз вспомнил предупреждение Маттьё: «Не старайся всегда все понять».

Был уже поздний час, когда полицейские поблагодарили Жоана и попрощались с ним.

– Не лучший день рождения, да? – задержавшись, сказал ему Маттьё.

– Ничего подобного, я с удовольствием наблюдал за тем, как работает полиция, – возразил Жоан. – Мне, конечно, очень жаль мэра, но я рад за Норбера. С мозгами у него все в порядке, у этого Адамберга, может, они не такие, как у всех, но они явно есть. Не знаю, кто кроме него додумался бы до того, что мэр говорил не о Шатобриане.

– А я на него набросился, наорал на него, как полный кретин, хотя был кругом неправ.

– Если бы я был на твоем месте…

– …ты бы извинился.

– Вроде того. Пересиль себя. Потому что, как ты уже заметил, извиняться непросто, и тех, кому хватает духу извиниться, не так-то много.

Глава 16

Лувьек погрузился в мрачную атмосферу скорби. Каждый повесил на окно или дверь что-нибудь черное: кусок ткани, шаль, шарф – кто что смог. Магазин бытовой техники по-прежнему был закрыт, и Адамберг позвонил в дверь Гвенаэль: лицо у нее было бледным, как ее платье цвета неотбеленного льна, вокруг глаз залегли широкие фиолетовые круги, волосы торчали в разные стороны.

– Можно мне войти? – спросил комиссар.

– Какой ужас случился с мэром, – тихо сказала она, открывая дверь.

– Может, вы сможете нам помочь.

– По крайней мере Норбера в этом не обвиняют?

– Ни в коем случае.

Гвенаэль явно питала слабость к Норберу, если тревожилась о нем, когда сама была чуть жива от горя.

– Мне хотелось бы поделиться с вами конфиденциальной информацией, – сообщил Адамберг. – Я могу быть уверен в том, что вы сохраните ее в секрете?

Гвенаэль с обиженным видом вздернула подбородок:

– Раз вы просите, то сохраню. Я никогда не выдаю тайны. Я вам не Серпантен.

– Я на вас полностью полагаюсь, Гвенаэль. У мэра в руке было раздавленное яйцо.

Молодая женщина не воскликнула: «Яйцо?», не удивилась, только нахмурилась.

– Это вам о чем-нибудь говорит?

– Да, о проблеме с абортом.

– Гвенаэль, вы соображаете куда быстрее моих подчиненных.

От этих слов у нее на лице появилась чуть заметная улыбка, на это Адамберг и рассчитывал. Она даже встала и пошла подогреть кофе. И поставила две чашки на стол.

– Спасибо, Гвенаэль, вы поняли и то, что я мало спал. Я с вами совершенно согласен: раздавленное яйцо указывает на историю с абортом.

– Вот, значит, за что, – проговорила она, и слезы снова покатились у нее из глаз. – Но это было так давно! И как вообще об этом узнали?

Адамберг осторожно вытер ей слезы.

– Расскажите.

– Анаэль было семнадцать лет. Мы поехали в ночной клуб в трех километрах отсюда. Она переспала с одним типом, «чтоб узнать, как это бывает», объяснила она мне потом, «было только больно, и все». Но оказалось, что не все. Ее начало тошнить, и спустя полтора месяца мы поняли, что она беременна. Не могло быть и речи о том, чтобы сказать моей матери, нам надо было разбираться самим. Все устроила та самая подруга, о которой я вам говорила в связи с тенелюбами. Ей было двадцать два, мы ее считали взрослой, она отвезла нас в Комбур. Остановила машину в сотне метров от аккуратного добротного дома и провела нас внутрь через заднюю дверь. Я помню, что процедура прошла быстро и что оплатила ее наша подруга Лора.

– Вы знаете, как звали ту женщину?

– Да, – выдавила она после долгого молчания. – Она была дипломированной акушеркой, а потому своего имени особо не скрывала, хотя и не кричала на всех перекрестках, что помогает девушкам в таких ситуациях, в какой оказалась моя сестра. О ней узнавали по сарафанному радио. Ее зовут мадам Беррон.

– Так же, как жену…

– Да, Беррона.

Адамберг провел ладонями по лицу и отпил большой глоток кофе. Вот, оказывается, почему лейтенант так съежился вчера вечером, когда они обсуждали аборты.

– А сам Беррон? Он это осуждает? – спросил он.

– Конечно нет. Однажды он сам привел в этот кабинет через заднюю дверь одну свою знакомую. Но он хороший человек, комиссар, очень хороший, очень добрый, и его нужно защитить.

– Я за этим прослежу. Никто ни о чем не узнает. Ни о чем.

Вернувшись, Адамберг поделился информацией только со своим другом Вейренком, отправившись с ним бродить по улицам.

– Значит, вот оно что. Она избавилась от ребенка, и он ее убил. Дело Гаэля связано с тем же самым, можешь не сомневаться.

– Я тоже так думаю, Жан-Батист, – ответил Вейренк. – Я пообщался с той женщиной, Серпантен. Мне не составило особого труда ее разговорить, не без финансового стимула, конечно. Судя по тому, что «все говорят», а она с удовольствием собирает, «эта скотина Гаэль» лет шесть назад обрюхатил одну женщину из местных, не первой молодости, что было рискованно и для нее, и для ребенка. Но об обследовании у врача и речи не было, он просто заставил ее избавиться от плода, причем так, чтобы все было шитокрыто. Об этом известно только то, что она вечером выходила из машины вся в слезах.

– Ты успел что-нибудь разнюхать в мэрии?

– Мэрия была пуста, над дверями висело траурное полотнище. На дежурстве, на какой-нибудь непредвиденный случай, находилась только Жанетт. Мрачная картина. Жанетт – одна из двух секретарш. Ей за сорок, она разведена, не красавица, у нее двое сыновей-подростков. На столе коробка бумажных платков, глаза опухшие. Я пустил в ход все свое обаяние, чтобы уговорить ее пойти со мной пообедать, хотя не было еще и полудня. Наконец она согласилась, с условием, что мы поедем в Сен-Жильдас, где ее никто не знает. Она пошла причесаться и хоть немного подкраситься, и вскоре мы с ней уже сидели за столиком в кафе «Старый мост», где, кроме нас, было еще два-три клиента. Час был еще ранний, обеденные блюда не готовы, но хозяин согласился сделать нам сэндвичи, потому что больше ничего предложить не мог. Кстати, сэндвичи оказались очень вкусными, Жанетт они, похоже, понравились, вино тоже, а я ей все время подливал. Осторожно начал подводить ее к нужной теме, но она меня опередила, отчасти под воздействием вина, и без особого смущения все рассказала, при условии соблюдения профессиональной тайны.

– Она была любовницей мэра. Когда?

– Двенадцать лет назад. Ей был тридцать один год.

– И она обнаружила, что беременна, будучи в браке и с двумя маленькими детьми. Как и мэр. Неразрешимая ситуация.

– Тем более что в этот момент она решила разводиться и ее могли лишить опеки над детьми.

– И она согласилась.

– Да, но это далось ей нелегко, потому что она была влюблена в мэра. Потом чувства постепенно сошли на нет, отчасти, видимо, из-за этого неприятного дела. Короче говоря, мэр, знавший Лувьек как свои пять пальцев, отправил ее к специалистке. Жанетт какое-то время не могла прийти в себя, на несколько месяцев впала в депрессию. Она, как и Гвенаэль, не может понять, каким образом все это стало известно. Однако любовная связь начальника с подчиненной, где бы она ни случилась, рано или поздно начинает бросаться в глаза всем, кто работает рядом с ними. А тут еще печаль, депрессия и мэр, ставший подозрительно внимательным к угрюмой молодой женщине. Гарантирую тебе, все в мэрии наверняка понимали, что происходит, им никаких доказательств не понадобилось. Что касается Анаэль, то она была совсем девочкой, еще училась в лицее, и ее непонятная тошнота, которая внезапно закончилась, разумеется, привлекла внимание. А Гаэль в очередной раз напился и сболтнул лишнего, вместо того чтобы держать язык за зубами.

– И за всем этим тесным мирком – Серпантен со своими приспешниками, подбирающими все сплетни до крошки. Сплетни, а заодно и правду.

– Да. В Лувьеке ничего не скроешь, все просачивается наружу. Убийца в конце концов обо всем узнал, и не он один. Нет ни малейшего сомнения в том, что мотив этого дела – аборты. Но в нашем сценарии кое-что не бьется, – задумчиво произнес Вейренк.

– То, что все это случилось очень давно. Так, Луи?

– Да. Почему именно сейчас, спустя десять, а то и тринадцать лет, произошел этот взрыв ярости, безумия? Почему убийца не «покарал» виновных одного за другим, когда они совершили свои проступки? Жан-Батист, что-то сработало как спусковой механизм. Но что, черт возьми?

– Нашим троим подозреваемым примерно по пятьдесят лет. Надо плотнее заняться теми, у кого есть дети. Тебе придется вернуться в мэрию и поболтать с Жанетт. Она наверняка будет рада снова испытать на себе твое обаяние.

Вейренк пожал плечами. Он даже не представлял себе, до какой степени его крупное, правильное лицо в обрамлении чуть вьющихся волос, с прямым носом, красиво очерченными губами, округлыми щеками и небольшим подбородком, характерным для римской скульптуры – об этом ему сообщил Данглар, – могло очаровывать и мужчин, и женщин.

– Нас не интересуют имена специалисток по подпольным абортам, нам нет до них дела. Думаю, с сегодняшнего дня нам надо перейти следующему этапу: по вечерам мы будем следить за тремя нашими основными подозреваемыми – сидеть в засаде у их жилища и ходить за ними до самого их возвращения домой. Но нас всего лишь восемь. Если исключить Меркаде, вообще семеро. Без меня – шесть человек. Можно сменять друг друга.

– Без тебя? – удивился Вейренк.

Адамберг поморщился, недовольный собой.

– Мне хотелось бы сегодня ночью понаблюдать за Маэлем, – неуверенным голосом сообщил он.

– За Маэлем? Он-то какое отношение имеет ко всему этому? Разве что постоянно чешется, только и всего, уверяю тебя. Он ходил в гипсе еще до смерти Гаэля.

– Что не мешало ему по ночам разгуливать с палкой. Жоан говорил мне, что стук деревяшки Одноногого слышится с половины одиннадцатого до полуночи. Разумеется, не каждый вечер.

– Жан-Батист, но Маэль же сам предложил устраивать облавы, чтобы поймать Одноногого.

– Которого так и не нашли.

Вейренк с сомнением покачал головой.

– Мы легко справимся и вшестером, – со вздохом согласился он. – А ты идешь охотиться на призрака.

В семь часов вечера полицейские собрались в трактире, за своим обычным столом в глубине зала, чтобы не мешать гостям. Их было немного, только ни о чем не подозревающие туристы занимали несколько столиков. Но ни у одного жителя Лувьека, скорбящего по своему мэру, не возникло желания развлечься. Похороны были назначены на завтра, на десять часов утра.

– Итак? – встретил Вейренка вопросом Адамберг. – Как там Жанетт?

– Жанетт – секретарь мэра, – объяснил остальным Маттьё.

– Которая поддалась чарам Вейренка? – насмешливо уточнил Беррон. – Ничего удивительного.

– Бедная женщина, – прокомментировал Жоан, принесший сидр, чашки и тоненькие блинчики с ветчиной, свернутые рулетом. – Она одна занимается завтрашним приемом, который будет после похорон. Каторжная работа. Я помог ей, как смог, с доставкой еды. Потому что после поминальной службы и погребения люди обычно что делают? Лопают. Месса – штука утомительная, скажу я вам.

– Итак? Что там у Жанетт? – напомнил Адамберг.

– У четверых из наших блохастых есть дети от одиннадцати до двадцати двух лет. Всего девять. Были ли там какие-то аборты – этот вопрос я не стал задавать родителям, ведь они всегда узнают все последними, зато я снова навестил Серпантен, которая начинает питать ко мне теплые чувства.

– И она тоже? – произнес Беррон, усмехнувшись себе под нос.

– Представьте себе, Беррон! Не всякому дано задобрить лувьекскую гадюку! Во всяком случае, она, всегда все узнающая первой, почти уверена, что наш сантехник Кристен Ле Ру, один из наших скотов с красными пятнами вокруг рта, отправил на аборт свою восемнадцатилетнюю дочь. Говорят, потом она долго плакала.

– А что там с его алиби? – осведомился Ноэль.

– Вроде ужинал с друзьями, во время которого он выходил на полчаса, чтобы освежиться. И вернулся после прогулки трезвым как стеклышко. Это круто, принимая во внимание, что он еле держался на ногах. Если только он не разыграл перед ними спектакль, причем довольно неумело.

Жоан принес им ужин, не забыв о двойном кофе для Меркаде, наполнил стаканы вином, вполголоса объявил, что их вниманию предлагается пирог с лососем, поставил его на стол, и Верден, видимо столь же неравнодушный к еде, как его коллега Беррон, поспешил его разрезать.

– C учетом того, что мы только что узнали о нашем блохастом Ле Ру, его позиция в списке подозреваемых укрепилась, – заявил Верден, раскладывая пирог по тарелкам.

– Или наоборот, – заметил Адамберг. – Зачем ему убивать Гаэля или мэра, если он сам из их компании? Это его, напротив, оправдывает. Для информации: у него в саду есть маленький курятник. И не только у него. У электрика Тристана Клоарека и водителя Микаэля Ле Биана они тоже есть. Это вряд ли имеет значение, потому что в магазинной коробке с полудюжиной яиц наверняка найдется одно оплодотворенное.

Адамберг ненадолго замолчал, и Беррон с Верденом, положив себе добавки, успели в полной мере насладиться ужином. Адамберг, не отличавшийся хорошим аппетитом, только удивлялся, где помещается вся эта еда. В животе или, может, в подбородке?

– Вкратце о нашей сегодняшней работе, – произнес он, когда полицейские наконец насытились, – работе, которая может затянуться на целую неделю. Это наблюдение за нашими тремя подозреваемыми, хотя об остальных пятерых я тоже не забываю. Потому что всем нам известно, что идеальные алиби слишком хороши, чтобы быть правдой. Я предпочитаю более шаткие алиби. Но сначала сосредоточимся на тройке лидеров. Ноэль, попросите у Жоана старую куртку, все местные сейчас ходят в черном или сером. А вы, Верден, одолжите у него кепку, ваши светлые волосы слишком приметные. И ты тоже, Маттьё. Каждый занимает позицию у дома своего объекта. Тщательно выбирайте пункт наблюдения. Предлагаю самого жестокого зверя, Кристена Ле Ру, поручить заботам Ретанкур. Ноэлю достается бакалейщик Ле Таллек. Маттьё, ты возьмешь Керуака, не забудь, у него была красная губа. Он тебя знает в лицо?

– Он меня даже не увидит.

Адамберг и Маттьё закончили распределять роли и договорились о смене.

– Не забудьте, что в половине десятого начинается собрание тенелюбов на улице Приёре. Если увидите, что ваш подопечный направляется к дому номер пять, больше не заморачивайтесь: если он что и сделает, то не сегодня вечером.

Глава 17

Все быстро разошлись, чтобы занять свои посты, а Адамберг тем временем направился неторопливым шагом к жилищу Маэля, по пути подмечая множество сводчатых ворот и массивных римских колонн, словно специально приспособленных для засады. Он пошел еще медленнее, когда увидел вдалеке домик Маэля, одноэтажный, с голубыми ставнями, из идеально подогнанных крупных гранитных блоков. Общий вид сильно портил примыкавший в дому сарай под железной крышей. Сквозь занавески просачивался свет без мелькающих голубоватых бликов, значит, телевизор не был включен. Найдя укрытие, Адамберг прислонился к колонне и стал ждать. Ожидание его не раздражало, поскольку по натуре он был терпеливее других. В половине девятого Маэль часто ходил ужинать к Жоану, но в тот вечер ему, как и большинству обитателей Лувьека, траур не позволял пойти в трактир. В сарай стремительно залетела ласточка: у нее наверняка там было гнездо. Это естественным образом навело Адамберга на размышления о белой ласточке Жоана. По большому счету это не так уж странно, сам он, например, проникся любовью к ежику. Но его ежик существовал на самом деле, в то время как белая ласточка Жоана была всего лишь плодом фантазии. Надо было бы попросить Меркаде, чтобы он проверил, существуют ли ласточки-альбиносы. Почему нет? В детстве они с отцом однажды наткнулись на белого дрозда. Впрочем, тот факт, что Жоан гоняется за мечтой, фантазией, его нисколько не заботил. Он отправил свой вопрос Меркаде.

Его взгляд, улетевший было в мир грез, снова остановился на окне Маэля. Он видел неясный силуэт Горбуна, то есть бывшего Горбуна: тот бегал по дому взад-вперед и временами исчезал в задней комнате – вероятнее всего, кухне. Потом вдруг почти в двадцать два сорок все огни разом потухли, и Адамберг увидел, что дверь приоткрылась. Он спрятался за колонной и стал наблюдать, как Маэль, облаченный в длинный серый плащ, накидывает на голову просторный капюшон и осторожно, бесшумно запирает дверь. До центра они добрались минут за пять, и, как только очутились на главной улице, Маэль замедлил шаг и стал неторопливо и размеренно стучать тяжелой палкой по мостовой. Он постоянно вертел головой, чутко прислушиваясь, прижимаясь к стенам, потом снова принимался стучать. В пятнадцати метрах от них какой-то мужчина остановился, ожидая, пока его собака сделает свои дела, и Маэль нырнул в темный закоулок, точно так же как Адамберг. Когда мужчина и его собака наконец развернулись и пошли назад, Маэль ждал еще добрых пять минут, прежде чем свернуть на боковую улочку и продолжить путь, медленно стуча палкой. Адамберг позволил Маэлю напоследок попугать жителей нескольких соседних улиц, потом внезапно вырос прямо перед ним, так что тот отпрянул назад.

– Так, значит, Маэль, это и правда ты, – вполголоса проговорил Адамберг. – Спрячь свою палку под плащ, и пойдем поговорим, вон там, на Скамье бродяги.

– Нет, только не на Скамье бродяги, – сказал Маэль, напрягшись.

– Почему?

– Говорят, она приносит несчастье.

– Маэль, да ты, оказывается, суеверный! Не ты ли на днях в трактире громко возмущался дураками, которые верят в басни об Одноногом? Заметь, ты, как никто, понимал, что к чему. Однако если я расскажу, что ты побоялся опустить свой зад на Скамью бродяги, что они о тебе подумают?

– Нет, прошу вас, никому не говорите.

– Ладно, проявлю доброту, – согласился Адамберг, жестом заставляя Маэля сесть на скамью, и с улыбкой добавил: – Вот оно как, значит, это ты притворялся Одноногим, приводя в ужас добрых людей, таких же суеверных, как ты.

– Как вы узнали? И как меня нашли?

– Просто шел за тобой, только и всего.

– А почему вы за мной следили?

– Я тебя подозревал.

– Из-за чего?

– Из-за лукавого выражения твоего лица, когда ты сидел у барной стойки Жоана и все спорили об Одноногом. Так выглядит мальчишка, который что-то затевает. Правда, это выражение появилось всего на миг, пока ты подносил стакан ко рту. Но я его заметил – в твоих глазах, в твоей улыбке. Я вспомнил об этом позже, когда сидел у реки, опустив ноги в воду.

– Круто! – прошептал Маэль себе под нос. – Очень круто. Ну и глаз у вас, комиссар, что тут скажешь?

– Потом ты встал, притворился сильным мужчиной и предложил устроить облаву. Тоже забавно. Заодно ты себя прикрыл на тот случай, если кто-нибудь тебя издали заметит.

– Я просто хотел пошутить, комиссар, просто пошутить.

– Может, и так, Маэль. Иначе зачем тратить время на то, чтобы портить людям жизнь? Скажи мне, зачем ты это делаешь, и тогда последствий не будет.

– Каких последствий?

– Это называется «преднамеренное нарушение общественного спокойствия». И дорого тебе обойдется. Так что лучше говори зачем, и я оставлю тебя в покое.

– Как вы сами сказали: чтобы портить людям жизнь.

– Это я и так знаю, но зачем тебе нужно портить людям жизнь?

– Потому что они мне всю жизнь испортили, унижали меня, звали Горбуном, Квазимодо, сторонились меня, обращались как с чудовищем. Думаете, хоть раз, хоть один раз кто-нибудь назвал меня по имени, когда я был маленьким? Кроме родителей и учителей? И еще мэра? Нет, моим единственным именем было «Горбун».

– Мне показалось, люди в трактире общались с тобой дружелюбно.

– Никто не бывает дружелюбным с горбуном, – горько возразил Маэль, как будто испытывая облегчение оттого, что может высказать свою боль, поделиться. – Нет, с такими никогда не говорят искренне, без задней мысли. Это дружба из милости, комиссар, потому что никто ни на минуту не забывает, что ты «деревенский горбун», что-то вроде деревенского дурачка, на которого детишки показывают пальцем. А то и сторонятся тебя, потому что родители оттаскивают их за руку, ведь горбуны приносят несчастье. Нет, никто ни на минуту об этом не забывает, – повторил он. – Они испоганили мне жизнь, и однажды ночью я решил им отплатить. Но как? И я подумал: не вернуть ли призрак Одноногого из Комбура? Уверяю вас, при одной мысли об этом я развеселился. А когда увидел, как кто-то перепугался и захлопнул окно, мне стало совсем смешно.

– А почему ты взял паузу на четырнадцать лет?

– Из-за того убийства. Испугался, что попадусь кому-нибудь на глаза, и преступление повесят на меня. А потом вдруг желание опять вернулось.

– Чем ты зарабатываешь на жизнь, Маэль?

– Знаете, когда ты горбун, работа сама к тебе в руки не идет. Имидж неподходящий. Можете себе представить врача или адвоката, который предложил бы горбуну стать его секретарем? Нет, у горбуна должна быть такая работа, чтобы его никто не видел. Я неплохо шарю в математике, поэтому стал работать бухгалтером в конторе Дресселя. Но имейте в виду, мой кабинет расположен в самой дальней комнате, чтобы никто из клиентов меня не заметил. Мы с Дресселем работаем вместе уже много лет, с ним-то у меня нормальные отношения. Как и с Норбером, вероятно потому, что ему самому достается по полной, прямо как мне. И с Жоаном вроде тоже, но не потому, что ему достается, а потому, что он немного чокнутый.

– В каком смысле чокнутый?

– У него бывают видения, он видит белых ласточек и думает, что это такие феи или вроде того и они его защищают. Его сестра, которая разбирается в птицах, сто раз ходила вместе с ним на поиски, чтобы доказать, что эти ласточки – всего лишь выдумка. Но у нее ничего не вышло, он так и не выкинул это из головы.

Она сама мне рассказала, мне одному, конечно же потому, что я не такой, как все. Только никому об этом не говорите, меньше всего на свете я хотел бы, чтобы из-за меня у Жоана были неприятности.

При мысли об этом его голос зазвучал панически.

– Не бойся, со мной Жоан в безопасности. Все чокнутые, как ты их называешь, – под моей защитой.

– С чего бы это?

– Потому что я сам такой.

– Да, ходят такие слухи. Ну, конечно, люди не так говорят, но что-то в этом смысле. Но я не верю.

– Есть повод?

– По тем признакам, которые я замечаю. А еще я видел, как вы притворяетесь, будто ловите рыбу, или как вы бродите, ничего вокруг не видя. Я бы назвал это скорее… – Маэль поднял руку и медленно покрутил ею в воздухе: – …переходами. Переходами к пустоте, или к полноте, или полуполноте, но этого мне не понять.

– Ты сообразительный, Маэль, – с улыбкой сказал Адамберг. – Я понимаю, почему твой хозяин Дрессель не хочет тебя потерять.

– Мы хорошо понимаем друг друга, это точно. Когда я замечаю махинации со счетами, а они часто встречаются, я прихожу к нему, и мы вместе смеемся. Клиенту, когда он приходит за отчетом для налоговой, конечно, не до смеха. А еще, раз уж мы заговорили о работе, в свободное время я люблю строить из камня. Понемногу помогаю с этим разным людям. Но после операции я этим почти перестал заниматься, очень устаю. Похоже, это еще не скоро пройдет.

– Ну, тогда отпускаю тебя домой спать, – заметил Адамберг, вставая. – Мы поняли друг друга, Маэль? Хождения с деревяшкой закончились. В Лувьеке и без того хватает проблем.

– Заметано, комиссар, даю слово: вам не придется больше за мной следить.

Маэль ушел, уже не стуча своей палкой, а Адамберг еще немного задержался, чтобы прочитать сообщения от полицейских, ведущих слежку. Ничего интересного. Впрочем, по случаю траура на улицах не было ни души. А значит, не стоило и надеяться на добычу.

Зато дама-сержант из команды Маттьё, отправившаяся на собрание тенелюбов, отправила ему обстоятельный отчет:

Там было восемнадцать человек, включая Серпантен. Она действительно всем руководит. Представила меня (под вымышленным именем – Ноэми Ранну), потребовала предъявить документы. Все были в капюшонах, потому что пришла «новенькая, о которой ничего не известно». Шестеро мужчин и одиннадцать женщин, не считая Серпантен и меня. Она начала с того, что попросила сосредоточиться на молитве о спасении душ «этой мрази Гаэля, дурехи Анаэль и идиота мэра». Раздались недовольные голоса: молиться за души тенедавов? Серпантен возразила, что нет причин подозревать мэра в том, что он был тенедавом, но он попустительствовал им, а это немногим лучше. Все трое виноваты. Но все равно надо непременно помолиться за души Гаэля, Анаэль и мэра. Это показывает, насколько мы, тенелюбы, дорожим спасением каждой души. Потом Серпантен раздала всем залитое во флаконы из-под физраствора снадобье собственного приготовления, которое укрепляет души тенелюбов – его рецепт она хранит в секрете. Раздача производилась с большой торжественностью, как в настоящих сектах, потом каждый положил в рот жевательную резинку, чтобы потом сделать из нее затычку для флакона. «Будьте осторожны, – сказала Серпантен. – Я вас уже предупреждала, а теперь повторю для новенькой. Две капли в день, не больше, а не то нарушится баланс тела и души». Затем был затронут спорный вопрос: у Серпантен хранятся склянки с отваром – тоже продуктом ее изобретения, – способным навредить тенедавам и отпугнуть их. По ее словам, это средство, которое через два часа после всасывания вызывает галлюцинации, кошмары наяву, приступы дурноты и в то же время ослабляет душу. Надо подлить его в стакан тенедаву, а на следующий день пригрозить, что дальше будет хуже: пусть знает, почему с ним это приключилось. Только пятеро из тенелюбов были против, они говорили, что это смертельно опасно, потому что галлюцинации могут начаться у человека за рулем, или на велосипеде, или на верхней ступеньке лестницы. Остальные двенадцать высказались за, уверяя, что не используют снадобье, пока не удостоверятся, что человек никуда не пойдет через два часа после употребления. Серпантен сделала вид, что ее позиция нейтральна, но она продает свои склянки, и недешево. Из чего состоит жидкость и насколько она вредна, узнать не удалось. Это только подтверждает предположение, что эту «ложу», как они себя называют, нельзя считать неопасной. В конце собрания настал момент оплаты: участие (плюс стакан яблочной медовухи, поданный каждому) – пятнадцать евро; флакон защитного средства, рассчитанного на две недели, – тридцать евро; пузырек с настоем против тенедавов (по желанию) – пятьдесят евро. Помимо того, что в этой ложе царит нездоровая атмосфера, Серпантен, проводя по два собрания в месяц, извлекает из этого неплохой доход. Целесообразно в будущем изъять пузырьки со средством против тенедавов, чтобы исследовать их содержимое и определить, действительно ли оно опасно, или это обычное жульничество.

Глава 18

Во вторник в десять часов утра у лувьекской церкви собралось очень много народа, и она не смогла вместить все пять сотен местных жителей, пришедших проводить в последний путь своего мэра, люди стояли в очереди на паперти и соседних улочках, ожидая возможности войти в храм и попрощаться с покойным. Восемь полицейских бродили в печальной толпе, прислушиваясь к разговорам, в основном о высоких достоинствах усопшего, об убийце и неспособности полиции делать свою работу. Катафалк остановился метрах в двадцати от церкви, толпа молча расступилась, и в церковь внесли гроб, накрытый государственным флагом. Цветов было столько, что они загромождали весь центральный проход вплоть до самого выхода.

Из-за большого притока людей и тесноты как в церкви, так и на кладбище похороны закончились только в час дня, и вся толпа ринулась к мэрии, заполнив ее до предела. Жоан в бешенстве топтался у двери.

– Черт! – кипятился он. – Мне не сказали, что придется кормить пятьсот человек.

– Это не ваша проблема, Жоан, – попытался успокоить его Адамберг. – Возвращайтесь в трактир и отдохните. А у нас, – обратился он к своей команде, – объявляется перерыв до вечера. Вероятно, я присоединюсь к группе наблюдения только завтра.

– Ты продолжишь следить за Маэлем? – спросил Маттьё. – Зачем?

– Из-за мимолетного испуга, промелькнувшего в его глазах, когда я заговорил с ним.

– И все?

– Все, но этого мне достаточно. У меня сложилось впечатление, что тут что-то нечисто.

– Имей в виду, что сегодня к нему приехала сестра. Она в курсе, что мэр защищал Маэля.

– Тем более. Посмотрю на них, когда они будут вместе ужинать.

– Посмотришь, когда они будут ужинать… И что тебе это даст?

– Может, что-то услышу. Сейчас, хоть еще и весна, но уже очень тепло, окно наверняка будет открыто. Они ладят?

– Как два пальца одной руки.

– Прекрасно. Дольмен, о котором ты мне говорил, Жоан, находится у дороги к маленькому мосту?

– За маленьким мостом, через два километра, не перепутай. По левую руку, мимо не пройдешь. Он великолепный, все камни стоят, ни один не завалился.

– Какого они возраста, эти дольмены?

– Очень старые.

Жоан нахмурился, чтобы легче было думать, а Адамберг тем временем сообразил, что они с Жоаном неожиданно перешли на «ты».

– Им примерно четыре тысячи лет, – снова заговорил Жоан. – Нашему три тысячи двести или около того. Так говорят.

– Значит, эти камни пропитаны временем. То, что мне надо.

– Надо для чего?

– Для чего были нужны эти дольмены? – не отвечая ему, спросил Адамберг.

– Это надгробные памятники. Иначе говоря, могилы со стоячими камнями, на которые укладывали большую плиту. Надеюсь, тебя это не смущает.

– Нисколько. Там я и полежу, наверху, на этой каменной плите, на солнышке.

– Что ты там забыл?

– Я не знаю, Жоан.

– Прояви уважение, это все-таки могила.

– Не беспокойся, бегать по плите я не собираюсь. Маттьё, я забыл сказать, – тихо проговорил он, – Одноногий – это Маэль. Никому не говори, я дал слово. Если это станет известно, его затравят.

– Маэль? Но зачем ему это?

– «Чтобы испортить людям жизнь» – так он сказал.

Адамберг тайком зашел в кафе «Аркада», купил сэндвич и бутылку сидра и направился к дольмену. По дороге внимательно наблюдал за небом. Он получил ответ Меркаде, которого не удивляли никакие вопросы комиссара: нет, белых ласточек-альбиносов не бывает, зато иногда, крайне редко, можно встретить белого дрозда. Но ласточек белого цвета точно не существует. Если Жоан ее и видел, то это могла быть молодая некрупная голубка. Впрочем, форму крыльев и особенности полета ласточки, которая режет воздух словно серпом, невозможно спутать с полетом голубки. Адамберг улыбался. Он никогда не стеснялся того, что его считают странным – хотя он не мог понять почему, – но ему нравилось встречать на своем пути какие-то еще отклонения от привычной нормы. По крайней мере, не он один витал в облаках – ласточка Жоана тоже явно была облаком. И хозяин трактира упорно витал поблизости от нее.

Вечером, наскоро поужинав в трактире, по-прежнему безлюдном, полицейские, как и накануне, разошлись по своим постам. Адамберг дошел до дома Маэля по главной улице, заглядывая в примыкающие к ней переулки. Он видел людей за столом: в этот день было бы неуместно пойти куда-то ужинать. Многие открыли окна, чтобы впустить в дом немного свежего воздуха после слишком жаркого дня. Завтра, вероятно, все траурные полотна будут убраны, и жизнь вернется в свою колею.

Адамберг с удовольствием констатировал, что Маэль, как и многие другие, оставил окно открытым. Он заканчивал ужин со своей сестрой. Комиссар видел ее только со спины: она была крепкой, как и ее брат, но гораздо меньше ростом. Они оба встали, убрали посуду со стола, потом снова сели.

– Не надо столько пить, – сказала сестра, – тебе нужно сохранять светлую голову, чтобы все мне объяснить. Все, ты слышишь, Маэль? Ведь то, о чем ты меня просишь, – это вовсе не пустяк. Повторяю: я не одобряю того, что ты сделал. Но я твоя сестра, я знаю, сколько тебе пришлось пережить, как ты страдал, и я способна понять, что ты хотел реванша, хотел испытать чувство превосходства.

– Я тебе сказал, Арвенн, мне от этого становилось легче, это придавало мне сил. Возможность смотреть свысока на этих людей, полных презрения, помогала мне держать удар. Я думал: «Если бы они только знали, эти надменные людишки!» – и гордился собой.

Адамберг просто уселся под окном, а потому не видел, как сестра накрыла ладонью руку Маэля и похлопала по ней.

– Но теперь с этим покончено, Маэль, – твердо проговорила она. – У тебя есть сила, власть, преимущество. Но ты всего этого достиг, играя в опасную игру. Ты мог уже сегодня загреметь в тюрьму.

– Ты обещаешь, что ничего не расскажешь полицейским? Ты обещаешь?

– Иначе меня бы здесь не было, Маэль. Но ты должен отдавать себе отчет в том, что с сегодняшнего вечера я становлюсь твоей сообщницей.

– Я знаю, Арвенн, и ни о чем бы тебя не попросил, если бы не риск, что они пойдут с обысками по всему Лувьеку.

– Ты в этом уверен?

– Они всегда так делают. На данный момент они остались с пустыми руками и перевернут вверх дном весь городок в поисках ножей, одежды с пятнами крови, обуви – не знаю, что еще ищут в таких случаях. И найдут мой ящик. Я не хочу его потерять, Арвенн, это все, что у меня есть, самое ценное мое достояние.

– Неси, и покончим с этим. Дети, конечно, выросли, но я все равно не хочу надолго их оставлять. Возраст всяких глупостей. Тебе не довелось в детстве такое испытать. Зато потом ты наделал кучу глупостей.

Адамберг услышал, как Маэль поднялся из-за стола и стал чем-то греметь в пристроенном к дому сарае. Наверное, там он хранил свои инструменты для работы с камнем. Спустя пять минут он вернулся.

– Надо же, ты хорошо его спрятал.

– Недостаточно хорошо для полиции, можешь не сомневаться.

Комиссар тихонько привстал, чтобы рассмотреть ящик. Он был маленький, из толстой стали, с сейфовым замком на передней стенке.

– Не начинай снова, Маэль, я не собираюсь его открывать. Завтра же утром прямиком поеду в банк и положу его в ячейку. У меня есть старая кожаная сумка, в ней он будет не так заметен. От твоего ящика за километр несет деньгами!

– Это да. Тебе я могу сказать, сколько там: сто шестьдесят три тысячи евро.

– Нечего сказать, хорошо поработал.

– Мог бы еще больше набрать, но я не связывался с жуликами крупного масштаба. Слишком опасные люди. О таких типах и их махинациях я отчитывался своему шефу. Нет, я выбирал более скромных и более сговорчивых клиентов.

– Какой процент ты брал, чтобы скрыть их делишки?

– Двадцать процентов.

– И сколько времени ты этим занимался?

– Двадцать два года. Потихоньку. Но если вдуматься, они обычные воры. Я всего-навсего крал у воров. Как Робин Гуд.

– Маэль, раз это помогало тебе жить, то я не буду читать тебе мораль. Но теперь с этим покончено. Не хочу видеть тебя за решеткой и сама не хочу туда попасть за укрывательство краденого.

– Не краденого. Полученного путем шантажа.

– Плюс сокрытие мошенничества с налогами.

– С завтрашнего дня с этим покончено. Клянусь твоей жизнью и жизнью твоих детей. Не знаю, как мне благодарить тебя за помощь.

– Прекратить свои фокусы. Мне пора ехать, Маэль.

– Веди машину аккуратно. Будет глупо, если полицейские тебя задержат.

Пока Арвенн вставала, Адамберг вернулся в свое укрытие за колонной. Он видел, как она кладет ящик в багажник, накрывает его куском брезента и захлопывает дверцу. Маэль смотрел вслед сестре, потом вернулся в дом и на сей раз включил телевизор. Накануне вечером, когда он метался туда-сюда, он, видимо, собирал деньги, спрятанные в разных местах, и складывал их в ящик, чтобы отдать сестре.

Было всего пять минут десятого, и комиссар медленно пошел по главной улице назад к трактиру. Значит, он не ошибся. Двадцать два года Маэль вел тайное сражение с отвергавшими его людьми, потихоньку собирая свое маленькое богатство, которое, как он считал, возвышало его над остальными. Внутри Адамберга шла борьба между полицейским комиссаром и обычным человеком. Арвенн была права по всем статьям: Маэль виновен в шантаже и сокрытии незаконно полученных доходов, за это ему полагается срок. Он мог немедленно запустить механизм правосудия: в этом и состояла его роль, более того – обязанность. Но страница была перевернута. К тому же Маэль был не так уж неправ: он обворовывал состоятельных жуликов и, по сути, просто заставлял их авансом платить дань. К тому моменту, когда он толкнул дверь в трактир, дилемма разрешилась сама собой, и он поставил на ней крест. На это не потребовалось много времени.

– Я только что решил один вопрос, – сообщил он Жоану, садясь на табурет у барной стойки. – Налей мне, пожалуйста, яблочной медовухи.

– Вопрос с убийцей?

– Нет. Странно, я так быстро привык к медовухе.

– Потому что она из меда и отдает цветами.

Адамберг проверил свой телефон. Девять тринадцать, никаких вестей от полицейских.

– Ничего, все еще ничего.

– Наверное, еще слишком рано, – заметил Жоан. – К тому же погода меняется, собирается гроза, после такой-то жары. Видел молнию вдалеке? – Жоан замолчал и стал считать на пальцах: – Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Шесть. Гроза километрах в двух от нас, и она приближается. Она помешает убийце, вот увидишь.

– Что ты считаешь на пальцах?

– А ты сам так не делаешь? Я считаю секунды между вспышкой молнии и первым звуком грома. Шесть – значит, между нами и громом два километра. Понимаешь?

– Верю.

– Конечно, все зависит от направления ветра, – добавил Жоан и поднял руки в знак покорности судьбе.

Глава 19

Он не заметил, как прошло время, он слушал рокот грозы. Ему нужно было успеть вовремя, точно вовремя. Он в спешке проверил свой инвентарь и кинулся бежать по улочкам. У него было два преимущества. Он умел бегать быстрее, чем обычные люди и полицейские, конечно, кроме великанши – она непобедима, нереальна, – и досконально знал все улочки и закоулки, все проходы в Лувьеке. На полпути к цели он затормозил на полном ходу. Яйцо, боже мой, он забыл яйцо! Он обругал себя, развернулся и помчался назад еще быстрее, зорко следя за тем, чтобы в проулках, куда он нырял, не появилась ни одна тень. Неподалеку прогремел гром. Он накинул свой зеленоватобронзовый плащ, опустил на лицо капюшон и спрятал в карман драгоценное яйцо. Эта тварь получит яйцо во что бы то ни стало. С какой стати она посмела вмешиваться в его дела, читать ему нотации и даже приходить ради этого к нему домой? Она заплатит по счетам, и это доставит ему несказанное удовольствие. Пустившись бежать обратно, он стал думать о ней, он ее ненавидел, представлял себе, как она корчится в адском пламени. Добежав до ее дома, он удостоверился, что напротив входа машины нет. Никого. Она еще не вернулась, но должна была вот-вот появиться, он едва не опоздал. Он давно уже разведал это место и теперь крепко прижался к стволу старого дуба ровно в девяти метрах от ее двери. Он прислушивался к шуму машин, чтобы быть готовым к ее приезду. Она всегда была пунктуальна. Она практиковала в Комбуре, но предпочитала жить в Лувьеке, куда возвращалась каждый вечер в девять двадцать пять – девять тридцать. Было девять двадцать три, и еще не стемнело. Гром рокотал все оглушительнее, на землю упали первые капли, и с каждой минутой дождь все усиливался. Мерзавка, наверное, рванет к дому во всю прыть, надо любой ценой ей помешать. Он вышел из-под дерева и сел на корточки в нескольких метрах от входа: засада так себе, но из-за потоков воды видимость была нулевая. Как только он услышал шум мотора, он медленно поднялся, не разгибая спины, чтобы наверняка поймать ее, когда она будет захлопывать дверцу. Тут-то он и нанесет удар. Дождь лил как из ведра, и, как он и рассчитывал, женщина закрыла машину и кинулась к дому, огибая капот, но он преградил ей путь и изо всех сил воткнул в нее нож. Потом ударил снова, ближе к грудине, чтобы попасть в сердце. Втыкая нож, он вспоминал их встречи, ее большую и курчавую, как у овцы, голову, несколько волосков, торчащих на подбородке, и слышал ее елейный голос, до того отвратительный, что ему хотелось убить ее на месте. Нет, он был слишком умен, в этом он тоже далеко опережал полицейских. Кипя от ярости, повторяя в уме нелепые, расслабляющие слова той, что возомнила себя врачевательницей душ, он принялся втыкать нож ей в живот, выпуская фонтаны крови, которую немедленно смывали потоки дождя. Не глупи, остановись, уходи отсюда. Он достал из кармана яйцо, вложил ей в руку и с омерзением сомкнул ее толстые короткие пальцы. Согнувшись пополам, он прокрался вдоль борта машины и скрылся в узком темном переулке сбоку от дома. На пересечении двух улочек он остановился и осмотрел полы своего плаща. К счастью, ливень все смыл и с непромокаемой ткани, и даже с лица. Кровь брызгала во все стороны, значит, в живот больше бить нельзя. Нужно держать себя в руках и действовать хладнокровно, как во время предыдущих убийств.

Маттьё следил за учителем Керуаком, который явно заметал следы, кружа по узким улочкам и переулкам, в конце концов он добрался до начала главной улицы и повернул на Тисовую. Эти предосторожности вселили надежду в комиссара. Но по той поспешности, с которой женщина в откровенном наряде открыла дверь, после того как Керуак постучал, сначала трижды, потом, после паузы, дважды, Маттьё понял, что Керуак пришел в дом свиданий. Странный пункт назначения для того, кто, по слухам, страдает импотенцией. Разве что атмосфера заведения благотворно воздействует на его чувства. Но сколько времени, черт возьми, придется ждать его под проливным дождем, промокнув до костей? Он разглядел на другой стороне улицы знаменитый огромный лувьекский тис – говорили, что ему семьсот лет, – и укрылся под его густой, непроницаемой кроной. Он снял куртку, выжал ее, потом снова надел и прислонился к стволу почтенного дерева.

Завеса дождя немного поредела, и со своего сторожевого поста комиссар заметил метрах в двадцати какую-то бесформенную массу, лежавшую перед капотом автомобиля. Мешок мусора или тело? Он быстрым шагом приблизился к находке, оглядываясь через плечо, чтобы удостовериться, что Керуак еще не выходил. На него широко открытыми неподвижными глазами смотрела женщина. Мертвая. Маттьё расстегнул ее пальто и просунул руку под одежду, чтобы прикинуть температуру тела: ее лицо и руки уже остыли под дождем. Живот был еще теплым, женщину убили только что, возможно, когда он, Маттьё, крутился в начале Тисовой улицы. Было девять часов тридцать пять минут, он опоздал всего на несколько минут, напрасно потратив время на Керуака, завернувшего в бордель. Он побежал к своему укрытию под старым тисом и позвонил Адамбергу, вызвал врача, бригаду криминалистов и судмедэксперта.

Маттьё и его коллеги в отчаянии смотрели на труп с распоротым животом. На этот раз нож поразил не только грудную клетку. Он был воткнут в живот по самую рукоятку. Доктор в непромокаемом плаще и резиновых сапогах опустился на колени рядом с телом.

– Черт побери, Катель! – воскликнул он, машинально щупая пульс.

– Кто она, доктор? – спросил Адамберг.

– Катель Менез. Мы с ней почти коллеги, я отправляю своих пациентов к ней, а она своих – ко мне.

Беррон изучил золотую табличку у двери жертвы: «Катель Менез, психиатр, психотерапевт».

– Она работает здесь?

– Четыре дня из пяти она работает в Комбуре, но жить предпочитает в Лувьеке. Она задерживается после приема – записывает свои заметки за день и просматривает карты пациентов, которые придут на следующий день. Она всегда возвращается примерно в половине десятого. Если бы не этот проклятый дождь, сосед заметил бы…

– Ничего не изменилось бы, – отрезал Адамберг. – Он застает свои жертвы врасплох и бесшумно нападает на них. Комиссар Маттьё был всего в нескольких метрах отсюда и ничего не слышал.

Они отступили, чтобы освободить место для криминалистов и судмедэксперта.

– Было много крови, – сказал медик. – Но ливень все смыл. Не сообщу вам ничего нового, если скажу, что преступление случилось совсем недавно, и на сей раз убийца дополнил свою работу семью ножевыми ранениями в область живота. И в кулаке зажато раздавленное яйцо. Я увожу ее в морг и позвоню вам, как только сфотографирую раны.

Команда полицейских в полном составе собралась в трактире, чтобы отогреться, и по их сумрачным лицам Жоан понял, что произошло очередное убийство.

– Кто? – спросил он, развешивая промокшие куртки.

– Катель Менез, – ответил Маттьё.

– Господи! Хорошая была женщина. Говорят, знающая.

– Мы тебе мешаем, у тебя клиенты.

– Я принимаю того, кого хочу. Садитесь за стол у камина, погрейтесь. Не беспокойтесь, это голландцы, они не понимают по-французски. Я приготовлю вам что-нибудь для восстановления сил, вы ведь перед выходом почти не ели.

Жоан исчез и вскоре вернулся со стопкой одеял, раздал их по кругу и подложил в камин два больших полена. Все придвинулись поближе и протянули руки к огню.

– Это подсказывает нам, что мы выбрали не тех людей. Установили слежку, но не за теми.

– Слишком рано об этом говорить, – возразил Адамберг. – У нас еще есть пятеро блохастых с железными алиби, а вы знаете, как я к этому отношусь. Из тех, кто живет один или находился в тот вечер один, четверо смотрели футбол. Пятый, тоже одинокий, вкалывал в автомастерской. И никто не может подтвердить их заявления.

Адамберг замолчал, несколько раз повторил про себя «подтвердить их заявления, заявления», пытаясь сообразить, правильно ли построил фразу. Поскольку он сомневался в своем умении говорить без ошибок, то случалось, что какое-нибудь выражение, какой-нибудь оборот ставили его в тупик. Тогда он пытался проверить, правильна ли его речь, чаще всего безуспешно. Он прогнал это ощущение, махнув рукой и подумав, что вернется к этому позже.

– С завтрашнего дня приступаем к наблюдению за пятью обладателями железных алиби, Маттьё, Беррон и Верден распределят роли.

Его взгляд остановился на Маттьё: тот сидел понурившись и не притрагиваясь к еде, с угнетенным, затравленным выражением лица, и никак не реагировал на его распоряжение. Беррон, принимавший близко к сердцу мрачное настроение шефа, схватил принесенную Жоаном бутылку, стал разливать вино, и Маттьё медленно протянул ему стакан.

– Маттьё, ты здесь абсолютно ни при чем, – горячо воскликнул Адамберг, – и пусть это тебя не гложет.

– Именно это меня и гложет.

– Ты должен был следить за Керуаком, а это был не он. И в чем же твоя вина?

– Я был в двух шагах, и это сводит меня с ума.

– Нет, ты был не так близко, как тебе кажется. Перестань изводить себя по пустякам, выпей пару стаканов и вернись в реальность. Ты находился более чем в двадцати метрах оттуда, был сильный ливень. Если бы даже ты заметил силуэт преступника, то все равно не успел бы вмешаться. Хочешь, докажу? Убийца тоже тебя не засек, иначе он немедленно сбежал бы. Видимость была нулевая. И ты наблюдал не за улицей, а за дверью, в которую вошел Керуак.

– Совершенно верно, – вмешался приободрившийся Беррон, а Верден поддержал его энергичными жестами.

– Допустим, – помолчав, согласился Маттьё и поднял голову. – По крайней мере, мы сузили круг поисков.

– На этой жертве, Катель Менез, мы не найдем блошиных укусов, – продолжал Адамберг. – При таком дожде блохи, разумеется, остались в укрытии – на самом убийце. Они боятся воды.

– Да поешьте же, наконец, – призвал их Жоан, – все остывает.

Судмедэксперт позвонил, когда они приступили к десерту.

– Тот же человек, такие же раны – я имею в виду, в области груди, – с небольшим отклонением. Конечно, не те, что нанесены в живот, там нет препятствий для ножа. Тем не менее, хотя ткани брюшины легко пронзить, одну из ран он наносил в два захода. И опережая вас, сразу скажу: блошиных укусов нет.

– Нетрудно было догадаться, доктор, при такой-то погоде.

– А, чуть не забыл: яйцо неоплодотворенное.

– Это невозможно.

– И тем не менее.

– Яйцо неоплодотворенное, – сообщил Адамберг, завершив разговор.

– Значит, версия «эмбрион – аборт» рушится? – спросил Беррон.

– Ни в коем случае. Эта женщина, психиатр, прекрасно вписывается в общую картину: она, скорее всего, помогла женщине, которая хотела сделать аборт или которую к этому принуждали. Но убийца допустил ошибку – взял не то яйцо. Я придерживаюсь прежней линии: у него есть блохи, и он фальшивый левша. Один раз он напортачил, когда много раз вонзал нож в живот, и ему пришлось повторить попытку. У него просто не получилось, потому что рука не рабочая. Он перепутал яйцо, стал тыкать ножом в живот, и это говорит о том, что он занервничал, он на взводе. Если бы он узнал, что в раздавленном яйце нет зародыша, он взбесился бы.

– А в итоге мы продвинулись не дальше, чем в самом начале, – проговорила Ретанкур. – У нас есть блохи, мы знаем, что правша прикидывается левшой, нам известен его мотив, но мы хрен знает почему не можем его взять.

– Он не закончил свою серию, Ретанкур. У него остался еще один нож. А значит, еще одно убийство. Если не поймаем его на этот раз, потеряем навсегда.

– И мы не знаем, когда он пойдет на дело, – проворчал Ноэль.

– Именно по этой причине нам нужно его подтолкнуть, чтобы он вынужден был рискнуть, вести себя по-другому. Он умен, осторожен, но такие типы обычно не могут долго себя сдерживать. Его злоба явно нарастает, он теряет самообладание, он взвинчен. Нам надо заставить его совершить промах.

– У тебя есть идея? – спросил Маттьё.

– Мы стартовали слишком плавно, взяв под наблюдение всего лишь трех человек, это моя ошибка. Мы поменяем тактику, привлечем значительные силы. Городок будет нашпигован полицейскими с вечера до поздней ночи. Мы его прижмем, загоним в угол. Если мы заблокируем его территорию, он потеряет голову. Он одержимый, и эти меры могут довести его до полного безумия, побудить к ускорению процесса без учета риска.

Маттьё покачал головой:

– Адамберг, Лувьек городок небольшой, но чтобы взять под контроль каждую улицу и каждый переулок, а их не счесть, нам понадобится никак не меньше пятидесяти человек.

– Не забудь, что операция, по моему мнению, продлится недолго.

– Даже на несколько дней я тебе смогу предоставить – на пределе возможностей – только двадцать два полицейских из Ренна и два десятка местных жандармов.

– И еще нас тут восемь, – уточнил Верден. – Итого пятьдесят человек. Получается, один полицейский на двадцать четыре жителя. Достаточно, чтобы взять под контроль Лувьек.

– Но недостаточно, чтобы закрыть Лувьек по периметру, – произнес Адамберг.

– Ты хочешь взять городок в осаду?

– На тот случай, если будущая жертва живет где-то еще.

– Понятно, – сказал Маттьё. – Если мы расставляем надежную западню, эту гипотезу отбрасывать нельзя. Но для этого нас слишком мало.

– Министерство обещало прислать мне такое подкрепление, какое понадобится, и я надеюсь его получить. Но после моего приезда появились еще две жертвы, мне завтра достанется по первое число, и подкрепление может уплыть у нас из-под носа.

– Ты забыл о виконте, – вмешался Вейренк. – Дай понять, что ему по-прежнему грозит арест, даже если это не так. Это ключевой аргумент, они не могут позволить себе потерять Шатобриана. Из тебя душу вытрясут, но подкрепление дадут. Ты сумеешь их убедить.

– С чего ты взял?

– С того, что человек, который способен усыпить стоящего на ногах ребенка, просто положив ему руку на голову, легко сумеет уломать министра.

– Берешь меня на слабо? Тебе-то весело, – улыбнувшись, возразил Адамберг. – Но министр не ребенок.

– Понятное дело. Но ты ведь что-то сделал с быком?

– С каким быком?

– Ты не помнишь? С быком папаши Изидора. Когда мы были маленькими.

– Ах да. Огромный черный зверь с белым пятном на лбу, так?

– Он самый. Высокий, мощный. Нам было лет по двенадцать-тринадцать, мы, хвастунишки, поспорили, что перебежим через поле, чтобы срезать путь. Подумаешь, он ведь пасется на другом краю, вдалеке. Мы перемахнули через ограду, помчались наискосок, пробежали метров двадцать. Он хоть и был далеко, но все равно поднял голову и не очень быстро, но решительно ринулся на нас. Мы чуть не померли со страху. Я на бегу тебе кричал, что быки плохо умеют поворачивать и что надо бежать зигзагами к ограде. Но куда там! Ты остановился как вкопанный и протянул к нему руку.

– Теперь вспомнил, – прищурившись, отозвался Адамберг и улыбнулся. – Но без подробностей.

– Все просто. Я спрятался у тебя за спиной, бык затормозил прямо перед тобой и опустил голову, мотая ею из стороны в сторону и раздувая ноздри.

– Дурной знак, – заметил Адамберг.

– А ты и с места не сдвинулся и все тянул к нему руку, раскрыв ладонь. Он дважды поднимал морду и дважды опускал ее в траву. Он смотрел на тебя своими выпуклыми глазами и шумно дышал, у него изо рта капала слюна, и у меня от страха подкосились ноги. Когда я собрался с силами и встал, бык…

– Корнель! – воскликнул Адамберг. – Его звали Корнель!

– Да, Жан-Батист, точно. Когда я решился встать, он сосредоточенно облизывал огромным фиолетовым языком твой палец, потом второй, потом всю ладонь, и с нее стекала слюна. Мы медленно отступили к ограде…

– …до которой он нас любезно проводил…

– …и выскочили на дорогу…

– …вдоль которой он шел вслед за нами. Луи, что ты хочешь сказать своей историей про быка?

– Что нам пришлют людей.

– Представим себе, что министр это сделает, будь он хоть ребенком, хоть быком. Наша восьмерка плюс еще сорок два человека Маттьё должны обеспечить контроль над Лувьеком, а порядочное количество вновь прибывших выставит посты наблюдения, заблокирует городок по периметру – мне это вовсе не улыбается, но иначе никак – и получит приказ проверять документы у всех покидающих Лувьек или прибывающих в него.

– Способ радикальный, но эффективный, – одобрила Ретанкур. – Город не просто будет кишеть полицейскими, но и все перемещения будут фиксироваться. Начнется бунт, мятеж.

– По этому поводу Данглар прислал мне цитату, – сообщил Адамберг. – Он постоянно мне их отправляет. Ага, вот она: «Бретань, край вечных мятежей и невероятных расправ»[8].

– Красиво, – заметил Вейренк. – Он тебе написал, откуда это?

– Можно подумать, ты не знаешь Данглара. Это Александр Дюма, из… погоди… из «Регентства» 1849 года. Ты читал?

– Признаюсь, не читал.

– Вы ошибаетесь, – вмешался Жоан. – Я слышу все, что тут говорят. Люди боятся, и с каждым днем все больше. Они будут в восторге, когда почувствуют себя защищенными.

Маттьё погрузился в расчеты, потом положил калькулятор на стол.

– Чтобы надежно взять Лувьек в кольцо, – объявил он, – то есть поставить минимум одного человека на сто метров, нам понадобятся дополнительно шестьдесят два полицейских. Это немало, Адамберг.

– Без обид, – проговорил Беррон. – Вы и правда думаете, что от этого огромного количества будет толк?

– Мы устроим на него облаву на его собственном поле, – сказал Адамберг. – А ему нужно убить еще одного человека, чтобы закончить свою миссию. Рассчитывать на его терпение? Не стоит. Ведь он не будет знать, сколько продлится наблюдение и сколько ему придется ждать, чтобы приступить к последнему акту очищения. Очень трудно пережить любую внезапно возникшую неопределенность, препятствующую реализации планов. Нет, его терпению быстро придет конец. Он должен убить, он хочет убить. И чтобы удовлетворить это стремление, он придумает план и допустит ошибку, которую лучше не допускать. Если его будущая жертва живет в Лувьеке, он, даже будучи взаперти, все равно отважится на убийство. Если жертва находится за пределами Лувьека, убийца наткнется на заградительный кордон. Он будет вынужден при входе и выходе сообщать свое имя и выдаст себя.

– А если он решится убить человека средь бела дня, в Лувьеке или где-то еще? В обеденное время? После полудня? И пройти через оцепление, словно идет на работу, как обычно? – спросил Беррон. – Он ведь однажды убил, когда только начинало темнеть и было еще довольно светло.

– Нет, – отрезал Жоан, решительно тряхнув головой. – Ему кое-что необходимо: пустые улицы. Сейчас здесь далеко не только местные, туристический сезон в разгаре, улицы заполняются людьми с самого утра. Лувьек, если приглядеться, очень старое, хорошо сохранившееся историческое место, настоящий город-музей.

– Его даже собираются включить в список охраняемых памятников, – подтвердил Маттьё.

– Он этого заслуживает. – Жоан окинул взглядом знатока своды своих владений. – Туристы обычно покупают в полдень сэндвичи и едят прямо на улице. Они начинают разъезжаться в шесть – шесть тридцать. Так что днем здесь всегда ходят люди, и их немало. Для убийцы это слишком большой риск. К тому же его могут увидеть из окна. Если бы вы знали, сколько людей развлекаются тем, что часами торчат у окна, высунувшись наружу и сложив руки на подоконнике. Или сидя на стуле перед дверью и прислушиваясь к чужим разговорам. Нет-нет, – заявил он, снова тряхнув головой, – поверьте, самый благоприятный, если можно так выразиться, момент для убийства – это время ужина, когда магазины закрыты, а туристы уже отправились в свои отели. Здесь люди ужинают между половиной восьмого и девятью часами вечера. После этого улицы пустеют. Другой удобный момент наступает гораздо позже, когда убийцу защищает темнота.

– Все верно, – согласился Маттьё. – Нужно будет как можно скорее сообщить жителям об убийстве Катель Менез и об организации мер по защите. Тогда они будут проявлять усиленную бдительность, глазея в окна. Но для материала в завтрашней газете уже поздновато.

– А зачем вам газета? – поинтересовался Жоан. – Завтра утром вы погуляете там и сям и расскажете новость, и уже через час весь Лувьек будет в курсе дела.

Адамберг с озабоченным видом катал по столу пробку от бутылки.

– О чем ты задумался? – спросил Вейренк.

– Я думаю о том, правильно ли сказать: «согласно их заявлениям».

– Совершенно правильно. Но ты еще о чем-то думаешь.

– Да. О том, что завтра мне предстоит звонить помощнику министра. Министра, которому я не могу положить руку на голову, что бы ты ни говорил, Луи. Как не могу и пристально уставиться в его выпуклые глаза, протягивая к нему руку.

– Если вдуматься, – медленно проговорил Жоан, – то глаза у него и вправду довольно выпуклые.

– Верно, – подтвердил Адамберг, – только их выражение не такое, как у Корнеля.

– С каких пор у крупного рогатого скота есть выражение глаз? – осведомился Верден.

– С незапамятных времен. Оно едва заметное, умное, его не так легко уловить. Их движения тоже многое выражают. Как бы то ни было, завтра меня будут поливать, и вовсе не каплями слюны с теплого языка. Пять дней расследования, еще два трупа, и никто не взят под стражу.

– Как ты рассчитываешь выйти из положения? – спросил Вейренк. – А вдруг министр окажется не таким чутким, как Корнель?

– Дам ему выплеснуть свой гнев, потом буду говорить, не давая ему вставить ни слова, перескакивать с одного аргумента на другой и пресекать попытки меня перебить. Бегать зигзагами, по твоей методике. Заговорю его до одури. И получу шестьдесят человек. Это, как сказал Маттьё, немало и, скорее всего, нереально. При достаточной силе убеждения и доле везения завтра в конце дня в нашем распоряжении будет необходимый личный состав. И вечером мы начнем разбивать территорию на участки.

– У вас не получится, – сказал Верден. – Слишком большая и тяжелая задача. Эти типы наверху – тупые зануды. По большей части.

– У комиссара уже получалось охмурить конченых душнил, – заявила Ретанкур, соглашаясь с Вейренком, хотя и выражая это не столь изящно.

Глава 20

В среду утром Адамберг плеснул в лицо холодной водой, выпил залпом две чашки кофе, не отрывая взгляда от телефона, пропел гамму, чтобы прочистить горло, и позвонил. Помощник министра дал ему свой прямой номер, а поскольку дело показалось ему слишком важным, он не стал брать на себя ответственность и соединил комиссара с шефом. Ретанкур посоветовала Адамбергу сделать видеозвонок, чтобы подкрепить воздействие голоса выражением лица. Ретанкур в это верила, а он нет. Но послушался.

Сначала он подождал, пока отбушует обрушившаяся на него гроза. Пять дней на земле и два новых убийства – чем вы вообще там занимаетесь, в этом Лувьеке? Ждете у моря погоды?

Адамберг подстерег момент, когда министр сделает паузу, и тут же произнес первую фразу. Как только он заговорил, то уже не давал собеседнику ни секунды передышки и удерживал его внимание на протяжении тринадцати минут, не позволив вставить ни слова.

– Мне нравится тактика выкуривания крота из норы, – наконец произнес министр смягчившимся голосом. – Но вы понимаете, мне еще нужно получить согласие Генеральной дирекции национальной полиции.

– Вы его, конечно же, получите, – произнес Адамберг вкрадчивым, льстивым голосом, как будто этот весомый камень преткновения был всего лишь досадной помехой для такого человека, как министр.

– Десять вертолетов с шестью десятками человек, Адамберг. Вас уведомят о месте и времени приземления, отправите туда машины примерно к девятнадцати часам. Они будут обеспечены мобильными пунктами питания и местами размещения, а также всем необходимым оборудованием. Сможете задействовать людей уже сегодня вечером. Но предупреждаю вас, комиссар: это ваш последний шанс.

Адамберг отправил сообщение семерым коллегам:

Шестьдесят человек примерно в девятнадцать тридцать. Встречаемся в девять у Жоана.

Жоан подал им второй завтрак – тосты, яйца, круассаны, – считая это своим долгом и стараясь скрыть невероятное удовольствие оттого, что Адамбергу удалось прогнуть одного из типов «там, наверху». Адамберг положил себе кучу еды: день обещал быть долгим, а ночь и того длиннее.

– Маттьё, как ты думаешь, где сядут вертолеты?

– На Гран-Пре-Карадек, в семи минутах отсюда в сторону Сен-Жильдаса. Достаточно просторное поле.

– Нужно подготовить подробную информацию о деле для двадцати двух твоих людей и двадцати жандармов подкрепления.

– Уже, – отозвался Маттьё. – Я подготовил текст еще вчера вечером и разослал его, как только получил твое сообщение. В нашем распоряжении будут сорок два человека. Они уже в пути и приедут через час или два.

– Министр требует детального отчета о ситуации, чтобы обосновать мою просьбу. Перекинь мне, пожалуйста, свой текст, я его отправлю министру. Я не силен в составлении документов.

– Лови, – сказал Маттьё. – Уже отправил. Остается только переслать министру.

Адамберг открыл файл с перечислением фактов и причин, по которым усиленное подкрепление стало совершенно необходимым. Сам он не сумел бы изложить все это точнее и убедительнее, а потому сразу отправил текст в министерство.

– А оцепление? – спросил Беррон, не переставая жевать. – Нужно распорядиться, чтобы из Ренна привезли бетонные блоки, стальные ограждения и катушки ленты.

– Их уже везут, – ответил Маттьё. – Из Ренна нам доставят все необходимое.

– И где же мы разместим твоих людей, сорок два человека? – встревожился Адамберг.

– В Комбуре, в спортзале. Муниципалитет поставит там раскладушки.

– Их еще нужно обеспечить едой.

– Три мобильных столовых тоже готовы к отправке. Но они не смогут кормить людей вечером. Это очень важный момент, и его нужно обсудить с Жоаном. Может быть, он предложит какое-то решение.

Адамберг одобрительно покивал головой, оценив высокий темп работы Маттьё.

– Я люблю опережать события, – усмехнулся Маттьё.

– Спасибо, Маттьё, сейчас и правда нужно действовать быстро. Нам надо поспать после обеда до прибытия подкрепления из Парижа. Потому что ночью мы будем дежурить, как и все остальные. Это относится и к нам с Маттьё, нам еще нужно встретить вертолеты. Ужин в восемнадцать часов. Я предлагаю для надежности приступить к наблюдению задолго до сумерек, в семь часов вечера, и закончить в тот момент, когда все местные жители точно будут спать. Скажем так: примерно в час ночи. Этот тип не рискнет убивать свою жертву прямо в постели. Это не в его стиле, и проникновение в жилище оставляет слишком много следов. Тот же график установим для людей в оцеплении.

– Не так-то просто уснуть после обеда, – пробурчал Ноэль.

– Легко! – возразил Меркаде.

– Вам, лейтенант, – безусловно, но не другим, – заметил Вейренк.

– Это правда, – грустно согласился Меркаде, которому его гиперсомния создавала много проблем. – Извините, – добавил он.

– Не извиняйтесь, – сказал Вейренк, положив руку ему на плечо. – Это ваш фирменный знак, и он нам нравится.

– Спасибо, – произнес Меркаде дрогнувшим голосом. – Но это не дает ответа на вопрос, как вам уснуть после обеда.

– У меня есть то, что может помочь, – предложил Жоан. – Я сам завариваю растительный сбор и смешиваю со спиртом, крепость невелика, всего восемь с половиной градусов. В голову не ударяет, но усыпляет за пять минут.

– Я выпью, – первым вызвался Адамберг. – Все твои изобретения, и кулинарные, и другие, вызывают у меня абсолютное доверие.

Полицейские один за другим подняли руки в знак согласия, и Жоан вышел из бара.

– Пойду готовить прямо сейчас. Надо, чтобы отвар настоялся и остыл.

Когда Адамберг встал и подал сигнал к отправлению, был уже одиннадцатый час.

– Начинаем распространять информацию «там и сям», по методу Жоана, рассказывать об убийстве Катель Менез и скором прибытии сотни полицейских, которые будут контролировать территорию Лувьека и оцепят его по периметру.

– Идите без меня, – сказал Маттьё, – я жду подкрепление из местных и подготовлю планы. Встретимся в полдень.

– Жоан, не мог бы ты придумать, как нам кормить пятьдесят человек каждый вечер в восемнадцать нольноль? Лучше даже немного раньше, потому что нам нужно будет расставлять посты в Лувьеке в девятнадцать часов. Я уже голову себе сломал.

– Хватит тебе ломать голову, достаточно того, что вчера ты с помощью какой-то уловки раздобыл подкрепление еще в шестьдесят человек из Парижа. Как тебе удалось, а? Какой прием использовал – как с ребенком или как с быком?

– Думаю, как с быком, соединив этот прием с методом Вейренка, – улыбнувшись, сообщил Адамберг. – Так как мы говорили по видеосвязи, я смотрел ему прямо в глаза, очень спокойно, ни на миг не отводя взгляда и открыв ладонь. И одновременно заливал его потоками слов, резко, зигзагами меняя направление и не давая себя перебить. Он оказался более упертым, чем Корнель, но в какой-то момент его агрессивность пошла на убыль.

– Вот это работа! – восхитился Жоан. – Так что лучше распутывай свои мысли, а я займусь делом в трактире.

– Здесь? Это немыслимо, Жоан, и речи быть не может о том, чтобы ты взвалил на себя такую ношу. Как ты собираешься это устроить? И при этом не помешать своим гостям? Ты открываешься в восемнадцать тридцать! Пусть даже зал достаточно просторный, но места все равно не хватит! Нет, я рассматривал возможность готовить сухой паек: сэндвичи, фрукты…

– Сэндвичи? – вскричал Жоан, вытянувшись во весь свой немалый рост. – Сэндвичи? Обижаешь, комиссар! Ты добываешь огромные ресурсы, используешь всю свою энергию, чтобы избавить Лувьек от этого паразита, и при этом прекрасно понимаешь, что, обратившись к своему лупоглазому министру, рискуешь головой в случае провала!

– Да.

– А я буду стоять опустив руки и смотреть, как вы надрываетесь? И не помогать? Даже не думай и дай мне все посчитать.

– Жоан, это ведь не маленькая мужская компания, а целое стадо! Будь реалистом, черт возьми!

– Пятьдесят… – что-то прикидывал вслух Жоан, не обращая внимания на возражения Адамберга. – Ага, если кое-что переделать на большой галерее, привезти стулья, установить длинные столы на козлах, то все поместятся. Правда, впритык, так что вам будет немножко тесновато.

– О какой галерее ты говоришь?

– Там, на втором этаже, есть большая галерея, оставшаяся от старинного клуатра. Роскошное место, очаг, достойный знатного вельможи: в нем можно зажарить целого быка. Там вы и будете ужинать.

– Ты умотаешься вконец, Жоан. Только представь себе, сколько трудов!

– Насчет этого не беспокойся. У меня тоже есть свои хитрости. Зато у нас будет полная посадка!

– Ты меня поражаешь, Жоан, просто поражаешь.

– Нашел чему поражаться! Думаешь, я сумел бы провернуть твой фокус с быком?

Адамберг не нашелся что ответить.

– Вот видишь? У каждого своя работа, – заявил Жоан.

– А сегодняшний обед? Та же история: нас будет пятьдесят. С завтрашнего дня сорок два сотрудника, конечно, будут обеспечены обедом, и придет только базовая команда, восемь человек.

– Это меня устраивает, а то я было подумал, что ты хочешь лишить меня Виолетты. Выбрось из головы эти пустяки и положись на меня. В моих морозильниках всегда полно продуктов.

– Но еда – не пустяк! Как ты обеспечишь людей едой? Ты можешь потребовать столько припасов и дополнительных работников, сколько захочешь, я распоряжусь, чтобы счета выставили министерству, мне предоставили свободу действий.

– Ну так и прекрасно! Я сделаю заказы и найму еще работников. Но меню будет простое. Сегодня на обед жареные колбаски с сыром и картофельным пюре по-домашнему, потому что времени маловато, а к вечеру…

Жоан на секунду задумался, прикидывая, как накормить пятьдесят человек, не пожертвовав качеством еды, с чем он не смог бы смириться.

– Скажем, вечером будут говяжьи ребра и гратен из брокколи с соусом из рокфора, – сообщил он вполголоса. – И конечно, сыр и фрукты.

Полицейские рассыпались по центру городка, они звонили в двери, заходили во все магазины и лавочки, рассказывали о гибели Катель Менез и прибытии многочисленного подкрепления, об обеспечении безопасности жителей на каждой улице и об оцеплении по всему периметру: последняя мера вызвала больше вопросов, чем другие, многие решили, что их собираются посадить в клетку.

– Решетки мы, конечно, поставим, но только примерно в тридцати стратегически важных пунктах. Остальной периметр огородим пластиковой краснобелой лентой, ну, вы такую видели. Чтобы выйти или выехать, надо будет показать документы.

– А, только-то! Значит, въезжать и выезжать можно?

– Вы свободны как ветер. При наличии документов.

– И долго продлится этот цирк?

Адамберг улыбнулся. Бретань, Бретань, край вечных мятежей и невероятных расправ.

В полдень пятьдесят полицейских заняли места на втором этаже трактира, в длинной и просторной галерее, действительно великолепной, с аркадами и тяжелыми колоннами, между которыми витал аромат колбасок, румянившихся на медленном огне в огромном средневековом очаге. Колбаски были самые разные, отметил Адамберг: Жоан не мог сделать все по-простому, как говорил. Комиссар отправил несколько фотографий Данглару, и тот немедленно ответил:

Романский стиль в чистом виде, потрясающе. Резьба на капителях довольно примитивная, типично бретонская. Это был старинный клуатр, да?

Хозяин переоборудовал галерею, соорудив длинный стол из нескольких обычных, так чтобы люди могли сидеть по обеим сторонам. Маттьё, усевшись посередине, приберег место справа от себя для Адамберга, чтобы полицейские поняли, что не слишком внушительного вида незнакомый комиссар на самом деле важный человек, хотя этого не понять ни с первого взгляда, ни даже со второго. Остальные шестеро расселись в разных местах, чтобы все в новом отряде познакомились между собой. Люди из разных отделений жандармерии подходили друг к другу поздороваться, а в это время Жоан и четверо его новых помощников проворно разносили колбаски и пюре со сливками и перцем и разливали вполне приличное вино. Жандармы, непривычные к такому вниманию, получали огромное удовольствие от трапезы.

Час спустя люди вышли из трактира, чтобы, как и положено, переварить еду. Адамберг заметил на стойке маленькую бутылку, наполненную зеленой жидкостью. Это было их снадобье, вроде того, которым торговала Серпантен. Жоан незаметно наполнил зеленой, пахнущей миндалем настойкой восемь маленьких стопок и велел Адамбергу с коллегами поскорее уезжать, потому что сон мог сморить их в любой момент. Они быстро добрались до своей резиденции в бывшем доме престарелых. Красно-белая лента уже опоясывала половину периметра и, бросаясь в глаза, портила вид городка. Вечером по улицам уже будут расхаживать сорок два человека в форме, и Лувьек станет похож на осажденную крепость, готовящуюся к сражению. К ним присоединятся оба комиссара, пятеро их коллег, и время от времени будет помогать Меркаде.

Жоанова настойка быстро подействовала, и восемь полицейских уснули, растянувшись на своих железных кроватях. Адамберг боялся, что проснется с тяжелой головой, но хозяин трактира сказал правду: пробудившись ото сна, комиссар бодро вскочил на ноги и растолкал Маттьё:

– Вставай, Маттьё, уже двадцать минут пятого. Еще немного, и они будут на подлете. Предупреди людей в Ренне.

– Уже.

Для посадки вертолетов действительно было выбрано большое поле – Гран-Пре-Карадек. Адамберг и Маттьё наблюдали, как вертолеты заходят на круг, потом медленно снижаются; они приземлились в семь часов пятнадцать минут. По мере того как люди высаживались из вертолетов и переходили в автомобили, присланные за ними из Ренна, комиссары здоровались с ними. Сбор назначили через двадцать минут в трактире Жоана, который со своими четырьмя помощниками лихорадочно накрывал столы и суетился у очага, разгребая угли для приготовления говяжьих ребер. Адамберг и Маттьё только успели кратко описать ситуацию, изложить суть работы на местах и отдать распоряжения на вечер, как в трактир с шумом ввалились сорок два местных полицейских.

– Вот и ваши коллеги, – сказал Маттьё. – Наше патрульное подразделение насчитывает сто десять человек. Пятьдесят местных будут контролировать сам городок, а вы – обеспечивать охрану периметра. Начинаем наблюдение в девятнадцать часов, заканчиваем в час ночи. Будьте бдительны, этот человек чрезвычайно скрытен и опасен.

Адамберг раздал патрульным подробный план Лувьека с закрепленными за ними улицами. Еще до обеда Маттьё обвел красным цветом пятьдесят секторов и надписал имена тех, кто за них отвечает. Трактир он отметил жирной зеленой точкой. Каждый полицейский нашел свое имя и определил зону наблюдения. Шестьдесят парижан по знаку своего командира по-военному отдали честь, вышли из трактира и направились в свою походную столовую, а пятьдесят местных полицейских сели за стол в большой галерее. Жоан велел подавать, и перед каждым поставили тарелку с половиной говяжьего ребра и гратеном из нарезанной брокколи с пряностями и рокфором. Все набросились на еду, и за столом разгорелась дискуссия о том, можно ли выпить глоток вина, с учетом того что до дежурства оставалось совсем немного времени. Большинство ссылалось на то, что даже правила дорожного движения разрешают выпить два стакана вина. Адамберг кивнул, позволил налить всем по стакану, и Жоан разлил вино. На ночной перекус каждому дали с собой по сэндвичу с изысканной начинкой и по куску домашнего пирога. Адамберг, совершенно не разбиравшийся в тонкостях кулинарии и дома ужинавший всегда примерно одинаково, не мог понять, как Жоану удается так быстро готовить потрясающе вкусную еду на пятьдесят человек, да еще каждый вечер. Не говоря уж о позднем ужине навынос, о котором он скромно умолчал.

Без четверти семь Адамберг тепло пожал руку хозяину трактира и подал сигнал к отправлению. Все жители городка стояли на пороге своих домов или у окон, чтобы не пропустить необычное зрелище. Хотя их еще с утра обо всем предупредили, они были, каждый по-своему, потрясены видом скопления людей в синей форме, с широкой надписью на спине и с нашивками на рукавах: одни кляли на чем свет стоит эту орду полицейских, из-за которых теперь ни пройти ни проехать, другие радовались, почувствовав себя в безопасности, третьи воспринимали это нашествие как забавный спектакль. Спустя какое-то время многие жители, успокоенные присутствием полиции, вышли на улицу обсудить ситуацию, а заодно переварить ужин или выгулять собаку.

– Если убийца выползет из норы, ему куда труднее будет поразить свою мишень.

– Ты хочешь сказать, невозможно. Это же не стрелок, затаившийся на крыше. Этот рыщет по улицам. Он загнан в угол.

– Но полицейские не будут тут сидеть месяцами. Неделю, не больше.

– К чему было устраивать такую шумиху? Ясное дело, парень затаится, пока они отсюда не уберутся.

– У них, наверное, есть план. У полицейских.

– Все всегда говорят, что у полицейских есть план, а на самом деле его у них нет.

Загнан в угол, он загнан в угол. Прочно. Целый поток полицейских, такого он не предвидел. Ради него сюда привезли столько людей, и это, конечно, наполняло его ощущением своей значимости, своей огромной власти. И все же власть – это прекрасно, это замечательно, однако зачем она нужна, если ею невозможно воспользоваться? А время поджимало, он не мог ждать неведомо сколько. Ровно три дня. Придумать! Ему нужно что-то придумать, во что бы то ни стало. Он налил себе еще один стакан и опустил голову на сжатые кулаки. Черт возьми, хоть бы одна идея! Она пришла к нему только спустя полтора часа.

Глава 21

Прошли две ночи, но ничего не случилось. Полицейские проверили тех, кто работал за пределами Лувьека, нескольких ночных путешественников – тех, кто собирался выпить и поиграть в кости в кафе «Аркада» или направлялся поужинать к друзьям, а также хозяев с собаками – куда же без них. Все предъявляли документы, сообщали имена работодателей или друзей, их алиби проверялись. За людьми, выгуливающими собак, полицейские следили, сменяя друг друга на границе секторов, если маршрут оказывался длинным. Кто пойдет убивать с собакой на поводке? Тем не менее полицейские делали свою работу и выясняли имена. Скучные одинокие ночи, которые скрашивали только полночные бутерброды и куски пирога от Жоана: они были очень кстати. Потом рапорты двум комиссарам, которые бегло просматривали их, получив и первой и второй ночью сто восемь сообщений: «Чисто».

– Даже тошно, – с досадой сказал Маттьё.

– Нет. Как, по-твоему, ему решиться на убийство, если улицы кишат полицией?

– Нам всю жизнь его ждать, что ли?

– Ничего подобного. Я же тебе говорил: его ярость растет. Дадим ему время прийти в себя после потрясения и разработать новую тактику. Не сомневайся, он обязательно что-нибудь придумает. Не знаю что, да и откуда мне знать, но я в этом уверен.

Глава 22

В пятницу утром, сидя в своем кабинете, директор перечитывал только что пришедшее письмо с восковой печатью, такой смешной, что он сразу все вспомнил. Тот парень имел нелепую привычку запечатывать письма на старинный манер. Они с ним никогда не понимали друг друга. Зато с другими он нашел общий язык: они вместе много чего наворотили в годы юности, и их ни разу не поймали, они ни разу не оставили после себя следов. Поначалу они промышляли по мелочи, потом, возмужав, перешли к более крупным делам, за несколько лет получив неплохой куш. В конце концов безупречно слаженная команда провела несколько очень смелых и доходных операций, оставив за собой семь трупов. Часть этих денег он вложил в предприятие, которое к настоящему моменту существовало уже четырнадцать лет и обеспечило ему репутацию добропорядочного гражданина. Впрочем, это не мешало ему параллельно заниматься темными делами, весьма выгодными, хотя порой приводящими к чьей-нибудь гибели. Он был преступником по натуре и даже не помышлял о том, чтобы положить этому конец, но принимал меры предосторожности и свою фирму с красивым фасадом отделял непроницаемой переборкой от незаконных дел.

Он перечитал письмо, содержавшее неожиданную, но весьма настойчивую просьбу, и оно его сильно насторожило. По тексту были разбросаны недвусмысленные отсылки к его прошлому, подозрительно напоминавшие скрытые, иносказательные намеки на шантаж и угрозы разоблачения. А от этого нельзя легкомысленно отмахнуться. Он долго копался в своих давних воспоминаниях, но так и не сообразил, какую информацию мог раздобыть этот парень. Однако с головой у него все явно в порядке, поэтому не стоило его недооценивать. Случайно услышав чьи-то слова, заметив невольное движение, перехватив взгляд, он мог дополнить картину недостающими деталями, прийти к некоему умозаключению и узнать правду. Если вдуматься, это не должно было его напугать. С одной стороны, потому что намеки были довольно туманными, а его общественное положение – слишком прочным, с другой стороны, потому что они не виделись уже почти четырнадцать лет. Так что он мог отказаться и оставить просьбу без ответа. Это и было его первой реакцией, несмотря на подспудное чувство опасности, заставлявшее его вертеть письмо в руках.

Письмо, оживившее память, заставило его вернуться к одному неприятному событию, далеко не будничному: хотя он не страдал избытком благодарности, он не забыл, что этот парень спас ему жизнь. Это было на озере в Верьере, где вскоре после своего возвращения в Лувьек он решил порыбачить, как когда-то в юности. Никто не захотел составить ему компанию: берега в это время года были слишком топкими и опасными. С ним согласился поехать только этот тип. Они уселись на берегу, закинули удочки и потом очень долго молчали, не столько потому, что боялись распугать рыбу, сколько потому, что им не о чем было друг с другом разговаривать. Вдруг он почувствовал, что леска натянулась, и слишком быстро подался вперед. Он соскользнул вниз по мокрому берегу, и чем больше старался подняться, тем больше увязал в илистой топи, так и не нащупав твердое дно. Этот момент он вспоминал с ужасом. Его спутник отреагировал сразу, нашел длинную деревянную жердь и, плюхнувшись на живот на берегу, протянул ему. Он изо всех сил вцепился в палку и увидел, что парень, пытавшийся вытащить его наверх, тоже постепенно сползает по скользкому склону к воде. Несмотря на это он, безумно рискуя, отпустил пучок травы, за который держался, и стал обеими руками тянуть жердь вверх. И мало-помалу сумел вытащить его из топкой грязи на твердую почву. Они лежали на земле, тяжело дыша, измученные, понимая, что были на волосок от смерти.

Когда этот парень почувствовал, что сползает в воду, он мог бы выпустить палку и дать ему утонуть. Сам он так и поступил бы, не задумываясь. Но этот парень – нет. Наоборот, он стал тянуть еще отчаяннее, решился разжать кулак, сжимавший пучок травы. Он помнил, что сказал тогда своему спасителю: «Если однажды я буду тебе нужен, неважно зачем, только попроси». И хотя он был кем угодно, только не человеком слова, это нерушимое обещание не изгладилось из его памяти, оно было важнее всех остальных, несмотря на долгий срок. Наверное, потому что в тот момент он говорил искренне. На самом деле это было единственное искреннее обещание, которое он когда-либо давал. И сейчас, спустя четырнадцать лет, его товарищ с озера нуждался в нем.

Но прежде всего, по невероятному стечению обстоятельств и только ему известной причине, адресованная ему просьба очень устраивала и его самого. Человека, названного в письме, он давно воспринимал как скрытую угрозу и не раз думал о том, что от него пора избавиться. Оставалось быстро разработать план и выбрать исполнителя: нужно было покончить с этим в тот же вечер. Он мысленно провел смотр своим секретным войскам, ему нужен был тип, начисто лишенный морали – что было необходимым свойством любого человека его круга, – но очень добросовестный, с цепкой памятью и жадный до денег. Ведь это дело, на вид несложное, требовало не просто четкости и аккуратности, но и ума. Он остановил выбор на одном из своих партнеров, отвечавшем всем критериям сразу, – на Жиле Ламбере, впрочем, его имя несомненно было вымышленным. Ко всему прочему, Жиль никогда не бывал в Лувьеке и его ближайших окрестностях, и это было существенным преимуществом. Оставалось только надеяться, что он сможет немедленно приступить к работе. Было уже десять часов утра, времени на раскачку не осталось.

Он потушил сигару и открыл сейф. В глубине, в маленьком потайном отделении сбоку, лежало одиннадцать мобильников, которые были приобретены нелегально, и их невозможно было отследить. Он нашел телефон, служивший для связи с Жилем, и вышел на террасу, примыкавшую к кабинету. Здесь, за живой изгородью, никто не мог его видеть и не мог услышать его разговор.

– Жиль, можешь сегодня поработать?

– Да. Встретимся через двадцать пять минут у пруда в Валлон-дю-Мон.

– Да.

Директор снял галстук и пиджак, надел дешевую куртку и простенькие ботинки, так чтобы его никто не принял за преуспевающего бизнесмена. Он спустился по лестнице на задний двор, где стояли служебные машины. На парковке не было ни души, все служащие уже разошлись по местам, а дневной сторож следил на главном дворе за грузовиками с собранными заказами. Директор зашел в пустую каморку ночного сторожа, всегда готовившего себе во время дежурства яичницу с ветчиной. Он открыл коробки, по-быстрому просмотрел яйца на свет, помещая их перед мощной лампой, прихваченной из офиса. Забрал одно яйцо, укутал в вату, завернул в фольгу и вышел. Во дворе по-прежнему никого не было. Он выбрал самый неприметный автомобиль и покатил в Валлон-дю-Мон. Там никто не знал ни его, ни Жиля. Выбранное им место встречи – а он всякий раз их менял – не пользовалось популярностью у туристов.

В Валлон-дю-Мон мужчины кивком поприветствовали друг друга и стали прогуливаться по пустынному берегу пруда.

– Убийство, тариф выше обычного. Возьмешься?

– Говори.

Голос Жиля звучал совершенно равнодушно. Он никогда не произносил лишних слов и не задавал вопросов.

– Все нужно сделать сегодня вечером, между девятью и девятью тридцатью, когда объект будет гулять с собакой, ходить туда-обратно по дорожке вдоль своего сада. Он пунктуален.

– Как он выглядит?

– Представительный, с густыми седыми волосами – ты его не пропустишь. Еще нужно запомнить и выполнить кое-какие указания.

– Да, – кивнул Жиль и вытащил блокнот.

– Место: улица Старой Дороги, дом два, к северу от Лувьека.

– За пределами оцепления? Я в курсе. Лувьек напичкан полицейскими.

– Точно. Этот тип живет снаружи, его дом стоит в стороне.

– Жена, дети?

– Дети в постели, жена, скорее всего, занята домашними делами.

– Собака?

– Большая рыжая дворняга. Старая, с виду неопасная.

– Неизвестно.

Хозяин надел перчатку и достал из кармана листок бумаги.

– Вот, возьми, – сказал он. – Красный крест – это его хата. Не так далеко от твоего дома. Пересечешь железнодорожный переезд, доедешь до шоссе, увидишь, что налево идут две дороги.

– Да.

– Не поворачивай на первую, она грунтовая, колеса будут все в грязи. Поезжай по второй, мощеной. Понял?

– Понял.

– Теперь машина. У тебя есть гараж?

– Да.

– Машина какая? Все тот же седан, классика? Серый?

– Да.

– Никаких особых примет? Вмятин, трещин на стекле?

– Ты за кого меня принимаешь?

– На эту дорогу заедешь задним ходом, достаточно далеко, чтобы тебя не было видно с шоссе, – продолжил он и внезапно смолк, потом снова заговорил: – Черт, мы только что доставляли туда пробковые панели. Крошки могут набиться в бороздки протекторов. Это плохо. Хотя я не представляю себе, как они смогут выйти на тебя.

– Ерунда. Вернусь, осмотрю протекторы и вычищу пробку, если она там будет.

– Отлично. Теперь номера. Есть запасные?

– Да.

– Поменяй. Напоминаю: все сделай как обычно, прикрути старыми болтами.

– Мог бы не говорить, – проворчал Жиль.

– Возьми две пары перчаток, штаны и плащ из пленки.

– Есть тонкая ветровка.

– Прекрасно, она занимает меньше места. Возьмешь еще два пластиковых пакета, наденешь на обувь, и ручки потуже завяжи. А еще мусорный мешок. Ага, чуть не забыл. Яйцо. Оно оплодотворенное. Я тебе привез, не знаю, есть ли у тебя дома яйца и умеешь ли ты их просвечивать. Оно хорошо упаковано, но все равно поаккуратнее с ним.

– Яйцо?

– Да, яйцо, ты раздавишь его у него в руке.

– Зачем?

– Чтобы этого мертвеца повесили на лувьекского убийцу. Поэтому надо сделать все один в один. Первое: бить только левой рукой, один раз в грудь, тоже слева, второй раз рядом, чтобы попасть в сердце.

Второе: раздавить яйцо в руке. Главное, не забудь про яйцо.

– Не забуду.

– И оставишь нож в ране, воткнув по рукоятку. Это тоже обязательно. И нож нужен не абы какой, а марки «Ферран». Правда, сейчас полиция следит за всеми, кто покупает ножи «Ферран». Ты знаешь какого-нибудь надежного человека, у которого есть такой нож?

– Это я.

– У тебя есть «Ферран»?

– Лучшая модель.

– Это ты – лучший.

Жиль пожал плечами:

– Профессионал должен быть хорошо оснащен. Перо, которое сломается о грудину, в драке бесполезно.

– Тогда почисть его хорошенько, прежде чем брать с собой.

– Нет, не почищу и возьму с собой вместе со всеми своими отпечатками, – процедил Жиль с ухмылкой, от которой у всех, порой даже у хозяина, мороз пробегал по коже.

– Как только закончишь, сними штаны, ветровку, перчатки, пакеты с ботинок и засунь в мешок для мусора. Надень чистые перчатки и сматывайся. Но не в Комбур. Поезжай в Сен-Мало и выбрось мешок в контейнер. Ни один полицейский не станет искать вещи убийцы из Лувьека в помойке в Сен-Мало. Тем более что мусор увозят на рассвете.

– Нет, не в Сен-Мало, меня там многие знают, к тому же сейчас там полно народу. Поеду в Фужер.

– Прекрасно, пусть будет Фужер. Когда вернешься домой…

– …поменяю номера, разберусь с протекторами, и они будут сверкать, как новые монетки. Кстати, о деньгах. Сколько?

– Двойной тариф: мне нужно, чтобы все было сделано идеально. Значит, сорок тысяч.

– Пятьдесят. После такого убийства полицейские будут копать во всех направлениях.

– Что они, по-твоему, могут найти?

– Следы моих шин.

– Таких протекторов, как у тебя, великое множество. И на мощеной дороге они их не найдут.

– Пятьдесят тысяч.

– Я сообщу тебе место и время передачи денег. Заплачу сразу. Осторожнее с яйцом. Если разобьешь, дома яйца найдутся?

– Я не ем дома.

Глава 23

В восемь тридцать, когда пятьдесят полицейских патрулировали улицы Лувьека, а еще шестьдесят обеспечивали охрану периметра, Жиль Ламбер уже тщательно подготовил операцию. «Представительный», сказал хозяин о будущей жертве. Широкоплечий Ламбер, чей рост составлял метр восемьдесят семь сантиметров, ничего не боялся, тем более что собирался застать парня врасплох. А вдруг собака залает? Он воткнет ей нож в горло. Или перережет поводок, собака убежит, почувствовав свободу. Жиль застелил багажник тонкой пленкой на случай, если мусорный мешок протечет. Он также из предосторожности затянул пленкой свое сиденье и прихватил три пары перчаток вместо двух. Все было аккуратно сложено в мешок для мусора и занимало очень мало места. Нож и яйцо лежали в бардачке. Фальшивые номера были прикручены болтами от настоящих. Он осмотрел шины: на левом переднем протекторе была выемка, и это его раздосадовало. Он поменял это колесо на запасное, тоже не новое. Жиль шесть раз подряд изучил план и сжег его, когда понял, что может нарисовать его по памяти. Он отправился в путь в восемь тридцать пять. Пятьдесят тысяч евро, шеф не поскупился на это дело. Нельзя допустить ни малейшей ошибки. Если считать дорогу до Фужера и обратно, он вернется домой самое позднее в двадцать два сорок пять. Из-под ворот гаража будет пробиваться свет, но соседи привыкли к тому, что он без конца возится со своей машиной.

В расчетное время он выехал на шоссе, ведущее к Лувьеку, которое почти опустело: наступило время ужина. Без пятнадцати девять он пересек железнодорожный переезд, миновал размокшую грунтовую дорогу и заехал задним ходом на мощеную. Вернулся пешком на развилку и удостоверился в том, что с шоссе машины не видно, ее заслоняют кусты. Дом стоял совсем рядом, окна уже светились, объект был на месте. В пяти метрах от въездных ворот вплотную к зеленой изгороди рос старый, густой снизу доверху ореховый куст. Хорошее место для засады. Жиль вернулся к машине, надел перчатки, натянул водонепроницаемые штаны и ветровку, сунул ноги в пластиковые пакеты и крепко их завязал. Заткнул нож за пояс слева, осторожно опустил в правый карман яйцо и – тонкий завершающий штрих – кусок мяса для собаки.

Впервые ему предстояло совершить убийство, в котором главное место занимало яйцо. Этот тип, должно быть, больной на всю голову. Жиль с комфортом расположился за ореховым кустом и прикинул, что его жертве нужно пройти от двери дома до ворот примерно тридцать метров. Значит, с того момента, как он выйдет, у Жиля будет достаточно времени, чтобы подготовиться к нападению.

Прождав двадцать пять минут, он увидел, что дверь открывается. Из нее вышел мужчина, держа на поводке впечатляющих размеров псину, и Жиль, присевший на корточки с ножом в левой руке, похвалил себя за то, что предусмотрительно запасся мясом. Как только хозяин и пес вышли за ворота, зверь поднял коричневую морду и зарычал. Он почувствовал присутствие чужака. Жиль бросил кусок в траву, поближе к дороге, собака принялась нюхать землю и рванула к мясу. Мужчина с седыми волосами опустил глаза и остановился рядом с собакой.

– Что ты жрешь, Джеф? Нашел какую-то тухлятину? Немедленно брось эту гадость, пойдем.

Хозяин тянул за поводок, но пес не поддавался и жадно поедал мясо. Самый подходящий момент. Жиль метнулся к мужчине и нанес первый удар ножом. Мужчина осел на землю, и собака на секунду засомневалась, не оставить ли мясо и не наброситься ли на незнакомца. Жиль вытащил нож, разрезал поводок, и пес выскочил на дорогу. Жиль нанес второй удар слева, рядом с грудной костью, воткнув нож между ребер по самую рукоятку. Он увидел, как закатились глаза мужчины и на его губах выступила кровь. Жиль выпрямился: дело было сделано. Он побежал назад, потом вдруг остановился. Яйцо, черт бы его побрал, это сраное яйцо, он о нем забыл. Он вернулся к умирающему человеку, разогнул пальцы на левой руке, вытащил яйцо из ваты и фольги и раздавил его, сжав кулак жертвы. Вернувшись к машине, он завершил последний этап. Уходя, он не захлопнул крышку багажника, оставив щель сантиметров в десять – в самый раз, чтобы открыть его локтем, но слишком мало, чтобы включилась сигнализация. Он сложил в мусорный мешок по порядку пакеты с ног, штаны, разорванную обертку яйца и, наконец, перчатки. Чистыми руками все упаковал: пакет получился компактным и должен был легко поместиться в урне. Из предосторожности он надел новую пару перчаток и направился в Фужер, куда собирался доставить драгоценный кровавый груз. Тихонько, не зажигая фар, выехал на шоссе, включил поворотник и свернул налево. Все вместе заняло у него шесть минут, уложился бы и в четыре, если бы не пришлось возиться с проклятым яйцом. Он не забывал о том, что везет в багажнике пакет, не менее опасный, чем мешок со взрывчаткой, и вел машину аккуратно, не нарушая правил.

В Фужере ему повезло, он остановился на красный свет прямо рядом с урной, выбросил в нее пакет и спокойно вернулся в машину. Миссия была выполнена безупречно. Оставалось только у себя в гараже внимательно осмотреть протекторы, поставить легальные номера и убрать пленку из багажника и с водительского сиденья. Он как раз успеет к началу своего любимого сериала в двадцать три тридцать: это были истории о полицейских, но чаще – об убийцах, которые, по его мнению, вели себя как недоумки. Жиль не думал о том, что убил человека. Эта мысль даже не приходила ему в голову.

Пес быстро расправился с мясом и еще несколько минут с удовольствием побегал, наслаждаясь свободой, прежде чем вернуться к родному дому. Он обнаружил, что хозяин лежит у ворот, встал ему на живот передними лапами и потопал, чтобы заставить его подняться, потом лизнул в лицо, сел рядом и громко завыл. Жена убитого уже спала и его не услышала, но собака из дома неподалеку тоже принялась выть с ним в унисон. Вскоре все ближайшие окрестности огласились тоскливым воем, который собаки передавали друг другу. Было девять сорок, когда один из соседей не выдержал и вышел осмотреть окрестности, взяв с собой сына. Лучше всего было слышно большого пса доктора, и сосед помчался к его дому. В десяти метрах от ограды он увидел хозяина собаки, лежавшего на земле, и подбежал, чтобы пощупать пульс.

– Не подходи, – сказал он сыну, подняв дрожащую руку. – Это доктор. Он умер.

– Позвонишь в полицию?

– Я позвоню Жоану. Полицейские в Лувьеке, так будет быстрее.

Жоан заканчивал уборку на галерее после ухода орды гостей. Шатобриан прогулялся взад-вперед по улицам, заполненным полицейскими, и подождал, пока трактир опустеет, чтобы вернуться и спокойно выпить.

– Как бы то ни было, сейчас я ощущаю покой, – говорил Норбер. – С тех пор как они узнали о неизвестном парне, который покупал ножи. Но нужного парня они не нашли.

– Лично я не понимаю, что это доказывает. Вы могли запросто уговорить кого-нибудь поехать в Ренн и купить что нужно.

– Ну конечно, – согласился Норбер, повернувшись к хозяину и с удивлением взглянув на него печальными глазами. – Ты в это веришь?

– Ни капли.

– А почему?

Жоан с улыбкой пожал плечами. Можно было немного передохнуть, новые работники заканчивали обслуживать последних клиентов в зале на первом этаже.

– Вы? Чтобы вы махали ножом как ненормальный? Это невозможно. Кроме того, Шатобриан не опустится до того, чтобы стать убийцей. Не станет марать имя.

Норбер тоже улыбнулся и протянул ему свой стакан.

– Есть и третья причина, о которой вы забыли, – сказал Жоан, наполнил стакан Норбера, налил себе и сел напротив. – Тайну я не выдам, это уже было в газете.

– Что?

– Заклепки.

– И что же?

– Заклепки на вашем ноже были золотые. На тех, которые купил тот парень, они были серебряными.

– Они хуже, – сказал Норбер, поморщившись. – Шатобриан не может позволить себе серебряные. Не станет марать имя.

– Что и говорить!

Их смех заглушили звонки телефона.

– Твой мобильник, – заметил Норбер. – Тебе звонят.

– Черт, я еле жив. Надо было накормить пятьдесят человек, да еще обычных клиентов, поверьте, это нешуточное дело.

Жоан со стаканом в руке подошел к стойке бара и взял телефон.

– Полицейские? Они патрулируют улицы вместе со всеми остальными.

– Давай скорей найди их. Речь идет о докторе Жафре, улица Старой Дороги, два. Его убили. Позвони главному комиссару.

Жоан так и сделал. Пальцы у него дрожали.

– Адамберг? Это Жоан, – задыхаясь, проговорил он упавшим голосом. – Янн позвонил, он у доктора. Его убили у собственных ворот. Зарезали, как и других. Доктора… Ты понимаешь, даже доктора.

– Господи, Жоан, клянусь тебе, я его найду. Янн – это кто?

– Янн Радек. Он живет недалеко от врача. Все собаки в том районе начали громко выть, и Янн пошел посмотреть, что происходит.

– Чем он занимается?

– Он фотограф. Портреты, свадьбы и все такое.

Адамберг оповестил свою команду и сотрудников Маттьё, судебного медика и остальных экспертов, вызвал десяток людей, чтобы обследовать местность. Когда он прибыл на место, никто еще не приехал.

– Вы Янн Радек? – спросил он у мужчины, который стоял рядом с телом, опустив голову и прижав руки к груди.

– Да.

– Комиссар Адамберг. Вы что-нибудь видели?

– Нет, но его пес выл очень громко. Это передалось другим собакам в соседних домах, и я в конце концов решил посмотреть, что происходит.

– В котором часу?

– Без двадцати десять, мне кажется. Но он уже какое-то время выл. Это наша собака его услышала, а мы нет. Черт, весь Лувьек был под контролем, периметр под охраной. Как он сумел, комиссар, как?

Спустя несколько минут прибыли сопровождающие Адамберга и Маттьё, десять полицейских патрулировали зону на небольшом отдалении. Меркаде спал.

– Вам лучше вернуться домой, месье Радек, – сказал Адамберг. – Нам надо оцепить место преступления. Кто-нибудь присматривает за его собакой?

– Я позвоню его жене. Не подпускайте ее близко, для нее это будет тяжелый удар.

Начинало темнеть, и полицейские направили фонари на труп. Два ранения грудной клетки, нож «Ферран», вонзенный по самую рукоятку, сжатый кулак, желтоватая лужица под ним.

– Никаких сомнений, – произнесла Ретанкур.

– Кто из вас говорил, что это пустая трата времени, что убийца просто будет ждать, пока полицейские свернут лагерь, и возьмется за свое? Я вам тогда сказал, что его ярость растет, что он больше не может ждать, что оцепление Лувьека приведет его в бешенство и он попытается его обойти.

– Но мы надеялись блокировать его в Лувьеке, – заметил Вейренк. – А теперь у нас еще одно убийство.

– Нас за это отымеют по полной, – мрачно проговорил Ноэль. – Все, от дивизионного комиссара и до самого верха. Крику будет! Мобилизовали сто человек, а результата ноль. Они из нас мартышек сделают, эти парни. И будут правы.

– Поживем – увидим, – спокойно возразил Адамберг.

– Что увидим?

– Как убийца обошел заслон. Так или иначе, он должен был оставить следы. Совершить ошибку. Ошибку, которую мы ждали.

Из Комбура прибыла машина с криминалистами. Четыре прожектора ярко освещали мертвое тело, и фотограф обстреливал его короткими очередями вспышек, снимая во всех ракурсах, потом подал знак, что место свободно. Судмедэксперт опустился на колени рядом с трупом.

– Он умер примерно в девять пятнадцать – девять тридцать. Ничего нового, приемы те же. Два удара ножом в грудь, скорее всего, нанесены слева, один – в сердце, в руке раздавленное яйцо.

– В потеках крови – такие же размытые следы, – добавил один из криминалистов.

– А вот их можно отследить, – заявил Адамберг. – Он снял пакеты с обуви не сразу, не так, как делал раньше. Пусть машина с прожектором поедет следом за нами и посветит.

Адамберг и Маттьё в сопровождении фотографа сумели отыскать следы крови: все менее и менее заметные, они растянулись примерно на десять метров, почти до развилки и выезда на мощеную дорогу.

– Он спрятал машину здесь, на этой маленькой улочке, – сказал Адамберг. – Он не мог оставить ее на обочине, этот парень хорошо изучил местность.

Комиссары не спеша вышли на проезжую дорогу и обнаружили следы шин.

– Он ехал задом, что логично, но поэтому ехал не очень ровно. Забуксовал на двух крупных булыжниках, – заметил Маттьё.

Пока фотограф делал снимки, Адамберг подобрал десяток маленьких кусочков пробки.

– А это откуда? – спросил он.

– От пробковой панели, – объяснил Маттьё.

– А откуда тут взялась пробковая панель? Ими, кажется, обивают дома изнутри для теплоизоляции?

– В том числе. Пробковые панели иногда крошатся по краям, и от них отлетают кусочки. Наверное, доктор заказал такие панели, и во время разгрузки крошки сдуло с грузовика.

Адамберг пошарил вокруг себя лучом фонарика.

– Да, – подтвердил он. – Тут есть калитка, она ведет в сад доктора. Вот почему грузовик остановился там: чтобы не перегораживать дорогу.

– А машина убийцы, скорее всего, собрала протекторами пробковую крошку.

Адамберг остановил Маттьё, придержав его рукой.

– Вот, – сказал он. – Здесь убийца поставил машину и переоделся, когда приехал, а потом когда уезжал. Взгляни на эти маленькие следы крови, – продолжал он, сев на корточки. – Они параллельны друг другу. Их наверняка оставили пластиковые пакеты, обвязанные вокруг ног. И что это нам дает? Ничего.

– Приемы явно те же самые – и нож «Ферран», и две раны на груди, и раздавленное яйцо, – значит, это точно наш убийца. Что совершенно невозможно, потому что он не мог преодолеть заградительный кордон, иначе наши люди нам об этом сообщили бы. Между тем все рапорты выглядели одинаково: «Чисто».

– А знаешь, почему это невозможно?

– Ну, скажи.

– Потому что это точно не наш убийца, – заявил Адамберг, поднимаясь. – Этот парень просто ему подражал. По собственной инициативе? Ни в коем случае. По той причине, что он не мог получить конфиденциальную информацию – о левше, о яйце – ни от кого, кроме нашего убийцы. Заказ точно поступил от лувьекского убийцы, попавшего в безвыходное положение, поскольку все передвижения жителей были ограничены из-за оцепления. Как? Явно не по телефону, потому что это рискованно. В телефоне убийцы доктора полиция могла обнаружить его звонок и выйти на него, а это всего один шаг, но он из осторожности решил его не делать. В наши дни, когда информационные технологии правят всем, какое средство коммуникации, надежное, безопасное, оставалось в его распоряжении? Куда полицейские вряд ли сунут свой нос, потому что оно отмирает и им почти не пользуются, разве что для оплаты счетов, пересылки чеков и других безобидных операций, для которых не используются сканы и электронные переводы?

– Почта! – воскликнул Маттьё.

– Она самая, почта. И мы оставили эту зияющую дыру в оцеплении, не отслеживая корреспонденцию, уходившую из Лувьека. Но министр высказался однозначно: никакой проверки отправлений, это вторжение в частную жизнь. Могу поклясться, этим путем убийца и сумел обойти препятствие. С помощью письмеца, в котором он убедительно попросил адресата совершить это убийство вместо него, таким же способом, только не из Лувьека, а извне. Этому адресату он всецело доверяет, и тот ему, видимо, предан. Потому что я никогда не видел, чтобы кто-то согласился убить незнакомого человека только потому, что его об этом попросили. Разве что наш убийца взял его за глотку. Шантажировал, угрожал выдать, если его просьба не будет выполнена.

– Если так, то он, вероятно, был тесно связан с каким-нибудь бандитом и был в курсе его дел. С человеком, который не остановится перед убийством. Чья деятельность настолько противозаконна, что он согласится без возражений.

– Деятельность нынешняя и, возможно, прежняя, – подхватил Адамберг. – Даже если ты завязал, над тобой по-прежнему висит дамоклов меч.

Десять жандармов, отправленных на поиски, возвращались один за другим с пустыми руками.

– Если коротко, то в окрестностях пусто, – сказал их начальник. – Нам попался молодой отец на мотоцикле с сыном девяти лет за спиной, а также две легковушки, но за рулем были женщины. На всякий случай записали их имена.

– И зря, – сказал Маттьё, покачав головой. – Наш парень уже далеко.

Два комиссара, недовольные осмотром места преступления, молча сели в машину, переживая свое поражение, и тут позвонил судмедэксперт.

– Вы, конечно, удивитесь, – сказал он, – но орудовал ножом не он. Раны были нанесены левшой, но только настоящим. Никакой нерешительности, никаких отклонений лезвия. Что касается вашего яйца, то в нем есть зародыш. Блошиных укусов на теле нет.

– Вот и подтверждение, – заявил Адамберг. – На сей раз орудовал ножом настоящий левша. И у исполнителя не было блох. Мне только непонятно, почему наш лувьекский убийца так поторопился. Да, он нетерпелив, но не настолько же!

– Потому что доктор должен был завтра уехать на выходные, – сказал Маттьё. – В Сен-Мало, повидаться с отцом.

– Откуда ты знаешь?

– От одного из тех жителей, к которым я заходил с оповещением. Он мне пожаловался. Обычно доктор вел прием и в субботу утром.

– Вот почему наш приятель так спешил. Письмо, отправленное из Лувьека, приходит в Комбур на следующий день, так?

– Да, конечно.

– В среду вечером он понял, что сам Лувьек и его границы превратились в ловушку. Судя по всему, он написал письмо, в четверг его отправил, и адресат получил его сегодня утром. Пока ты завтра будешь заниматься отправкой назад нашего подкрепления, я пообщаюсь с комбурским почтальоном. В котором часу он заканчивает выемку корреспонденции в Лувьеке?

– В десять тридцать.

Глава 24

Меркаде удалось найти имя и личный телефон начальника почты в Комбуре. Учитывая неотложность дела, чиновник, человек в высшей степени «сердечный», как любили говорить жители городка, несмотря на субботний день, сообщил ему данные почтальона, в чьем ведении был и Лувьек. «Сердечный» человек создал Адамбергу неожиданную проблему, пробудив в нем вторую смутную мысль, и теперь он никак не мог поймать ни ее, ни даже первую. Почтальон с мальчишеским голосом проявил готовность помочь, чем сможет.

– Почта за четверг? – произнес он. – Для меня это уже давно. И городок этот у меня не один. Но в тот день в лувьекском ящике было не так много писем, я постараюсь вспомнить. В ящиках теперь никогда не бывает много писем, люди переписываются по электронной почте, отправляют эсэмэски, пересылают документы и фото на телефон, почта умирает, комиссар, уж поверьте. Погодите… Четверг, говорите? Да-да, в тот день был сильный ветер, несколько писем вылетели у меня из рук и рассыпались по земле.

Почтальон замолчал и сосредоточился.

– Да, есть! – снова заговорил он. – Помню, как я их собирал. Два оплаченных счета, знаете, в таких готовых конвертах с адресом получателя и буквой T вместо марки, и… ах да, письмо в крафтовом конверте формата А5, адресованное мэтру такому-то, парижскому нотариусу, еще одно – в налоговую инспекцию в Ренне, наверняка какой-нибудь штраф, письмо в Доль, старухе Аден Бриан, матери трубочиста, и… пожалуй…

– Все? Вы не припомните, может, было нечто необычное? Хотя бы маленькая деталь.

– Ну конечно! – воскликнул молодой человек, тоже удивительно сердечный. – Два письма склеились, а это как раз необычно. Ночью было сыро, наверное, поэтому. Белый конверт прилип к крафтовому. Потому что на белом конверте – надо будет мне подробнее вам о нем рассказать – чернила были густые и липкие, как будто старые, почти засохшие.

– Так что это был за конверт?

– Знаете, чувствовалось, что внутри него есть еще один конверт. Люди иногда такое делают, когда хотят, чтобы письмо дошло в сохранности. И еще кое-что.

– У вас хорошая память, – сказал Адамберг, желая его подбодрить.

– Дело не в этом. Когда я произвожу выемку, я должен поставить почтовый штемпель на каждую единицу. Так что поневоле вижу, что это за письмо.

– Я понял. И что же было не так с тем конвертом?

– Под пальцами чувствовалась какая-то выпуклость на внутреннем конверте. Что-то круглое или овальное, похожее на старинную восковую печать, какими пользовались в прежние времена. Вы знаете, современные самоклеящиеся конверты можно открыть одним пальцем. Многие из-за этого сверху наклеивают кусочек скотча. Но этот мужик или эта дама запечатали конверт по-настоящему.

– Вы, случайно, не помните, какой адрес был на этом конверте?

– Помню, тем более что он был надписан чернилами и очень крупно. Адресовано оно был в Комбур, в фирму «Ваш дом от А до Я», в промышленной зоне. У них огромный магазин, там есть все: мебель, покрытия для пола, изоляционные материалы, бытовая техника, светильники – все. Я туда не хожу, там заблудиться можно, я ничего не могу найти и только нервничаю.

Адамберг позвонил Маттьё, который организовывал сбор людей из подкрепления.

– Предупреди парней из оцепления, пусть будут готовы к отправлению сегодня в конце дня. И отпусти своих в казармы. Даже если последний нож был не его, наш убийца совершил все пять убийств, которые планировал, я думаю, его список закрыт.

– Лучше бы тебе прямо сейчас позвонить в министерство, – раздраженно сказал Маттьё, – сегодня суббота, можно не найти десять вертолетов, чтобы отправить ребят обратно.

– Ничего, найдутся, и я надеюсь, что нас не станут впопыхах отстранять от работы. Маттьё, мы не ошиблись: наш приятель отправил письмо в Комбур, в фирму «Ваш дом от А до Я», расположенную в промышленной зоне.

– Прекрасно ее помню. Это гигантский магазин. Я туда никогда не езжу, я там нервничаю. С кем он связался?

– Пока неизвестно, внутри был еще один конверт, на нем, наверное, и был адрес получателя. Представь себе, на нем стояла настоящая печать. Да, оно было запечатано, как в старину.

– Откуда ты об этом узнал?

– От почтальона, я тебе потом объясню. Я собираюсь поговорить с секретаршей хозяина этого магазина. Не думаю, что меня вышвырнут с работы, все понимают, насколько серьезна ситуация в Лувьеке.

Адамберг попросил у Меркаде найти номер телефона, по которому можно позвонить секретарю главы предприятия «Ваш дом от А до Я» в Комбуре. Потом отошел, чтобы позвонить «наверх», и помощник министра недвусмысленно дал ему понять, что рассматривается вопрос о его увольнении. Пусть готовится.

– Сейчас не время, – спокойно сказал Адамберг. – Наш убийца сумел обойти заграждения, но, чтобы этого добиться, он совершил ошибку, на что я и надеялся.

– Какую?

– Он написал письмо. И мы знаем куда. У него сообщник в Комбуре. Он пошел окольным путем, чтобы нас обмануть, а мы пойдем за ним следом. В котором часу нам пришлют вертолеты, чтобы отправить назад бойцов?

– Вы считаете, что они уже не нужны?

– Да. Убийца запланировал убрать пятерых и подвел итог.

– К несчастью для вас, Адамберг! – гневно прогремел министерский помощник. – Последняя отсрочка, вы меня слышите? Последняя! Я ясно выразился?

– Абсолютно.

– Вертолеты будут в восемнадцать часов, – сказал чиновник, и на этом разговор был окончен.

– Комиссар, – окликнул его Меркаде, словно извиняясь, – сейчас, наверное, не самое подходящее время, но Фруасси прислала мне изображение, правда, не очень четкое, того нападавшего из ювелирного магазина, вы помните? На нем еще была лыжная маска с крупными петлями. Я вам сейчас пришлю картинку, чтобы вы решили, надо ли ее распространять.

Меркаде отправил ему изображение лица молодого человека, воссозданное по видимым фрагментам. Результат оказался не особенно впечатляющим, но гораздо менее мутным, чем ожидал Адамберг, к тому же Фруасси раскрасила фото, чтобы выделить рыжие волосы.

– Хорошо получилось, – сказал он Меркаде. – Разошлите портрет.

– Я только что отправил вам контакты секретарши хозяина фирмы «Ваш дом». Ее зовут Эстель Берту.

– И кстати, лейтенант, мне нужно имя хозяина и все, что сможете о нем нарыть.

– Хорошо.

Адамберг пришел к Маттьё и рассказал ему о гневе министерского начальства.

– Вертолеты в шесть вечера. А мы с тобой, приятель, висим на ниточке.

– Странно, что пока еще висим. Я соберу машины и обойду людей, скажу, чтоб были готовы к отъезду. Уже почти половина двенадцатого.

– Продолжай, а потом встретимся с тобой и с нашей командой у Жоана.

Несмотря на изморось, становившуюся все назойливее, Адамберг медленно зашагал к трактиру, перебирая свои воспоминания о доктора Жафре. Почему именно он, черт возьми?

Меркаде, прикрыв глаза, сидел на углу стола.

– Сейчас сварю вам двойной кофе, – решительно заявил Жоан.

– А вот и комиссар, – сказал лейтенант, поднимаясь. – Узнаю его походку.

Хозяин открыл Адамбергу дверь и не дал ему сказать ни слова.

– Собачья жизнь! Кто мог подумать? – проговорил он зычным голосом. – Как этот чертов убийца сумел пройти через заграждение?

– Самым простым в мире способом: при помощи почты. А ее министр запретил проверять. Наш парень отправил в Комбур письмо, и по его поручению доктора убил другой человек, но сохранив его почерк. Как будто все эти убийства совершил только он, он один, для него это очень важно. Жоан, это тоже между нами.

– Ты не шутишь? Но кто пойдет на убийство ради того, чтобы выручить другого, раз у того не получилось? – спросил Жоан, ставя на стол стаканы и бутылку медовухи. – Выпейте, вам надо согреться, у вас волосы мокрые. Вы знаете, кому он написал?

– Нам страшно повезло, его письмо приклеилось к другому, – сказал Адамберг. – Поэтому почтальон его хорошо запомнил.

– Как это возможно?

– Это возможно, когда ты используешь старые чернила, немного вязкие, а письмо в почтовом ящике отсырело. Старые чернила, которые давно нужно было выбросить.

– И кому оно было адресовано?

– Фирме «Ваш дом от А до Я». Без имени. Внутри одного конверта был второй.

Меркаде жадно выпил чашку кофе и снова сел за компьютер. Жоан поставил стакан, громко стукнув об стол.

– «Ваш дом от А до Я»? – повторил он. – Вы говорите о том огромном магазине в промзоне Комбура?

– Совершенно верно, – отозвался Меркаде, не отрываясь от экрана.

Жоан на секунду задумался, потом возбужденно воскликнул:

– Знаете, это все полностью меняет! Потому что о хозяине ходят кое-какие слухи.

– Мы пока не знаем, кто он.

– Пьер Робик, – сообщил Меркаде, продолжая стучать по клавишам.

– Эй, я за ним не поспеваю! – усмехнулся Жоан. – Вот именно, это Пьер Робик. Не буду утверждать, что слухи правдивы, но расскажу, что о нем говорят. Или думают, и не напрасно.

– Не горячись, у нас нет доказательств, что письмо было адресовано лично ему, но я полагаю, что это вполне вероятно. Расскажи, что люди говорят о Пьере Робике, – попросил Адамберг, доставая блокнот. – Ты тут все про всех знаешь. Меркаде, поскольку вы снова в строю, соберите всю существенную информацию об этом человеке.

– Он родился в Лувьеке, – начал Жоан, – потом, отучившись и получив диплом бакалавра, уехал из этой «дыры, где одни лузеры» – это его слова – и как будто испарился. Вам нужно знать вот что: когда ему было тринадцать лет, у него уже проявились задатки отморозка, и, черт возьми, он был такой не один. Однако он был «шефом». «Шефом» – в тринадцать-то лет! Это же надо так высоко себя ставить! Мелкий говнюк – вот кто он был!

– Шефом чего? Ты знаешь?

– Он возглавлял банду маленьких негодяев, не спрашивай, точно не знаю. Помню только, что у него был «зам» – господи, за кого они себя принимают? – его приятель, с которым они были неразлучны, Пьер Ле Гийю. Их называли «два Пьера». Ле Гийю тоже уехал из Лувьека. Его родители переехали туда, где потеплей, на Лазурный Берег, так что мы о нем больше не слышали. Робик все-таки время от времени писал своей матери, кажется, он работал торговым агентом на Юге, потом водителем, мойщиком тротуарной плитки. Потом в один прекрасный день, четырнадцать лет назад, он приперся сюда сразу после приезда из Америки с кучей денег. Говорили, у него несколько миллионов. Для торгового агента многовато, разве нет? Его старушка мать рассказывала всем и каждому, что его дальний-предальний родственник, уроженец Америки, завещал ему все свои деньги. Вроде Дональд, она и фамилию называла, но я не помню. Она, бедняжка, даже не была с ним знакома, с этим родственником. Здесь в это, конечно, никто не поверил. Знаем мы эти истории об американских дядюшках! Если бы наш бедный доктор еще был с нами, он бы вам рассказал, потому что знал кое-что любопытное.

– Жафре? Что он знал, Жоан? – оживился Адамберг, держа в руке карандаш.

– Что завещание американца – подделка.

– Откуда он узнал? Он тебе говорил? Что именно?

– Ну, потому что они с тем американцем были приятелями.

– Как это – приятелями?

– Так, закадычными друзьями. Чтоб вы знали, этот американец приезжал во Францию давным-давно, со своим другом. Эти америкашки увлекались старинными памятниками, древними камнями и всяким таким. У них-то такого нет, одни небоскребы. Даже если бы мне хорошо заплатили, я бы не стал в них жить. Так что наши американцы не могли пройти мимо Комбурского замка. Но тогда, как объяснил мне доктор, его приятель еще не был его приятелем, понимаете?

– Конечно. Продолжай, – подбодрил его Адамберг, продолжая что-то записывать, – ты меня заинтриговал.

– Он вдруг отключился прямо за столом, и его друг быстренько потащил его к ближайшему врачу. К Жафре. Доктор сказал, что у него «вазовагальный обморок», ничего серьезного – по мне, так он просто медовухи перебрал, – и тут этот Дональд – да, точно, я вспомнил его имя! – повеселел, стал его благодарить и сразу полюбил нашего доктора. Решил, что тот его спас. Ты же знаешь, какие они, эти американцы. У них, конечно, не такие хорошие манеры, как у нас, но они чертовски сердечные и быстро становятся твоими друзьями, даже если ты сделал для них самую малость. Дональд пригласил Жафре с женой в тот же вечер поужинать вместе. И ты знаешь, куда доктор его повел?

– Сюда, – ответил Адамберг, улыбаясь.

– Точно, – подтвердил Жоан и горделиво приосанился. – А поскольку док позвонил мне и забронировал лучший столик, я приготовил исключительный ужин, уж поверь. Хотел произвести на них впечатление, на этого Дональда и его друга, подал им самый изыск французской кухни, а не какие-нибудь хот-доги, не сомневайся.

– Могу себе представить.

– Это был невероятный ужин. Лангустины с трюфелями и все такое. Они все говорили и говорили, как будто были сто лет знакомы. Американец называл Жафре по имени, доктор тоже то и дело обращался к нему: «Дональд, Дональд». Не знаю, что они обсуждали, потому что они все время говорили по-английски, но потом доктор три дня возил их по самым красивым местам нашего края. Помнится, тогда объединили выходные с праздником, значит, это был май. Потом, когда они отправились путешествовать по другим регионам Франции, наш Жафре сильно загрустил. Однажды даже поехал вместе с женой туда к нему, и они минимум три недели жили у этого Дональда.

– Но ты не объяснил мне, почему этот Дональд по непонятной случайности оказался тем самым Дональдом, который написал завещание?

– Ах да. Никакой случайности. Этот самый Дональд рассказал Жафре, как он попал в затерянный маленький городок под названием Лувьек, от которого пришел в полный восторг, уж поверь. Перед тем как ехать во Францию, он расспросил своих знакомых, где ему стоит побывать. В том числе продавца «ягуаров», француза. Тот посоветовал ему обязательно съездить в Комбур, а еще в Лувьек, где он родился. Сказал, что ему там очень понравится. Как ты думаешь, как звали продавца автомобилей?

– Робик.

– Угадал.

– Продолжай, Жоан.

– Жафре не преминул рассказать американцу историю комбурского призрака. К его удивлению, Дональд ужасно испугался: он оказался суеверным! Он искренне верил во всякие такие штуки – в дурные предзнаменования и прочую дребедень. Например, в кошек, перебегающих дорогу с левой стороны, в то, что нельзя никуда ездить тринадцатого числа, что не следует составлять завещание, потому что накличешь смерть, – так считают очень многие. Американец, притом что он был миллионером, сказал Жафре, что ни за что на свете не станет этого делать.

– Не делать чего? Путешествовать тринадцатого числа?

– Нет, завещание писать. Жафре это точно знал, а потому, как он думал, это завещание было полным фуфлом.

– Доктор знал, что Дональд умер?

– Ну конечно, они ведь переписывались и звонили друг другу. Друг Дональда, который тогда с ним приезжал во Францию, сказал Жафре, что Дональда убили гангстеры. Доктор был потрясен, он следил за тем, как американцы расследуют это дело. А когда узнал, что Дональд завещал свои миллионы некоему Пьеру Робику, он взбесился. Он тогда мне признался: «Я не мог удержаться, Жоан».

– От чего?

– От того, чтобы сказать пару слов этому Робику. Встретив его в Комбуре вскоре после возвращения из Штатов, доктор сказал ему, что был близко знаком с Дональдом, и как ни в чем не бывало поздравил Робика с таким неплохим наследством. Потом добавил что-то вроде того, что очень удивлен, потому что его друг поклялся никогда не составлять завещания. «Вот видите, Робик, – сказал доктор, – это и правда принесло ему несчастье». Тот остолбенел. «Видел бы ты его, Жоан, – говорил мне док, – он аж позеленел». Вы ведь знаете, врачи умеют намекнуть так, что вы сразу все поймете. Ладно, не суть, но этот разговор и недоверие жителей Лувьека заставили Робика взять быка за рога: он предъявил американский официальный документ комбурскому нотариусу, тот признал его действительным, и этот тип оповестил об этом всех, кого мог, даже «Комбурский листок». Думаете, доктора это убедило? Ничуть. Нет, наверное, можно вообразить, что док сумел переубедить своего друга и тот все же составил это проклятое завещание. Сел и в тот же вечер его написал, будь оно неладно.

– Джеймисон, – перебил его Меркаде, – Дональд Джек Джеймисон.

– Это он! – воскликнул Жоан.

– Убит сразу после того, как завещание было отправлено по почте нотариусу, – продолжал Меркаде. – Гнусное преступление: все его драгоценности и деньги были похищены в ту же ночь.

– Что выяснило американское следствие? – спросил Адамберг, повернувшись к лейтенанту с таким видом, словно ждал предсказания оракула.

– Оно зашло в тупик. Злоумышленников так и не нашли. И правда, тут есть над чем поломать голову. Он завещает свои капиталы Робику, и в ту же ночь его убивают. Вот досада!

– Жоан, ты и вправду в это веришь? Что добрый Дональд передумал? – поинтересовался Адамберг, продолжая что-то писать у себя в блокноте.

– Да ты что? Лично я верю Жафре. Остальные ничего не знают ни о суеверии, ни об убийстве дальнего родственника, но если в Лувьеке воцарилось недоверие к кому-нибудь, то его уже никто не развеет, даже сам президент. Ну вот, на этих грязных деньгах Робик и построил свое предприятие в Комбуре. Даже в самом начале это была не маленькая бельевая лавочка, а большой магазин. В нем продавалась бытовая техника, привезенная из Штатов. Людям это, конечно, понравилось. Американская аппаратура, еще бы! Потом из года в год его бизнес разрастался и превратился в гигантское предприятие, о котором вам известно.

Жоан взял паузу, осушил стакан и, поморщившись, покачал головой:

– Нет, я тоже никогда не верил в эту волшебную сказку. Тем более если ее рассказывает такой тип, как Робик. О, на вид он безупречный хозяин, крупный бизнесмен. Дорогая одежда в американском стиле, как будто прямо оттуда, разноцветные галстуки, золотые часы с браслетом, сигары – все, чтобы пустить пыль в глаза. Мы в Лувьеке такое не любим, в Комбуре тоже. Чуть не забыл: его зубы. В молодости они у него были не белые, неровные, торчали вкривь и вкось. В Штатах всегда так: приезжаешь уродом, уезжаешь красавцем. Ну, красавца из Робика не получилось, но новые зубы все же привели его в божеский вид.

– Что он собой представляет?

– Я видел его всего три раза, в Ренне, в шикарных ресторанах, куда меня приглашали на дегустации. Я слышал, как он разговаривает, сидя за столиком неподалеку. Этот тип всячески подчеркивает, что его не на помойке нашли. Отвратный. Критиковал все блюда, раздавал указания, жесткий, грубый, не из тех, кто рискнет зайти в мое заведение.

– Он навещает свою мать в Лувьеке? – спросил присоединившийся к ним Маттьё.

– Куда там! Нет, его мать раз в месяц садится в автобус и едет с ним пообедать. Думаю, он ей переводит деньги, потому что она стала жить получше.

– Ты знаешь кого-нибудь в Лувьеке, кто может быть с ним знаком? Близко.

– Никого, честно, никого. Я же тебе сказал: с тех пор, как он окончил лицей, ноги его в Лувьеке не было.

– Короче, этому Робику палец в рот не клади, – подытожил Адамберг.

– Даже близко не подноси, говорю ж тебе. Это еще не все, но мне пора готовить вам обед, а вечером надо накормить кучу людей. Я вас оставлю, чтобы вы могли без меня обсудить эту сволочь.

– Жоан, куча людей к ужину уже уедет! – крикнул изо всех сил Адамберг ему вслед: Жоан, направляясь на кухню, громко запел одну из своих арий.

– Это Люлли, – объявил Вейренк, входя в трактир в сопровождении остальных оголодавших лейтенантов.

Один за другим они сели за стол, а Адамберг тем временем записал сведения, добытые Меркаде, довольно скудные, но важные. Ничего подозрительного ни в финансовых операциях, ни в бухгалтерии предприятия. Зато прошлое Робика было туманным. После отъезда из Лувьека он управлял маленьким игорным клубом в Сете, недалеко от Монпелье, но с течением времени его образ жизни стал настораживать представителей власти. Они возбудили следствие, но оно не дало убедительных результатов, только взяли под стражу двух работников клуба, обвиненных в торговле наркотиками. Робик уверял, что ничего об этом не знает, однако в картотеке он отныне числился как «подозреваемый», без дополнительной информации. Как и в Лос-Анджелесе, куда он приехал вскоре после того, как покинул Сет, и где стал управлять салоном по продаже люксовых автомобилей. Какое-то время его подозревали в торговле крадеными машинами, но следствие было закрыто за отсутствием улик.

– Если Робик постоянно занимался незаконной торговлей и другими темными делами, он умеет прятать концы в воду, – заметил Маттьё, выслушав Меркаде. – Но это нам не поможет найти в Лувьеке того, кто имеет влияние на человека подобной закваски, достаточное для того, чтобы тот ему подчинился и организовал убийство. И почему именно доктора?

– Почему? Потому что его гибель была выгодна Робику, – пояснил Адамберг. – Он ждал случая убрать эту нависшую над ним черную тучу, эту скрытую угрозу, и повесить убийство на кого-нибудь другого.

– Какую угрозу? – спросил Беррон.

Адамберг, заглядывая в блокнот, кратко изложил коллегам то, что Жоан рассказал ему о Робике, вернувшемся из Штатов богачом, о наследстве, полученном от американца по имени Дональд Джек Джеймисон – Меркаде подтвердил его слова, – об убийстве, случившемся в день составления завещания – эту информацию Меркаде тоже подтвердил, – о дружбе доктора и американского миллионера, о визите Жафре в Лос-Анджелес – это подтвердил Жоан, – об уверенности Джеймисона в том, что завещание может накликать беду, о его категорическом отказе выразить последнюю волю и о попытке Жафре его разубедить, и, наконец, о том, как доктор недвусмысленно дал понять Робику, что очень хорошо знал Джеймисона и появление завещания крайне его удивило.

– Робик позеленел, – сообщил Жоан, метавшийся между кухней и баром, – доктор так мне и сказал: он позеленел.

– Теперь совершенно понятно, почему просьба убить доктора показалась Робику такой соблазнительной, – нахмурившись, произнес Вейренк.

– Завещание кто-нибудь проверял? – с подозрением спросил Маттьё.

– Конечно. Во-первых, лос-анджелесская полиция присвоила Робику статус подозреваемого, во-вторых, Джеймисон стал жертвой ночного нападения и лишился жизни сразу же после того, как его завещание было отослано почтой нотариусу. Священный почтовый штемпель непогрешим. Американские копы не глупее нас с вами, они сложили два и два. Но завещание было признано подлинным.

– Но ведь если Жафре и Джеймисон так крепко подружились, наш доктор уж точно пытался его урезонить.

– Он так и сделал, – подтвердил Жоан. – Доку были чужды любые суеверия.

– Может, у него получилось и со временем миллионер передумал, причем по своей воле, – продолжал Маттьё. – В таком случае мотива у Робика нет и история с американцем нам совершенно неинтересна.

– Ничего подобного, она очень даже интересна! – крикнул Жоан с порога кухни. – Если бы доктор сумел убедить своего друга, разве стал бы он утверждать, что завещание – подделка? И вообще, почему Дональд вдруг отписал все свое имущество «двоюродному брату двоюродного брата»? Почему, например, не оставил его на благотворительность?

– Прежде чем волноваться по поводу Робика, я нанесу визит его секретарше, – сказал Адамберг. – У нас пока нет уверенности, что письмо было адресовано ему.

– Это правильно, – согласился Маттьё.

Глава 25

Адамберг позвонил Эстель Берту и представился. У нее был молодой и очень «сердечный» голос. Адамберг без конца повторял это слово, надеясь, что оно заставит всплыть на поверхность связанную с ним мысль, пусть и не самую важную, но строптивая мысль не желала подниматься с илистого дна.

– Ну что вы, комиссар, я с радостью сделаю для Лувьека все, что смогу. Что вас интересует?

– Почту «Вашего дома» получаете вы?

– Ну да, – удивленно ответила она. – Впрочем, не я одна. Почтой мы занимаемся вчетвером, прежде всего, конечно, электронной, но за пришедшие по почте письма отвечаю я, правда, их совсем немного.

– Вы не помните, не получали ли вы в пятницу несколько необычный конверт? Белый, надписанный крупным почерком густыми чернилами, и…

– …с еще одним конвертом внутри, – подхватила она. – Прекрасно его помню.

– Вы можете мне сказать, как выглядел второй конверт?

– Тоже белый, с такой же крупной надписью, и очень необычный: он был запечатан воском от свечки!

– На печати был какой-нибудь знак?

– Очень простой: три перекрещивающиеся между собой линии, и все. Что-то вроде звездочки или снежинки.

– Они были начерчены от руки?

– Да, наверное, линейкой или спичкой. Без заморочек.

– Вы помните, кому оно было адресовано?

– Это просто. Оно было адресовано шефу, месье Пьеру Робику.

– Письма вашего хозяина открываете вы?

– Конечно, он не может сам разгребать этот ворох бумаг. Но на втором конверте, слева вверху, было написано и подчеркнуто: «Лично», и чуть ниже «Конфиденциально».

– И часто ему приходят такие письма?

– Нет, редко. Те, кто пишут ему «лично», отправляют письма на его домашний адрес. Но его знают немногие, а те, кто знают, наверняка пишут на его личный мейл: здесь он никому не известен.

– Итак?

– Итак, второй конверт я открывать не стала и сразу же отнесла ему.

– Понятно. А первый конверт? Вы его выбросили?

– Да, он ведь был уже не нужен.

– Как вы думаете, где он может быть сейчас?

– В специальном контейнере для бумаги. Вчера у уборщицы заболело горло, погода такая неустойчивая, сегодня она взяла отгул. Так что конверт, скорее всего, еще здесь.

– Можно мне его забрать?

– Да, но это всего-навсего внешний конверт. Хотя у вас, наверное, есть причины. Если вы настаиваете, я пороюсь в мусоре.

– Спасибо, мадам Берту. В котором часу мне можно за ним зайти?

– В пятнадцать часов. Это вас устроит? Мой офис на восьмом этаже, по коридору налево, комната 837.

– Могу я попросить до моего прихода никому ничего не говорить?

– Ну конечно, – немного изумленно ответила секретарша. – У вас ведь есть на то причины, – повторила она.

Адамберг вернулся в зал, где команда заканчивала обедать.

– Наш приятель действительно отправил письмо лично Пьеру Робику.

– А почему не на его собственный адрес?

– Может, чтобы лишний раз не рисковать. Вдруг кто-нибудь из членов семьи вскроет конверт? Или у него просто нет его домашнего адреса. По словам секретарши, его вообще мало кто знает. Я еду на встречу с ней, поговорим, когда вернусь.

Трактир стал заполняться гостями, Жоан перестал петь и начал накрывать столы.

– Он настоящий мастер, – заметил Вейренк.

– В кулинарии? – уточнил Беррон.

– В музыке. Хоть он и взял несколько фальшивых нот в конце фразы, но не испортил Люлли. Вы великолепно пели, Жоан, – сказал лейтенант, поймав его, когда он пробегал мимо.

– Спасибо, – просияв, ответил Жоан.

– Скажите, Робик женат?

– О да. Поговаривают, что они не ладят.

– Вы не знаете почему?

– Это мне неизвестно, но я уверен, что не хотел бы быть на месте его жены. Я вас оставлю, лейтенант, а то тут скоро станет жарко.

Молодая женщина с улыбкой ждала комиссара, помахивая конвертом.

– Вот он, – сказала она. – Я его положила в пакет, потому что, насколько я знаю, так делают полицейские.

– Спасибо, Эстель, – ничего, если я буду обращаться к вам по имени? Это то, что нужно. Вы ведь, наверное, знаете, есть ли у вашего шефа водитель?

– Конечно, он постоянно куда-то ездит и никогда не говорит куда. Хмм, водитель… Я бы сказала, скорее телохранитель.

– Почему?

– Потому что он вооружен. Что-то я разговорилась, комиссар, это от скуки, захотелось с кем-нибудь пообщаться. Просто я никогда не видела, чтобы хозяин мебельного магазина нуждался в вооруженной охране.

– Честно говоря, я тоже. А с этим водителем можно увидеться? Он разговорчив?

– Тот, что был раньше, любил поговорить – по мнению начальства, даже слишком любил, и его уволили. Хозяин нанял другого, и из него вы ничего не вытянете. Он нем как рыба.

– А если все-таки попытаться?

– Вы меня не поняли. Я имела в виду, что он немой, а это значит, что он в прямом смысле немой, физически. Если бы хозяин его нанял из великодушия, я бы поняла, но ему несвойственно великодушие. Из-за всего этого я и собираюсь уйти отсюда, когда найду другую работу.

– Вы не ладите с хозяином?

– С ним никто не ладит, и это ни для кого не секрет. Он грубый и очень высокомерный. Но самое неприятное, и я это вижу, он плохо управляет предприятием. Не проверяет заказы и поставки, и нам зачастую привозят некачественные товары. Нам поступает множество жалоб. Можно подумать, что, как только он добился успеха, ему все стало до лампочки. А за это должны расплачиваться его работники.

Когда Адамберг вернулся в трактир, его коллеги, слегка повеселевшие, по-прежнему сидели за столом. Разговоры моментально стихли, и все лица разом повернулись к комиссару.

– У меня неплохой улов, – объявил Адамберг. – Я получил внешний конверт, а значит, у нас есть образец почерка. Меркаде, в окрестностях есть графолог?

– Только в Ренне, – сообщил лейтенант после короткой паузы. – Но если вы позволите… Прежде чем поступить на службу в полицию, я целый год занимался графологией, сильно ею увлекался. Может, мне удастся помочь?

Адамберг положил перед ним конверт. В напряженной тишине Меркаде долго изучал адрес, делая какие-то пометки.

– Я бы сказал, – наконец произнес он, – что это человек действия, сильно привязанный к прошлому и почти не смотрящий в будущее. Хорошо видны следы его школьного образования, он пишет буквы так, как его научили, не придавая им «взрослое» начертание. Тем не менее перед нами не смирный ребенок: острые углы букв «M» и «И», верхняя перекладина буквы «Т» с засечками указывают, как говорят специалисты, на склонность к агрессии. Такого доставать – себе дороже. Наконец, удлиненные буквы и в особенности высокие заглавные свидетельствуют о его стремлении самоутвердиться и, несомненно, об отваге. Величина буквы «Я» говорит о том, что он сосредоточен на собственной персоне. Но при этом – внимание! – все особенности настолько бросаются в глаза, что, по моему мнению, перед нами сознательно и очень умело измененный почерк.

– А значит, он нам ничем не поможет.

– Немного поможет. Почерк, даже сильно измененный, все равно сохраняет отпечаток личности автора. Он мог написать буквы очень крупно, наклонить их влево, но не сумел укротить свою букву «Т» с крючками-засечками.

– Секретарша мне призналась, что хочет уйти из фирмы: хозяин в сопровождении вооруженного немого водителя болтается где-то по вечерам, а за качеством поставок не следит. По ее мнению, он не занимается делами предприятия. И он так груб, что работники, все как один, терпеть его не могут.

– Когда пойдем к нему в понедельник, повеселимся, – сказал Маттьё.

– Почему в понедельник, Маттьё? Прямо сегодня.

В тяжелую дверь четыре раза глухо постучали.

– Это Маэль, – сообщил Жоан. – Он всегда так предупреждает, что это он.

Маэль сердечно поздоровался с каждым по очереди и сел на табурет у стойки бара.

– У меня в доме не осталось ничего съестного, – обратился он к Жоану. – Время, конечно, неподходящее, но, может, ты дашь мне чего-нибудь поесть? Мне хватит и сэндвича.

– Не люблю готовить сэндвичи, но у меня пока ничего другого нет, а для тебя я всегда сделаю исключение. Полицейские прошлись по заведению, как стая саранчи. Сейчас принесу тебе поесть.

– Маэль, скажи, ты знаком с Пьером Робиком? – спросил Адамберг.

Маэль, схватив сэндвич еще до того, как Жоан поставил тарелку на стойку, медленно покачал головой:

– Предпочел бы никогда его не знать. В свое время, когда он только вернулся, я кое-что строил в его новом доме, но он не из тех, кто замечает работников и тем более с ними разговаривает. Изредка видел его в Комбуре, когда он выходил из своей роскошной тачки, потому что такие типы не могут и трех метров пройти пешком, как обычные люди. Он вставил зубы и стал похож на куклу.

– А почему ты предпочел бы никогда его не знать?

– Когда мы были детьми и учились в школе, он был, пожалуй, хуже всех. Он и еще Пьер Ле Гийю. Они уже тогда были малолетними бандитами и натравливали всех на меня. Конечно, я им был нужен, чтобы делать домашние задания, поэтому Робик старался сохранить и капусту и козла. Так что сами понимаете, комиссар, у меня нет желания о нем разговаривать.

– Почему ты говоришь, что он уже тогда был бандитом?

– Потому что он им как был, так и остался. Он слишком богат для честного человека, я так думаю. И не я один, а очень многие, как в Лувьеке, так и за его пределами. У него есть огромный магазин, и он приносит доход, все верно, но этого не хватило бы на то, чтобы купить четыре виллы, яхту и то и дело летать на самолете.

– Откуда тебе это известно?

– От Эстель, его секретарши.

– Эстель Берту?

– Да. Мы с ней знакомы, у нас хорошие отношения. Приятная девчонка, не такая лицемерка, как другие. Мы с ней подолгу болтаем. Так я и узнал про виллы, бассейны, корабль, путешествия на самолете и всякое такое.

– А как ты узнал, что доходов от магазина недостаточно, чтобы вести этот образ жизни?

Маэль улыбнулся, лукаво взглянув на Адамберга:

– Потому что Робик нанял моего хозяина вести его бухгалтерию. Забавно, правда? Это нелегкая работа. Я прекрасно знаю, о чем говорю, потому что его бухгалтерией занимаюсь я, сидя в подсобке. Бухгалтерия-то у него безупречна, что и говорить. Очень большой доход, это так. Однако слишком маленький для того, чтобы оплачивать виллы, яхту и все остальное. Поэтому я и говорю, что он и сейчас бандит. По-моему, он гребет бабки, проворачивая дела на стороне, втихаря, так что комар носа не подточит. Комиссар, только никому ни слова о том, что я вам рассказал, ладно? Если он узнает, для меня это очень плохо кончится. Тем более не один я так думаю, многие об этом догадываются. Спросите кого хотите у нас в Лувьеке.

Маэль вздохнул, расправился с сэндвичем и ушел.

Адамберг сделал знак коллегам придвинуться поближе к столу. Теперь, когда они точно знали, что убийца отправил письмо именно Робику, расклад изменился.

– Если Маэль и Жоан не ошибаются, то Пьер Робик ведет параллельный подпольный бизнес, приносящий хороший доход, – задумчиво проговорил Маттьё. – Следовательно, он руководит бандой и мог поручить одному из своих головорезов убить доктора.

– По факту ты прав, – согласился Беррон. – По факту убийца с ним связывался. Однако очень трудно представить себе, чтобы какой-нибудь парень из Лувьека осмелился требовать чего-то от Робика.

– Может, Браз? – предположил Ноэль. – Разве этот извращенец не мог сунуть свою лисью морду в это дельце и что-то разнюхать? Маэль и Жоан говорят, что все подозревают Робика в подлоге. Я очень удивился бы, если бы Браз не покопался во всем этом.

– Чтобы потом шантажировать Робика? – сказал Адамберг. – Мы еще недостаточно знаем этого типа, но мне кажется, что он скорее отправит шантажиста на тот свет, чем будет плясать под его дудку.

– Надо бы узнать, что стало с его помощником – беззаветно преданным ему Пьером Ле Гийю, – предложил Вейренк. – Можно копнуть с этой стороны.

– Уже смотрю, – откликнулся Меркаде, который не стал дожидаться, пока его попросят.

– Очень хорошо, – сказал Адамберг, вставая.

– Ты идешь к Робику? – спросил Маттьё.

– Сначала схожу в мэрию и загляну в картотеку. Есть одна мысль.

– Смутная?

– Довольно смутная, но не зарытая на дне озера. Жоан, – окликнул он хозяина трактира, когда тот проходил мимо, – хочу тебя спросить: вдруг ты каким-то чудом запомнил, какого числа Робик вернулся в Лувьек четырнадцать лет назад? Не помнишь, нет?

– Первого апреля. И нечего на меня так удивленно смотреть. Он приехал без предупреждения в день рождения своей матери, в самый разгар праздника. К тому же первое апреля запоминается легко.

Помощник мэра проводил Адамберга к помещению картотеки и набрал код на двери.

– Вы должны помнить имя мужчины, который был здесь убит и обворован вскоре после того, как появился Одноногий и все стали слышать стук его деревяшки.

– О, это было давно, скажу я вам, очень давно.

– Четырнадцать лет назад.

– Верно. Его звали Жан Армез.

– Он уехал из Лувьека после коллежа?

– Да, в девятнадцать лет. А вернулся спустя двадцать один год.

– Вы знаете, чем он занимался все это время?

– Он не особенно распространялся об этом, скажу я вам. Говорил всегда одно и то же: что странствовал «по морям, по океанам». Служил на торговом флоте. То на одном судне, то на другом, в каждом порту по подружке. Больше нам ничего не удалось узнать. Все звали его Мореходом.

– Он вернулся богатым?

– Достаточно состоятельным, чтобы купить дом, комфортабельно его обставить и нанять домработницу и кухарку. Уже неплохо. Проведя много лет в море, где ему не на что было особенно тратиться, он, по его словам, «набил кубышку». Сколько именно, я не знаю. Он ни в чем себе не отказывал, скажу я вам, но и не жил на широкую ногу. Говорил, что в его возрасте надо экономить накопленное. Бедняга, недолго он наслаждался жизнью в своем доме. Спустя пять месяцев после возвращения его убили.

– Пять месяцев? Вы уверены?

– Вернулся он в ноябре, Рождество праздновал со своими родными.

– А ограбление?

– Матрас был перевернут, поэтому полицейские тогда так и сказали. Но если честно, прятать деньги под матрасом – это ерунда какая-то, скажу я вам. Это все равно что положить их на стол, на самом видном месте. Вы бы в это поверили? В деньги под матрасом?

– Нисколько, – ответил Адамберг, ища на экране компьютера имя Жана Армеза. – Скончался одиннадцатого апреля. Известно, как он был убит?

– Жестоко. Ему в висок выстрелили из пистолета с глушителем. Как гангстеры, скажу я вам. Полицейские потом несколько дней искали этот пистолет, проверяли обувь у всех мужчин в Лувьеке, потому что в комнате остались следы. Полный провал.

Итак, Жан Армез вернулся в Лувьек в ноябре, думал Адамберг, возвращаясь в трактир под частым мелким дождем, а Робик приехал первого апреля, и десять дней спустя Мореход был убит. По-гангстерски. Вполне правдоподобно, что Робик и Мореход были сообщниками, а потом Робик свел с ним счеты, чтобы заставить замолчать, и это более чем вероятно. Но и тут нет никаких доказательств: тупик.

Меркаде, из последних сил стараясь не уснуть, ждал его, чтобы сообщить информацию о Пьере Ле Гийю. Он был партнером Робика и в игорном клубе в Сете, и в салоне люксовых авто в Лос-Анджелесе.

– Если я вам пока больше не нужен, пойду посплю, – сказал Меркаде.

– Идите, лейтенант. Мы с Маттьё отправимся терзать Робика. Он, конечно, будет непоколебим, как каменная статуя, но настало время немного над ним поиздеваться. Ну что, Маттьё, перекрестный огонь? Ты, я, ты, я и так далее. Старый прием.

– Но отлично выводит из равновесия.

Глава 26

Робик уехал из офиса, у него дома собралось на вечеринку множество гостей, и в шесть часов вечера два комиссара очутились у шикарных ворот новенькой виллы, построенной в огромном парке в десяти километрах от Комбура.

– Уродство, – произнес Маттьё.

– Ужасное уродство. Все вычурное всегда уродливо.

– Это чье?

– Что?

– То, что ты сказал.

– Это мое. Маттьё, я не способен цитировать великих на каждом шагу, как мой зам майор Данглар.

Один из слуг подошел к воротам и, увидев полицейские удостоверения, вынужден был открыть. Он проводил их к укрепленной решетками витражной двери и попросил подождать. До самого входа долетал шум праздника, и Адамберг был рад, что им не пришлось в поисках Робика пробираться через разгоряченную толпу местных богачей. Хозяин появился спустя двадцать минут – заставить ждать – значит напомнить, кто здесь главный, – с раздраженным и неприветливым выражением лица.

– Вы звоните в мою дверь в субботу, без предупреждения отрываете меня от гостей, это превышение власти, и я не собираюсь это терпеть. Приходите во вторник ко мне в офис, и будьте любезны, заранее запишитесь на прием у моей секретарши.

– О какой любезности может идти речь, когда погибли пять человек? – проговорил Маттьё.

– Если хотите подтверждения, я могу прямо сейчас, в субботу, без проблем позвонить помощнику министра внутренних дел, – спокойно добавил Адамберг. – Не понимаю, месье Робик, почему это проблема для вас?

Робик не нашелся что ответить. Адамберг с первого взгляда испытал отвращение к этому типу, который вместе с богатством присвоил себе право смотреть на всех свысока. Комиссару очень не понравилась физиономия Робика. Жоан был прав. Этот высокий худой мужчина, сурово взиравший на них поверх очков в золотой оправе, был груб и высокомерен. Искусственные зубы действительно придавали ему вид неудачно сделанной куклы.

– Пойдемте со мной, я могу уделить вам несколько минут.

– А нам, – заявил Адамберг, преградив ему путь, – для разговора с вами понадобится больше чем несколько минут.

– Разговора о чем? – спросил Робик, повысив голос.

– Окажите нам честь, проводите нас туда, где мы могли бы пообщаться, и тогда узнаете. Заметьте, приглашать адвоката нет смысла, потому что это не допрос, а неформальная беседа.

Робик что-то злобно проворчал, и Адамберг тут же представил себе, каких обид натерпелись от него служащие фирмы, если он позволял себе так обращаться с двумя комиссарами полиции. Он отвел их в шикарный кабинет и усадил на маленькие стулья, а сам опустился в просторное, гораздо более высокое кресло, использовав примитивный способ показать свое превосходство.

– Перейдем к фактам, – сухо и торопливо произнес он.

– Мы знаем, что вы покинули Лувьек очень молодым, – начал Адамберг, – и работали в Сете: были торговым агентом, водителем, мойщиком тротуаров, а потом открыли игорный клуб.

– Который увеличил обороты и принес вам достаточно денег, чтобы вы могли отправиться в Соединенные Штаты, – подхватил Маттьё. – Верно?

Оба не отступали от выбранной тактики, ведя допрос поочередно, накрывая противника ураганным огнем то слева, то справа, и это явно причиняло тому неудобство.

– Так и есть. Как видите, я много работал и выбился из низов на самый верх.

– У полиции Сета на этот счет другое мнение, – продолжал Адамберг. – Она считает, что ваш образ жизни не соответствовал доходам игорного клуба.

– И она открыла следствие.

– Которое, как вы знаете, господа, закончилось безрезультатно.

– Кроме ареста двух ваших работников за торговлю наркотиками.

– Я не имел к этому никакого отношения. Следствие было закрыто.

– Но сомнение осталось, – сказал Адамберг.

– Итак, вы уехали в Соединенные Штаты. Один или с кем-то? Я имею в виду, с другом или друзьями?

– Один. Я не нуждаюсь в няньках.

– Вы лжете, месье Робик, – произнес Адамберг. – Ваш верный товарищ Пьер Ле Гийю был не только вашим компаньоном в Сете, мы обнаружили, что он работал вместе с вами в автосалоне в Лос-Анджелесе, который тоже быстро разросся. В архивах тамошней городской полиции вы значитесь как подозреваемый.

– Если бы вы жили в Лос-Анджелесе, то знали бы, что там все, или почти все, считаются «подозреваемыми».

– Вы вернулись в Лувьек четырнадцать лет назад очень богатым человеком, – снова заговорил Адамберг. – По словам вашей матери, вы получили наследство от загадочного дальнего родственника…

– Ничего загадочного тут нет, – перебил его Робик. – Его звали Дональд Джек Джеймисон, он был родственником нашей семьи по линии третьей жены двоюродного деда и не оставил потомства. Он покупал у меня роскошные машины – у него их было несколько, – и мы стали добрыми друзьями. По горькому стечению обстоятельств, поздним вечером того же дня, когда он составил завещание, на него напали, его ограбили и убили.

– Мне нравится ваше выражение – «по горькому стечению обстоятельств», – заметил Маттьё с ледяной улыбкой. – Правда, тут было бы более уместно другое: «по радостному стечению обстоятельств».

– Мне не нравится ваша ирония, комиссар. Не забывайте, вы здесь только потому, что на то была моя добрая воля, и у меня есть право выставить вас вон. Ближе к делу, господа. Вы уже четверть часа задаете мне вопросы, не имеющие никакого отношения к убийствам в Лувьеке, которыми вам поручено заниматься.

– В завершение темы я посоветую вам быть более осторожным, месье Робик, – сказал Маттьё. – Здесь, так же как в Сете и Лос-Анджелесе, ваш образ жизни не соответствует вашим доходам. Кончится это тем, что в Комбуре против вас тоже будет начато расследование.

– Вы забыли о моем наследстве.

– Мы о нем не забываем, – отозвался Адамберг. – Старый добрый американский дядюшка. Надеюсь, у вас есть это завещание?

– Безусловно. Если это вам интересно, оно заверено должным образом, и его копия хранится у моего нотариуса в Комбуре.

– Это меня вовсе не интересует, по очень простой причине: вам никого не удастся обмануть, месье Робик, – ответил Адамберг. – В пятницу вы получили письмо, довольно необычное.

– В каком смысле?

– Запечатанный конверт с печатью, вложенный в другой конверт, чтобы послание наверняка попало в ваши руки. Белый, с печатью из свечного воска. Такое вряд ли скоро забудешь.

– В самом деле, – подтвердил Робик. – Такое ощущение, что вы постоянно торчите у меня за спиной. Как омерзительный горб Маэля, – добавил он с недоброй улыбкой.

– Вы пытаетесь его оскорбить? – спросил Адамберг напряженным голосом. – Как оскорбляли его, когда он был ребенком, а вы возглавляли группу мелких бандитов, и продолжаете оскорблять сейчас?

– Оставьте в покое мое детство. Что касается конверта, то это было письмо от какого-то клиента.

Бизнесмен протер очки, как будто для того, чтобы на секунду спрятаться от взгляда полицейских.

– Надо же, какой-то клиент, который принимает такие меры предосторожности: запечатывает воском один конверт и прячет его в другой.

– Так и есть. Он сумасшедший, но я-то тут при чем?

– Сумасшедший, который вам пишет. О чем?

– Там были сплошные ругательства, ничего такого, что стоило бы читать. Только полный придурок мог так тщательно запечатать абсолютно бесполезное письмо. Жалкий тип.

Робик встал и принялся расхаживать по кабинету: казалось, он нуждался в передышке.

– Можно поточнее, месье Робик?

– Он обвинял меня в том, что я поставил ему пять мешков подмокшего гипса, и нагло утверждал, что все материалы у нас некачественные, что мы обворовываем клиентов, и поэтому он требует компенсации. Это, конечно, ложь, но я попрошу, чтобы ему вернули деньги и оформили новую доставку.

– Вы сохранили это письмо?

– Нет, я разозлился и бросил его в печку.

– Вы так поступаете со всеми письмами, которые вас раздражают?

– Я это сделал автоматически.

– Да, огонь – это идеально, – произнес Адамберг. – Но вчера было тепло, а вы почему-то топили печь?

– Я мерзну. Это вас устраивает?

– Но сегодня идет дождь, на улице свежо, но, как я вижу, вы печь не топите, – заметил Адамберг, встав и собравшись уходить.

Робик машинально протянул ему руку, но Адамберг сделал вид, что не заметил.

– Вы действительно богач, месье Робик, – сказал он. – И вы о себе очень высокого мнения, но вы низкий человек, и в вас нет ни грамма доброты. Ни единого грамма.

Комиссар неторопливо вышел из кабинета бок о бок с Маттьё и, оказавшись снаружи, несколько раз глотнул свежего воздуха.

– Ты ему врезал, – сказал Маттьё.

– Хочешь сказать, что я превысил свои полномочия? Он отвратительный тип, и я уверен, что никто никогда не осмелился ему об этом сказать.

– Ну что ж, это сделал ты.

Адамберг сел за руль и выехал из огромного помпезного парка в версальском стиле.

– Это было полезно, – подытожил он. – Теперь мы имеем представление о том, что собой представляет этот персонаж: он тверд как сталь. Он сжег в печке письмо так называемого клиента. Да, сжег, вот только печку не разжигал. В мае, в жару – это выглядит неправдоподобно. И он не сможет подтвердить законность своих доходов в Сете и Лос-Анджелесе, как и своего нынешнего богатства. У него ничего нет, кроме жалкой истории о наследстве.

– Что касается убийства, если предположить, что ему была выгодна смерть доктора…

– Это не предположение, Маттьё, это уверенность.

– Это твоя уверенность. Я все равно не могу вообразить, что кто-то из жителей Лувьека осмелился шантажировать Робика.

– Нет, такую самодовольную, такую сильную личность, как Робик, никто не может шантажировать. Иначе умрет. Как Жан Армез, Мореход. Матрос торгового флота, не бывавший на родине двадцать один год. И – почему бы нет? – однажды его судно швартуется в Сете, и он сталкивается там с Пьером Робиком. Может, в том самом игорном клубе, где он проводит вечер, ведь известно, что игорный клуб – часто еще и клуб доступных девиц. Эти двое встречаются, и Мореход перестает ходить по морям и начинает рыскать по суше, присоединившись к Робику. Первого апреля четырнадцать лет назад Робик возвращается. Жан Армез, вернувшийся на несколько месяцев раньше, требует свою долю краденого наследства. Робик, скорее всего, спешно покинул Соединенные Штаты, не позаботившись о том, чтобы достойно вознаградить своих сообщников. В том числе главного из них – Морехода, убившего Дональда Джеймисона.

– Почему именно Мореход?

– Потому что в этих кругах убийца обычно получает двойную долю, ты сам знаешь. Робик поручил эту работу ему. Но не заплатил сколько положено. Поэтому Армез потребовал с него должок. Значит, это и правда он прикончил Джеймисона.

– Откуда ты это знаешь?

– Я не знаю, я додумываю.

– А, додумываешь, – протянул Маттьё, когда машина остановилась у трактира.

– Именно так. Потому что, если ты помнишь, Жан Армез был убит одиннадцатого апреля, почти сразу после возвращения Робика, спустя всего десять дней. Убили его «по-гангстерски», как сказал помощник мэра. Из пистолета с глушителем. Это не кажется тебе странным?

– Кажется, – согласился Маттьё.

– Я думаю, в этом случае Робик сам уладил дело.

– Адамберг, давай вернемся к убийству доктора.

– Робика нельзя шантажировать, в этом ты со мной согласен. Что бы ты ни говорил, единственная причина, по которой Робик решил удовлетворить просьбу нашего убийцы, – это тайное желание избавиться от доктора: об этом я сказал тебе в трактире и напоминаю сейчас. Доктор что-то знает о завещании, но Робику точно не известно, какую опасность может представлять это «что-то». Этот вопрос тревожит его многие годы. А поскольку в том пресловутом письме его просят сымитировать преступление лувьекского убийцы, он не упускает случая убрать Жафре и поручает сделать это одному из своих головорезов. В чем мы можем не сомневаться, так это в том, что он не сам решился на убийство доктора. Потому что он не мог знать всех деталей картины преступления «по-лувьекски». О них он прочитал в том самом письме.

– Яйцо.

– Яйцо. И удары ножом слева.

– Но на сей раз, по словам судмедэксперта, удары были нанесены тоже левой рукой, но уверенно, и лезвие вошло ровно.

– Об этой подробности Робику не было известно: выбранный им наемник был настоящим левшой, и бил он сильнее, чем наш приятель из Лувьека. Отсутствие блошиных укусов подтверждает эту версию: наш лувьекский убийца не подозревает о том, что оставил эту важную улику на телах своих жертв, потому и не упомянул о ней в письме. Ты вызвал наши войска в трактир?

– Они уже ждут.

Глава 27

Адамберг и Маттьё под мелким дождиком вошли в трактир и попросили у Жоана кофе погорячее. Тот за стойкой протирал стаканы, разглядывая их на свет, чтобы не осталось разводов.

– Все готово, – сказал Жоан.

И действительно, шесть лейтенантов уже жадно пили кофе, чтобы согреться, а две пустые чашки ждали вернувшихся комиссаров.

Адамберг велел команде пересесть за самый дальний стол.

– Хочешь, чтобы вас не беспокоили? – спросил Жоан.

– Да, если можно.

– Сколько времени?

– Можешь дать мне час?

– Считай, уже, – ответил Жоан, повесил табличку «Закрыто» и запер дверь. – Вот, – сказал он. – Заведение в твоем распоряжении.

– Спасибо, Жоан, – поблагодарил Адамберг и сел.

– Продолжай додумывать дальше, мы тебя слушаем, – заявил Маттьё, наливая себе полную чашку кофе.

– Почему додумывать? – с вызовом спросила Ретанкур.

– Он сам мне так сказал: «Я не знаю, я додумываю».

– Вернемся к делу о фальшивом наследстве, – начал Адамберг, не обращая внимания на ироничный тон Маттьё, который его совершенно не смущал.

– Это наследство вполне может оказаться законным, – вставил Маттьё.

– Я думаю, – продолжал Адамберг, не задерживаясь на замечании коллеги, – в общих чертах произошло вот что. Все махинации и незаконные дела Робика приносят ему доход, но, как он считает, недостаточный. Полиция Лос-Анджелеса начинает рыскать вокруг его предприятия по продаже автомобилей, и он чувствует, что ему стало трудно дышать американским воздухом. Ему пора уезжать. Но уезжать не просто зажиточным, а богатым, очень богатым человеком. Так он и организует грандиозную операцию с наследством. Робик уже давно задумывал большое дело. Едва приехав в Лос-Анджелес, он открыл салон люксовых авто – «ягуаров», «порше», «мерседесов», – предназначенных исключительно для привилегированной публики, мы же понимаем. Благодаря общительности, сердечности и искренности американцев, готовых моментально с вами подружиться – пример с доктором Жафре и Дональдом Джеймисоном это подтверждает, – Робик, используя свое богатство, умение притворяться и подчинять себе людей, за двенадцать лет завязал доверительные отношения со своими клиентами. Так ему удалось проникнуть в высокие круги. Туда, где женщины надевают на вечеринки множество драгоценностей, а это богатый источник добычи для банды Робика. Ведь в Соединенных Штатах принято выставлять напоказ свое богатство, хвастаться им и гордиться, в отличие от Франции, где это считается вульгарным.

– Если твоя гипотеза верна, то у Робика был еще один крупный козырь: он француз, – сказал Вейренк. – Ведь американцы обожают Францию, первую в мире по туризму. Они любят ее историю, памятники, замки, гастрономию, вина, и это увлечение распространяется и на жителей нашей страны: по их мнению, все французы приветливы, прекрасно воспитаны и отличаются хорошим вкусом во всем, от старинной мебели и картин до одежды. В Америке до сих пор бытует расхожее представление об элегантности французов, особенно француженок. Вдобавок к этому французский акцент кажется им необычайно приятным. Все эти лестные предрассудки, вероятно, сильно помогли Робику достичь своей цели, и Ле Гийю, скорее всего, сопровождал его на светских приемах.

– Почему Ле Гийю?

– Потому что он был красив, Жан-Батист. Ему ничего не стоило привлечь и разговорить женщину.

– Верное замечание, Луи. Робик поддерживал «французскую элегантность» и, вероятно, даже заказывал костюмы в Париже. Итак, он приступил к операции «Наследство» при содействии Ле Гийю, который так же ловко, как он, умел добывать полезную информацию. Их мишень должна была соответствовать четким критериям: мужчина, холостяк, единственный сын, родители умерли, и у них тоже не осталось ни сестер, ни братьев, ни других близких родственников – словом, никого, кто мог бы претендовать на его состояние. Робик уже вынашивал одну идею, он сосредоточился на Дональде Джеймисоне, которому посоветовал съездить в Комбур и Лувьек, о чем мы узнали от Жоана. Вернувшись из Франции, повидав Мон-Сен-Мишель, Париж, Эйфелеву башню, НотрДам, замки на Луаре и прочее, восхищенный Джеймисон приехал к Робику и поблагодарил за совет. Он был в восторге от Комбурского замка, старинного Лувьека и Сен-Мало. Между ними завязались более тесные отношения, и новый «друг француз» не раз приходил к нему поужинать. Робик удостоверился, что Джеймисон живет один и, кроме него, в доме только слуги. Эти детали я, конечно, додумываю…

– И это чувствуется, – ехидно вставил Маттьё.

– …но они недалеки от реальности. Робик остановился на Джеймисоне, потому что у него имелось его письмо.

– Надо же! – снова подал голос Маттьё.

– Да, я так думаю. Потому что образец почерка жертвы был совершенно необходим для его плана. Это могло быть письмо из Франции, в котором он благодарил Робика за идею заехать в Бретань и рассказывал о своем захватывающем путешествии. Судя по тому, что успел заметить Жоан во время их с доктором обеда в трактире, Джеймисон был человеком эмоциональным, разговорчивым. Возможно, Ле Гийю уже имел в запасе несколько писем от влюбленных в него богатых вдовушек, и те из них, которые жили одиноко, могли стать неплохой поживой. Однако, собрав исчерпывающую информацию на Джеймисона, они выбрали своей будущей жертвой его. Потому что почти каждый вечер он куда-нибудь ездил и возвращался только поздно ночью.

– Твои «додумки» похожи на кинотриллер, – сказал Маттьё.

– Но это реалистичный фильм. Я хотел бы, чтобы ты досмотрел его до конца. Решение принято, и Робик или другой, более способный к этому парень, учится имитировать почерк Джеймисона, используя его письмо. Робик знает, что Джеймисон крайне суеверен и ни за что не станет писать завещание. Предполагаю, что он этого никогда не скрывал и рассказывал об этом друзьям, как когда-то доктору Жафре.

– Договорились, предположим, – опять перебил его Маттьё, в очередной раз удивив коллег своей насмешливой репликой, смысла которой они так и не поняли.

– Это и было главным препятствием, и его предстояло преодолеть, – невозмутимо продолжал Адамберг. – Робик сделал это, составив правдоподобный текст завещания, который объяснил скорое и неожиданное появление этого документа.

– И ты знаешь текст этого завещания?

– Почти, и сейчас я его изложу.

– Прекрасно, я с интересом смотрю твой фильм, – сказал Маттьё, попросив Жоана принести еще кофе. – Значит, парень написал…

– В перчатках.

– Надел перчатки и написал под диктовку Робика, идеально подделав почерк Джеймисона.

– Именно. Совершенно необходимо было отправить это завещание до смерти Джеймисона и до последней вечерней выемки писем. Меркаде, когда она производится?

Прошло несколько минут, все сидели молча и обдумывали сценарий, который предложил им Адамберг.

– В восемнадцать тридцать, – наконец объявил Меркаде. – В то же время, что и пятнадцать лет назад.

Адамберг одобрительно кивнул лейтенанту:

– Итак, настал день убийства, завещание с датой и подписью было готово, как и конверт с адресом его нотариуса, который им удалось найти. Текст начинался примерно так:

Моя хиромантка, чьи предсказания всегда безошибочно сбывались, сегодня предупредила меня о том, что меня подстерегает неминуемая смертельная опасность, вероятнее всего, нападение, она настаивала на том, чтобы я обеспечил себе постоянную охрану и нанял четырех телохранителей. Эта цифра – четыре – повторялась много раз. С завтрашнего утра они приступят к работе. Однако ее тревога по поводу моей безопасности была настолько велика, что на тот случай, если не удастся предотвратить беду, которой она опасается, я выражаю здесь мою последнюю волю. Я завещаю все принадлежащие мне средства, хранящиеся в банке – депозитные счета, страховой полис, накопления, – моему верному другу Пьеру Эйфелю, настоящее имя которого Пьер Робик, моему единственному преданному, бескорыстному другу, родившемуся тогда-то, проживающему там-то…

– Неплохо бы узнать, откуда ты это взял, – сердито проговорил Маттьё.

– Из закона вероятностей, принимая во внимание факты, которыми мы располагаем.

Адамберг на секунду замолчал, соображая, правильно ли он употребил выражение «принимая во внимание», решил, что оно вполне корректно, и продолжил:

– Робику не особенно хотелось обременять себя движимым и недвижимым имуществом. Он вписал в завещание, что три виллы, машины и яхта идут на благотворительность.

– Да, точно, в официальных документах, которые я нашел, указано, что этот человек – единственный сын, он холост и у него нет детей, – сообщил Меркаде.

– Спасибо, лейтенант. Но Робику все же не хватало одной важной детали – отпечатков Джеймисона на завещании и конверте. Предположим…

– Да, в очередной раз предположим, – вновь перебил его Маттьё.

– Существуют, конечно, и другие способы, но мы предположим, что Робик приглашает Джеймисона к себе в магазин часам к шести вечера. Джеймисон, как обычно сама любезность, садится за руль и приезжает на встречу.

– Да, богачи любят сами водить свои «ягуары», – заметил Вейренк. – Мощь, сила – без этого никуда. Продолжай, Жан-Батист.

– Его встречают Робик и Ле Гийю, и он входит без всякой опаски. Как только он оказывается внутри, на него набрасываются несколько членов банды, затыкают ему рот и тащат наверх, а Робик тем временем запирает входную дверь. Один из его парней отгоняет «ягуар» на стоянку салона. Другие хватают Джеймисона за руки и ставят его отпечатки на бумаге и конверте. Как только дело сделано, один из сообщников – в перчатках – мчится к дому жертвы и опускает письмо в ближайший к нему почтовый ящик. До его смерти. Робику остается подождать несколько часов, чтобы убийство сочли результатом ночного нападения. Понимаешь, в чем хитрость, Маттьё?

– Конечно, я видел много таких фильмов.

– Мне ясно, – ответил Адамберг более сурово, – что свидетельство доктора о подделке завещания тебя не убедило.

– Его друг Джеймисон сказал ему, что завещание приносит несчастье, согласен, но у тебя больше ничего нет, абсолютно ничего. К тому же этот разговор был очень давно. А ведь американец мог передумать, мы это уже обсуждали. Что касается Жафре, то он со своим ученым умом мог придать слишком большое значение этому признанию, хотя оно и не было серьезным. К тому же в США завещание было признано законным.

– Что-то я тебя не пойму, Маттьё. Доктор славился не только своим профессионализмом, но и способностью видеть насквозь своих пациентов и принимать в расчет их характер. Он придавал такое значение словам Джеймисона, что даже наблюдал за американским расследованием, и можешь быть уверен, доктор ничего не выдумал. И ему не удалось убедить своего друга выкинуть эту мысль из головы.

– Элементарный здравый смысл, – произнес Вейренк.

– Крути дальше свой фильм, – сказал Маттьё, не комментируя замечание Адамберга.

– Я и собираюсь. Они снимают с Джеймисона перстень с печаткой, золотую цепочку, запонки, вытаскивают из галстука булавку с бриллиантами и из портмоне – всю наличность, но не трогают документы: нужно, чтобы тело опознали. Они, как принято, «забывают» часы – простенький, но безотказный способ, тысячу раз себя оправдавший: часы разбились якобы во время ограбления. Конечно, банальность убедительнее множества тонкостей, однако лучшее враг хорошего, и разбитые часы совсем не нравятся полиции. Но об этом потом. Банда ждет часа ночи – предположительно, Маттьё, – чтобы разыграть заключительную сцену. Для начала они приносят хорошую еду и заставляют Джеймисона ее проглотить, чтобы судмедэксперт установил время смерти. В два часа ночи они избивают жертву, нанося удары по телу и лицу, чтобы появились кровоподтеки, подтверждающие опасения хиромантки по поводу нападения. Финал – разумеется, запланированный, – ужасен: в половине третьего Мореход убивает его выстрелом в голову. И они разбивают часы.

– Я предложил бы в два тридцать две, – хмыкнув, произнес Маттьё.

– Смейся, смейся, Маттьё. Но могу тебе гарантировать: я всего в паре миллиметров от истины. Глубокая ночь, на улицах никого, бандиты запихивают Джеймисона в его собственный «ягуар». Водитель и трое сообщников надевают перчатки. Ты слушаешь, Маттьё?

– Я смотрю кино.

Адамберг не задал этот вопрос остальным членам команды: по их молчанию и направленным на него внимательным взглядам было понятно, что они сосредоточенно его слушают. Они были с ним, они ждали.

– Они выбросили тело на обочине узкой дороги, ведущей к его дому, неподалеку от казино, в котором он часто бывал. Им оставалось только добраться до дома и уснуть сном праведника. Утром труп миллионера был обнаружен, полиция Лос-Анджелеса установила личность: Дональд Джек Джеймисон. Причиной смерти признали разбойное нападение. А на следующий день нотариус получил завещание убитого, подписанное накануне смерти, с разницей примерно восемь часов.

– Красивая история, – сказал Маттьё, – но ты всего лишь строишь догадки и сам это знаешь.

– Знаю и настаиваю на ее достоверности.

– Лично мне эта история кажется очень хорошей, – заявил Жоан, уже какое-то время сидевший рядом с ними.

– Погоди, мы еще не дошли до конца фильма.

В этот момент в дверь постучал Норбер: у него не было хлеба на ужин, Катрин забыла купить.

– Это Норбер, – сообщил Жоан. – Мне открыть?

Адамберг кивнул.

– Я вам помешал? – спросил Норбер поставленным преподавательским голосом.

– Вам бы неплохо посидеть здесь вместе с полицией, – сказал Жоан. – Комиссар как раз рассказывает нам историю.

– О?..

– Об этом мерзавце Робике.

– В этой истории нет никакой тайны, потому что я ее наполовину выдумал, – сообщил Адамберг. – Присаживайтесь к нам, Норбер.

Жоан принес стаканы с медовухой, а Беррон спросил, не найдется ли у него колбасы, немножко, просто заморить червячка, ведь уже двадцать минут восьмого и он умирает с голоду. Десять минут спустя Жоан поставил на середину стола очередное блюдо тоненьких блинчиков с ветчиной, одной из его самых популярных закусок. Беррон был счастлив.

– Я сейчас приготовлю вам ужин, – сказал Жоан, – но сначала хотелось бы досмотреть кино до конца.

– На каком месте истории о Робике вы остановились? – спросил Норбер.

– Адамберг рассказывал нам о его жизни, в данный момент о том, как Робик жил в Соединенных Штатах и как разворачивалось его приключение с наследством, буквально по минутам, как будто комиссар сам при этом присутствовал, и теперь мы ждем продолжения.

Адамберг с неопределенной улыбкой отправил в рот блинчик.

– Не делай из меня сказочника, – сказал он, не обижаясь на выпад коллеги.

Он бросил на Маттьё короткий взгляд и пожал плечами. Он подозревал, что Маттьё помимо своей воли в глубине души так и не смирился с тем, что не он, а Адамберг руководит следствием. Критикуя его, Маттьё как бы принижал его способности и снова оказывался в игре.

– Я домысливаю, это правда, но я ищу направление, выбираю, сортирую. Я воссоздаю.

– И не считайте, что «фильмы» Адамберга – это просто выдумка, – вдруг произнес Вейренк без тени улыбки. – Мы-то их видели, и не раз, и потом выяснялось, что они полностью совпадают с реальностью.

– Он убил миллионера, ведь так? – невозмутимо уточнил Норбер. – После того как написал поддельное завещание. И отправил его по почте.

– Совершенно верно, Норбер, – ответил Адамберг. – Я как раз об этом говорил. Итак, спустя несколько дней Робик был вызван к нотариусу. Тот сильно удивился, получив завещание Джеймисона, составленное незадолго до гибели. Вот так совпадение, не правда ли? «Он был необычайно суеверным, – сказал ему Робик. – Он был крайне встревожен, когда звонил мне сразу после встречи со своей ясновидящей». Нотариус, человек недоверчивый, стал расспрашивать его об их с Джеймисоном отношениях. Робик приукрасил их дружбу, постоянно повторяя про себя, что старый хрен не имеет права вести расследование, что он просто должен делать свою работу. И тот ее сделал. В конечном счете сделал. Однако не обошлось без формальностей, для чего потребовалось время. Но постепенно все денежные средства, коими обладал Джеймисон, были переведены на счет Робика во Франции. Не дожидаясь этого, он щедро вознаградил нечистого на руку нотариуса, чтобы тот помалкивал. Он также расплатился со своими сообщниками, правда, они получили меньше, чем думали, потому что Робик оставил себе половину от будущей добычи – классическая доля главаря банды, вдохновителя и организатора преступного плана. «И это все? – спросил один из них. – Это все деньги, что были у того типа?» Робик напомнил ему, что были еще виллы, тачки, яхты, с которыми они решили не связываться. «Вас в деле было шестеро, за это вам причитается – предположим – по полтора миллиона каждому. С тех пор как мы вместе работаем, вы когда-нибудь столько получали?» Некоторые из его людей согласились, но не все, и убийца возмущался больше всех. Он убил, ему полагается двойная доля, таков закон. «И речи быть не может, – сказал Робик. – Мы все тут на равных, твоих отпечатков нигде нет, ты рискуешь не больше остальных». А тот ему в ответ: «Равны, говоришь? Но ты же себе загреб самый большой кусок!» – «Это нормально, – заявил Робик, тыча пальцем ему в лоб. – Ведь никому из вас не пришел в голову подобный план. Без моих идей вы остались бы мелкими, ни на что не годными налетчиками». – «А без нас ты вообще ничего не можешь». – «Это ты зря. Таких, как вы, я найду, сколько захочу». Я представляю себе примерно такую сцену. Робик, разумеется, хотел уехать во Францию, как только завершится перевод денег, взяв с собой преданных людей и бросив на произвол судьбы недовольных. Один только Мореход почуял, что дело идет к отъезду, и как только положил деньги в карман, немедленно покинул банду. Наконец, спустя три месяца после визита к нотариусу, дела Робика были «улажены», сообщники оплачены, а автосалон продан. Но старик нотариус узнал из газет, что местных полицейских смущает одна деталь – тот факт, что нападавшие дочиста ограбили жертву, но «забыли» снять с него золотые часы с бриллиантами и как будто специально их разбили, словно хотели, чтобы время убийства было точно установлено. Избыточная предосторожность, вернее, грубая ошибка, ведь «все, что излишне, несущественно», да, Норбер? Тем не менее судмедэксперт, вероятнее всего, указал в отчете то же время смерти, что было на часах – хотя этого мы точно не знаем, – и дело было закрыто. Если наш нотариус решился на шантаж, имея в арсенале эту скромную информацию, то судьба его была решена. Вскоре он должен был найти свою погибель на борту частного самолета, в котором кто-то предварительно покопался, или на своей яхте, или еще в каком-нибудь месте, где бывают несчастные случаи. Я склоняюсь к бизнес-джету, Меркаде нам поищет этого нотариуса, узнает, умер ли он, и если да, то когда и как. Робик по-быстрому летит во Францию с частью своих сообщников и драгоценной папкой с нотариально заверенными бумагами, он держит путь в Лувьек. Где нос к носу сталкивается с убийцей, Жаном Армезом по прозвищу Мореход, уже несколько месяцев поджидающим его в их родном городке. Он требует, чтобы ему выплатили все, что причитается. Ситуация осложняется. Но быстро исправляется известным нам способом.

– Получается, эта мразь его убила? – подал голос Жоан.

– Не забывай, Армез тоже был изрядной мразью. Он застрелил Джеймисона.

– В твоем фильме, – заявил Маттьё. – Несколько часов назад я спрашивал тебя, какой интерес был Робику мочить доктора, имитируя приемы лувьекского убийцы.

– Так вот, в третий раз отвечу тебе все то же, хоть ты и не желаешь это слышать: потому что Робик опасался недоверчивого доктора, хочешь ты того или нет, и видел в нем угрозу. То, что рассказал нам Жоан, совершенно ясно. Смерть доктора его очень устраивала, тем более что ее повесили бы на другого. Больше я это повторять не буду, думаю, всем все понятно.

– Извините, двадцать один год назад Дональд Джек Джеймисон действительно получал французскую въездную визу, – объявил Меркаде.

– Вот видите, Жоан все верно рассказал об этом Дональде, – воскликнул Адамберг. – Еще немного, и Меркаде сообщит нам, какого числа и в котором часу американцу стало плохо в путешествии.

– И ты тоже, – буркнул Маттьё.

– Учтите, фильмы Адамберга достойны того, чтобы их внимательно слушали, – произнес Вейренк, пристально глядя в глаза Маттьё.

– Я просто утверждаю, что мои додумки – это не разглагольствования на пустом месте, – примирительно сказал Адамберг, почувствовав, что между Вейренком и Маттьё назревает ссора. – По словам Жоана, несколькими годами позже доктор отправился в ЛосАнджелес, и друзья с радостью встретились вновь. У Джеймисона дома.

– Доктор полетел в Штаты спустя два года четыре месяца после поездки Джеймисона во Францию и пробыл там три недели и три дня, – сообщил Меркаде.

Вейренк снова посмотрел на Маттьё, и тот отвернулся, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Проведя почти месяц под одной крышей, они стали добрыми друзьями. Я возвращаюсь к нашему мерзавцу Робику.

– Мне этот фильм очень нравится, – заявил Жоан, – он такой живой, в нем есть неожиданные повороты.

– Но это не реальная история, – снова уточнил Маттьё. – Мы полицейские, нам нужны не истории, а факты и доказательства.

– Или обоснованные подозрения, – поправил его Адамберг. – Некий миллионер, который не желает писать завещание, но оставляет все бабло какой-то сволочи, а спустя несколько часов погибает, бандит поспешно возвращается во Францию, а нечистоплотный нотариус, проверявший документ…

– Извините, – снова перебил его Меркаде, оторвавшись от экрана, – наследственное дело вел лос-анджелесский нотариус Джеймисона, мэтр Ричард Мартин Картни, он погиб в авиакатастрофе незадолго до отъезда Робика во Францию. Маленький частный самолет, которым он часто пользовался, взорвался в воздухе и сгорел как факел, даже черный ящик не сохранился.

– Спасибо, Меркаде, – сказал Адамберг, а Вейренк тем временем бросил надменный взгляд на Маттьё. – Ко всем этим деталям добавлю еще одну. Член банды по прозвищу Мореход убит в Лувьеке спустя десять дней после приезда Робика. Это ли не обоснованные подозрения? Недостаточно обоснованные?

– Более чем обоснованные, – отрезал Жоан. – Хотелось бы услышать продолжение, – потребовал он.

– Робик возвращается в Бретань, – невозмутимо продолжал Адамберг, – и ему нужно время, чтобы собрать старых и новых сообщников и подготовиться. Он, как всегда, собирается создать фирму-прикрытие и в ее тени развернуть параллельный бизнес. Но в Лувьеке он натыкается на три подводных камня: подозрительное отношение жителей к его чудесному наследству…

– Законно удостоверенному, – отрезал не желавший сдаваться Маттьё.

– Да прекратите же, черт возьми! – воскликнул Вейренк, лицо которого утратило обычную бесстрастность, придававшую ему сходство с римским изваянием. – Конечно, оно выглядело законным, поскольку почерк Джеймисона был подделан!

– Его удостоверил продажный нотариус, – отрезал Адамберг. – В фильме, Маттьё, и этого нотариуса убрали.

– Установили, что это был несчастный случай, Меркаде нам только что это сказал.

– А я в это совершенно не верю, ты понимаешь? Потому что это «излишний» несчастный случай. Так же как часы были излишним доказательством. Я продолжу. В Комбуре он наткнулся на второе препятствие – на доктора Жафре, который недвусмысленно поставил его в известность о своем скептическом отношении к завещанию.

– В таком случае почему Робик сразу же не избавился от доктора?

– Потому что Робик не убивает без крайней необходимости. Он человек расчетливый, осторожный, бесстрастный, рассудительный. Он опасается, что доктор может располагать информацией, полученной от самого Джеймисона, но что он может с ней сделать? Ничего. Как ты постоянно напоминаешь, Маттьё, завещание существует, и оно удостоверено должным образом. Так что Жафре только немного тревожил Робика, представляя собой скрытую угрозу, да и только. И наконец, в Лувьеке обнаружилось третье препятствие – Жан Армез, о нем известно, что он вскоре был убит, на этот раз лично Робиком. Потому что ни один рядовой член банды не согласился бы убрать своего.

– Все сходится, все стыкуется, – энергично поддержала его Ретанкур.

– Мы подходим к концу, – объявил Адамберг. – Как только Робик получил письмо от нашего убийцы, он моментально все организовал. Он пошарил среди своих людей и выбрал самого подходящего исполнителя.

– А людей у него хватает, – заметил Шатобриан. – Десять человек только в этом районе.

Адамберг удивленно взглянул на него:

– Откуда вы знаете?

– Вы забываете, комиссар, – с улыбкой произнес Норбер, – что я состою в наилучших отношениях с комбурским призраком, а он может проникать повсюду, даже проходить сквозь стены. На самом деле, с тех пор как я вернулся, я не спускал глаз с этого типа.

– Но почему?

– Вы сегодня ужинать собираетесь? – строго спросил Жоан. – Уже почти половина девятого.

Все дружно закивали, и Жоан взялся за дело.

Глава 28

– Почему? – подхватил Норбер. – Робик и его друг Пьер превратили в кошмар жизнь своих одноклассников: жестокость, запугивания, вымогательство и так далее. Я имел несчастье каждый год попадать в один с ними класс, сначала в коллеже, потом в лицее в Ренне. Однажды мы узнали, что они попытались отобрать у нашей сторожихи ее скудные накопления: она была ужасно напугана и вся в слезах. Директор на неделю отстранил их от занятий, и угрозы возобновились. На сей раз они звучали иначе: если она не отдаст деньги, может попрощаться со своей собакой. Ласковой слюнявой собакой, которую мы решили защитить, собрав банду из восемнадцати мальчишек. Как-то утром Робик и Ле Гийю подстроили все так, чтобы их и еще несколько человек из их шайки выгнали из класса, и мы, как дураки, ничего не поняли. Зато когда вышли, до нас сразу дошло: наша старая слюнявая собака лежала посреди двора, страшно изувеченная, с раздробленными лапами, отрезанной головой, вспоротым брюхом и вывалившимися кишками. Жуткое зрелище.

Голос Норбера задрожал, и Жоан, слышавший из кухни его рассказ, подбежал и налил ему стакан вина.

– Верх жестокости: они заставили пожилую сторожиху на все это смотреть, – продолжал Шатобриан. – У нее было слабое сердце, и после этого она не прожила и трех месяцев. А мы оказались не способны этому помешать. Мы не просто были в шоке – многие плакали, некоторых тошнило, – нам было стыдно оттого, что мы, восемнадцать мальчишек, уже довольно взрослых, не сумели, черт бы нас побрал, помешать этой невообразимой бойне, происходившей на глазах старой женщины. Это стало для нас страшным ударом, невероятным унижением, которое подпитывалось ощущением – увы, верным, – что мы ни на что не годны, что мы бессильные ничтожества, почти преступники. В тот день я понял, что Робик не просто руководит шайкой мелких засранцев – извините за грубость, – как бывает во многих школах. Нет, я понял, комиссар, что Робик был и останется кровожадным злодеем, и поклялся себе, что когда-нибудь его уничтожу.

Некоторое время все молчали, а Жоан между тем накрыл на стол и подал закуску – пышный омлет с пряностями и грибами, собранными Норбером. Это блюдо вполне сошло бы за основное.

– Я не сидел сложа руки, комиссар, – снова заговорил Норбер, переведя дух. – Только пусть это останется между нами, – сказал он и окинул взглядом пока еще пустой зал. – Многие здесь удивляются, что я так часто разъезжаю на машине без видимой цели. В действительности я наблюдаю за ними за всеми, и как только Робик выходит из дому или из офиса, я следую за ним по пятам. Это не навязчивая идея, это цель, которой я намерен достичь. Таким образом, за четырнадцать лет я кое-что успел узнать: количество членов шайки, их имена или, скорее, прозвища, и их тайные убежища. Разумеется, не все. Места встреч Робик меняет постоянно. Они сильны и очень осторожны, так что можно сказать, что Робик, который в учебе был полным нулем, – это их мозг, он продумывает все, что касается разного рода злодейств и разбоя. Если он попадется на ограблении ювелирного салона или торговле наркотиками, это меня не устроит. Я хочу, чтобы его взяли за убийство, но не за совершенное как бы случайно во время разбойного нападения, а за преднамеренное.

– Но когда Робик встречается с кем-то из своих людей в каком-нибудь местном кафе, почему вы потом не следите за сообщником? – поинтересовался Беррон, доев внушительный кусок омлета. – Вы могли бы узнать, где он живет.

– Я в некотором роде ходячая особая примета. Он вызывает их на встречу обычно днем, когда светло, и как, по-вашему, я должен преследовать человека, с моим-то лицом? Меня сразу же заметят.

– Но Робик же вас до сих пор не узнал.

– Потому что он носит очки для дали, чтобы водить машину. Он носит очки с юных лет, когда стал брать «ситроен» своей матери. При таком зрении он не может ясно рассмотреть мое лицо, когда я еду за ним на машине.

– Как вам удалось все это время следить за Робиком и он, даже со своей близорукостью, не засек вашу машину? – спросил Верден.

– Я беру автомобиль в аренду. Каждый раз другой. Это самый надежный способ.

– И самый дорогой.

– Мэр Комбура был в курсе моих занятий и относился к ним положительно. Он ухитрялся возмещать мне стоимость аренды машин. Маршруты были довольно короткие, члены банды жили не так далеко друг от друга, между Комбуром и Доль-де-Бретань.

Адамберг одобрительно кивнул:

– Как вы узнали их прозвища?

– Это случилось два года назад, мне очень повезло, так как хозяин очень редко вызывал на встречу сразу всех своих подручных. Я следил за Робиком, единственным, чей адрес я знаю, он выехал из дому, когда уже стемнело. Он привел меня прямиком к старому ангару у дороги на Фужер, где собралась вся банда. Между металлическими листами были щели, и я прекрасно слышал все их разговоры. Речь шла об ограблении ювелирного магазина, но невозможно было понять, какого именно. Безусловно, крупного, иначе Робик не собрал бы всех сразу. Он распределял роли, четко объясняя каждому задачу, которую поручал ему выполнить. Он обращался к ним, используя прозвища.

– А почему вы никогда не говорили об этом? – спросил Адамберг.

– Потому что раньше это не имело никакого отношения к вашему расследованию убийств в Лувьеке. Это ничем бы вам не помогло. Но теперь все по-другому. Если хотите, я могу составить вам список прозвищ бандитов и адресов их тайных убежищ, которые сумел выяснить.

– Будьте так добры, Норбер, нам бы это очень помогло.

Жоан хлопотал, убирая со стола, потом принес сырную тарелку, а Маттьё посматривал на растущий список имен: Донжуан, Торпеда, Джеф, Фокусник, Игрок, Поэт, Пузан, Домино, Жиль и, наконец, Немой, водитель Робика.

– Десять, не считая Робика, – подытожил Норбер. – Всего одиннадцать. Я поставлю крестики напротив тех, кого, как мне кажется, я знал еще в лицее, но это не точно. После стольких лет нельзя ничего утверждать определенно.

– Жаль, что мы не знаем, кто из них левша, а кто правша, – вздохнул Маттьё.

– Вы ищете левшу? – встрепенулся Норбер.

– Да.

– Так вот же он, – сказал Норбер, ткнув карандашом в одно из прозвищ. – Я несколько раз видел, как он открывал дверцу машины левой рукой.

– Жиль, – тихо произнес Адамберг. – Левша… Убийца доктора. И его не арестуешь: мы не знаем ни его настоящего имени, ни адреса.

Норбер опустил голову и задумался, прижав пальцы к губам.

– Вы ведь, так же как я, думаете, что Робик сохранил или заново наладил связи со своими бывшими однокашниками? – медленно проговорил он.

– Очень может быть, – согласился Адамберг. – Возможно и то, что он забрал с собой в Сет наиболее покорных своих товарищей, своих давних прихвостней, чтобы с первого дня иметь в распоряжении организованную группу сообщников.

– Это тем более вероятно, что маленькие мерзавцы жить без него не могли, – заметил Норбер. – Так вышло, что примерно восемь месяцев назад мне удалось увидеть этого Жиля и дважды его услышать, когда они с Робиком встречались в одном бистро. Стоял теплый сентябрь, я опустил стекло, окна в кафе тоже были открыты. Я припарковался метрах в пяти, но он говорил громко. И мне без всяких очков было его прекрасно видно.

Норбер снова на секунду замолчал, восстанавливая в памяти детали:

– Это высокий мужчина, очень некрасивый, его портит расплющенный боксерский нос. У него хриплый голос, как будто в горле перекатывается гравий. Мне не хотелось бы вести вас по ложному следу, но…

– У нас нет вообще никакого следа, так что лучше пойти хотя бы по ложному, – заявил Адамберг. – Меркаде, вы можете найти фотографию выпускного класса лицея в Ренне?

– Какой год?

– Восемьдесят шестой.

– Знаете, – снова заговорил Норбер, – был у нас в выпускном классе похожий ученик. С хриплым голосом и сломанным носом, уже тогда. Высоченный парень.

Меркаде извлек из недр интернета общее фото выпускников и показал его Норберу, тот стал внимательно рассматривать лица.

– Вот он, вверху, из-за высокого роста его поставили в последний ряд, – сказал он.

– Эрве Пуликен, – сообщил Меркаде, который вытащил из архивов лицея список учеников, соответствующий снимку, и нашел по нему имя.

– Да, точно, Пуликен, – подтвердил Норбер. – Он был беззаветно предан Робику.

Меркаде понадобилось несколько минут, чтобы найти, где живет Эрве Пуликен: Ла-Барьер, улица Стеклянная, дом 33.

Глава 29

Пьер Робик ненавидел праздники, всю эту ерунду, все это напускное веселье, когда гости словно соревнуются, кто кричит громче всех. Но его жена, неудовлетворенная вчерашней вечеринкой, решила организовать вторую подряд. Она устраивала эти сборища каждое воскресенье, чтобы выставить напоказ свои драгоценности – кулоны, браслеты, серьги, – их блеск притягивал взгляды и отвлекал от ее оплывшей фигуры и некрасивого лица. Робик женился на ней в Сете, в те времена, когда срочно подыскивал себе богатую невесту, поскольку нуждался в средствах для открытия игорного клуба. Он поставил условием брака совместное владение и распоряжение имуществом, чтобы как можно скорее пустить в оборот состояние жены. В те годы она и вправду была очень богатой, но вдобавок крайне самодовольной, бестактной и, честно говоря, глупой, к тому же высокомерной со слугами, с которыми Робик, наоборот, держался уважительно и хорошо им платил, обеспечивая их преданность.

Робик давно уже хотел он нее избавиться, она стала вздорной и опасной и начала много пить, а спиртное развязывало ей язык. Благодаря неуемному любопытству и частным сыщикам, которых она нанимала, за эти годы она узнала больше, чем надо. Нажимая на этот рычаг, она не допускала развода, чтобы сохранить их общее состояние. Он знал, что это плохо кончится. Сидя с гостями за ужином, она напивалась так, что он несколько раз уходил из-за стола. У него был козырь: она обожала верховую езду. Превосходно держалась в седле и каталась всегда без шлема. Робик обдумывал, как сделать так, чтобы она свалилась с лошади и разбилась насмерть. Дальний конец их владений примыкал к небольшой каменистой долине – идеальному месту для того, чтобы подстроить падение лошади и всадницы. Она превратилась в угрозу, больше медлить было нельзя.

Пока что он с удовольствием думал о том, как удачно отделался от доктора Жафре, хотя изначально этого не планировал. Врач явно подозревал его в том, что он искусно подделал завещание, после чего быстро убрал Джеймисона. Жиль отработал безупречно, и новое убийство ничего не даст полиции. Впрочем, если вдруг по какой-то неведомой причине они возьмут Жиля, он может назвать его имя. Робика это не особенно беспокоило, такое уже не раз случалось. Достаточно отрицать любые обвинения Жиля, и тогда у них будет только его слово – слово убийцы, – чтобы связать его с этим преступлением. Его люди плохо его знали, он никогда никого из них не приглашал к себе домой. В случае необходимости он назначал встречи в каком-нибудь бистро, где ни он, ни нужный ему человек раньше не бывали, или, наоборот, в переполненном людьми казино, или в зоопарке, или в очереди, где можно было незаметно, не обменявшись ни словом, передать деньги и инструкции. После встречи в бистро или на тайной квартире он всегда ждал, когда его сообщник уйдет, и только потом садился в машину, чтобы избежать слежки. Он назначил Жилю встречу на следующий день в Большом Аквариуме в Сен-Мало. В разгаре туристического сезона там будет не протолкнуться. Он сунет ему маленький портфель с деньгами: Жиль не любит, когда тянут с оплатой.

Между тем Робик чувствовал, что в его безупречно отлаженный механизм попала песчинка. Адамберг. Этот полицейский, невысокий, с туманным, словно невидящим взглядом и замедленными движениями, как будто равнодушный ко всему, кроме собственных вопросов, был похож на кого угодно, только не на полицейского, и он вызывал у Робика инстинктивную тревогу. Эти две ищейки, он и более прямолинейный комбурский комиссар, настойчиво намекали на расхождение между доходами с его предприятий и его состоянием. Он считал, что ловко выкрутился с письмом, разве что немного промахнулся, упомянув, что сжег его, и Адамберг сразу же в это вцепился. Что касается остального, то ему было неспокойно. Хотя оба комиссара признали, что финансовые вопросы их не касаются, Адамберг все же подобрался к нему слишком близко. Возможно, будет лучше ненадолго приостановить свою деятельность. Но они уже организовали операцию с инкассаторской машиной, все спланировали в деталях. А еще нужно было убить жену.

Разумеется, оставался еще один вариант – акция устрашения. Убрать полицейского – дело непростое, но Робик не сомневался: если бригада лишится своего начальника Адамберга, противник будет обезглавлен. Конечно, останется еще целая куча полицейских, но полицейских всегда была целая куча. И никогда они ничего не могли с ним сделать. Пока что Адамберг не достиг особых успехов, но Робик подозревал, что это продлится недолго. По необъяснимой причине он опасался Адамберга и испытывал острое желание его убить. Не исключено, что он просто был под впечатлением от всего того, что слышал и читал об этом человеке. Он поразмыслит об этом по дороге в Сен-Мало. Самым удачным днем для нападения на комиссара, которое неминуемо внесет смятение в ряды полицейских, он счел понедельник, то есть завтра. Люди будут сидеть по домам, по телевизору должны показывать футбольный матч, а значит, улицы опустеют. Лучше всего подойдет для этого дела Фокусник, получивший свое прозвище за то, что виртуозно владел огнестрельным оружием, и оно казалось продолжением его руки. В данном случае о ноже не может быть и речи. Виновником нападения, следуя простой логике, сочтут лувьекского убийцу, решившего положить конец упорству Адамберга и свести на нет эффективность всей дальнейшей работы полиции. Если раздавить оплодотворенное яйцо на месте преступления, связь с остальными убийствами не вызовет сомнений.

Он вдруг сообразил, что, еще не приняв окончательного решения, уже выбрал день, исполнителя и козла отпущения. Значит, жребий брошен, нужда свой закон пишет. Он вытащил из сейфа телефон для связи с Фокусником и дал ему все необходимые инструкции, не упустив ни единой мелочи. – Они допоздна сидят в трактире. До сумерек не вылезай, если планы изменятся, я тебя предупрежу.

Еще два дня, с наслаждением подумал Робик, и команда Адамберга превратится в груду тлеющих угольков, а команда комиссара Маттьё – в жалкую кучку беспомощных тряпичных кукол.

Глава 30

Как и всегда по воскресеньям, в переполненном трактире Жоана вечер затянулся допоздна. Норбер ушел довольно рано, и Адамберг потом долго его хвалил. Восемь полицейских теперь точно знали, что лувьекский убийца связан с бандой Робика. И что уже завтра они отправятся в дом 33 по Стеклянной улице и схватят Эрве Пуликена, если это действительно он. Адамберг отдал приказ брать его живым, чтобы он мог говорить, и Маттьё велел доставить пуленепробиваемые шлемы и бронежилеты. Было разрешено выпустить в подозреваемого всего одну пулю и целиться только в конечности, все знали, куда нужно стрелять, чтобы не повредить артерию. Они снова изучили кадастровый план, потом добытое Меркаде фото строения, которое они должны были окружить. Традиционный, вытянутый в длину фермерский дом, отлично отремонтированный, расположенный посреди широкого луга. Выходы спереди и сзади и еще одна дверь, боковая, ведущая в бывший амбар, переоборудованный в гараж. По словам Норбера, у этого человека не было никакой специальности, жил он якобы на доходы со своего земельного участка и время от времени подрабатывал водителем.

– Завтра утром я поеду один на какой-нибудь неприметной машине и осмотрюсь, – сказал Адамберг. – Проверю, дома ли он, и соображу, как нам лучше действовать. Если захотите потом меня найти, я буду лежать на верхней плите дольмена.

– И размышлять, – ехидно протянул Ноэль.

– Почему нет? Нам везет, в восемь вечера по телевизору показывают футбольный матч, а до него еще один, в два часа дня. Что еще нужно, чтобы удержать мужчину дома, на диване, будь он даже убийцей? Будьте внимательны, все вы, ни на секунду не забывайте: он стреляет левой рукой. Если вы такого не ожидаете, это очень опасно. Встречаемся здесь в полдень, никому не пить, выдвигаемся в час тридцать.

– А почему вы не едете его брать прямо сейчас? – спросил Жоан.

– Потому что для этого нужно получить разрешение на его арест, – объяснил Адамберг. – Потому что тот факт, что он левша, как и то, что он похож на мальчика со старой школьной фотографии и что Норбер видел, как он разговаривал с Робиком, не может быть вменено ему в вину. Мы пока не собираемся его арестовывать, Жоан, мы просто хотим аккуратно его скрутить и, угрожая применением силы, допросить в рамках уголовного дела в связи с возникшими подозрениями. Ничего более.

– Слишком уж мудрено. По мне, так сразу его мордой в пол, потом в камеру без всяких церемоний. Что мне может помешать?

– Закон, Жоан.

– Закон, закон, – пробурчал Жоан. – Что толку от него, от твоего закона, раз он позволяет банде убийц разгуливать на свободе?

– Жоан, нужны доказательства. Или веские причины для подозрений.

– Ну, так они есть.

– Нет. Поэтому я должен подумать. Я уже поставил в известность дивизионного комиссара, ему решать, уламывать ли судью.

– Ну, раз ты так говоришь… – брюзгливым голосом произнес Жоан, в глубине души соглашаясь с доводами Адамберга.

Маттьё взял кусок пирога, все еще лежавшего на блюде, и поднял руку, давая понять, что дискуссия окончена.

– Поразительный человек этот Шатобриан, правда? – сказал он.

– Грибы он собирает так же успешно, как людей из банды Робика, – произнес Адамберг, поднимаясь из-за стола.

– И выглядит это как сумасбродство, – добавил Маттьё.

– Разве кто-то мог не заметить, что, несмотря на отточенные, безукоризненные, спокойные манеры, Норбер сумасброд? – сказал Вейренк.

– Это очевидно, – подтвердил Адамберг. – Он сумасбродит.

– Жан-Батист, это очень редкий глагол, он почти не употребляется.

– Возьму его на вооружение и скажу по-другому: завтра утром поеду к дому Пуликена и осмотрюсь, потом буду лежать на камне и сумасбродить.

– Посмотрите на Жоана. Что это с ним? – вдруг спросила Ретанкур.

За разговором никто не заметил, что хозяин трактира с тарелками с обеих руках застыл у стола, неподвижный и бледный, как мраморная статуя, с сосредоточенным взглядом. Маттьё мигом вскочил на ноги:

– Не берите в голову, я сейчас все улажу. Беррон, открой дверь.

Не пытаясь привести в чувство окаменевшего великана, Маттьё стал медленно обходить вокруг стола, время от времени смыкая ладони в пустоте, и вскоре все поняли, что он пытается поймать большую медлительную ночную бабочку, буро-коричневую, с мохнатым тельцем: она неуклюже летала возле светильника, то и дело натыкаясь на него. Жоан следил за ней горячечным взором, кусая губу.

– Попалась, – объявил Маттьё, захлопнув ладони, словно створки раковины, и стараясь не повредить крылья бабочки.

Комиссар выпустил насекомое наружу и захлопнул дверь.

– Обычный шелкопряд, – сказал он, – ночной мотылек, такой же безобидный, как все его сородичи. Но Жоан при его росте метр девяносто безумно боится ночных бабочек, – сообщил он, понизив голос до шепота, – эти несчастные создания буквально обращают его в камень. Его навязчивая идея – это бражник мертвая голова, такой же безвредный, как его сородичи, впрочем, теперь он встречается все реже. Жоан видел его лишь раз, Норбер тогда спас его, прогнав насекомое. Все хорошо, Жоан, она улетела, – сообщил он, легонько тряхнув Жоана за плечо.

– Извините, – проговорил Жоан и грузно упал на стул. – Спасибо, Маттьё. Ну, всем пока, вам пора спать.

– Он сумасбродит, – сказала Ретанкур, как только все вышли на улицу. Она не понимала, как можно до такой степени бояться какого-то шелкопряда. – На него так действуют все ночные мотыльки?

– Однажды, Ретанкур, я попытаюсь рассказать вам обо всех уловках сумасбродства, – с улыбкой пообещал Адамберг. – Хотя это непростая задача.

Глава 31

– Он дома. Вот детальный план местности, – сказал Адамберг и стал наскоро что-то чертить на листке, в то время как Жоан подавал им обед, зная, что они торопятся.

Они взяли автомобили без опознавательных знаков и оставили в них бронежилеты и защитные шлемы, чтобы не смущать публику.

– Тебе понравился дольмен? – без тени иронии поинтересовался Жоан.

– Очень. Сегодня утром он был великолепен.

– Дольмены могут меняться? – спросил Ноэль.

– Конечно, лейтенант. У него, как и у всех нас, бывают плохие дни. Но сегодня утром у него было дивное настроение.

– Так приятно это слышать! – отозвался Ноэль.

– Смейтесь, смейтесь, лейтенант, – сказал Адамберг и улыбнулся. – Однако ему три тысячи лет, и он многое повидал. Это проступает сквозь камни.

– Кто бы сомневался, – ехидно заметил Ноэль и хотел продолжить, но смолк, ощутив на себе неодобрительный взгляд Ретанкур.

– Кстати, именно на моем дольмене я получил от дивизионного комиссара разрешение судьи на «задержание по подозрению в совершении преступления и обыск».

– Прекрасно, – сказал Маттьё. – Это нам…

– Значит, теперь он ваш? – перебил его Ноэль. – Этот дольмен?

– Совершенно верно, – ответил Адамберг твердым голосом, и лейтенант опустил глаза. – Но могу его одолжить, если найдутся желающие. А вы, Ноэль, прекратите свои провокационные выпады, без которых у вас не обходится ни одна напряженная ситуация. Мы все напряжены: прошло уже девять дней, и единственный результат нашей работы – пять убийств. Но сейчас, именно в этот момент, мы должны быть спокойными как никогда.

Ноэль, чья бурная, полная жестокости юность оставила свой отпечаток, кивнул, признавая его правоту.

– Что ты говорил, Маттьё? – повернулся к нему Адамберг.

– Что разрешение судьи существенно облегчает нашу задачу. «Задержание» – ни больше ни меньше.

– Но надо еще знать, как его провести, ведь этот будет, не задумываясь, в нас стрелять. Вот что я предлагаю, – сказал Адамберг, вытаскивая из кармана помятый листок с подробным планом жилища Пуликена по прозвищу Жиль. – Перед домом, напротив двери, цветет очень старая яблоня, я смогу укрыться за толстым стволом. Солнечной погоды не ожидается, освещение будет неярким. Чуть дальше влево и вглубь расположен бывший туалет, переделанный в сарай для инструментов. Там будет Маттьё. Справа гараж. Двое займут позицию у северного фасада: Верден и Вейренк. Позади дома навес. Туда пойдет Ноэль. На лугу, на небольшом расстоянии от строения, целая гора срезанных веток и сучьев, еще чуть дальше – навозная куча. На первой точке – Меркаде, на второй – Беррон.

– Там воняет, – фыркнул Беррон.

– Не так уж.

– У меня получилось только семь позиций, – заметил Вейренк.

– И это самое неприятное, – вздохнул Адамберг. – Но у нас нет выбора. Мы не можем ввалиться к нему ввосьмером в бронежилетах и шлемах или даже в гражданской одежде, он начнет палить. Это не точно, но думаю, Жиль, если это действительно он, держит оружие под рукой, однако, скорее всего, не всегда. Надо, чтобы он проявил доверчивость. Для этого лучше всего подходит женщина. Мужчины не боятся женщин, и в этом их ошибка. Мы оставим машины метрах в тридцати, и Ретанкур пойдет пешком впереди нас с папкой и переписными бланками из мэрии, я все это раздобыл сегодня утром. Она позвонит в дверь без четверти два, незадолго до матча. Вы войдете туда одна, Ретанкур, вы это поняли?

– Ясно, комиссар.

– Вы войдете одна, без бронежилета. Даже если спрятать его под просторной курткой, он все равно сразу его заметит. Этот тип откроет дверь, фигура Ретанкур заслонит ему обзор, и он не увидит, как мы рассредоточимся по намеченным точкам. Она подвергается самой большой опасности, я посылаю ее на передний край без всякой защиты. Жиль встретит ее неприветливо, но она все свои силы направит на то, чтобы вести себя мягко и вежливо, извинится и объяснит, что пришла по поводу переписи, что это, честное слово, займет не больше двух-трех минут. Ретанкур попросит разрешения войти, чтобы сесть и заполнить бланк. Она заходит в дом и начинает задавать вопросы. Как вы думаете, Виолетта, это возможно?

– Да. Само собой, он, скорее всего, попытается выгнать меня пинками, в таком случае я заеду ему прямым в челюсть.

– Если будет необходимо, конечно, но было указание избегать насилия, лейтенант. Как только Ретанкур окажется внутри и сядет, мы с Маттьё войдем и окружим парня. Я буду держать его на мушке, а Маттьё наденет на него наручники. Он станет буянить, но я покажу ему разрешение судьи. Возвращаюсь к нашей операции, а вы, Ноэль, постарайтесь слушать внимательно. Есть некоторые тонкости. Например, неожиданная реакция нашего клиента. Те, кто прикрывают северный и задний выходы, остаются на месте. Как только Жиль окажется в таком состоянии, что уже не сможет выкинуть никакой фокус, приступим к обыску. Маттьё, привези пять своих жандармов и фотографа, пусть ждут снаружи, спрятавшись за изгородью. Свистнем два раза, когда они нам понадобятся. В твоей команде в Ренне есть человек, умеющий вскрывать сейфы?

– Его нет на месте, но я могу его вызвать.

– Давай. Он нам понадобится.

Был час дня, и команда покинула трактир.

– Виолетта, будьте осторожны, – попросил Жоан, стоя на пороге.

Как только трактир опустел, он отправился к старому мосту – ласточки любили гнездиться под его арочными опорами, – искать белую ласточку, чтобы она принесла удачу Виолетте, которую комиссар отправил на такое опасное задание.

Глава 32

Три неприметные машины с полицейскими притормозили, как только с дороги стала видна ферма Жиля, и остановились у изгороди, в тридцати метрах от решетчатых ворот. Без пятнадцати два Ретанкур в голубой блузке, с папкой под мышкой, как и положено служащей мэрии, вошла в ворота.

Сквозь просвет в живой изгороди мужчины наблюдали, как она ленивой походкой усталой чиновницы, явившейся сюда по долгу службы, прошествовала по лугу и даже остановилась у старой яблони и понаблюдала за парой синиц. Она видела, что хозяин наблюдает за ней через застекленную дверь.

Он открыл раньше, чем она успела позвонить. Это был действительно очень высокий, крепко сбитый мужчина, некрасивый, коротко стриженный, с расплющенным носом и неполным комплектом зубов.

– Что вам надо? – не поздоровавшись, спросил он.

– Добрый день, месье, – самым невинным голосом произнесла Ретанкур. – Извините, что я вас побеспокоила. Мы проводим перепись, – объяснила она, показав бланки мэрии Комбура.

– С какой целью?

– Чтобы подсчитать количество людей, проживающих во всех коммунах региона, месье. Обещаю, это займет минуту или две, не больше.

– Ладно. Задавайте свои вопросы, только быстро.

Склонившись к своим бумагам, Ретанкур разглядела заткнутый за пояс пистолет.

– Вас не очень затруднит, если я войду и разложу свои бумаги?

– Ладно, – повторил он. – Садитесь и задавайте уже свои вопросы. Достали эти зануды из мэрии.

– Я тут ни при чем, месье. Нас обязали.

– Говорю же, ладно. Приступайте.

– Сколько человек проживает в доме?

– Только я.

– Прислуги нет? Родственников нет?

– Нет.

– Значит, запишем: один человек, – проговорила Ретанкур, заполняя бланк. – Вот видите, уже всё.

В этот миг в дом ворвались Маттьё и Адамберг и встали по обе стороны от хозяина. Но Жиль в мгновение ока выхватил пистолет и, взведя курок, прижал дуло ко лбу Ретанкур:

– Дернетесь, и я ее пристрелю. Ясно? Ищейки! Как я сразу не понял!

Оба комиссара замерли, оценивая свои шансы и понимая, что они нулевые.

– Ну ты, вставай, – приказал Жиль, обхватил правой рукой шею Ретанкур и сдавил, едва ее не задушив. – Бросайте пушки, живо. Дурацкие полицейские штучки.

Стволы упали на пол, а Жиль еще сильнее стиснул шею Ретанкур. Маттьё и Адамберг беспомощно наблюдали, как багровеет ее лицо. Она резко опустила руку на левое запястье бандита и вывернула его с такой силой, что тот уронил пистолет. От боли он слегка ослабил захват, и пальцы Ретанкур, словно клещи, стиснули его предплечье. Рывком подав бедра назад, она слегка пригнулась, опустила голову, оторвала Жиля от пола и перекинула через себя, разжав пальцы прежде, чем он грохнулся на каменный пол. Адамберг надел на него наручники, а Маттьё тем временем держал его на прицеле.

– Черт подери, лейтенант! Как вы это сделали? – растерянно спросил Маттьё.

– Вы же сами видели. Приподняла его, протащила над собой – надо было просто дернуть как следует – и бросила на обе лопатки, вот и все.

– Но его габариты…

– Средний вес, – заявила Ретанкур, сморщив нос. – Не так трудно справиться.

– Ладно, – сказал Адамберг, поднимаясь. – Вы его не сильно покалечили. Только большая шишка на затылке.

– Знаете, я его все-таки не на диван укладывала. Еще чуть-чуть, и нас бы не было.

– Как хорошо, что я отправил с дипломатической миссией именно вас, – вздохнул Адамберг. – Но я подверг вас опасности. Мы не думали, что у него будет при себе оружие.

– С таким типом, как он, я не подвергалась никакой опасности. Поверьте, комиссар, и не вините себя.

Маттьё вызвал пятерых жандармов и специалиста по сейфам, и обыск начался. Комнаты были невелики, и поиски продвигались быстро. В глубине чердака, за плетеным сундуком и пирамидой из старой поломанной мебели, обнаружился сейф, погребенный под кучей тряпья и слоем паутины. Специалист осмотрел двойной циферблат замка и присвистнул.

– Затейливо, – сказал он. – Работы минимум на час.

Жиль, пунцовый от злости, скалил зубы, словно собираясь кусаться, он орал и ругался так громко, что Ретанкур не выдержала, сунула ему в рот кляп, и наступила тишина. Он не просто бесился от ярости, потому что его скрутили, но и изнемогал от стыда, оттого что это сделала женщина.

Взяв ключи от машины, Адамберг повел Вейренка, Ноэля и Вердена в гараж. Маттьё остался со своим специалистом по сейфам, Ретанкур вместе с Берроном стерегла Жиля. А Меркаде спал за столом, уронив голову на руки.

Они открыли ворота, свет хлынул в помещение, где не обнаружилось ничего, кроме машины.

– Ничего, – буркнул Ноэль.

– Есть, – сказал Адамберг и зажег светильник на потолке. – Лакомый кусочек – машина.

– Ни малейшего следа крови, этот тип все подчистил.

– Слишком хорошо подчистил, – произнес Адамберг, опускаясь на колени рядом с колесом. – Вы когда-нибудь видели пыльные и грязные протекторы с идеально чистыми канавками? Парень так старался, что протер их все. Однако это бросается в глаза. Что же он искал? Конечно же, пробку.

– Да, – согласился Вейренк. – Крошку, которую мы нашли на подъездной дороге. Робик, вероятно, сообщил ему, что его контора недавно привозила туда этот материал. Проверим: спросим Эстель Берту.

– Я этим займусь, – живо откликнулся Адамберг. – А пока что поищем, не осталось ли кусочков пробки после чистки, может, он что-то пропустил. Он работал при искусственном свете, в черных канавках не все разглядишь.

Все приступили к осмотру, каждый занялся своей шиной. Они несколько раз слегка откатывали машину, чтобы изучить всю поверхность протекторов. В сумме Вейренк сложил в пакет двадцать два мелких фрагмента пробки.

– Очень маленькие, но вполне убедительные, – сказал он. – Парень работал ночью и просто не мог их разглядеть, они слишком мелкие.

– Это доказывает, что его машина действительно побывала на дороге возле дома доктора, – произнес Адамберг. – Остается только отправить все в Ренн, в лабораторию. Теперь посмотрим, как там дела с сейфом.

Специалист заканчивал работу под внимательным взглядом Маттьё, он повернул последнюю ручку и открыл тяжелую металлическую дверцу. Деньги, очень много денег, и драгоценности, и оружие разных калибров, и документы. Фотограф сделал снимок открытого сейфа.

– Маттьё, достаем содержимое, фотографируем предмет за предметом, потом изучаем подробнее.

Они разложили на старой хозяйственной сумке пачки банкнот, два браслета и одну сверкающую подвеску, четыре ствола, три паспорта, пять удостоверений личности и пять карточек водительских прав.

– Самое старое удостоверение и есть подлинное, – сказал Адамберг, изучая документы один за другим. – Вот, выдано пятьдесят четыре года назад. Эрве Пуликен, место рождения – Комбур. На фото мальчик лет двух-трех. Новое удостоверение тот же мальчик получил в девятнадцать лет, имя то же самое, место жительства – Ренн. Норбер нам так и сказал. Значит, Пуликен связался с Пьером Робиком и Пьером Ле Гийю, когда они вместе учились в комбурском коллеже, потом в лицее в Ренне. Что еще есть в сейфе, Маттьё?

– Юношеские любовные письма и, кажется, семейные фото.

– Оставим любовные письма и семейные воспоминания, а остальное отвезем в Ренн, туда же на допрос доставим и нашего парня. Возьмем с собой Ретанкур, она свидетельница вооруженного нападения. Надо, чтобы кто-нибудь пересчитал деньги, прежде чем начнется допрос.

Два комиссара вернулись к Беррону и Ретанкур, которые мирно болтали как ни в чем не бывало, в то время как Эрве Пуликен рычал, лежа на полу с кляпом во рту, и бешено извивался. Спортивная доблесть Ретанкур, о которой Адамберг поведал Беррону, лишь усилила его неизменное восхищение ею. Он пожалел, что все пропустил.

– Как можно сбить с ног парня, который целится в тебя из пистолета? – не унимался Беррон, снова и снова допрашивая Ретанкур.

– Я же вам сказала, лейтенант, я ничем не рисковала. Его ладонь упиралась в мое плечо, мне нужно было только вывернуть ему запястье. Кажется, я ему все-таки крепко врезала, но точно не помню. Потом просто схватила его покрепче за руку, как за ручку чемодана, и бросила на пол. Честно говоря, ничего сложного.

– Ну, все равно… – восхищенно прошелестел Беррон, – все равно…

– Эй ты, кончай бузить, у нас от тебя голова лопается, – приказала Ретанкур, тряхнув за плечо Эрве Пуликена. – Хорошо еще, что я сдержалась, а не то врезала бы тебе рукояткой по черепу, ты бы сейчас спокойно лежал и отдыхал.

Команда разошлась по трем машинам, но только одна из них, с задержанным и двумя комиссарами, отправилась в Ренн, где должен был пройти допрос.

– Боюсь, человек Робика не скажет нам ничего интересного, – произнес Адамберг. – Хозяин может приказать его убить, даже в камере. Все это знают.

Прежде чем ввести Эрве Пуликена в комнату для допросов, Адамберг аккуратно спрятал в шкаф все вещественные доказательства, чтобы задержанный их не видел. Пуликен сел за пустой стол напротив двух комиссаров. На секунду у него появилась надежда, что они не добрались до сейфа.

– Эрве Пуликен, или Жиль Ламбер, как указано в вашем последнем удостоверении личности, вы доставлены на допрос в статусе подозреваемого в убийстве доктора Лоига Жафре, совершенном вечером в пятницу, пятого мая, а также в многочисленных грабежах, в сокрытии краденых денег и драгоценностей, в использовании поддельных документов и в других преступлениях, которые будут рассмотрены позднее.

– Не знаю никакого Жафре, – хриплым голосом заявил Ламбер и пожал плечами.

– Верно, вы его не знали. Но вы выполняли заказ, получив точные инструкции.

Адамберг впервые слышал, как Маттьё изъясняется на официальном языке, в чем сам он был не силен, а потому решил, что будет лучше, если его коллега начнет допрос, как положено, по всей форме.

– Правда, что ли? И с каких пор люди убивают незнакомцев по чей-то просьбе?

– С тех пор, как за это стали платить.

– Денег у меня нет. Можете проверить мой банковский счет.

– Мы это уже сделали. Вы действовали по приказу вашего босса Пьера Робика, проживающего в Комбуре.

– Не знаю такого.

– Прекрасно знаете, поскольку вы вместе учились в коллеже в Комбуре и лицее в Ренне. О чем достоверно свидетельствует администрация этих учебных заведений, основываясь на книгах записей и школьных фотографиях.

– Вы семь лет учились в одном классе с Пьером Робиком, и его имя вам ни о чем не говорит? – вмешался в разговор Адамберг. – Притом что вы были неразлучны с ним и с его шпаной? Это даже нельзя назвать провалом в памяти, это целая пропасть.

– Если в их книгах значится Жиль Ламбер, можете меня повесить.

– Охотно окажу вам эту услугу, ведь Жиль Ламбер – не ваше настоящее имя. Не так ли? Но к этому мы вернемся позже. На данный момент речь идет об убийстве доктора Жафре.

Жиль ерзал на стуле, поглаживая пострадавшее запястье, на которое врач наложил повязку. Ему не нравилось, что его допрашивает Адамберг, что-то в этом полицейском нарушало работу его защитных механизмов.

– Вы поставили свою машину на мощеной дороге, пролегающей вдоль границы владения доктора, – вновь заговорил Маттьё. – Следы крови тянутся с места убийства до дороги, где мы обнаружили место стоянки автомобиля. Кровь эта – мы получили результаты из лаборатории – полностью соответствует крови доктора Жафре.

– Моя машина давно не выезжала из гаража, – закричал Ламбер.

– Конечно, выезжала.

Адамберг встал, открыл шкаф и аккуратно положил на стол пластиковый пакет.

– Узнаете? – спросил он. – Возьмите, посмотрите внимательно.

– Зачем? Впервые вижу.

– Ничего подобного, – подхватил Маттьё. – Неделю назад доктор Жафре заказал пробковые теплоизоляционные панели в фирме «Ваш дом от А до Я», расположенной в Комбуре. Это подтвердила секретарь Эстель Берту. Панели, видимо, были не самого высокого качества, потому что края раскрошились, и при тряске грузовика на камнях мостовой кусочки пробки сыпались на землю. Вы были об этом проинформированы и по возвращении домой тщательно вычистили канавки на протекторах, скорее всего влажными ватными палочками. Должен признать, я никогда не видел такого прилежного убийцы, как вы.

– Я никогда не чистил шины! По-вашему, я ненормальный?

– По-моему, вы осторожный, – продолжал Маттьё. – И мы знаем, что вы действительно почистили ваши шины. Потому что, к вашему несчастью, протекторы были грязными и пыльными, в отличие от водоотводящих канавок и прорезей: они были совершенно чистыми, черными. Поэтому мы прошлись по шинам после вас и обнаружили вот эти маленькие кусочки пробки.

Жиль поджал и закусил губу.

– Не упрекайте себя, мы работали при дневном свете, а вы – ночью, включив светильник на потолке гаража. То, что вы их не заметили, – это нормально.

– Это могло прилипнуть к шинам где угодно.

– Но не все развлекаются тем, что чистят канавки на шинах. Вы ехали по той дороге, и бессмысленно это отрицать. Сравнение отпечатков шин, обнаруженных на том шоссе, с отпечатками шин вашей машины это подтвердит.

Маттьё выдержал длинную паузу. Жиль тщетно искал выход.

– Бессмыслица какая-то, – раздраженно заявил он. – В минувший понедельник я ездил мыть машину.

– Надо сказать, ваша машина необычайно быстро запылилась. Чем вы зарабатываете на жизнь, месье Ламбер?

– Я водитель по вызову. Когда кому-нибудь нужна машина, он может позвонить мне, хоть днем, хоть ночью. В этом мое существенное преимущество перед таксистами. Ночью тариф двойной.

– На эти деньги вы и перестроили свой фермерский дом?

– Я много чего умею делать руками. Почти все сам помаленьку отремонтировал, провозился несколько лет.

– Вы уехали из Комбура совсем молодым. Где вы жили? В Сете?

– Это вас не касается.

– Никогда не бывали в Соединенных Штатах?

– Конечно нет. Терпеть не могу эту страну.

– Почему же вы ее терпеть не можете, если никогда туда не ездили?

– Незачем. Там только бедняки да бизнесмены, набитые деньгами, и больше никого. И телевидение. Одни американские фильмы.

Пора, подумал Адамберг, надел перчатки, снова подошел к шкафу выудил оттуда два паспорта.

– Надо же, как забавно, – задумчиво проговорил он, листая один из них, – а тут указан перелет в ЛосАнджелес, примерно двадцать шесть лет назад.

– Не может быть, – заявил Жиль. – Я никогда там не бывал.

– Нет, бывали, – сказал Маттьё, показав ему паспорт. – Согласен, имя в паспорте другое, Рене Жене, но фото ваше, тут нет никаких сомнений.

– Вы его подделали! – заорал Жиль. – Полицейские это умеют, они могут изготовить что угодно, любой документ. Настоящая преступная банда, вы все заодно.

– Настоящие преступники тоже все заодно, – заметил Адамберг.

– А вот тут отметка о возвращении во Францию, – продолжал Маттьё. – Она поставлена четырнадцать лет назад в паспорте на имя Поля Мерлена, но в нем тоже твоя рожа и твой сломанный нос. Если мы сравним подписи, пусть даже измененные, то выйдем на кого? На тебя. Подлинных документов только два, и оба на имя Эрве Пуликена.

– Это твое настоящее имя, – сказал Адамберг. – Хотя бы оно тебе о чем-нибудь говорит? А знаешь, что самое забавное? Что ты вернулся из Штатов спустя всего семнадцать дней после Пьера Робика. Смешно, да? Выходит, ни тебе, ни ему эта страна не понравилась.

– Это подлог, вы все это подделали! – крикнул Жиль, вскочив и отшвырнув стул.

– И это, и это, и это, и это тоже? – спросил Маттьё, разбрасывая веером по столу фальшивые удостоверения личности и водительские права.

– Вы фальсификаторы, – в бешенстве прохрипел Жиль, не в силах оторвать взгляд от разбросанных по столу поддельных документов.

– Сколько денег, ты говоришь, у тебя на банковском счете? – поинтересовался Маттьё.

– Восемь тысяч семьсот двадцать два евро.

– На твоем счете на имя Жиля Ламбера. А на других? Впрочем, какая разница, эти счета – просто слезы.

На самом деле у тебя есть небольшой запас, вот этот, – сказал он, выкладывая на стол четыре увесистые банковские упаковки купюр в двести евро. – Один миллион триста тысяч евро. Или эти банкноты мы тоже сами нарисовали, чтобы сделать тебе приятное? Добавим сюда и безделушки, – проговорил он, положив на верхушку кучи сверкающий кулон и браслеты.

– Это не мое, – хрипло и торопливо пролаял Жиль. – Кто-то вскрыл мой сейф, чтобы меня подставить.

– Конечно. Это был подарок. В придачу к четырем пистолетам, не считая того, который был при тебе. Зачем тебе столько стволов? И кому выгодно тебя подставить? Зачем кому-то подставлять водителя такси? Может, объяснишь?

Пуликен тяжело сел.

– Можно закурить? – спросил он.

Скоро расколется, это первый признак, подумал Адамберг, он в растерянности, ему нужно чем-то себя взбодрить. Комиссар достал пачку, сунул каждому по сигарете и поднес горящую зажигалку, потом вытащил пепельницу из-под кучи вещественных доказательств на столе.

– Сигарета отвратительная.

– Да, – согласился Адамберг.

– Скажу тебе, что я думаю, – выпустив струю дыма, произнес Маттьё. – Лет в девятнадцать-двадцать вы с Пьером Робиком и Пьером Ле Гийю, может, с кем-то еще, кого мы пока не знаем, уехали из «дыры, где одни лузеры», как говорил Робик, и очутились в Сете, где начали разбоем добывать драгоценности и торговать наркотиками, доставляя их морским путем, и в итоге собрали достаточно средств, чтобы открыть игорный клуб. Он приносил доход, а заодно служил прикрытием. Разбойные нападения закалили вас, вы стали частью уголовного мира и вызвали в Сет несколько старых товарищей по реннскому лицею. Возможно, из тех, кто проявил криминальный талант, когда кромсал на части собаку сторожихи у нее на глазах. Под руководством Робика, который к тому времени стал вашим главарем. Вы восхищались этим вымогателем, этим садистом, уже тогда редкостно кровожадным. Между тем полиция Сета почуяла неладное: клуб приносил довольно скромный доход, а вы все жили на широкую ногу. Робик, который взял себе кличку Бордо, продает клуб, вы щедро платите умельцам из воровского мира, они изготавливают вам фальшивые документы и паспорта, и после девяти плодотворных лет в Сете банда направляется в Лос-Анджелес. Там-то вы и развернетесь – развернетесь вовсю. Вот где действительно крупная добыча. И чем больше получаешь, тем больше хочется, пока не сломаешь себе шею.

– Ваша карьера в Америке завершилась блестяще – незаконным присвоением наследства богатого американца: как только фальшивое завещание было отправлено по почте, вы убили миллионера, применив банальные приемы уличных бандитов. Армез, поскольку застрелил американца именно он, потребовал долю побольше, но Робик ему отказал. Вернувшись в Лувьек, Робик решил не ждать и спустя всего несколько дней прикончил своего бывшего сообщника, потому что видел в нем угрозу. Ну что, как тебе эта история, в общих чертах?

– Из нескольких крошек пробки соорудили целую го р у.

– А это тогда что, разве не гора? – спросил Маттьё, указывая пальцем на кучу поддельных документов, денег, украшений, оружия.

– Это подлая подстава. Это все не мое. Пошли вы куда подальше.

Маттьё сделал знак двум жандармам, неподвижно охранявшим вход в помещение.

– Отведите его в камеру, – велел он.

– Можете обо мне не беспокоиться, я останусь здесь ненадолго, – сказал Пуликен, окинув взглядом обоих комиссаров. – Можно мне выкурить еще одну сигарету, прежде чем я уйду?

Адамберг протянул ему сигарету и поднес огонь.

– Какие же они отвратительные, эти сигареты.

– Да, – снова согласился Адамберг.

– Тогда почему вы их курите?

– Из сентиментальности. Но ты все равно не поймешь.

– Да пофиг. Скоро буду курить свои, не сомневайтесь.

Глава 33

В Аквариум Сен-Мало Робик пришел вовремя. Он долго бродил, делая вид, будто наблюдает за рыбами, и надеялся, что Жиль наконец появится. Но его мобильник не отвечал. Странно. Что-то пошло не так, и раз сейчас уже столько времени, Жиль, судя по всему, попал в руки полиции, Робик в этом ни секунды не сомневался. По обвинению в заказном убийстве доктора Жафре. Робик был уверен, что Жиль не назовет его имени, но полицейским, возможно, уже известно, что он состоял в лицейской банде, а это еще одна причина вырвать его из их лап.

План вечернего нападения на Адамберга превратился в насущную необходимость. Дело было непростым, так как, по сообщениям информаторов, комиссар всегда выходил из трактира со своими сотрудниками, они еще некоторое время болтали, потом он со своими четырьмя офицерами садился в машину. К этому времени, скорее всего, уже наступят сумерки, но еще не стемнеет, и это поможет Фокуснику без труда разглядеть комиссара из своего укрытия: он знает его в лицо. Укрытие надежное, с арками и колоннами, почти напротив трактира. Но нужно как-то увести комиссара в сторону от остальных, хотя бы на несколько секунд, чтобы Фокусник мог нормально прицелиться.

Робик обдумывал операцию на обратном пути из Сен-Мало. Пригрозить расправой и потребовать освобождения Жиля и снятия с него всех обвинений – эта мысль показалась ему дерзкой и исключительно удачной. Нынче вечером – в качестве первого предупреждения пуля в руку. Первые два нападения – только ранения, потом, в случае неповиновения, – смерть. За это время всколыхнется пресса и общественное мнение. Разве министр внутренних дел согласится потерять такого авторитетного и всеми уважаемого человека, как Адамберг? Пожертвовать комиссаром и стать виновником его гибели ради ареста одного-единственного убийцы? Он считал, что такого просто не может быть. После первых двух ранений министр уступит и начнет переговоры. Первым делом следовало добиться снятия обвинений с Жиля, но Робик решил, что Адамберга он все равно убьет. Этот тип шел по его следу и не собирался останавливаться, Робик был в этом убежден. И думал о том, что даже после освобождения Жиля ничто не помешает ему убрать Адамберга.

Итак, решение было принято окончательно и бесповоротно. Когда полицейские выйдут из трактира и остановятся у входа, он позвонит комиссару. Адамберг отойдет в сторонку, чтобы ответить, и как только он отделится от группы, его человек выстрелит. Ему нужно было сообщить Фокуснику о корректировке плана: стрелять, когда Адамберг будет стоять в отдалении, и легко ранить его в руку, чтобы уже на следующий день его выписали из больницы. Оставалось только сочинить послание комиссару. Но он не отправит его в тот же вечер, когда комиссара немедленно окружат кольцом телохранителей. Завтра. Завтра, после первого ранения, они примут его послание всерьез. Они, конечно, сразу вызовут взвод охраны для защиты комиссара, но даже такое значительное препятствие можно обойти, и Робик уже обдумывал, как это сделать. Второй раз стрелять будет другой человек, Игрок, который начинал свою карьеру в цирке как гимнаст, пластический акробат, клоун-прыгун, эквилибрист – в общем, занимался тем, для чего его тонкое гибкое тело было идеально приспособлено.

Робик остановился на обочине и заранее написал сообщение Адамбергу:

Адамберг, немедленно отпустите Жиля и снимите с него все обвинения, иначе вам не жить. Вчерашнее нападение – это первое предупреждение, получите и второе. Если Жиль не выйдет на свободу в течение трех дней, вы умрете.

Очень хорошо, подумал Робик. По старинке, зато чертовски действенно.

После обильного ужина у Жоана восемь полицейских, стоя на улице, на пороге трактира, обсуждали события дня. Адамберг отошел на пару шагов, чтобы ответить на звонок с неизвестного номера. Прогремел выстрел, и комиссар, согнувшись пополам, прижал ладонь к другой руке выше локтя. Обильно потекла кровь, на секунду все запаниковали, и только Вейренк с Маттьё сохранили присутствие духа и попытались засечь стрелка. Какой-то мужчина убегал по улице на приличной скорости. Он был уже в тридцати метрах от них, когда двое полицейских бросились в погоню.

– За ним, Ретанкур, за ним! – крикнул Адамберг, как будто пуская охотничью собаку по следу кабана.

Ретанкур, не дожидаясь приказа начальника, уже мчалась вперед и почти догнала Маттьё и Вейренка.

– Слишком поздно, – задыхаясь, произнес Вейренк, – не догоним, он бегает быстрее нас.

– Догоним, – отозвалась Ретанкур, – только дадим ему немного времени. Его наверняка где-то ждет сообщник. Лучше взять сразу двоих.

Она обогнала обоих мужчин и намного сократила разрыв между собой и стрелком, хорошо различимым в мягком вечернем свете. По улочкам и проулкам тот выбежал на грунтовую дорогу, где стояла машина с потушенными фарами и габаритными огнями. Ретанкур махнула рукой коллегам и перешла на более высокую передачу. Ни Маттьё, ни Вейренк не могли за ней угнаться. Стрелок, не останавливаясь, повернулся и выпустил пулю в свою преследовательницу, не задев ее. Она прыгнула ему на спину и, придавив к земле, выхватила у него из руки оружие. Она прицелилась и продырявила одну за другой три шины автомобиля. Удобно устроившись на распростертом теле злодея, который безуспешно пытался выползти из-под нее, она двумя выстрелами разбила сначала заднее стекло, потом зеркало перед лобовым стеклом. Пуля прошла довольно близко от водителя, он клубком выкатился из-за руля на дорогу, вытянув руку. Ретанкур ждала этого жеста и выстрелила ему в руку, прежде чем он успел снять пистолет с предохранителя. Ему не хватило двух секунд. Тем временем Маттьё и Вейренк подбежали к своей коллеге, которая надевала наручники на стрелка.

– Второй ваш, – крикнула она. – Он ранен в руку, но берегитесь, его ствол рядом. Секунду, вижу блик. Вот кретины, не могут без понтов: у него ствол с перламутром на рукоятке.

Ретанкур дважды выстрелила в пистолет, и он отлетел метра на два, на дорогу.

– Можете идти, путь свободен.

Вскочив на ноги, она сразу позвонила, чтобы узнать, как там Адамберг.

– Все не так плохо, – с облегчением выдохнула она, нажав на отбой. – Рана неглубокая, но придется зашить. Ноэль уже на пути в больницу в Ренне.

Она схватила своего пленника за воротник и поволокла его за собой. Мужчина вырывался и дергался, поэтому она вырубила его ударом кулака.

– Извините, – обратилась она к коллегам, – придется нам их как-то отвести. Этот-то пока поспит чуток.

Ретанкур легко, словно набитый ватой мешок, тащила за собой стрелка, а Вейренк и Маттьё с трудом волокли более упитанного водителя. Группа в тревоге ждала их у трактира.

– Мы немного задержались, – сообщила Ретанкур, небрежно швырнув свою оглушенную добычу на землю, перед ступеньками трактира. – Я не хотела брать стрелка, пока он не приведет нас к сообщнику.

– Меркаде, – позвал Вейренк, усадив водителя рядом со стрелком и сковывая обоих наручниками. – Их машина стоит на углу переулка Мертвого Дуба и грунтовой дороги.

– Дороги Гильотины, – подсказал Жоан.

– Прекрасно. Маттьё, пусть жандармы отбуксируют машину, отвезут стрелка в камеру в Ренне, а водителя в комбурскую больницу под надежной охраной, надо заняться его рукой.

– А Норбер? Он мог бы приехать и опознать этих типов по лицам и голосам, – робко предложил Жоан. – Ведь документы у них, наверное, поддельные.

– Отличная мысль, – воскликнула Ретанкур. – Вызовите его.

Норбер приехал спустя несколько минут, спрыгнул с велосипеда и внимательно оглядел обоих задержанных.

– Не могу опознать их по лицам и назвать имена. Я не совсем уверен в себе, прошло столько лет, да и память у меня неважная. Надо заставить их что-нибудь сказать.

– Сейчас сделаю. Встаньте рядом со мной.

Сначала Маттьё опустился на корточки рядом со стрелком.

– Промахнулся, значит? – спросил Маттьё.

– Ничего я не промахнулся.

– Какая у тебя была цель?

– Ранить его в руку. Я так и сделал.

– Назови свое настоящее имя.

– Да пошел ты!

– Хочешь, я посажу тебя на ступеньки?

– Пофиг. Я хочу одного: чтобы ты отвалил. Маттьё встал и удалился вместе с Норбером.

– Похоже, мы из него больше ничего не вытянем. Вам что-нибудь пришло в голову?

– Думаю, это Фокусник. Его лицо тоже вызывает у меня смутные воспоминания. Нельзя ли взглянуть на то фото выпускного класса лицея в Ренне?

– Меркаде наверняка его сохранил.

Минутой позже Меркаде позвал Маттьё и Норбера в освещенный зал трактира. Он увеличил школьный снимок, на котором был запечатлен и Шатобриан.

Все мальчики на фото, как и положено, улыбались. Картинка была четкой, и Норбер стал вглядываться в лица, одно за другим.

– Вот это Робик, – сообщил он, показав на коротко стриженного юношу с выдвинутым вперед подбородком и редкими зубами. – Но вы его уже знаете. У того, кого мы ищем, тонкий нос, кудрявые темные волосы с низкой линией роста…

Норбер снова вышел, чтобы получше рассмотреть стрелка.

– Что ты на меня так уставился?

– Я Шатобриан, ты меня не помнишь?

– А, Шато! – осклабившись, воскликнул стрелок. – Великий человек из нашего класса!

Он вдруг сообразил, что наговорил лишнего, и замолк. Норбер вернулся к фотографии.

– Он выдал себя. Мы действительно учились в одном классе. Итак, короткая шея, удлиненные мочки ушей, маленькие, близко посаженные карие глаза, низкий лоб… Это он, – заявил Норбер и ткнул пальцем в юношу, который не улыбался, а скорее скалился. Он был членом банды, но держался скованно. С тех пор он растерял половину волос.

Меркаде заглянул в свой файл:

– Третий слева во втором ряду – это Ивон Ле Бра. Спасибо, Норбер. Вы не могли бы попытаться узнать и водителя?

– Заставьте его говорить, а я тем временем буду смотреть и слушать.

Маттьё и Шатобриан опустились на колени рядом с водителем, который поддерживал свою руку. Жоан обработал ее антисептиком и аккуратно забинтовал. Жандармы уже приехали, но Маттьё попросил их подождать.

– А ты, значит, сидел за рулем и ждал, как мудак, вместо того чтобы нажать на газ и смотаться, но ты просрал этот шанс, – сказал Маттьё.

– Все из-за этой чертовой бабы, – проворчал тот хриплым голосом. – Это что за тварь такая? Не то женщина, не то пушечное ядро. Эта сука мне руку изуродовала.

– Ты целился в нее из пистолета.

– Достаточно, – сказал Норбер.

Он снова внимательно посмотрел на фото.

– Низкий хриплый голос, нос круглый, как шар, сросшиеся брови, сильно выступающий кадык на тощей шее, это он, Домино, – сказал он и показал еще на одно лицо.

– Получается, это Жан Жильдас, – сообщил Меркаде после недолгих поисков.

Маттьё сделал знак жандармам, что они могут забрать раненого. Двоим из них было приказано охранять его палату в комбурской больнице. Другая машина отвезла стрелка в комиссариат в Ренне – Верден за рулем, Беррон рядом с Ивоном Ле Бра по прозвищу Фокусник.

– Значит, уже пятеро из одного класса, – подвел итог Маттьё и записал: – Пьер Робик, Ивон Ле Бра, Жан Жильдас, Эрве Пуликен и Пьер Ле Гийю.

– Я нашел адреса этих двоих, – оторвавшись от компьютера, сказал Меркаде. – Стрелок живет в Лувинье, водитель – в Буа-сюр-Комбур. Планируем еще два обыска, да, комиссар Маттьё?

– С согласия Адамберга и дивизионного комиссара.

– Вы ведь этим займетесь, а то я вынужден вас оставить, – проговорил Меркаде, который уже едва держался на ногах.

Вошел Ноэль в компании Ретанкур – они вернулись из больницы в Ренне. Все повернулись к ним.

– Судя по тому, что нам сказала медсестра, у него прострелен бицепс, они собираются зашить его под местной анестезией и завтра отдадут нам комиссара. Принимать антибиотики, каждый день обрабатывать антисептиком и менять повязку. Ясное дело, пока рана не зарубцуется, рукой нормально двигать он не сможет. Значит, надо носить плечевой бандаж.

– Господи, какое облегчение, – сказал Жоан, разливая по стаканам медовуху. – В котором часу операция?

– Сегодня вечером.

Маттьё рассказал Ноэлю и Ретанкур о результатах опознания, проведенного Норбером.

– Круто сработано, – одобрил Ноэль. – Мы собираем людей Робика, как яблоки, вряд ли его это радует. Но это дело отдаляет нас от нашей исходной цели – лувьекского убийцы.

– Нет, – возразила Ретанкур. – Мы идем окольным путем, как сказал комиссар. Робик убил доктора по просьбе парня из Лувьека. Прижмем эту банду – прижмем и нашего убийцу. Достаточно заставить говорить одного из его людей.

– Точно, – поддержал ее Вейренк. – Комиссар, предлагаю завтра, как только появится возможность, провести два обыска. Два дома в один день.

– Идет, – согласился Маттьё. – А к допросам приступим, когда покончим с обысками. Нас будет только семеро. Маловато, чтобы осмотреть две хаты за один день. Привезу еще пятерых и взломщика сейфов.

Глава 34

Маттьё получил разрешение на обыск в домах Ивона Ле Бра в Лувинье и Жана Жильдаса в Буа-сюр-Комбур без десяти девять утра – раньше, чем успел отправить запрос. Это свидетельствовало о том, что Адамберг, как только ему зашили руку, вернулся к работе и связался со своим начальником. Конечно, из больницы, но все же он снова взялся за работу. В другом сообщении он написал, что все хорошо и что он собирается приехать в трактир к семи часам вечера.

Две команды договорились встретиться в Лувинье, у дома номер шесть по улице Черешневый Сад, где жил Ивон Ле Бра. Это тоже был длинный фермерский дом, но поменьше, чем у Эрве Пуликена. – Соберите все, что может представлять хоть какой-то интерес, – распорядился Маттьё. – Но не думаю, что он оставил что-нибудь на виду. Если только в сейфе. Надо простукать все стены и весь пол, исследовать каменную плитку. Обыщите подвал и чердак, не забудьте про гараж. Нам нужен сейф.

Двенадцать полицейских, натянув перчатки, разошлись по дому, тесно заставленному мебелью и заваленному всякой всячиной. Чтобы удобнее было работать, они постарались вынести на лужайку максимальное количество мебели. Маттьё занялся шкафами, буфетами, комодами, сундуками, открывал все ящики подряд и рылся в них. Потом вместе в Вейренком и Ноэлем спустился в подвал, они вынесли оттуда весь хлам, сняли с полок все вещи, вытащили наверх стеллажи для бутылок и ящики с запасами вина. Пол винного подвала был глинобитным, что позволяло регулировать влажность. Вейренк поднял пару сапог, их подошвы были испачканы более темной, мокрой землей.

– Внизу есть еще один подвал, это точно, – сказал он.

Освободив земляной пол, они стали медленно, методично простукивать его ногами и прислушиваться. Звук изменился и стал глухим в том месте, где только что стояли винные стеллажи, на пятачке размером примерно метр на метр двадцать.

– Ищем инструменты и копаем, – сказал Вейренк.

Сняв всего десять сантиметров земли, они увидели деревянные доски и расчистили их. Крышка люка с массивным кольцом бесшумно открылась.

– Он регулярно смазывал петли, – заметил Маттьё, надев кольцо на толстый железный штырь. – Спускайтесь осторожно, лестница крутая.

Второй подвал, вырубленный в камне, был гораздо более сырым, а пол в нем – более темным, липким и вязким.

– Вот для чего нужны сапоги, – сказал Маттьё, спустившись следом за коллегой, и включил светильник на потолке. – Как бы ты ни остерегался, непременно найдется какая-нибудь мелочь, которую ты упустишь. Не будь на подошвах этой грязи, вряд ли мы стали бы искать второй подвал.

Оба рассматривали сейф, висевший на дальней стене.

– Пора свистеть два раза, – заявил Вейренк.

Несколько минут спустя специалист по сейфам уже изучал массивный металлический ящик, осветив его большим переносным фонарем, и легонько поворачивал круглые ручки, приложив ухо к замку.

– Солидный, но механизм не такой сложный, как у предыдущего, – сообщил он. – За полчаса управлюсь.

Как и в первый раз, Маттьё остался со взломщиком, чтобы понаблюдать за его тонкой работой. Вейренк сообщил остальным, что они могут больше не простукивать стены и полы и вернуть мебель и остальные вещи на место, оставив снаружи только один стол.

– Где он был? – поинтересовалась Ретанкур.

– Во втором маленьком подвале, вырытом под основным. Непросто было этому парню добираться до своего сейфа.

Наступил полдень, и Беррон приволок большую корзину, собранную для них Жоаном, раздал всем сэндвичи, блинчики с начинкой, куски сыра, фрукты, бутылки вина, картонные стаканы и тарелки, бумажные салфетки.

– Оставьте еду Маттьё и взломщику, – предупредил он. – А вы мне скажете, как вам вино, – обратился он к пятерым жандармам, которых вызвал Маттьё.

Они доедали сыр, когда к ним подошли комиссар и специалист по сейфам.

– Вы нас не подождали? – с улыбкой спросил Маттьё, поглядывая на Беррона.

– Я не выдержал, – признался Беррон, торопливо дожевывая сыр. – Но мы позаботились отложить и припрятать ваши порции.

– Очень кстати, – сказал Маттьё, садясь рядом со взломщиком, непривычным к таким изысканным пикникам. – Только не напивайтесь, нам еще надо обыскать второй объект – дом Жана Жильдаса в Буасюр-Комбур. Кто-нибудь бывал в Буа-сюр-Комбур?

– Я, – откликнулся один из жандармов, – у меня там живет сестра. Маленькая деревня, две сотни жителей, тишина и покой. Если у парня дом с краю, он мог приходить и уходить когда вздумается: его никто бы не увидел. Какой адрес?

– Вокзальная улица, дом семь.

– Кстати говоря, вокзал давным-давно снесли. Дом и правда в конце деревни. Скорее всего, это старый кирпичный дом с черепичной крышей.

– Большой?

– Двухэтажный, по моим прикидкам, три комнаты на этаже.

Маттьё показал всем по очереди фотографии только что вскрытого сейфа, в котором лежало почти то же самое, что в сейфе Эрве Пуликена, – пачки денег, оружие, украшения, документы.

– Робик забирал себе самую крупную долю, скорее всего больше половины, но со своими сообщниками, как им казалось, делился по справедливости, – проговорил Маттьё. – Надевайте перчатки, сейчас вытащим содержимое сейфа, положим на стол, сфотографируем и опечатаем. Возьмем образец грунта в нижнем подвале и вернем все на место, сделаем, как было: закроем и закопаем его люк, поставим на место все вещи в основном подвале. Я ничего не забыл?

– Сапоги, – произнес Вейренк.

– Да, сапоги пакуем в пластиковый мешок. И приводим все в порядок.

Фотограф делал снимки, а Маттьё внимательно изучал при дневном свете содержимое сейфа. Три пистолета, толстенные пачки купюр, два жемчужных ожерелья, шесть колец с камнями, три паспорта, самый свежий из которых использовался во время пребывания в Лос-Анджелесе. Еще в одном не было ни одного штампа о пересечении границы, видимо, его держали на случай срочного бегства. Фальшивые удостоверения личности и водительские права на четыре имени: Жером Вертёй, Жорж Шаррон, Роже Френ, Мартен Серпантен. Маттьё взял его и пошел к Меркаде.

– Лейтенант, Серпантен – настоящая фамилия той гадюки?

– Да, – подтвердил Меркаде, немного покопавшись в интернете.

– Почему же в таком случае все говорят, что она сестра Браза?

– Минутку… Вот, нашел. Ее отец, Серпантен, развелся и женился на женщине, у которой уже был сын, Ален Браз. В действительности Браз – сводный брат Серпантен. Предполагаю, что в Лувьеке его называют ее братом, потому что они живут вместе и прекрасно ладят. О чем вы задумались?

– О том, что некоторым людям трудно не оставлять следов прошлого в своих вымышленных именах. Один из фальшивых документов нашего Ивона Ле Бра – на имя Мартена Серпантена.

– Вы ищете связь между Лувьеком и Робиком?

– Очень может быть. Во всяком случае, вполне вероятно, что между Ивоном Ле Бра и Серпантен, а значит и Бразом, такая связь существует.

– Вы думаете, Браз в этом замешан?

– Скажем так: он может располагать определенной информацией. Он и его сводная сестра. Ну что ж, я заканчиваю, и мы сворачиваемся, – сказал Маттьё и встал.

– Дом почти в порядке, вам остается только опечатать вещдоки, и мы готовы, – отрапортовал Беррон.

– Я возвращаюсь в Ренн с Верденом, теперь, когда у нас есть содержимое сейфа Ивона Ле Бра, его пора допросить. Но я не жду, что он расскажет больше, чем Эрве Пуликен. Все эти парни прошли одну и ту же школу и будут молчать. Они надеются, что шеф их вытащит.

– Маттьё! – окликнул комиссара Меркаде, когда тот уже удалялся.

– Что?

– Сапоги!

В кирпичном доме Жана Жильдаса в Буа-сюр-Комбур были произведены те же действия, что и утром у Ивона Ле Бра. Придирчивый осмотр мебели и вещей, простукивание стен и полов. После того как полицейские выволокли из дровяного сарая гору бревен и досок, они наткнулись на испачканный землей люк, в яме под ним были спрятаны два маленьких сейфа, и их вынесли на свет. Специалист сел на траву и собрался работать, фотограф достал свой аппарат, а Вейренк приготовился все опечатать.

– Более устаревшая система, чем у двух предыдущих, – сказал взломщик. – Думаю, пока вы будете приводить дом в порядок, я уже закончу. Максимум через полчаса.

В это самое время Робик узнал о задержании Фокусника и Домино. Их тоже взяли, сразу двоих. В этом и заключается недостаток огнестрельного оружия по сравнению с ножом. Полицейские мгновенно прореагировали на звук выстрела и бросились в погоню. Но парни должны были уйти, черт их возьми. Наверное, один из полицейских бегал быстрее их.

Тем не менее ни в коем случае нельзя отказываться от плана, даже если придется терять людей. Настало время отправить комиссару послание, слегка подправив текст. Но прежде он решил позвонить Игроку и дать инструкции.

– Сегодня вечером, мишень – Адамберг, – сказал он. – Скорее всего, он будет окружен телохранителями. Выйдет наверняка уже в темноте. Ты знаешь его в лицо?

– Да, – сдержанно ответил Игрок.

– Как бы тесно ни стояли вокруг него охранники, между их ногами будут иногда появляться промежутки. Целься в это пространство и прострели Адамбергу ляжку, только не задень артерию.

– Я знаю, где она проходит. У меня в голове уже есть план.

– Как ты сможешь прицелиться?

– Над входом в трактир горит светильник.

– Потом беги. У меня такое впечатление, что один из полицейских – очень быстрый.

– Я завоевал золотую медаль на чемпионате страны и никогда не бросал тренировки.

– Учитывая сложность задачи, в случае успеха получишь премию.

Адамберг, немного отупевший от лекарств, только начал восстанавливаться после ранения, как ему пришло сообщение:

Адамберг, немедленно отпустите Жиля, Фокусника и Домино и снимите с них все обвинения, иначе вам не жить. Вчерашнее нападение – это первое предупреждение, получите и второе. Если эти люди завтра же не выйдут на свободу, вы умрете.

Почему они не убили его накануне вечером? К чему все эти предупреждения, если они из-за этого теряют людей? Адамберг думал об этом, пока медсестра меняла ему повязку. Первый ответ: потому что Робик был уверен, что его сообщники не попадутся. В своем неведении он не учел фактор Ретанкур: не будь ее, эти двое действительно успели бы уйти. С другой стороны, это первое покушение без предупреждения, но и без смертельного исхода заставляло поверить в реальность угрозы, к тому же давало министерству время принять решение об освобождении троих его соратников. Итак, ультиматум пришел только сейчас, во вторник, и Адамберг сразу же переслал его Маттьё, помощнику министра и дивизионному комиссару в Париж.

Маттьё, который заканчивал безрезультатный допрос Ивона Ле Бра, прочел сообщение коллеги и почувствовал, как ноги у него стали ватными. С перекошенным от тревоги лицом он дал Вердену прочитать послание и вышел, оставив его завершать работу, прежде чем перейти к допросу Жана Жильдаса по прозвищу Домино, чьи вещи из сейфа только что были доставлены в Ренн.

Комиссар, давя на газ, помчался в больницу и, белый как полотно, влетел в палату Адамберга.

– Вот дерьмо! – прорычал он. – Теперь у нас руки связаны. Что будем делать?

– Я уже сообщил об этом в министерство и дивизионному комиссару, – спокойно ответил Адамберг. – Им решать: Жиль, Фокусник и Домино – или я. Гляди-ка, а вот и ответ от парижского дивизионного:

Блеф. Рекомендую усилить охрану.

– Сейчас, – сказал он и стал тыкать пальцем по клавишам.

Не блеф. Первое нападение вчера вечером, я в больнице, рука не действует.

– Вот, ответил.

– Конечно, это же не им продырявили шкуру! – воскликнул Маттьё, с трудом зажег сигарету трясущимися руками, передал коллеге и взял вторую себе. – Да знаю я, в палате нельзя курить, но мне плевать, – заявил он и открыл окно. – На выходе наденешь бронежилет и шлем и не будешь их снимать, даже когда пойдешь валяться на своем менгире.

– На моем дольмене, – поправил Адамберг.

– Да, хорошо. И с тобой всюду будут находиться восемь телохранителей в полной экипировке. Днем и ночью. То есть мне нужно найти двадцать четыре человека, чтобы они менялись в течение суток.

– Особенно удобно будет ходить писать.

– А также спать, мыться и прочее. У двери твоей комнаты всегда будут дежурить двое парней, как и у двери общей комнаты и у двери душа. Писать будешь сам, как-нибудь управишься и с одной рукой, но два телохранителя будут тебя сопровождать и охранять вход.

– Ладно, – со вздохом согласился Адамберг. – Меня выписывают через два часа. Собирай эскорт и привези мне мои вещи.

Восемь полицейских встретились в трактире в семь часов вечера, Жоан обнял Адамберга. Все знали, что над шефом нависла смертельная угроза, и были напряжены. Недалеко от двери стоял синий грузовой автомобиль, комиссара окружала плотная стена из восьми телохранителей. Адамберг придирчиво оглядел окрестности, чего прежде не делал.

– Огромное дерево напротив тебя, на другой стороне улицы, это бук? – спросил он у Жоана.

– Да, и представь себе, ему уже сто шестьдесят девять лет.

Адамберг некоторое время смотрел на него и сделал вывод:

– Ствол гигантский, высокий, толстый, гладкий, взобраться невозможно. Зато этот свод и эти колонны – прекрасное укрытие.

– Все будет обследовано, – сказал Маттьё. – Пойдем внутрь. Ни к чему торчать на улице и подставляться.

– Ты так и не надел бандаж? – спросил Вейренк.

– Шарфа достаточно, – сказал он и, переступив через порог, снял шлем и начал стаскивать бронежилет. – Могу я хоть в трактире посидеть без всей этой ерунды?

– Да, – ответил Маттьё. – Два человека стоят у входа, по одному – у каждого окна. Еще двое у заднего выхода через бывшую часовню. Сегодня вечером ты выйдешь отсюда, только когда совсем стемнеет, то есть не раньше двадцати двух тридцати.

– Вполне разумно, – отозвался Адамберг. – Охранники, наверное, умирают от жары, день сегодня душный. Завтра, похоже, будет лить как из ведра.

– Я им налью по стаканчику, – предложил Жоан.

– Им нельзя, – сказал Адамберг, подсаживаясь за стол к остальным, – они обречены пить только воду.

– Прекрасно. Воду и по полстаканчика медовухи, это же им не повредит?

– Нет, – согласился Адамберг. – Разрешаю.

– И по стаканчику всем вам?

Не сомневаясь в ответе, Жоан тут же принес бутылку и маленькие стаканчики. Его руки слегка дрожали. Он был уверен, что белая ласточка, пусть даже он ее не видел, защитила Виолетту. И он попытается сделать то же самое, чтобы уберечь Адамберга.

– Не беспокойся, Жоан, – ласково проговорил Адамберг. – Сегодня вечером я не умру. Только завтра. А, вот и ответ от помощника министра. Образец безволия. Вот, послушайте: «Государство не поддается на угрозы. Провокация в чистом виде, однако организуйте охрану».

– Совсем рехнулись, – буркнул Жоан, наполняя стаканы. – Кто стоит за покушениями?

– Несомненно, Робик, больше некому, – ответил Беррон.

– Или Робик, который защищает лувьекского убийцу и пытается обезглавить бригаду, чтобы затруднить расследование, – предположил Верден.

– Или сам лувьекский убийца, который пытается себя защитить, – выдвинул свою гипотезу Жоан.

– Нет, – возразил Меркаде. – Я пытался найти источник сообщения, он не отслеживается, у этого типа криптофон. Не верю, что лувьекский убийца мог раздобыть подобный аппарат. Это может быть только Робик, у него техническое оснащение на высоте.

– В любом случае связь между бандой Робика и Лувьеком существует, – подытожил Беррон. – Во-первых, доктора убили тем же способом. Во-вторых, один из поддельных документов Ивона Ле Бра выписан на имя Серпантен. А неприятная дама Серпантен – как бы сестра Браза. И вполне может быть, что у Браза что-то есть на Робика. Не исключено, что он много чего знает.

– Что нам дали сегодняшние обыски? – спросил Адамберг.

– В сейфах было примерно то же самое, что у Эрве Пуликена, – сказал Маттьё. – Бабки, украшения, стволы, куча фальшивых документов. Ивон Ле Бра поехал в Лос-Анджелес, а Жан Жильдас нет: у него был болен отец.

– А допросы?

Верден вздохнул.

– Та же шарманка, – сказал он. – Сначала ярость и полное отрицание, потом, при виде изъятой добычи и поддельных документов, – гробовое молчание или теория заговора. Они, видимо, слепо доверяют своему главарю.

– Верден, они на самом деле слепые, – заметил Адамберг. – Идут за ним, как собаки, стоит ему поманить их пальцем или просто посмотреть на них. Как тиран и его рабы, и это длится годами.

– Может, в Лувьеке есть и другие рабы, о которых мы не подозреваем?

– Может быть, – задумчиво проговорил Адамберг и набросился на еду. Видимо, его не особенно смущал тот факт, что на следующий день ему предстояло умереть.

Покончив с едой, все стали ждать половины одиннадцатого, чтобы организовать выход Адамберга. По приказу Маттьё Жоан выключил фонарь над входом и свет в зале, где не было ни одного посетителя. Двустворчатая дверь трактира была достаточно широка, чтобы в нее прошли три человека в ряд. Ноэль поставил машину комиссара прямо перед трактиром, восемь телохранителей окружили Адамберга, чтобы довести его до автомобиля – по двое спереди, по бокам и сзади. Игрок, одетый в черное, выскользнул из-за ствола бука, прижался к нему сбоку и опустился на корточки. Темнота не была непроглядной, почти полная луна позволяла ему детально рассмотреть сцену. Все взгляды были обращены к комиссару. Когда один из охранников открыл дверцу и Адамберг немного отступил, чтобы залезть в машину, двое прикрывавших его с боков мужчин, слишком громоздких в своих бронежилетах, оставили пространство сантиметров в тридцать между своими ногами и ногами Адамберга. Момент настал. Игрок прицелился в левую ляжку и выстрелил. Адамберг невольно тронул рукой рану, она открылась, и он, вскрикнув от ярости, рухнул на колени. Началась толкотня, раздались возгласы, послышались приказы, а Игрок, снова нырнув за ствол бука, в полную тьму, без разбега подпрыгнул вверх на полтора метра и легко вскарабкался по гладкому стволу на огромное дерево. Нижние ветки располагались на высоте примерно двенадцати метров, Игрок очень быстро до них добрался и, ловко подтягиваясь, стал перелезать с одной на другую, пока не оказался на двадцатиметровой высоте. Кому придет в голову искать беглеца наверху, в воздухе?

Четверо охранников по-прежнему заслоняли дверцу машины перед Адамбергом, который сидел на земле, в то время как еще четверо вместе с семерыми полицейскими, включив фонари, озирались по сторонам и пытались засечь бегущего человека. Ни силуэта, ни тени: стрелка на улице не было.

– Жесть, – произнесла Ретанкур.

Скорая помощь, которая ждала неподалеку, снова повезла Адамберга в больницу в сопровождении Вейренка, а остальные, повесив голову, стали расходиться по своим жилищам. Игрок видел, как они расстроены, и хвалил себя за то, что ранил Адамберга именно так, как было запланировано, не нанеся ему серьезного вреда. И все же он просидел на дереве не менее получаса, дождался, когда в трактире закроются ставни и улица совершенно опустеет, и только потом проворно спустился на землю, промчался по улицам и сел в ожидавшую его машину.

– Все прошло без сучка без задоринки, – сообщил он, пристегиваясь. – Я запрыгнул на бук напротив трактира и со своего насеста на высоте двадцати метров наблюдал за тем, как они носятся туда-сюда. Выглядело забавно. Завтра, когда надо будет застрелить его насмерть, задача усложнится. Однако люди, приставленные к комиссару, экипированы так себе. Это, конечно, полицейские, обученные охранять, но на них только бронежилеты и пуленепробиваемые шлемы. Их слабое место – в зоне шеи. Можно подстрелить двух полицейских, а потом положить Адамберга.

Во время поездки Игрок детально обдумывал, как вести себя завтра. При этом он страстно желал, чтобы исполнителем убийства выбрали кого-нибудь другого. И все же ему приходилось продумывать тактику операции, потому что он слишком хорошо знал, что его ждет в случае неповиновения.

Охранники, как и сейчас, выведут Адамберга из трактира прямо к машине, когда полностью стемнеет. На этот раз надо будет выстрелить им в шею под самым затылком, наискосок, чтобы не задеть сонную артерию, а потом в комиссара. Времени будет в обрез как для стрельбы, так и для того, чтобы взобраться на дерево. Он грустно покачал головой: при мысли об убийстве его слегка затошнило.

Маттьё отправил в Ренн распоряжение доставить восемь баллистических щитов, чтобы прикрыть Адамберга. Он по-прежнему был слишком уязвим, особенно в области шеи. Одна пуля в трахею или артерию – и конец. Кроме уже выделенной для них машины скорой помощи, всегда стоявшей поблизости, Маттьё потребовал присутствия врача, готового немедленно оказать помощь, и полный набор оборудования для лечения пациентов с огнестрельными ранениями.

На этот раз полицейские прощались в мрачном настроении и в ярости оттого, что провалили задание, не сумели помешать стрелку, а что еще хуже, его упустили. Ретанкур рвала и метала и, не разжимая губ, глухо рычала, а это не предвещало ничего хорошего.

Глава 35

Объявленный день убийства Адамберга прошел в крайнем напряжении и попытках его снять. Местные и региональные СМИ дружно откликнулись на оба покушения, все, кроме нескольких, выразили удивление, что ранения оказались такими легкими, и выдвинули гипотезу о давлении на полицию с целью освобождения арестованных. А значит, если министерство не уступит, комиссар может погибнуть. Такой расклад весьма вероятен, твердо заявляло большинство журналистов.

Адамберг, лежа на больничной койке, постоянно посматривал на экран телефона, но правительство не только не шло на уступки, но никто даже не написал ему ни слова поддержки. Его нисколько не удивляло, что там, «наверху», все попрятались, как трусы. Команда Маттьё находилась в Ренне, оформляла, как полагается, материалы допросов и вещественные доказательства, найденные в тайниках и снова спрятанные в сейф, но теперь уже в комиссариате. У одного лишь Адамберга было ровное настроение, Маттьё несколько раз перечитывал его утреннее сообщение:

Проникающее ранение бедра, зашили, ночью был жар, больно, я на успокоительном, соображаю плохо, хожу с костылем, сегодня в семь вечера у Жоана.

Маттьё улыбнулся, подумав о том, что Адамберг употребил слово «успокоительное», скорее всего, потому, что не был уверен в слове «анальгетик».

Телохранители, снабженные баллистическими щитами, ближе к вечеру отправились в реннскую больницу, чтобы забрать Адамберга и привезти его в трактир, который казался им безопасным местом. Обе команды уже ждали его на улице, стараясь непринужденно болтать, чтобы унять растущую тревогу. Ретанкур даже не пыталась разговаривать. Она только издавала гортанное рычание, словно львица, готовая броситься на добычу. Прежде чем впустить Адамберга в трактир, полицейские тщательно обыскали каждый уголок, чтобы удостовериться, не остался ли там кто-нибудь тайком после обеда. Жоан закрыл тяжелые дубовые ставни, запер на засов заднюю дверь винного погреба, которую он, беспокоясь о сохранности своих драгоценных бутылок, обил толстым металлическим листом, что очень обрадовало охранников. Как только пространство было признано безопасным, скорая остановилась у самого входа, телохранители сомкнули щиты, соорудив из них узкий короткий туннель, по которому комиссар должен был пройти в помещение.

Жоан, успевший сходить помолиться своей белой ласточке, подготовил ему удобный стул и поставил под стол низкий табурет с подушкой, чтобы Адамберг мог положить на него больную ногу. – Если я правильно понял, мы меняем тактику? – спросил комиссар, прежде чем выйти из машины.

– Да, – ответил Маттьё, – и поверь, что мне пришлось потрудиться, чтобы раздобыть эти баллистические щиты. Они широкие, длинные, и слава богу, что парни у нас достаточно крепкие, потому что эти штуки весят килограммов по десять. С ними мы будем как древние римляне.

– Объясни, – попросил Адамберг.

– Галлы изобрели остроумный способ защиты, позволяющий наступать под градом неприятельских стрел. Воины тесно смыкали ряды, образуя квадрат, и поднимали над головой большие щиты, а те, что были с краю, защищали построение по бокам, спереди и сзади. Римляне переняли этот прием и стали широко его использовать, называя «панцирем» или чаще «черепахой».

– Значит, я войду в трактир под прикрытием черепахи? Довольно экстрагавантно, ты не находишь?

– Экстравагантно, Адамберг, экстравагантно. А не экстрагавантно.

– Как скажешь. Не вижу особой разницы.

– Этому приему две тысячи лет, но такой проход неуязвим. Такой же коридор устроим, когда будешь входить. И на этот раз я раздобыл две машины с бронированными стеклами. Четверо охранников поедут с тобой в первой машине, еще четверо – во второй. Тот же принцип на месте ночевки, в пансионате.

– Почти безупречно, но в системе есть одно слабое место, – произнес Адамберг и, опираясь на костыль, заковылял по коридору из щитов.

Природная невозмутимость Адамберга, никогда ему не изменявшая, немного смягчила тревожное состояние команды, и после первой порции медовухи все немного расслабились. Жоан не забыл о восьмерых охранниках, выставленных вокруг трактира, и вынес им воду и по полстакана медовухи, не забыв и о Ретанкур, которая сидела на ступеньках и внимательно рассматривала бук. Адамберг мысленно поблагодарил Жоана за чуткость: парни на улице, облаченные в толстую броню, походили скорее на роботов, чем на живых людей, способных с удовольствием глотнуть медовухи. Они уже давно поужинали, чтобы ничто не отвлекало их от службы.

– Какое слабое место? – спросил Маттьё, когда Адамберг устроился за своем месте и положил ногу на табурет.

– Дорога в пансионат. Телохранители сумеют прикрыть своими щитами дверцы машины. Но не дверцу водителя. Теперь, когда они знают, что я под надежной защитой, они могут пустить в ход тяжелую артиллерию. Убийца не сможет достать меня под «черепахой», он оповестит своего сообщника, и тот поедет следом за нами. При первой возможности он нас обгонит, убийца прострелит нам шины, ранит или убьет нашего водителя, и произойдет авария. Ущерб неизбежен. А в суматохе убить меня будет легче легкого.

Маттьё поморщился.

– Я об этом думал, – сказал он. – Более того, этот бывший дом престарелых меня тоже совершенно не устраивает в плане безопасности. На всех этажах просторные балконы, широкие окна без ставен, стеклянные двери, веранды вдоль всего первого этажа: это не дом, а решето. Нет, конечно, его строили для того, чтобы люди там набирались сил, чтобы у пенсионеров не возникало ощущения замкнутого пространства, чтобы они могли любоваться видами и им хватало света. Это прямо противоположно тому, что нужно нам.

– Или же, если у них не получится сегодня, они повторят попытку завтра, – сказал Адамберг. – Это может тянуться долго, пока они меня наконец не прикончат. Робик самолюбив, он не отступится, пока его план не будет выполнен. Нельзя же сидеть в Лувьеке до скончания времен, прикрывшись щитами.

– Вот до чего мы дошли по вине министерства, – сердито проговорил Маттьё и стукнул кулаком по столу. – Если бы они там, наверху, согласились отпустить этих троих, мы не увязли бы в этом болоте. У нас ведь теперь есть их фотографии и отпечатки пальцев. Объявляем в розыск – и через три дня они у нас. Нет, бюрократы надувают щеки: «Государство не поддается на угрозы». И вот результат: мы загнаны в угол, как крысы.

– Не устроить ли нам налет на дом Робика? – предложил Ноэль.

– Это невозможно, потому что незаконно, Ноэль, у нас нет улик против него.

Обеспокоенный Жоан накрыл на стол и принес напитки, которые, как он надеялся, поднимут настроение приунывшим гостям.

– Не будем торопиться с ужином, – сказала Ретанкур. – Нет смысла выходить, пока не стемнеет.

– Почему? – удивился Вейренк.

– Потому что убийца уже на месте, в своем укрытии. Он туда забрался, вероятнее всего, еще днем, думаю, в то время, когда охранники поехали за комиссаром в больницу. Никто не вел наблюдения у трактира. Он дождался благоприятного момента, когда улица опустела, и залез в укрытие. Он видел, как Адамберг входил в трактир под «черепахой», и понял, что у него нет ни единого шанса его застрелить. Оказавшись в тупике, наш убийца ждет, когда наступит темная ночь, чтобы сбежать. А мы ее ждем, чтобы его поймать.

– Вчера мы его упустили, – сказал Вейренк. – Нам ведь не известно, где он затаился.

– Его укрытие не на земле, – заявила Ретанкур, слегка улыбнувшись. – Он над нами.

– Крыши проверены, – сказал Маттьё. – Там никого нет.

– Потому что он не на крыше. Он наверху, на буке. И вчера все то время, пока мы из кожи вон лезли, высматривая его на улице, он спокойно ждал, сидя на дереве, когда поиски закончатся.

– Но нижняя ветка расположена на высоте как минимум двенадцати метров, а на стволе не за что ухватиться, – возразил Вейренк.

– Если присмотреться, на коре, на задней стороне ствола, можно заметить тонкие бороздки. Это следы от шипов. Первые появляются в полутора метрах от земли. Это тип способен без разбега подпрыгнуть на такую высоту – а это почти рекорд, – потом быстро подняться по стволу до веток. Он, видимо, очень легкий и тренированный.

Адамберг одобрительно кивнул.

– Чего мы ждем, почему не взять его прямо сейчас? – спросил Беррон.

– Ждем, когда почти стемнеет. Тогда он вряд ли перестреляет нас, как ворон. В двадцать два пятнадцать мы расставим вокруг дерева прожектора. У нас ведь их пять, да, Маттьё?

– Да. Два у нас в машинах, три в грузовике у охранников. Жоан, можно их подзарядить у тебя на кухне?

– Само собой.

– Маттьё, сходи за ними один, чтобы воспользоваться «черепахой», – попросил Адамберг.

– Как только мы осветим бук лучами прожекторов, мы сразу увидим нашего парня, – подвела итог Ретанкур. – Сейчас еще только май, листва не слишком густая.

– На какой бы высоте он ни сидел – пятнадцать метров, или двадцать, или больше, – нам не удастся его достать, – заметил Беррон.

– На пожарной машине есть раздвижная лестница, – сказал Верден.

– По которой может подняться только один человек, – возразил Адамберг. – Его пристрелят задолго до того, как он приблизится к этому типу.

– А еще лестницу можно повалить, оттолкнув ногами, как только ее поставят.

– Пожарную лестницу невозможно повалить.

– Значит, вторым погибнет пожарный, как и все остальные, кто решится на эту авантюру, – заявил Вейренк.

– Получается, придется подождать, пока этот человек, окруженный со всех сторон, перестанет сопротивляться и спустится сам, – сделал вывод Адамберг.

– Других вариантов нет, – поддержал его Маттьё, затаскивая в трактир пятый прожектор. – Охранники, прикрывшись щитами, установят прожектора и окружат дерево.

– А наши люди, более уязвимые, будут держаться позади них, под навесом крыльца и за колоннами, – уточнил Адамберг.

– Но не ты, – заявил Маттьё. – Ты даже носа наружу не высунешь.

– Что касается передвижений комиссара, – вмешался Жоан, немного смущаясь, – то вы правильно сказали, что есть проблема, как и с его защитой в бывшем пансионате. Так вот, я понимаю, что это меня не касается, но, кажется, есть верный способ сохранить ему жизнь.

– Какой? – спросил Вейренк.

– Пусть вообще отсюда не выходит, – сказал Жоан.

– Как это?

– У меня есть комната внизу, там безопасно. Окно выходит на улицу, но на нем решетка и очень крепкие металлические ставни. К тому же трактир охраняют.

– Разумно, – одобрила Ретанкур.

– Да, – согласился Адамберг. – Боже мой, Жоан, сколько дней и ночей мне придется сидеть в четырех стенах?

– Когда они поймут, что им тебя не прикончить, они разработают другой план, – сказал Вейренк. – В этом можно не сомневаться. Робик не будет ждать, он изменит курс, причем, как всегда, очень быстро.

– Спасибо, Жоан, – произнес Адамберг. – Надеюсь, я тебя не слишком обременяю.

– Ты? Обременяешь? Да ты легкий как перышко. Пойду приготовлю тебе комнату. И займусь вашей едой.

– Только не торопитесь, Жоан, – сказала Ретанкур. – Поужинаем спокойно, еще нет и восьми часов.

– Я смогу откуда-нибудь смотреть, что будет происходить вечером снаружи? – поинтересовался Адамберг.

– Когда зажгут прожектора, мы чуть-чуть приоткроем ставню, сантиметра на три, – сказал Жоан. – Убийца не станет целиться в такую узкую щель, чтобы убить тебя, у него будут другие дела.

– Тем более на такой высоте.

– Но как только он немного спустится, комиссар, ставню мы закроем.

В двадцать два пятнадцать семеро полицейских, которых прикрывали охранники со щитами, разместили вокруг дерева прожектора на треногах. Они еще только начали их расставлять, а Игрок уже понял, что они собираются освещать вовсе не улицу. Значит, они сообразили, что он на дереве. Никто не мог предвидеть, что они используют баллистические щиты. Убийство комиссара стало невыполнимой задачей, и, столкнувшись с этим препятствием, он почувствовал облегчение. Однако не могло быть и речи о том, чтобы эти люди схватили его, и он стал изучать расположение ветвей и обдумывать, как ему безопаснее выбраться из западни. Тяжелое снаряжение охранников сковывало их движения, остальные были в бронежилетах, и это им тоже мешало. В любом случае ни один из этих типов, даже в одной рубашке, не сможет бежать так же быстро, как он. Игрок находился на высоте примерно двадцати пяти метров и стал незаметно перебираться с ветки на ветку, ища, где бы ему спуститься, а потом спрыгнуть на землю. Прожектора были расставлены, лампы – обращены к небу, и их слепящие лучи пробивали всю крону бука до самой верхушки. Охранники встали в круг, оставив между собой и стволом промежуток меньше метра, чтобы оказаться как можно ближе к нему, когда он спрыгнет на землю.

– Он на самом верху, – сказал Адамберг. – Посмотри.

Жоан посмотрел одним глазом в щелочку между ставнями.

– Метрах на двадцати пяти. А он бесстрашный, этот тип, – произнес он.

Игрок снова осмотрел позиции восьмерых охранников, окруживших дерево плотным кольцом, и остальных полицейских, выстроившихся вдоль стены трактира. Эти стрелять не будут. У них приказ – не убивать, а схватить его на подходе к машине, как Фокусника и Домино. Схватить. Еще что выдумали!

– Ладно, ладно, не стреляйте, – игриво проговорил он. – Не стреляйте, я спускаюсь.

– Он сдался сразу, гораздо быстрее, чем я думал, – нахмурившись, произнес Адамберг. – Жоан, это не предвещает ничего хорошего.

– А вы думали, что он сделает?

– Что он подождет, когда мы поднимем лестницу. Что начнет палить по воронам, как сказала Ретанкур. Но нет, он просто спускается, и все.

Изображая опасение и неловкость, Игрок спустился на ветку, которую заранее приметил, примерно в двенадцати метрах от земли, она тянулась не в сторону трактира, где стояли полицейские, а вбок, влево. Эта ветка, тонкая на конце, наверняка была достаточно гибкой, чтобы использовать ее как трамплин. Он встал на нее и пошел, а охранники, ничего не понимая, смотрели на него.

– Он удаляется от ствола, он без всякой страховки идет к концу ветки, а она в двенадцати метрах от земли, – нервно забормотал Маттьё. – Черт, не собирается же он… Двенадцать метров – это же четыре этажа, просто безумие!

– Собирается что? – спросил Беррон.

– Прыгать.

– Прыгать? Он самоубийца?

Ошеломленный Адамберг увидел, что Игрок присел на корточки на конце длинной ветки и стал потихоньку на ней подскакивать и раскачивать ее под растерянными взглядами полицейских, не понимавших, что он задумал. Он сделал глубокий вдох и прыгнул, пролетев над кольцом охранников со щитами и мягко приземлившись на согнутые ноги далеко у них за спиной. Он бросился наутек, но Ретанкур, потрясенная не меньше остальных, скинула бронежилет и ринулась за ним, а следом, в паре десятков метров позади нее, бежали Маттьё и Вейренк.

Промчавшись по улицам и переулкам, они выскочили на луг, в дальнем конце которого Игрока ждал автомобиль. Этот тип бежал так быстро, что Ретанкур никак не могла сократить разрыв. Поняв, что он уже недалеко от машины, она набрала в грудь побольше воздуха и перешла на максимальную скорость, зная, что при таком темпе продержится не больше пятнадцати метров. Но этого ей хватило, она всей своей массой обрушилась на бегуна и придавила его к земле, сердце у нее бешено колотилось, она задыхалась, но из последних сил вырвала у него оружие. В этот час уже горели фонари, и ей было хорошо видно машину: водитель опустил стекло. Как и два дня назад, она дрожащей от усталости рукой выстрелила по колесам. Направила луч фонаря и снова выстрелила, опередив водителя всего на мгновение. Его пистолет упал на землю, он пригнулся, чтобы выйти и подобрать его. Ретанкур нашла взглядом ствол, у которого тоже была перламутровая рукоятка – видимо, в банде это считалось модным и престижным, – и отбросила его выстрелом на метр дальше. Она чувствовала, как худенький человечек под ней извивается, стараясь освободиться от навалившейся на него тяжести, и ей пришлось скрестить ступни, чтобы он не брыкался. Пластический акробат, канатоходец, прыгун, эквилибрист, бегун – этот тип, вероятно, использовал свои незаурядные таланты, работая в цирке. Водитель полз к своему пистолету, и она опять выстрелила в рукоятку, и оружие отлетело еще дальше. Боже, где все, ну хоть кто-нибудь?

Она повернула голову и увидела быстро приближающиеся огни фонарей. Давно пора.

– Сначала водитель! – крикнула она. – Пушка в двух метрах от него.

Она выпустила последнюю пулю в рукоятку, чтобы дать коллегам еще немного времени, и, увидев, что они схватили его, наконец вздохнула свободно. Она встала коленями на спину акробата, завела его руки назад и надела на них наручники, потом прижала к земле его ноги и связала щиколотки его собственным ремнем. Потом оставила его кататься по траве, закрыла глаза и расслабилась. Вейренк подбежал к ней:

– Лейтенант, вы не ранены?

– Нет, – выдохнула она. – Никогда не видела, чтобы человек так быстро бегал. Две минуты на отдых.

Маттьё и Вейренк привели обоих задержанных и швырнули на ступеньки у входа в трактир.

– Ого, ну и свалку вы мне тут устроили! – сияя, воскликнул Жоан.

– Жоан, вы не дадите мне коньяку? – попросила Ретанкур. – Я его никогда не пила, но сегодня вечером, кажется, он мне нужен. Этот тип бежал как зебра, я думала, он меня уморит.

Пока хозяин наливал Ретанкур коньяк, а ее коллегам – медовуху, Маттьё красочно описывал погоню, вызывая безудержный восторг у Жоана и Беррона.

Адамберг позвонил Норберу.

– Думаю, теперь можно и охранникам налить по стакану, – сказал Адамберг. – На сегодня опасность миновала.

Шатобриан приехал очень быстро, прослушал рассказ о последних событиях, выпил залпом стакан медовухи и в сопровождении комиссара вышел посмотреть на арестованных, сидевших на ступеньках. Меркаде уже включил компьютер.

– Его я, кажется, узнал, – сообщил Норбер, показав пальцем на акробата. – Он лишился некоторого количества своих светлых волос, но в целом почти не изменился. Зато об этом, – сказал он, подходя к водителю, – ничего не могу вспомнить. Спросите его о чем-нибудь, мне надо услышать его голос.

– Сегодня у вас ничего не вышло, – обратился Адамберг к водителю, остановившись перед ним и опираясь на костыль. – Робик вас не похвалит, и денежки уплывут у тебя из-под носа.

– Не понимаю, о ком вы, – приятным голосом ответил мужчина.

– А имя? Ты даже имени такого никогда не слышал?

– Никогда.

– Ну разумеется, не слышал. Ты работаешь на самую крупную в регионе преступную группировку, все о ней слышали, а ты – нет.

– И что такого? Почему это должно меня интересовать?

– Погодите минуту, – сказал Норбер, пока расстроенный Адамберг ковылял вверх по ступенькам. – Можете посветить на его левую руку?

Норбер обнаружил на его кисти три больших неровных шрама.

– Похоже на собачий укус, – предположил Адамберг.

– Это он и есть. Его укусил дог, которого он донимал без всякой причины, возможно, хотел произвести на нас впечатление. Помню, рука воспалилась, и он чуть было не лишился двух пальцев. А теперь не могли бы вы направить фонарик на его лоб справа? Там должен был остаться шрам. Вот он. Он получил его во время футбольного матча, со всего маху врезавшись в штангу ворот. Я его не признал, потому что сосредоточился на своих одноклассниках. Но в спортивных соревнованиях участвовали ученики разных классов. Он был в другом выпуске и считался лучшим вратарем в лицее. Прямые, жесткие, очень густые черные волосы, теперь наполовину седые, миндалевидные глаза: у него было прозвище Индеец. Фотографии спортивных соревнований где-нибудь точно есть. По голосу могу сказать, что это тот человек, которого они называли Джефом.

Норбер и Адамберг вернулись в зал, чтобы изучить снимок спортивной команды реннского лицея, который Меркаде извлек из архивов. Имена участников были подписаны от руки прямо под фотографией.

– Вот он, – воскликнул Норбер, постучав пальцем по лицу одного из игроков.

– Его настоящее имя Карл Гроссман, – прочел Адамберг.

Меркаде занес информацию в файл и вернулся к фотографии выпускного класса.

– А это ваш прыгун, – сказал Норбер, показывая на высокого худого юношу со светлыми волосами, более рослого, чем все его одноклассники. – Мы звали его Акробатом. В банде Робика ему дали прозвище Игрок. На спортивных занятиях для него не было ничего невозможного: канат, опасные прыжки на брусьях, акробатика и, конечно, бег. Он, кстати, не отличался мощным телосложением, зато был необычайно гибким. Вижу, он не потерял эту способность. Между прочим, он был очень приятным парнем, мы все считали, что он пойдет работать в цирк. С трудом могу себе представить, как его затащили в эту банду уголовников. Его зовут Лоран Вердюрен.

– Норбер, это ты? – позвал Игрок из-за дверей.

– Ты тоже меня узнал? – обрадовался Норбер.

– Трудно было бы тебя не узнать, с твоим-то лицом. Я тебя тоже очень любил. Ты прав, я долго проработал в цирке акробатом, человеком-змеей, воздушным гимнастом, канатоходцем, жонглером, прыгуном – таков был мой путь. Я сохранил самые неприятные воспоминания о стае выродков, портивших наш класс. Ты помнишь, что они сделали с собакой?

– Ты еще спрашиваешь!

– Отвратительно. И в итоге я загнан в угол вместе с ними. Потому что стоит хоть раз с ними связаться, и ты уже загнан в угол. Тебя нет, ты умер.

– Но в первый-то раз почему?

– Почему? Это был вечер после третьего представления в Монпелье. Какой-то тип ждал меня у входа, он спросил, не хочу ли я заработать хорошие деньги. Каким образом? Он сказал, что это не составил мне никакого труда, что мне нужно просто взобраться по фасаду на четвертый этаж, войти в комнату, потом спуститься и открыть им дверь внизу. И все. Понятное дело, ограбление. Я наотрез отказался. А он достал оружие и сказал: «Ты это сделаешь, понял?» – и потащил меня в машину. С тех пор я пропал. Они забрали меня в Сет, это в двух шагах от Монпелье, где они меня и нашли, и заставили работать на них. Когда они удрали в Лос-Анджелес, у меня появилась надежда, что я никогда больше их не увижу. Но у Робика, судя по всему, начались неприятности, и четырнадцать лет назад все они вернулись сюда. Робик нашел меня в два счета. Это было нетрудно, я всегда жил под своим настоящим именем. Я обучал в Ле-Мане будущих циркачей. Тогда он тоже не оставил мне выбора. Меня снова запрягли.

– Ты убивал? – спросил Адамберг, который слушал их разговор из трактира.

– Никогда. До вчерашнего вечера мне всегда удавалось избегать подобных заданий. Я умел делать такие штуки, на которые другие были не способны, и поэтому Робик во мне нуждался. Что касается вас, комиссар, то для первого покушения был выбран Фокусник, потому что он один из лучших стрелков. Вы его закрыли. Потом, когда у вас появились телохранители, не осталось другого способа вас достать, кроме как забраться на бук. И к моему несчастью, никто, кроме меня, не мог это сделать. Когда сегодня вечером я понял, что благодаря «черепахе» убить вас стало невозможно, у меня как будто гора с плеч свалилась. Мне улыбнулась удача. Но ненадолго: ваша незабываемая девушка-лейтенант каким-то невероятным образом меня поймала. Но это тоже удача. Потому что для меня все закончилось. И потому что я предпочитаю сидеть в камере, чем оставаться заложником у Робика.

– Поскольку ты не убивал, к тому же участвовал в преступлениях по принуждению, ты отделаешься довольно легко, – сказал ему Адамберг. – Я буду свидетельствовать в твою пользу. Прости мою бестактность, но как только я понял, о чем вы говорите, я включил запись. Это станет весомым доказательством в деле, оно пригодится для твоей защиты. Искренние признания без принуждения, условно-досрочное освобождение.

Игрок с надеждой посмотрел на него.

– Это правда, – произнес Адамберг. – Такими вещами не шутят.

Глава 36

В восемь часов утра очередная смена охранников со щитами осталась в трактире, чтобы обеспечивать безопасность Адамберга, а еще десять полицейских присоединились к двум командам, уехавшим обыскивать дома Карла Гроссмана по прозвищу Джеф и Лорана Вердюрена по прозвищу Игрок. Семнадцать полицейских, разделившись на две группы, должны были управиться с обысками еще до обеда. На фотографиях, найденных Меркаде в интернете, дома выглядели небольшими, максимум из пяти комнат, в обоих имелись пристройки, служившие гаражами. Дом у Гроссмана был новехонький и уродливый, а у Вердюрена – старинный, только немного подновленный.

Жоан и Адамберг заканчивали завтракать.

– То, что ты сказал, – это точно? – тихо и беспокойно переспрашивал Жоан.

– Клянусь. Ее это вообще не колышет, она ни словом об этом не обмолвилась.

– Ты же понимаешь, – в который раз принялся объяснять Жоан, прикусив палец, – испугаться ночной бабочки – значит выставить себя на посмешище перед Виолеттой. Она, наверное, считает меня ничтожеством, червяком убогим.

– Десятый раз тебе повторяю: нет. Виолетта не по таким вещам судит о мужчинах. Уясни это и веди себя соответственно.

Еще немного, и Адамберг рассеял бы страхи Жоана, но в дверь постучали:

– Жоан, это Норбер, открой, пожалуйста.

– Да, он обычно так и стучит, – подтвердил Жоан, обращаясь к охранникам. – И голос тоже его. Можете его впустить.

Охранники немедленно закрыли за ним дверь.

– Вид у вас какой-то встревоженный, – сказал Жоан, подавая Норберу чашку кофе.

– Комиссар, вчера в суматохе я забыл сказать вам нечто очень важное. В последние дни, как только у меня появляется свободное время, я еще усерднее, чем обычно, разъезжаю по окрестным дорогам. Даже по грибы не хожу. Вчера около половины первого, когда я направлялся в Ренн, я случайно повернул на дорогу через Монфор-ла-Тур, и мне навстречу попался какой-то тип на мотоцикле. Поскольку стояла жара, он поднял щиток на шлеме. Он ехал не быстро, а я узнал бы это лицо из тысячи других. Мне ни к чему слушать его голос или рассматривать фото: это был Пьер Ле Гийю, он вернулся в родные места. Я проехал еще полкилометра, потом развернулся и попытался его догнать. Как раз вовремя: я увидел, как он поворачивает на аллею, ведущую к красивому, полностью отремонтированному дому, стоящему на отшибе. В двадцати метрах от выезда из Монфора, Рябиновая улица, дом семь. Там несколько месяцев шли строительные работы.

– Раньше там были развалины, заросшие кустарником, – сказал Жоан. – На ремонт, наверное, угрохали уйму денег.

Адамберг отправил сообщение Меркаде, чтобы узнать имя собственника дома на Рябиновой улице.

– Когда закончились работы? – спросил он.

– Лет пять назад, – сообщил Жоан.

– Норбер, с тех пор в доме кто-то жил?

– Нет, он был закрыт. Мне кажется, я всего раза тричетыре видел его с открытыми ставнями.

– И долго они были открыты?

– Нет, совсем недолго. Максимум два-три дня.

– Видимо, Ле Гийю приезжает туда в те дни, когда Робик затевает крупное дело.

– Значит, что-то намечается, – сказал Норбер. – Я знаю, это нас далеко не продвинет, но хотя бы будут какие-то дополнительные данные.

– Есть возможность установить скрытое наблюдение за домом?

– Он окружен довольно высокой зеленой изгородью. Справа проходит каменистая дорога.

– Владелец – некий Янник Пленнек, – прочитал Адамберг сообщение от Меркаде. – Ле Гийю тоже взял себе другое имя. Он красивый парень?

– Очень, – сказал Жоан. – А что?

– Может, это ему дали прозвище Донжуан.

– Вполне вероятно, – согласился Норбер. – Первоклассные шмотки, светлые волосы, ярко-голубые глаза – девушки к нему так и липли. Я вас оставлю, комиссар. Но будьте осторожны. Робик плюс Ле Гийю – взрывоопасная смесь.

В полдень охранники и полицейские встретились в трактире.

– Жоан, нам надо поскорее пообедать, – сказал Адамберг, как только вся команда собралась. – Как-то слишком спокойно после их вчерашнего провала. Что-то должно произойти.

– Он все бросил и занимается чем-то другим, вот и все, – отозвался Жоан.

– Нет, – сосредоточенно о чем-то думая, отозвался Адамберг. – Робик не из тех, кто променяет неудавшееся убийство на ограбление ювелирного магазина. Меня он достать не может, значит, найдет другую мишень, и это будет грязная игра. У него пять человек за решеткой.

– Очень даже возможно, – произнес Вейренк. – Ты скоро получишь послание.

– Жоан, пусть это тебе и не нравится, но приготовь нам, пожалуйста, только сэндвичи, – попросил Адамберг. – Этого будет достаточно. Маттьё, каковы результаты обысков?

– Сейф Карла Гроссмана, он же Джеф, мы нашли в конюшне под лошадиным навозом. Отыскать его было нетрудно, но он доставил много хлопот нашему взломщику. Содержимое примерно то же, что и у других. Зато у Лорана Вердюрена, Игрока, добычи оказалось гораздо меньше, чем у остальных: только один браслет, один конверт с деньгами и один ствол, из которого ни разу не стреляли. Что подтверждает его слова: ему давали только конкретные задания, например, влезть на крышу, или куда-то пролезть и открыть дверь, или постоять на стреме, сесть за руль, забраться наверх – что-то в таком духе. Во всяком случае, к серьезным делам он отношения не имел. И он не соврал, что его не было с ними в Лос-Анджелесе.

В половине первого, когда охранники и полицейские почти покончили с едой, Адамберг получил чудовищное сообщение:

Поскольку Адамберг прячется в норе, как трус и как крыса, цена изменилась: у нас дочь Жоана, Роза. Ее жизнь в обмен на пятерых задержанных, без всяких условий. Если не увидим результата, завтра в час дня девочка умрет.

На несколько секунд потрясенный Адамберг совершенно растерялся. Нужно или нет сообщать Жоану? Через полчаса школьные надзиратели заметят, что ребенка нет в столовой, и все равно позвонят Жоану. Он принял решение, еще не успев его обдумать. Он сдастся похитителям в обмен на девочку.

– Жоан, сядь, – попросил он изменившимся голосом.

– Я режу сыр. Для вторых сэндвичей.

– Оставь ты этот сыр. Иди сюда и сядь.

Он окинул взглядом полицейских, собравшихся за столом, они сразу поняли, что на них свалилась беда, и перестали есть.

– Жоан, они похитили твою дочь, Розу, – с трудом выговаривая слова, произнес Адамберг.

– Нет, нет! Ты ошибаешься!

Адамберг показал ему сообщение, и Жоан взревел, как раненый зверь, уронил голову на стол прямо посреди тарелок, обхватил ее руками, стал кричать, плакать, его плечи судорожно вздрагивали.

– Все обойдется, Жоан, – проговорил Адамберг. – Им нужна моя шкура. Я сдамся, и твоя дочка к тебе вернется.

– Не вздумай! – вскочив с места, вскричал Маттьё, голос которого заглушали рыдания отца. – Ни за что им не поверю. Они не отпустят ее, она слишком много видела и слышала. Они убьют вас обоих.

– Надо попытаться, – твердо заявил Адамберг.

– Нет, – в свою очередь возразила Ретанкур. – Надо ее найти, и как можно быстрее. Жоан, будьте добры, помогите нам. Мы ее вам вернем, но нам нужна информация.

Жоан поднял свое измученное лицо и посмотрел на эту женщину, способную, как он думал, творить чудеса, и поэтому Адамберг уступил свое место ей, позвонил Норберу и попросил его срочно приехать.

– Дети выходят из школы, когда начинается обед? – спросила Ретанкур.

– Да, они идут в столовую, – всхлипнул Жоан.

– Пешком? Сколько метров?

Жоан вытер нос рукавом, Вейренк протянул ему чистый платок, а Маттьё плеснул в стакан коньяку.

– Выпей, – приказал Маттьё.

– Я не пью коньяк.

– Выпей.

– Сколько метров от школы до столовой? – повторила Ретанкур, положив руку на мощное плечо хозяина трактира.

– Ну, не знаю… Тридцать, наверное…

– Они выходят на улицу, выстроившись по порядку, и учительницы идут по бокам?

– Да что вы! – произнес Жоан, громко шмыгнув носом. – Времена уже не те, когда школьников строили в колонну по двое. Я туда несколько раз приходил в обеденное время, там такая кутерьма!

– В котором часу они выходят?

– В зависимости от дневного расписания, ровно в двенадцать или в двенадцать десять.

– В этот момент они ее и забрали, – сказал Адамберг. – Но как они ее узнали?

– По фото, – снова всхлипнул Жоан. – Ее фото на прошлой неделе было напечатано в газете «Семь дней в Лувьеке»! Она получила приз на школьном конкурсе рисунка.

– Фото четкое?

– Очень четкое.

– Ее можно было по нему узнать?

– Еще как! – вздохнул Жоан, уронив голову на руки. – К ней даже люди подходили на улице и поздравляли.

Норбер постучал в дверь и назвался, охранники его впустили. Адамберг, ни слова не говоря, показал ему сообщение, и Норбер рухнул на стул.

– Норбер, вы принесли карту? – спросил Адамберг.

Шатобриан вытащил ее из кармана куртки и, отодвинув тарелки, разложил на столе.

– Маттьё, будь добр, срочно вызови еще двадцать жандармов из Ренна, Комбура и окрестностей. Пусть приедут на машинах без опознавательных знаков. Нас будет тридцать семь или тридцать восемь плюс восемь моих охранников, итого сорок шесть. Это будет в самый раз. Норбер, сколько тайных укрытий банды вы насчитали за время ваших странствий?

Шатобриан поднял глаза к потолку, на секунду задумался и посчитал на пальцах:

– Четырнадцать.

– Как они выглядят, эти укрытия?

– Шесть – заброшенные фермы, четыре – пустые ангары, два капитальных и два из листового железа, три – бывшие автомастерские, и еще одно – в старой башне.

– Вы можете отметить карандашом их местоположение на карте?

Норбер сделал отметки и подошел обнять Жоана. Хозяин трактира положил телефон рядом с собой, стараясь не слушать вопли и ругательства жены, кричавшей, что это все из-за него, и если бы он не совал свой нос в дела полицейской банды, если бы он…

Адамберг взял телефон:

– Мадам Кербра? Это комиссар Адамберг, я веду дело. Ваш муж не…

– Бывший муж.

– Они хотят убить не Розу, а меня. Вы понимаете? Во всем виноват я, и мы сейчас же выезжаем, все сорок шесть человек, и прочешем все места, где они могут…

– Вы постоянно торчали у него! – в отчаянии прокричала женщина. – Поэтому они и выбрали мою дочь, Жоан не должен был…

Он ничего не мог сделать. А самым неприятным было то, что она, по большому счету, была права. Адамберг снова положил телефон на стол. Сначала он хотел привезти ее сюда, чтобы они с Жоаном поддержали друг друга, но понял, что об этом и речи быть не может. Жоан уменьшил звук телефона.

В этот момент десять полицейских из Комбура остановили машины у дверей и вошли в трактир в сопровождении восьмерых охранников со щитами, а спустя еще несколько минут следом за ними прибыли двадцать человек из Доль-де-Бретань и Ренна.

– Нужно осмотреть четырнадцать укрытий банды и еще пять домов, хозяев которых мы арестовали, – сообщил Маттьё. – Всего девятнадцать объектов. Нас тридцать шесть. Не сорок шесть: извини, Адамберг, я не посчитал ни тебя с твоими охранниками, ни Меркаде. Ты нездоров, и твоя жизнь по-прежнему под угрозой. А Меркаде не в форме.

– Он в форме, должен быть в форме. А мне уже никто не угрожает.

– Откуда ты знаешь? У Робика дьявольские цели.

– Я поеду, и мои охранники тоже. У нас всего двадцать четыре часа.

– Но ты не можешь бегать, не можешь стрелять.

– Маттьё, сорок пять – или ничего, – отчеканил Адамберг. – И не противься. Оставим Меркаде отдыхать.

– Прекрасно, – чуть заметно улыбнувшись, уступил Маттьё. – У Робика, скорее всего, осталось всего четыре человека и еще его немой, но вооруженный водитель. Одного человека, максимум двоих, оставили сторожить Розу, но возможно также, что в одном из тайных мест Робик собрал свои войска, чтобы разработать новую стратегию. И мы окажемся в меньшинстве против шестерых вооруженных бойцов.

– И нас перестреляют, – подытожил Адамберг. – Разделимся на семь групп по шесть-семь человек и прочешем все точки. Их нужно перетряхнуть сверху донизу. Если на заброшенных фермах есть пристройки, обыщите все до последнего уголка, особенно подвалы. Маттьё, сформируй группы. Итак, карта размечена семью цветами, это команды – зеленая, красная, синяя, оранжевая, желтая, коричневая и черная. У кого-нибудь есть фломастеры?

– На втором этаже, в комнате моей дочки. В розовом пенале со звездочками.

У Маттьё хватило такта вернуться только с семью фломастерами в руках, не принося весь пенал: Жоану было бы слишком больно на него смотреть. Он обвел крестики на карте семью цветами, каждый полицейский сфотографировал ее, чтобы локализовать свой объект. Адамберг, ни на что не надеясь, отправил сообщение в министерство и проинформировал начальство, что ребенок умрет, если пятеро задержанных не выйдут на свободу. Он решил, что, если ответа не будет до восемнадцати часов, он передаст материалы в СМИ. Тот факт, что речь идет о маленькой девочке, вызовет реакцию в обществе и, возможно, заставит министерство отступить. В тринадцать двадцать пять поисковые группы вышли из трактира, в котором остались лицом к лицу Меркаде, умирающий от желания спать, и Жоан в тяжелом состоянии.

– Не хотите отдохнуть? – тихо спросил Меркаде.

– Не могу, – ответил Жоан, помотав головой. – Хочу быть у телефона.

– Не хотите выпить?

Жоан покачал головой.

– Не хотите посмотреть телевизор?

– Вот уж нет. Завтра это будет повсюду – на первых страницах газет, по телевизору, в интернете, везде. Это кошмар. Моя дочь.

– Мы не будем ничего слушать. Не будем ничего читать. Хотите, сыграем в шахматы?

– Я хочу вернуть мою Розу, лейтенант.

Группы звонили одна за другой и сообщали о неудаче на очередном объекте. Опустив голову и прикрыв глаза, Меркаде с отвращением швырял телефон на стол.

К пяти часам все группы вернулись с пустыми руками.

– Значит, они держат ее у одного из них, а вовсе не в тайном месте, – заявил Вейренк.

– Я об этом думал, – сказал Адамберг. – Но мы не знаем их адресов, кроме дома Ле Гийю. Черт возьми, мы должны туда пойти.

– Мы не имеем законного права врываться на частную территорию, – возразил Маттьё, покачав головой. – У нас на него ничего нет.

– Тем не менее Ле Гийю вернулся не просто так, – настаивал Адамберг.

Повисла долгая тягостная тишина, прерываемая только щелчками зажигалок и позвякиванием стаканов. У каждого в голове роились мрачные мысли, каждый искал какой-то выход и думал о том, что завтра в час дня девочка будет убита. Адамберг получил ответ от министерства внутренних дел, но даже не показал его коллегам, настолько он был удручающим:

Государство не поддается на угрозы. Примите все необходимые меры и найдите ребенка.

В шесть часов послышался стук в дверь. Кто-то несколько раз грохнул кулаком в дубовую панель.

– Не хочу никого видеть, – прошептал Жоан.

– Это я, Маэль! Господи, Жоан, открывай!

Голос Маэля дрожал от нетерпения. Охранники его впустили, и бывший горбун так и не присел, хотя сильно запыхался.

– Ты бежал? – спросил Маттьё.

– Нет, это от нервов. Вчера утром я пришел в трактир выпить кофе и услышал в окно напряженный голос виконта. Видимо, что-то произошло, потому что обычно он не говорит так быстро и так громко. Охранники перед дверью меня не пропустили, они меня обыскали, и я встал под окном, объяснив им, что жду моего друга Норбера. Да, подслушивать нехорошо, но я хотел понять, что случилось. Так я и узнал, что Ле Гийю вернулся и где Норбер его видел. Это меня заинтересовало, потому что я давно мечтал расквасить рожу этому типу, когда мы снова встретимся. А сегодня в два часа дня я узнал, что пропала девочка.

– Как ты узнал? – спросил Маттьё. – Никому об этом не было известно.

– От моего хозяина, бухгалтера, школьная учительница – его подруга.

– Продолжай.

– Я был потрясен. А потом у меня появилась одна мысль: если Ле Гийю открыл дом, значит, что-то происходит. Они украли девочку, вот что.

– Мы с тобой согласны, – напряженным голосом ответил Адамберг.

– Тогда я сказал хозяину, что у меня появилась одна идея касательно Розы, и попросил отпустить меня на полдня. Я отправился к Ле Гийю и спрятался за живой изгородью, а от дороги меня скрывал кустарник. В просветы между ветками мне все было видно. Я прождал почти два часа. Примерно в половине пятого приперся какой-то парень с толстым пузом, а главное, со свертком. Сверток лежал в пластиковом пакете. Этот тип, наверное, совсем дурак. Пакет был из игрушечного магазина в Комбуре. А ведь я чуть было не ушел. После этого мне уже расхотелось уходить. Я остался в засаде, и час спустя приехал еще один парень и вышел из машины с еще одним пакетом с надписью «Детская одежда». Я знаю этот магазин, он тоже в Комбуре. Следующим в очереди оказался пикап. Он подъехал к самой двери, я пробежал за изгородью и рассмотрел, что они выгружали. Рулон, обернутый пленкой, но не до конца. То, что выступало, было очень похоже на маленький тонкий матрас. Знаете, такой, который можно свернуть в трубочку.

Маэль на секунду замолчал.

– Детский матрас, – выдохнул он. – Тогда я сложил два и два: игрушка, скорее всего кукла, детская одежда, маленький матрас. И я себе сказал: Маэль, малышка Роза там. У этого прыща Ле Гийю. Дом на отшибе, она может хоть кричать, хоть плакать, никто ее не услышит.

Жоан, казалось, вновь надулся словно шарик, и полицейские с нетерпением ожидали, что он скажет.

– Может, выпьем за это по стакану, а, Жоан?

– За такое – хоть по десять! – воскликнул Жоан. – Когда тебе в голову приходит мысль, ты идешь до конца.

– Самое важное, что эти три типа потом не выходили из дома. Вместе с Ле Гийю их там уже четверо. И возможно, что там же засел и король ублюдков Робик вместе со своим водителем. Я еще немного подождал, они закрыли ворота. Вот что я вам скажу: оставшиеся парни из команды Робика звезд с неба не хватают. Надо иметь совсем пустой котелок, чтобы притащить вещи, не переложив их в другие пакеты.

– Маэль, еще немного, и я возьму тебя к себе в бригаду, – сказал Адамберг. – Который час? – спросил он, посмотрев на свои бесполезные часы.

– Восемнадцать десять, – радостно ответил Беррон.

– Съедаем по блинчику в кафе «Аркада» и устраиваем облаву.

– В кафе «Аркада»? – возмутился Жоан. – Здесь вам, значит, не вкусно?

– Я просто подумал, что у тебя нет сил готовить, – стал оправдываться Адамберг.

– С силой у меня все в порядке. Цыплята были поджарены еще утром, основа соуса готова. Нужно только все прогреть вместе с гратеном по-домашнему, и через десять минут я все вам подам.

– Годится, – заявил Адамберг, садясь.

– Но ведь для штурма дома нужно основание, – сказал Маэль.

– Оно у нас только что появилось. Твоих показаний будет более чем достаточно: они подозреваются в похищении ребенка. Я как раз сейчас направил запрос дивизионному комиссару. Нас сорок шесть, их шесть, может, восемь. Они от нас не ускользнут. Лучше всего застать их, когда они соберутся все вместе, например за ужином.

– Нет, твои восемь охранников останутся при тебе, – строго проговорил Маттьё. – Может, они именно этого и ждут: что мы сломя голову бросимся искать ребенка, оставим тебя без прикрытия, и они продырявят тебе живот. Итак, у нас тридцать семь человек минус Меркаде, который еле жив. Более чем достаточно.

– Будь по-твоему, – после короткой паузы произнес Адамберг. – Но я поеду с вами на место, и Меркаде тоже. Как вы считаете, когда они сядут за стол?

– Думаю, в половине восьмого, – предположил Жоан.

– Или в восемь, если будут ждать шефа.

– У нас не так много времени, – сказал Адамберг. – Жоан, дай нам поесть как можно скорее.

– Все почти готово, – ответил тот, раскладывая приборы.

– Маттьё, у твоих людей есть чем поужинать?

– Есть. Я об этом позаботился.

Переполненного надеждой и тревогой Жоана заметно трясло. Адамберг, внимательный к проявлению эмоций, поднялся, опираясь на костыль, и одной рукой стал помогать Жоану накрывать на стол и подавать еду, к нему мгновенно присоединилась Ретанкур.

– Норбер знает этот дом, – сказал Адамберг, вернувшись на место. – Нам нужно точное описание.

Я его снова вызову. Меркаде, найдите фотографии дома, сколько сможете.

– Сначала я его локализую. Ага, вот он где: Монфор на полпути между Комбуром и Ренном. Само собой, обособленное строение, как и у других. И это тоже старый фермерский дом, но так основательно отремонтированный, что его невозможно узнать.

– Норбер, спасибо, что пришли, – воскликнул Адамберг. – Маэль всю вторую половину дня просидел в засаде у дома Ле Гийю. Три человека Робика, один за другим, привезли туда пакет с игрушками, детскую одежду и маленький матрас. И остались внутри.

– Очень разумно, Маэль, мне следовало самому об этом подумать, – сказал Норбер.

Адамберг услышал сигнал телефона и посмотрел на экран.

– У нас есть разрешение дивизионного комиссара навестить дом Ле Гийю, – сообщил он. – Норбер, покажите нам, где именно он расположен у дороги в Монфор.

Норбер начертил красный крестик на карте.

– Надо быть осторожными, – заметил Маэль. – У него две собаки, злобные зверюги, которых он выпускает по вечерам, наверняка не покормив. Их точно придется убить. А главное, они обязательно начнут лаять, как только нас учуют. И тогда один или двое выйдут посмотреть, что происходит.

– Возьмите для них мясо, – посоветовал Норбер. – Побольше, кусков пятнадцать, и перебросьте через изгородь. Они отвлекутся и перестанут лаять. Как только они притихнут, вы сможете их нейтрализовать. Мне неприятно, что я подсказываю вам, как убить собак, но этих натаскивали на то, чтобы убивать.

– Откуда вы знаете?

– Я их видел. Черные питбули, крупные, с мощными челюстями, довольно страшные на вид. Правда, Маэль?

– Ужасные. Такая псина одним прыжком кинется на вас и вцепится в горло. Ле Гийю, наверное, привозит их с собой всякий раз, как приезжает в Монфор.

– Для того чтобы обыскать дом, в него еще нужно попасть, – заметил Адамберг.

– Ворота высокие, утыканные пиками, створки соединяет толстая цепь, – сообщил Норбер.

– Здесь это хорошо видно, – сказал Меркаде, увеличив фото.

– Тут мы не пройдем, – признал Адамберг. – Единственный способ – пробраться через живую изгородь, выпилив дыру ручной пилой или вырвав растения. Норбер, какое место кажется вам наиболее подходящим?

– Я не слишком внимательно изучал это место, мне не хотелось, чтобы меня узнали. Но с восточной стороны я заметил два высохших деревца. Их легко будет спилить.

– Вдоль изгороди проходит какая-нибудь дорога?

– Да, грунтовая, довольно длинная, на ней хватит места, чтобы спрятать все машины.

– Замечательно. Будьте внимательны, не хлопайте дверцами, как делаете обычно, вообще их не закрывайте. Мы сразу же проделаем проход и оттуда будем бросать мясо. Нужно как можно быстрее подманить обоих псов, чтобы они оказались в одной точке. Туда, где мы будем стрелять. Расширим проход, пока собаки будут заняты мясом. Жоан, у тебя есть в запасе мясо?

– Да, но это очень хорошее мясо. Жалко его скармливать собакам.

– Жоан, речь идет о спасении твоей дочери! – вскричал Адамберг. – Да плевать на то, какое мясо, хорошее или нет!

– Прости, – произнес Жоан, взъерошив волосы. – Прости, я совсем потерял голову. Сейчас упакую вам куски мяса.

– Лучше пристрелить собак из пистолета с глушителем, – сказал Вейренк. – У меня есть.

– Значит, вы и будете стрелять, – сказал Маттьё.

– Как только собаки будут обезврежены, – продолжил Адамберг, – десять человек проберутся к задней стороне изгороди, проделают второй проход и зайдут на территорию. Потом окружим дом. Норбер, сколько дверей на фасаде?

– Вижу на передней стороне одну дверь и пять окон, два из них немного больше, чем другие, – сообщил Меркаде.

– Да, так и есть, – подтвердил Норбер. – Но мы не знаем, что на северной стороне.

– Наверняка есть еще окна и двери, – сказал Меркаде.

– Два самых больших окна – это, скорее всего, столовая, остальные – спальни и кабинет.

– В восемь часов будет еще светло, – сказал Адамберг. – Но окна невелики, а эти фермерские дома обычно темные. Я думаю, они включат свет примерно в то же время, что и Жоан здесь, в трактире. Это будет сигналом, что они собираются сесть за стол, тут-то мы и ворвемся в дом.

– А как мы туда ворвемся? – спросил Маттьё.

– Есть только один вариант: ползти по траве – так у бойцов хотя бы будет защищена шея, – пока группы не доберутся до передней и задней дверей. Не забывайте, будет светло. Значит, нужно ползти, прижавшись к земле, держать в руке оружие и быть готовым стрелять. Я смогу только наблюдать за вами через дыру в изгороди.

– Я нашел снимок задней части дома! – воскликнул Меркаде. – Видимо, когда его выставили на продажу. С той стороны стены кирпичные.

– Как часто бывает в старых фермерских домах, – подтвердил Норбер. – Итак, на северной стороне дверь и три окна.

– И очень важная деталь – подвальное окно. А значит, подвал, – сказала Ретанкур, изучив фото. – Меркаде, можете сделать крупнее? – Она взяла компьютер и добавила: – Ага. На окне установлена решетка. Рука до локтя пролезет, а дальше нет. По крайней мере, не моя. Но достаточно, чтобы всунуть ствол.

– Думаю, девочка там, – произнес Адамберг. – Поэтому и понадобилась одежда. В подвале холодно.

– Все зависит от того, что видел Маэль, – сказал Маттьё. – Когда ты сидел в засаде, все ставни на фасадных окнах были открыты?

– По-моему, все.

– Получается, она действительно в подвале, – сказал Адамберг. – Они не стали бы рисковать и запирать ее в комнате с окном, ей восемь лет, и она могла бы разбить стекло стулом.

– Тем более что она сильная, моя малютка Роза, – похвастался Жоан, подавая тарелки следующей группе полицейских. – Видели бы вы, как она таскает поленья.

– Когда штурм начнется, нужно, чтобы люди уже заняли позицию у подвального окошка. Но с той же вероятностью она может быть заперта и на чердаке.

– Каковы наши действия после того, как мы доберемся до дверей? – спросил Верден.

– Сносим двери и заходим, – заявила Ретанкур.

– Перевожу: двери точно будут заперты, – пояснил Адамберг. – Стреляем по замкам и встаем по обеим сторонам. Охранники со щитами входят первыми. Мы следом за ними.

– Но только не ты, – мягко возразил Маттьё. – И щиты останутся с тобой.

– Вы следом за ними, – поправился Адамберг. – Маттьё и еще двенадцать человек – в переднюю комнату, десять – в заднюю. Комбурские полицейские – следом за ними. Не думаю, что они дернутся, если против них шестерых будет столько полицейских. Вы их разоружаете и каждому приставляете к голове пистолет. Пятеро из нас – из вас – спустятся в подвал, чтобы обеспечить безопасность девочки, еще пятеро поднимутся на чердак.

– А если дверь подвала окажется бронированной? – спросила Ретанкур. – Если его сейф там?

– Вряд ли, – возразил Маттьё. – Иначе они не оставили бы сзади кирпичную стену.

– Верно, – согласилась Ретанкур. – Кирпичную стену легко разбить кувалдой, я прихвачу ее с собой.

– Меркаде, как вы думаете, вы сможете дотянуть до конца операции? – спросил Адамберг.

– Нет, – признался лейтенант, покачав головой. – Но я хочу быть там. Попрошу Жоана приготовить мне полный термос кофе.

– У меня есть кое-что получше, – загадочно проговорил Жоан. – Что-то вроде того отвара, который помогает быстро уснуть, только наоборот. Это кордиал, средство по моему рецепту, оно не навредит, но поможет вам оставаться бодрым. Разумеется, его нельзя принимать каждый день. Только в исключительных случаях.

– Давайте, – живо откликнулся Меркаде.

– Пора, – сказал Адамберг и встал, опираясь на костыль, пока лейтенант пил снадобье. – На грунтовую дорогу у дома заезжайте бесшумно. Норбер, она достаточно широка, грузовик пройдет?

– Без проблем.

– Вы забыли мясо! – вскричал Жоан, протягивая Маттьё два контейнера.

– Почему два? – удивился Маттьё.

– Чтобы было побыстрее. Они вас учуют, как только вы выйдете из машин. Там двадцать приличных кусков. По десять на каждую. На минуту точно отвлекутся.

Глава 37

В девятнадцать пятнадцать вереница машин направилась в Монфор-ла-Тур, следом ехала скорая: на этом настоял Адамберг.

Двадцать минут спустя показался дом Ле Гийю. Машины одна за другой въехали на грунтовую дорогу. Как и предсказывал Норбер, стоило первому полицейскому выйти из машины, как собаки подали голос. Пятеро мужчин и Ретанкур занялись сухими деревьями, легко проделав проход в изгороди, а собаки залились яростным лаем. Адамберг с трудом вылез из машины и заковылял к своим.

– Мясо, быстрее, прямо сейчас, – сказал он.

– Псины мчатся прямо на нас, – сообщил Вейренк, проверяя пистолет.

Входная дверь отворилась, и на пороге появился красивый мужчина.

– Это, наверное, и есть Ле Гийю, решил проверить, все ли в порядке, – тихо сказал Адамберг. – Только он не боится питбулей.

Вейренк и Ноэль наконец разбросали все мясо, достаточно близко к изгороди, чтобы удобнее было стрелять, и собаки набросились на еду. Они уже не лаяли.

Лейтенант выставил руку с пистолетом из-за изгороди и прицелился собаке в горло. Оба пса один за другим упали на землю бездыханными.

В наступившей тишине они увидели, как Ле Гийю, стоявший слишком далеко, чтобы разглядеть убитых псов, пожал плечами и снова закрыл дверь. Ретанкур закончила пробивать проход в изгороди и была готова присоединиться к северной команде в сопровождении Вейренка. Было восемь часов вечера.

В большой комнате зажглись огни, подсветив два широких окна.

– Все продвигаются ползком, прижимаясь к земле, каждый занимает заданную позицию, – сказал Адамберг. – Трава подстрижена коротко, но снаряжение будет вам мешать. Ни одного торопливого движения, времени у нас достаточно. Группа Вейренка, как только услышите грохот со стороны входной двери, начинайте ломать заднюю.

Адамберг, оставшись с четырьмя охранниками и пистолетом в руке, наблюдал за тем, как полицейские медленно подползают к своим позициям. Как только двенадцать бойцов Маттьё добрались до двери, комиссар поднял руку и махнул Адамбергу. Это означало, что сейчас они выбьют замок. Он оказался настолько крепким, что поддался только после шестого выстрела. Один из полицейских вышиб ногой изуродованную дверь, тринадцать человек ворвались в комнату, встали по двое за спиной каждого из мужчин, сидевших за столом, и приставили им оружие к затылку, другой рукой обхватив за подбородок. Маттьё узнал Ле Гийю, красивого юношу со школьной фотографии, но остальные четверо были ему не знакомы. Он бросился на Робика, который, остановившись посреди комнаты, в одной руке держал бутылку, а другой тянулся к пистолету. Резким движением комиссар разоружил его и слегка придушил, обхватив за шею рукой и приставив пистолет к сонной артерии.

– Где девочка? – заорал он. – Сорок шесть полицейских: у вас нет шансов. Где девочка? – крикнул он еще громче.

– Не понимаю, о чем вы, – ответил тот придушенным голосом, но, как всегда, надменно. – Я приехал к друзьям поужинать и не представляю себе, о какой девочке вы говорите.

– Заберите у них оружие и наденьте на них наручники! – скомандовал Маттьё, силой принудив Робика сесть.

– Девочка! – заорал Беррон, встряхнув Ле Гийю. – Где ты спрятал девочку? В подвале? Твой шеф пришел в столовую оттуда?

– Девочка? Никаких девочек здесь нет, – отрезал Ле Гийю.

– А игрушки? Одежда? Детский матрас? Ты сам собираешься на нем спать?

В это время северная группа проникла в заднее помещение: это была кухня. Немного помедлив, Вейренк подал знак Ретанкур.

– Все оставайтесь здесь, – велел он полицейским. – Ретанкур, идем к подвальному окну.

Невозмутимое спокойствие бандитов вызвало тревогу у Ретанкур. А вдруг девочка не здесь? Вдруг игрушки и детские вещи Ле Гийю купил для какой-нибудь маленькой родственницы? Да, но матрас! Матрас доказывал, что девочка здесь.

Они с Вейренком распластались на траве и посветили фонариками в маленькое окошко над самой землей.

– Вы ее видите? – спросил Вейренк.

– Да. Маленькая фигурка на матрасе. Посветите немного правее. А это кукла, у нее пушистые светлые волосы. Она там, Вейренк, она на самом деле там.

– Вы испугались?

– Да.

– Я тоже. Сообщу Маттьё.

– Где у тебя подвал? – получив сообщение, спросил Маттьё у Ле Гийю.

Тот пожал плечами и улыбнулся:

– Лестница слева от вас. Желаю удачи.

Не успев еще спуститься по ступенькам, Маттьё и Беррон поняли, что означало насмешливое «желаю удачи», которое с самоуверенным видом бросил им вслед Ле Гийю. В подвал вела бронированная дверь.

– Роза! Роза! Скажи что-нибудь! Это полиция! – прокричал Беррон.

Не дождавшись ответа, Беррон стал молотить в дверь чугунными кулаками, продолжая звать девочку, но напрасно.

– Может, они ее уже убили, – в панике воскликнул он. – Или ранили, чтобы она молчала.

– Отсюда Робик и шел, – стиснув зубы, проговорил Маттьё. – Он поднимался из подвала.

Он в бешенстве взлетел по ступеням и кинулся на Ле Гийю:

– Бронированная дверь. Тебе весело, да? Мы разобьем твою кирпичную стену и заберем малышку. Она внизу, и мы это знаем.

– По-вашему, я идиот? – хмыкнул Ле Гийю. – Кирпичная стена изнутри обшита броней.

– Давай сюда ключи! Быстро, а то я начинаю нервничать, рука дрожит, а ствол снят с предохранителя.

– У меня нет ключей.

– А у кого они? Где спрятаны? – в ярости проорал Маттьё. – Тому, кто мне их передаст, освобождение от обвинения в похищении ребенка и смягчающие обстоятельства для остальных преступлений.

– Какие гарантии? – подал голос Робик.

– Ты ведь знаешь, где они, правда? Конечно, великий вождь никому бы их не доверил. Великий вождь сам все решает, ведь он не доверяет никому из своих людей. Даже Ле Гийю.

– Гарантии? – повторил Робик.

– Запрошу министерство, – ответил Маттьё, хватая телефон.

За столом раздалось недовольное ворчание.

– Трусливая мразь, – рявкнул Ле Гийю, обращаясь к Робику. – Подлый предатель. Ты всегда думал только о себе, и сейчас тоже, тебе лишь бы самому соскочить, а на нас ты плевать хотел. Ты за это заплатишь, Робик, уж поверь.

Беррон в растерянности смотрел на своего шефа. Робика амнистируют или вроде того? Он об этом смеет просить? Маттьё холодно посмотрел на него, набирая сообщение Адамбергу, у которого спрашивал совета, как быть дальше.

Быстро пришли мне Меркаде, – тут же ответил Адамберг.

Как поступишь?

Подделаю ответ из министерства. Меркаде его тебе перешлет.

Черт, а он может?

У него получится. Пришли его скорей.

– Беррон, Меркаде, немедленно отправляйтесь к Адамбергу, – приказал Маттьё. – Его рана открылась и воспалилась. Быстро поднимается температура. У вас тут есть аспирин? – спросил он у бандитов. – Можете нам дать?

– Иди к черту, – процедил Робик. – Не смейте ничего им давать! Пусть Адамберг сдохнет, хоть чем-то нас порадует.

– Банда подонков, – бросил Маттьё. – Банда гнусных подонков.

Маттьё сбегал в ближайшую спальню, схватил первую попавшуюся чистую простыню и сунул ее Беррону:

– Бегите что есть духу, Беррон, и вы тоже, Меркаде. Вы нужны Адамбергу. Остановите кровотечение и вызовите скорую.

Двое полицейских, обезумев от волнения, помчались со всех ног к дыре в изгороди, где их ждал Адамберг, сидя с телефоном на коленях.

– Но вам ведь не хуже!

– Это была хитрость Маттьё, ему надо было отправить вас ко мне. Меркаде, время не ждет. Вы слышали, что сказал Маттьё?

– Да, он сделал Робику сногсшибательное предложение при условии, что тот отдаст ключи от подвала, бронированного спереди и сзади: освобождение от обвинения в похищении ребенка и смягчающие обстоятельства при рассмотрении остальных преступлений. Этого нельзя допустить, это невозможно, комиссар!

– Это возможно, потому что это сделаете вы, Меркаде. Напишете фальшивое сообщение, якобы отправленное из министерства, я вам его продиктую, а вы его сразу же отошлете Маттьё. Вы можете взломать мессенджер министерства?

– Я давно уже это сделал, – ответил Меркаде.

Адамберг в знак восхищения отдал ему честь, приложив руку к виску.

– Тогда пишите, а наверху поставьте шапку министерства внутренних дел.

– Будет лучше, если я отправлю Маттьё еще и подлинные сообщения, которые вы получали, а то вдруг Робик захочет их сравнить.

– Точно. Вы уже там?

– Еще пара минут. Вот, я на месте.

– Сможете подчистить следы?

– Само собой, комиссар.

– Тогда пишите:

Единственно в целях спасения жизни ребенка просим месье П. Робика обеспечить доступ в подвал. В обмен предлагается освобождение от обвинения в похищении и смягчающие обстоятельства по другим статьям обвинения. Особое условие: в случае последующих противоправных действий со стороны месье Робика или попытки бегства вышеупомянутая договоренность об исключительном снисхождении немедленно теряет силу.

– Готово. Прочтите внимательно, Беррон, даже одна орфографическая ошибка может все испортить.

Беррон поправил пару ошибок, и Меркаде показал Адамбергу свое творение. Комиссар не нашел ни одного отличия от настоящих сообщений, полученных им из министерства.

– Лейтенант, вы просто ас. Как вам удалось воспроизвести подпись?

– Она есть у них на сервере. Вытащить ее нетрудно.

– Пересылайте все Маттьё, – велел Адамберг, передавая телефон лейтенанту.

В гостиной царила тишина, изредка прерываемая проклятиями сообщников Робика. В их единстве была пробита брешь. Пьер Ле Гийю напряженно думал, как отомстить Робику за предательство. Его скоро отправят в камеру, как и остальных, но и сидя в камере, можно много чего сделать. Робик должен заплатить.

Маттьё, взвинченный до предела, сохранял безмятежное выражение лица. Вернулся Беррон с разорванной простыней в руках.

– Мы его перевязали, – сообщил он, – но температура высокая. Ему нужна помощь.

Мобильник Маттьё несколько раз звякнул: пришли сообщения. Комиссар неторопливо вытащил телефон из кармана.

– Ну вот, – спокойно произнес он, показав Робику сообщение из «министерства внутренних дел». – Доволен?

Робик прочитал текст, изучил шапку, еще несколько раз все перечитал и поджал губы. Очевидно, он терзался неприятными подозрениями.

– Вот сообщения, которые получал Адамберг от министерства после ваших угроз, – сказал Маттьё. – Он только что переслал их мне. Можете сравнить, если хотите.

– Все прекрасно, – наконец произнес Робик, поднялся и самодовольно улыбнулся, как человек, у которого всегда все получается.

Полицейские, не полицейские – какая разница? Он был уверен, что, оказавшись на свободе до суда, сумеет скрыться.

– Ключ, – приказал Маттьё, забрав у него свой телефон.

– Пойдемте, – сказал Робик, не глядя на сообщников. Он чувствовал, как растет их ярость и презрение, но это его совершенно не волновало. – Не расстраивайся, Пьер, я перепрятал его, – добавил он. – Так что ты все равно не смог бы отдать им этот ключ.

Маттьё приставил к его спине пистолет, и они стали спускаться по лестнице в сопровождении Беррона и Ретанкур. На полдороге Робик остановился, протянул к стене руки в наручниках, ухватился за кирпич и осторожно вытащил его. Маттьё ощупал нишу и достал из нее длинный блестящий ключ.

– Отведите его обратно, Беррон, – сказал он. – А вы, Ретанкур, не уходите, с женщиной ребенок быстрее успокоится.

Комиссар в два прыжка слетел вниз, открыл бронированную дверь и опустился на колени рядом с маленьким матрасом, на котором лежала Роза. Он прижал ухо к ее груди, поднял тонкое одеяло, несколько раз повернул ребенка с боку на бок, словно мешок с мукой, ущипнул ее, заговорил с ней, потом снова укрыл и осторожно опустил ее голову на подушку.

– Она жива, не ранена, – задыхаясь, произнес он. – Но ее накачали наркотиками, в этом нет сомнений. Какую ей дали дозу, смертельную или нет, неизвестно. Но надежда есть, потому что она дернулась, когда я ее ущипнул, к тому же она слышит, что ей говорят. Но главное, она в таком состоянии недавно. Вот что сделал Робик перед самым нашим приходом: он дал ей наркотик. Надо сказать спасибо Адамбергу, что он притащил сюда скорую. Через двадцать минут она уже будет в Ренне, в больнице, и ею займутся. Нужно принять меры в течение первого часа.

Завернув девочку в одеяло, Ретанкур схватила ее на руки и бегом отнесла в скорую, которая помчалась в Ренн, включив сирену. Маттьё позвонил Жоану и сообщил ему, что девочку нашли. Он услышал, как тот заплакал, на сей раз от облегчения.

– Розу везут в больницу, – сказал Маттьё. – Нет, не беспокойся. Жди нас в трактире.

Ле Гийю и четверо других членов банды были отправлены в комиссариат Ренна под охраной жандармов Маттьё. Робика увезли вместе с остальными, чтобы не вызвать подозрений у прессы. Маттьё, Беррон, Верден и команда Адамберга вернулись в Лувьек в сопровождении охранников со щитами, которые до отмены приказа продолжали обеспечивать безопасность комиссара и составили из щитов «черепаху», чтобы провести его в трактир.

Глава 38

Жоан, дожидавшийся у входа, крепко обнял Адамберга.

– Тебе надо благодарить Меркаде, – посоветовал Адамберг. – Без него мы бы пропали.

Жоан шагнул к лейтенанту и с чувством сжал его в объятиях.

– Спасибо за ваше снадобье, Жоан, – сказал Меркаде. – Оно было очень кстати. А поскольку у нас сеанс благодарностей, то поблагодарите комиссара за то, что он предусмотрительно взял с собой скорую. Судя по тому, что мне рассказал Маттьё, Робик заставил вашу дочку выпить барбитурат.

Новый лувьекский доктор, которого вызвал Жоан, кивнул.

– Звонили из больницы, – сообщил он. – Когда ее привезли, у врачей еще было время на лечение, они дали ей растительный активированный уголь.

– Доктор, а без этой активированной штуки что с ней случилось бы? – спросил Жоан дрожащим голосом.

– Она умерла бы сегодня ночью, – проговорил доктор как можно мягче. – Но теперь можете быть совершенно спокойны, – добавил он, положив тонкую руку на широкое плечо Жоана. – Уверяю вас, опасность миновала. Нужно было как можно скорее принять меры, и эти люди успели вовремя.

– Если бы не успели, я потерял бы дочь, – произнес измученный тревогой и радостью Жоан, грузно опускаясь на стул.

– Ты забыл Маэля, – добавил Адамберг. – Благодаря ему мы нашли, где они ее спрятали. А Норбер обнаружил жилище Ле Гийю.

– А ты потребовал, чтобы не отпускали скорую. Не знаю, как выразить такую огромную благодарность. Я не умею этого делать.

– Дать мне аспирин и сварить нам кофе, – с улыбкой подсказал Адамберг.

– С куском пирога, который вас буквально оживит. Вот увидишь, тебе понравится, – заявил Жоан, который наконец вздохнул полной грудью и снова начал улыбаться. – У тебя раны открылись, да?

– Пришлось немного пошевелиться, мне просто больно.

– Сейчас позову моего повара, он обработает тебе раны и сделает перевязку. Я тебе, кажется, говорил, что он целый год учился на медбрата, а потом выбрал другую профессию.

Адамберг быстро отправил сообщения Маэлю и Норберу, чтобы поблагодарить их и успокоить по поводу Розы, а повар-медбрат тем временем с недовольным видом обрабатывал его раны и накладывал свежие повязки на руку и на ногу.

– Чем вы там занимались? – проворчал он. – Совершали марш-бросок?

– Шевелился, ковылял потихоньку…

– Не могли остаться здесь и сидеть спокойно?

– Нет. Вдруг я им понадобился бы?

– Вы ее забрали?

– Да, – кивнул Адамберг, с улыбкой думая о сфальсифицированном сообщении и о том, как быстро поддался на уловку несокрушимый Робик.

– Я понимаю, но хотя бы теперь отдохните, – сказал повар. – Где ваш костыль?

– Я потерял его в этой суматохе. Когда снова поеду туда, поищу.

Повар покачал головой, неодобрительно взглянув на него, как на непослушного ребенка, и вколол ему обезболивающее.

Адамберг слушал, как в большом зале стучат посудой, и догадался по звукам, что его невозмутимые стражи закрывают ставни. Что теперь делать с этими телохранителями? Завтра Робик выйдет на свободу, чтобы у него не возникло ни малейших сомнений в подлинности сообщения. Ведь если оставить его в тюрьме, он сообразит, что его надули, что полицейские взломали министерский сервер и показали ему поддельный документ. Это серьезное дело, очень серьезное, и Робик не преминет оповестить о нем министерство. Под удар попадет его парижская бригада, как и бригада Маттьё, с показательными посадками за решетку. Да, несмотря на риск, Робик завтра должен попасть домой. Адамберг ни на секунду не пожалел о том, что принял это опасное незаконное решение. Впрочем, он некоторое время колебался, прежде чем попросить Меркаде сфабриковать эту фальшивку. Конечно, они могли бы дождаться специалистов из Ренна, умеющих вскрывать бронированные двери, но на эту непростую операцию ушло бы много времени. А врач сказал, что девочка не пережила бы ночь: именно этого комиссар и боялся. Робик не оставил бы ее в живых, он уже запустил механизм ее убийства. Нет, никаких сожалений. Теперь нужно будет объяснить министерству, которое обо всем узнает к завтрашнему вечеру, почему Робик снова на свободе, несмотря на показания Ле Гийю, который на допросе изобличит его как главаря.

Придется врать, рассказывать, что он специально оставил Робика на воле, но под наблюдением, чтобы использовать как приманку для оставшихся сообщников. Если красиво изложить, красиво аргументировать и убедительно объяснить, это прокатит.

Комиссар считал, что теперь, когда банда обезврежена, он вне опасности. Но от Робика можно было ожидать чего угодно. Этот тип прекрасно мог прикончить его, подражая манере лувьекского убийцы, или же просто пристрелить и таким образом отомстить за то, что по вине Адамберга он лишился своей организации. Так что лучше пока не расставаться с телохранителями, хотя бы до тех пор, пока он не поправится и не сможет сам за себя постоять.

Он подремывал, ожидая, пока подействует обезболивающее, и почувствовал, как со дна его мутного озера медленно и неохотно поднимается воздушный пузырек, которого он совсем не ждал. Адамберг насторожился, затаил дыхание, чтобы его не спугнуть, и сложил ковшиком руки на груди, как будто собирался его поймать, когда он окажется на поверхности. Пузырек был тяжелый, нечеткой формы, с вкраплениями мыслей о ежике, который вернулся в свои заросли, о последних словах Гаэля, о лице Браза, о докторе, о яйце, о сердечности… Комиссар схватил его, стараясь не повредить, как только тот высунул сморщенный нос на поверхность, потом, сомкнув ладони, как Маттьё во время охоты на ночную бабочку, он раз десять повторил путаные, не связанные между собой слова, нарочно вытолкнувшие пузырек, чтобы он их запомнил. Повар-медбрат по доброте душевной принес ему другой костыль. Адамберг поспешно записал несколько разрозненных слов, скупо отмеренных пузырьком, и вернулся в зал, к своей команде, которой не терпелось сесть за стол.

Адамберг подошел к Меркаде:

– Вы не пошли спать, лейтенант?

– Наверное, еще действует кордиал Жоана, я по-прежнему бодр, – ответил он и по-детски потребовал: – Хочу еще пирога.

– Меркаде, – шепнул ему на ухо Адамберг, – в разговорах о сегодняшнем вечере – а они обязательно начнутся – ни слова о нашей проделке. Когда заговорят о том, как удалось заполучить ключ, я изложу свою версию событий. Робик поверил нашим обещаниям, вот и все.

Такую же инструкцию Адамберг шепотом дал и Маттьё, тот одобрительно кивнул, а Меркаде тем временем удалил фальшивые сообщения из своего телефона. Норбер тоже пришел в трактир, он подождал, пока полицейские расправятся с живительным пирогом, и лишь потом уселся за работу с Меркаде.

Жоан, сияя, положил на стол телефон.

– Она открыла глаза и улыбнулась Виолетте, – сообщил он. – Скоро будут результаты анализов по поводу дозы барби… барбитуратов, которыми ее напичкали.

– Превосходно, Жоан. Врачи знают, когда с ней можно будет поговорить? – спросил Адамберг. – Ее описание похитителей станет решающим для обвинения.

– Они говорят, завтра утром.

– Я приеду, – сказал Адамберг.

Глава 39

– Нам остается опознать четверых, чтобы установить местонахождение их жилищ, – сказал Меркаде, доев десерт. – Трое под псевдонимами Торпеда, Поэт, Пузан плюс немой водитель. Сегодня вечером я их снимал и даже, как мог, записал их голоса. И подобрал картинки на каждого.

– Отлично, лейтенант, – сказал Адамберг.

– Начнем с водителя, – предложил Норбер. – У нас в лицее был один немой ученик. Этот недостаток не добавлял ему дружелюбия – тут я его прекрасно понимаю, – и, не имея возможности говорить, он рычал. Кроме всего прочего, у него была непропорционально большая голова и короткие руки. Каштановые волосы, грустные голубые глаза. Покажите мне школьное фото и его сегодняшнюю съемку.

Меркаде прокрутил короткое видео, на котором Немой изъяснялся при помощи жестов и выражения лица.

– Вот он, вот этот мальчик, – бросив взгляд на экран, подтвердил Норбер и ткнул пальцем в фотографию. – Помню, его звали Клод, но фамилию забыл.

– Клод Перрик, – сказал Меркаде.

– Да, так и есть.

– Сейчас поищу адрес.

– Он определенно всю свою банду набрал из однокашников по лицею.

– Власть прошлого, доверие юности, – произнес Адамберг.

– А это чье изречение? – поинтересовался Вейренк.

– Луи, ты же знаешь, я никого не способен цитировать. Изречение мое.

– Что ж, очень хорошее. Надо будет запомнить.

– Торпеда, – тихо проговорил Норбер. – Одного мальчика так называли еще в лицее. Мы с ним не из одного выпуска, но он, как и вратарь Карл Гроссман, играл в школьной команде, собранной из учеников разных классов. Этот парень был лучшим нападающим. Погодите, сейчас вспомню. Жгучий брюнет, лицо в прыщах, волосы дыбом, приплюснутый нос. Покажите видео, лейтенант.

– Приятный?

– Ничуть. Но очень болтливый и заносчивый.

Это видео Норбер изучал довольно долго, переходя от него к школьной фотографии и обратно, и наконец указал на высокого чернявого юношу с торчащими, как щетка, волосами и угреватым лицом.

– По большому счету, он мало изменился, – заметил он, указав на одного из парней, – если не считать второго подбородка. Даже сейчас, в зрелом возрасте, у него на лице видны шрамы от прыщей.

– Значит, это Жермен Клеаш, – сказал Меркаде.

– Это он, – подтвердил Норбер.

– Продолжаем? – спросил Меркаде.

– Ну конечно. На самом деле это довольно забавная игра.

– А вот это, наверное, Пузан, – предположил Меркаде, показав несколько кадров, снятых в тот вечер.

– Как удачно, что на вашем видео он насмешливо улыбается. У него щербинка между зубами, видите? Щель между верхними центральными резцами. И большие оттопыренные уши. Вот он, – сказал Норбер, вернувшись к школьному фото. – Как вы можете убедиться, он уже тогда был упитанным. Но имени его я не помню.

– Феликс Энаф, – сказал Меркаде.

– Да, теперь припоминаю.

– Думаю, только его нам удастся разговорить, – задумчиво проговорил Адамберг. – После того как Ле Гийю стал оскорблять Робика, в его глазах что-то промелькнуло. Ему точно было не по себе. Он хотел, чтобы все это закончилось.

– Меня бы это не удивило, – сказал Норбер. – Он шел за Робиком, как и другие, но он и храбрился, и боялся. Колебался, что ли.

– Остался один – Поэт, – объявил Меркаде.

– Поэт? – повторил Норбер. – Можете мне его показать и дать послушать его голос?

– Запись короткая. Он очень тихо что-то говорил Торпеде, который сидел рядом с ним во время задержания.

Норбер посмотрел видео с рыжеволосым, с заметной проседью мужчиной, и особенно внимательно – тот кусок, где был слышен высокий, хорошо поставленный голос Поэта: «…сказал, что… хреновая идея… скорее всего, не в курсе…» Норбер улыбнулся и постучал по фотографии.

– По его голосу этого, конечно, не скажешь – в нашем музыкальном кружке он исполнял партии тенора, – но он кремень. Рыжий, хорошо сложенный, смазливый, но лучше было ему не перечить. Робен… Робен… Как же его?

– Робен Коркуф.

– Он самый. Теперь всех опознали?

– У нас десять сообщников, – подвел итог Меркаде с удовлетворенным видом победителя. – Нам предстоит провести еще четыре обыска, не считая домов Робика и Ле Гийю. Итого шесть.

– Ну вот, все нужные нам люди у нас, – сказал Маттьё.

Адамберг написал ему:

Завтра во время допроса Робика только намекни на похищение, но не дави, поскольку ему «предлагается освобождение от обвинения» по этой статье. Он должен поверить.

Маттьё прочитал и кивнул.

– Предлагаю начать с допроса тех, кто может расколоться, – тихо проговорил он, – и только потом заняться Робиком и Ле Гийю, которые будут молчать.

– Нет, у нас неплохие шансы с Ле Гийю, – возразил Адамберг. – Он зол на Робика, а потому может не сдержаться и много чего наговорить. Допроси. Обоих.

– Значит, на завтра шесть человек. Но сначала всей командой, с охранниками для полного комплекта, проведем обыски, а следом, не сбавляя темпа, допросы тех, чьи сейфы найдены и осмотрены. Я забираю с собой на обыски Беррона и Вердена и выделяю опытных сотрудников для проведения допросов. Немому найдем жестового переводчика.

– Отправляю вам адреса последних четверых, – предупредил Меркаде, он с трудом боролся со сном и попросил Жоана дать ему завтра новую порцию кордиала.

– Нет, – отрезал Жоан. – Каждый день нельзя. Просто не пойдете на половину обысков, и все.

Адамберг объявил, что будет ночевать у Жоана, пока другое решение на этот счет не принято. Он остановил Маттьё на пороге, удержав его за рукав:

– Два вопроса, Маттьё. После завтрашнего допроса мы отпустим Робика на волю, два дня будем наблюдать за ним, и за это время он поверит в то, что и вправду свободен. Думаю, несколько дней он будет паинькой, хотя на самом деле уже решил при первой возможности покинуть страну. Например, через Сет, где у него достаточно знакомых. Как и в Комбуре. Ему понадобится какое-то время, чтобы все организовать. Когда министерство спросит нас, почему Робик не за решеткой, мы объясним, что используем его как приманку, чтобы выловить оставшихся членов банды. По-твоему, это выглядит правдоподобно?

– Вполне.

– Я оповещу все пограничные посты. Позвоню тебе завтра, как только поговорю с девочкой.

– А второй вопрос?

– Какой второй вопрос?

– Ты сказал, что у тебя два вопроса.

– А, я забыл. Что означает «растительный активированный уголь»?

– Грубо говоря, это очищенный древесный уголь, который поглощает токсины. Думаешь, сейчас подходящий момент для занятий медициной?

– Люблю, когда понятно.

Маттьё с улыбкой покачал головой, и Адамберг вернулся в трактир, где были закрыты все ставни, под защиту охранников со щитами, хотя Робик вроде бы сидел под замком. Он составил оповещение, прикрепил к нему фотографию Пьера Робика и отправил во все комиссариаты, штабы жандармерии и на пограничные посты страны, отдельно обратившись к капитану порта Сета с настойчивой просьбой усилить наблюдение за всеми, кто поднимается на борт любых судов – торговых, рыбацких, прогулочных. Потом он ушел в комнату и лег на кровать, но не закрыл глаза, а стал прислушиваться к малейшим движениям своего пузырька, который вел себя смирно, но выражался невразумительно.

Глава 40

В восемь часов утра комиссар, которого Жоан снабдил двумя любимыми куклами Розы, приехал в реннскую больницу. Он встретил совершенно задерганного врача, и тот разрешил ему повидать девочку.

– Она съела легкий завтрак, завтра мы сможем ее выписать, – сообщил он. – Тем не менее нельзя ее сильно беспокоить, она еще слаба, мы едва успели ее спасти.

Адамберг тихонько вошел в палату: девочка лежала, прикрыв глаза.

– Вы врач? – еле слышно проговорила она.

– Нет, я полицейский.

– Настоящий полицейский? – с любопытством спросила она, недоверчиво оглядев его.

– Настоящий.

– Это вы меня освободили?

– Да, со своими товарищами. Держи, – сказал он, кладя кукол на кровать. – Твой папа подумал, что тебе будет приятно.

Роза с улыбкой схватила одну из кукол и прижала ее к себе:

– Почему папа не пришел? А мама?

– Они ждут и придут к тебе, после того как мы с тобой поговорим.

– О чем поговорим?

– О злых людях, которые увезли тебя в тот дом. Роза, мне нужна твоя помощь.

– Их посадят в тюрьму?

– Да, но ты должна мне помочь. Что произошло, когда вы шли в столовую?

– Машина ехала, потом остановилась.

– А потом?

– Потом месье, который в ней сидел, вышел и сказал мне, что папа сильно заболел и хочет меня видеть. Он был добрый и ел конфеты. Я быстренько села с ним в машину, потому что очень испугалась за папу. Он поделился со мной конфетами. У него еще был толстый живот. А другой вел машину.

– Ты хорошо рассмотрела этих двоих?

– Того, который выходил, – лучше. А потом я им сказала, что это не та дорога, что по ней мы не приедем к папе, но тут мы остановились на красный свет, и месье за рулем сказал, что папу лечат в Комбуре. Папе уже лучше?

– Он прекрасно себя чувствует. Посмотри, – сказал Адамберг, показывая девочке шесть фотографий из видео Меркаде – Робика, Ле Гийю и еще четверых. – Можешь мне показать тех двух мужчин, которые тебя увезли?

– Он, – не колеблясь, показала она на фото Жермена Клеаша, Торпеды. – У него волосы торчали вверх, и на щеках было много-много дырочек.

– Машину вел он?

– Да.

– А другой месье, с конфетами? Его ты узнаешь?

Роза еще раз внимательно просмотрела фотографии, как прилежная ученица, которой дали домашнее задание.

– Это он, – сказала она, показав на Пузана. – У него щелочка между зубами.

Феликса Энафа по прозвищу Пузан выбрали потому, что у него был добродушный вид.

– Ты гениальная девочка! – восхищенно воскликнул Адамберг. – Наверное, ты хорошо учишься?

– У меня со счетом не очень, из-за этого оценка всего лишь «хорошо».

– Я тебе еще не надоел? Можно я попрошу тебя еще немного поработать?

– Да, вы хороший, а мне здесь очень скучно.

– Тебя скоро выпишут. Куда приехала машина, на которой тебя увезли?

– В красивый дом с цветами, я подумала, что здесь лечат папу. Но месье довел меня до двери, завел в комнату, а сам ушел. А там… – Девочка смолкла и заплакала.

– Это нормально, что ты плачешь, – сказал Адамберг, гладя ее по голове. – Я бы на твоем месте тоже плакал. Тебе было очень страшно, и нам тоже, поверь. В комнате кто-нибудь был?

– Два человека. Очень злые.

– Как ты это поняла?

– У них были глаза и губы как у злодеев в кино, – сказала малышка и всхлипнула.

– Может, попытаешься найти их на фотографиях?

Роза, ни секунды не сомневаясь, указала на Робика и Ле Гийю.

– Они схватили меня за ноги и за руки и понесли по лестнице вниз, – продолжала девочка, вытирая слезы. – Там в конце был подвал, и они меня положили на землю. Сказали, чтобы я вела себя тихо, что скоро увижу папу и маму, и закрыли дверь на ключ.

Но я не могла вести себя тихо, я плакала, я кричала, я звала папу и маму. Потом тот, со светлыми волосами и злющими голубыми глазами, вот этот, – уточнила она, ткнув пальцем в фотографию Пьера Ле Гийю, – вернулся и сильно ударил меня два раза по щекам. Он сказал, что будет давать мне оплеухи, пока я не перестану плакать. И зря я кричу и плачу, потому что меня никто не услышит. Потом он принес куклу, матрас и толстый свитер, и я стала плакать в куклино платье, чтобы никто не слышал. А еще позже другой злюка, вон тот, – она показала на Робика, – принес тарелку с хлебом и сыром, но велел перед этим проглотить с водой две конфетки. Но я-то знаю, что если конфетки надо глотать с водой, то это не конфетки. Это лекарства, и я не хотела их пить. Тогда он меня стал сильно трясти и говорить, что я должна проглотить эти конфетки, что от них я буду хорошо спать, а завтра папа приедет сюда.

– Ты не видела, еще кто-нибудь заходил в подвал?

– Нет. А что было дальше, я не помню.

Адамберг погладил ее по мокрой от слез щеке и собрал разложенные на кровати фотографии.

– Роза, ты просто потрясающая! Ты очень помогла полиции.

– Правда? – сказала девочка и, собравшись с силами, улыбнулась.

– Очень-очень. Благодаря тебе все эти злые люди отправятся в тюрьму, и ты никогда их больше не увидишь.

Адамберг открыл дверь и впустил Жоана. Девочка бросилась ему на шею:

– Этот месье сказал, что я ему очень помогла.

Адамберг неслышно выскользнул из палаты, оставив их вдвоем, и на выходе из больницы позвонил Маттьё:

– Водитель – Торпеда, Жермен Клеаш, а Пузан вышел из машины и потихоньку заманил в нее девочку. Очутившись в подвале, она больше никого не видела, кроме двоих. Угадай кого?

– Ле Гийю и Робика.

– Бинго! Ле Гийю надавал ей пощечин, чтобы она перестала плакать и кричать, а Робик спустя какое-то время пришел с хлебом, сыром и двумя таблетками, которые заставил ее выпить.

– Она не видела ни Немого, ни Поэта?

– Нет. Получается, мы не можем пришить этим двоим соучастие в похищении. Однако, когда мы спросили, где девочка, они не удивились и никак не прореагировали. По мне, так все они были в деле. Но только Робик намеревался убить ребенка.

– Почему, как ты думаешь?

– Потому что ему не удалось убить меня. Поэтому он решил устроить мне ловушку и похитить человека из моего окружения – дочь Жоана. Он был уверен, что я сдамся в обмен на ее свободу, что я и вправду собирался сделать. Но вы были правы, он прикончил бы нас обоих.

– На данный момент, Адамберг, а тем более после того, как мы выпустим Робика, с нами остаются и телохранители, и дополнительное подразделение жандармерии. И мы берем под защиту девочку. До новых указаний – никакой школы.

– Согласен. Только мне кажется, что теперь, когда Робик лишился сообщников, да к тому же предал их, ему некогда будет меня убивать, он займется подготовкой своего побега.

– А еще он способен организовать твое убийство даже из-за решетки. От него можно ожидать чего угодно. Тебе приходило в голову, что он похитит Розу?

– Приходило, но не обязательно Розу, а кого-нибудь из моей команды вместо меня.

– Я распоряжусь, чтобы по мере окончания обысков у Пузана и Торпеды мои люди начинали их допрашивать. Теперь, когда есть свидетель похищения, их шеф в тюрьме, а сейфы вскрыты, вполне вероятно, что они сдадут своих подельников. Никто не любит отдуваться за всех. Потом перейдем к обыскам у Робика и Ле Гийю, у Поэта и Немого. Сейчас девять часов? Я скоро присоединюсь к вам у Пузана. Но что касается Робика, то с нашим фальшивым сообщением мы поставили себя в сложное положение. Как мы объясним производство обыска?

Адамберг на секунду задумался.

– Подозрение в соучастии в преступлениях, – медленно произнес он. – «Сообщение из министерства» не содержит никаких запретов на этот счет, каковы бы ни были «смягчающие обстоятельства». Текст составлен в обтекаемых выражениях, и мы на этом сыграем. Да, это, пожалуй, сейчас на первом месте. Его последующий допрос будет чисто формальным, поскольку он считает, что его защищают эти самые «смягчающие обстоятельства». Значит, будет обыск и изъятие содержимого сейфа с таким богатым набором улик, что «подозрение в соучастии» будет вполне обоснованным. И надо подготовиться к его скорейшему освобождению.

Менее чем час спустя команды Адамберга и Маттьё встретились в старом доме Пузана, к ним присоединились жандармы из Комбура, а также Адамберг в сопровождении телохранителей. Они разделились на две группы, и четырнадцать человек отправились в жилище Торпеды.

К полудню секреты обоих домов были раскрыты, и содержимое сейфов уже не удивило полицейских: оружие, мобильные телефоны, фальшивые документы, драгоценности, пачки денег. Все было аккуратно сфотографировано и опечатано. Пузан, как и Торпеда, оказались менее состоятельными, чем другие бандиты. Их документы свидетельствовали о том, что они не ездили с командой в Лос-Анджелес, а значит, не получили свою долю наследства.

Адамберг и Маттьё сообщили о результатах поисков подчиненным комиссара в Ренне, чтобы те могли приступать к допросам. Оба, и Пузан и Торпеда, поначалу отрицали участие в преступных делах Робика и похищении Розы, но список и фотографии предметов из их сейфов, а также четкие свидетельские показания девочки выбили почву у них из-под ног. И когда они узнали, что Робик, спустившись в подвал, дал девочке смертельную дозу барбитурата – фенобарбитала, как установил анализ, – оба были по-настоящему ошеломлены и глубоко возмущены. Они наконец осознали безграничную жестокость своего главаря, перед которым они преклонялись, и рассказали о двадцати двух его великих подвигах со смертельным исходом, совершенных в Сете и в районе Комбура – вооруженных нападениях на банки, ограблениях ювелирных магазинов, инкассаторских машин, разбое, – преуменьшив собственное участие в этих операциях. Оба клялись, что никого не убивали.

– Так кто же убивал в случае необходимости? – спросил Ленотр, офицер, проводивший допрос.

Пузан и Торпеда, которых в конце допрашивали вместе, опустили головы, не желая сдавать своих сообщников.

– Вот что я об этом думаю, – сказал Маттьё своему подчиненному. – Трое настоящих убийц в банде – это совершенно точно Ле Гийю, бездушный человек, правая рука Робика, Эрве Пуликен, безжалостный убийца доктора, и Ивон Ле Бра по прозвищу Фокусник, по словам Игрока, виртуозно стреляющий из пистолета. Что касается Робика, то он всегда берег себя, подставлял под удар других и сам не убивал. Он предпочитал, чтобы по его приказу это делали другие, а он смотрел со стороны. За исключением двух случаев – с девочкой и Мореходом. Это наводит на мысль, что Ле Гийю не знал о его намерении убить девочку.

Все расселись на лужайке перед домом Робика, в окружении охранников, и Адамберг, вытянув раненую ногу, стал открывать собранные Жоаном многочисленные корзины с великолепной едой и несколькими бутылками специально выбранного, самого легкого вина. Охранники со щитами, поглощавшие необыкновенно вкусные сэндвичи Жоана, уже не так сторонились остальных и были не так молчаливы, как раньше. Они начали сближаться и больше общаться с другими. Меркаде быстро покончил со своей порцией еды и собрался уезжать, чтобы отоспаться.

– Вы только время потеряете, добираясь до Лувьека, спите прямо здесь, на лужайке, трава мягкая, как роскошный ковер, погода теплая.

– Как ты договариваешься со своим дивизионным комиссаром по поводу этого парня? – спросил Маттьё.

– Очень просто: дивизионный не в курсе.

Маттьё задумчиво покачал головой.

– Сегодня днем во время обысков у Робика и Ле Гийю мы столкнемся с трудностями, – сказал он. – Команды будут те же, но я вызвал еще одного специалиста по вскрытию сейфов. Боюсь, сейфы этих двоих доставят нам немало хлопот. И с их поиском, и со взломом. Потом у нас будет время обыскать жилища Поэта и Немого и допросить их.

После двухчасовых поисков не были найдены сейфы ни Ле Гийю, ни Робика. Адамберг в окружении телохранителей стоял, опираясь на костыль, посреди кухни в доме Робика и рассматривал две большие белые плиты, установленные друг против друга.

– Луи, скажи, Робик часто принимает гостей?

– Жоан говорил, что жена Робика устраивает грандиозные вечеринки как минимум каждое воскресенье и это дико раздражает ее мужа.

– Ну, тогда ничего странного.

– А что могло показаться странным?

– Что у них целых две плиты. Вы открывали духовки?

– Да, это настоящие плиты с духовками.

– А как выглядят эти духовки?

– Как обычные духовки, Жан-Батист, нормально.

– Действительно?

– Скажем так: духовка вон той плиты менее глубокая, – признал Вейренк.

– Значит, он там. Зови взломщика.

Вейренк открыл газовые вентили.

– Посмотри, – сказал он. – Они обе работают.

– Горелки – да, но наверняка не духовка более широкой плиты.

– Правда, – согласился Вейренк, включив ее, – печка не греет.

Вскрыв заднюю стенку бесполезной духовки, взломщик обнаружил прямоугольный сейф, широкий и высокий, вмурованный в стену, и с налету ринулся его вскрывать. Адамберг позвонил Маттьё, руководившему обыском у Ле Гийю:

– Робик изобрел нечто невиданное: у него две плиты, за одной из духовок он спрятал сейф. Вполне возможно, что эти двое прибегли к одной и той же хитрости. Ты ничего не заметил на кухне?

– Большой холодильник и огромный морозильник. Мы опустошили и тот и другой.

– Измерь, насколько отличается его внутренняя глубина от внешней.

– На тридцать два сантиметра, – после паузы сказал Маттьё.

– Он там. Вскрывайте.

Оба специалиста проработали по часу с лишним, прежде чем сумели разблокировать дверцы сейфов. Их содержимое было впечатляющим, у каждого из двух главарей банды хранилось несколько десятков миллионов евро и куча драгоценностей, что свидетельствовало о том, что добыча делилась между сообщниками далеко не поровну. У Робика имелся чистый паспорт, как и у Ивона Ле Бра, – нелишняя предосторожность на случай срочного бегства. Он, конечно, не смог бы увезти с собой такое огромное состояние, но, несомненно, уже подумывал о том, чтобы передать его в управление какому-нибудь знакомому теневому финансисту. Естественно, он не предполагал, что еще до его «освобождения» полиция по-быстрому изымет все припрятанное – помимо оружия, телефонов, миллионов, фальшивых паспортов и драгоценностей, еще и папку с документами, касающимися «законного» наследства Пьера Робика. Этим делом Адамбергу еще предстояло заняться по возвращении в Париж, подключив коллег из Лос-Анджелеса и тщательно изучив малейшие несовпадения почерка в завещании с подлинным почерком Дональда Джеймисона.

Глава 41

Со дня убийства Гаэля Левена газета «Семь дней в Лувьеке» публиковала специальные одностраничные выпуски, посвященные каждому новому событию, она печатала отчеты об убийствах Анаэль Бриан, затем мэра, психотерапевта и, наконец, доктора и намекала на существование посредника между кем-то из жителей Лувьека и одним или несколькими сообщниками за пределами городка. Журналистам не понадобилось много времени, чтобы догадаться о связи между двумя вооруженными нападениями на Адамберга и хорошо организованной бандой, которая осмелилась бросить вызов силам полиции, присланным для охраны комиссара. Как говорили Жоан и Маэль, жители уже давно подозревали в преступлениях Робика и его прекрасно оснащенную шайку, но ничего не могли доказать. Из-за череды арестов, сначала убийцы доктора, потом еще четверых бандитов, виновных в покушениях на комиссара, в маленькой газетке жизнь забила ключом. «Лувьекское дело» попало на первые полосы центральной прессы, городок наводнили орды журналистов, и их пытались сдержать, как могли. Но они стали ходить по домам, и имя Пьера Робика, не раз возникавшее в разговорах, стало мелькать в их статьях.

Пока что никто не рассказал им о похищении маленькой Розы, чтобы они не беспокоили девочку, однако полицейские согласились пролить свет на задержание шестерых последних членов банды и даже сообщить отдельные имена. Однако СМИ, отмечая «впечатляющие результаты облавы», сетовали на то, что не появилось ни одной улики, позволявшей обвинить кого-либо из этих злодеев в лувьекских убийствах. Подозревали Эрве Пуликена, похожим способом зарезавшего доктора Жафре, но никто не мог установить ни малейшей связи этого преступления с остальными четырьмя убийствами.

Пробираясь через толпу журналистов, расположившихся у реннского комиссариата, Маттьё и Адамберг решили, что передадут Поэта и Немого на попечение подчиненным Маттьё, а сами проведут допрос Робика и Ле Гийю, надеясь разжечь зародившийся между ними конфликт.

Перед Адамбергом и Маттьё сидели два главаря банды, жестокие отморозки, державшие в страхе весь реннский лицей, но на этот раз они вели себя по-разному, и по веским причинам: один знал, что с него снято обвинение в похищении ребенка и за остальные тяжкие преступления его накажут не слишком сурово, а второй кипел от ярости, понимая, что ему грозит пожизненное заключение, если он не оспорит свое участие в убийстве.

Двое старых неразлучных друзей превратились в непримиримых врагов. Робик, полагавший, что министерство дало ему такое право, не раздумывая заявил, что не имеет ни малейшего отношения к похищению девочки, зато, как и Ле Гийю, признал участие в двадцати двух криминальных эпизодах, перечисленных Пузаном и Торпедой. В этом списке, естественно, отсутствовали преступления, совершенные в Лос-Анджелесе, о которых Робик и Ле Гийю упорно молчали. Оба поклялись, что никогда никого не убивали.

– Он лжет! – воскликнул Ле Гийю. – Это он, лично он, после возвращения в Лувьек убил Морехода!

Робик равнодушно покачал головой, отрицая очевидное, и небрежно отмахнулся от обвинения.

– Предположим, что это правда. В таком случае кому из вашей команды обычно поручалось совершать убийства?

– Эрве Пуликену и Фокуснику, – торопливо проговорил Ле Гийю. – Робик управлял ими как марионетками и распределял роли.

– Ты забыл Донжуана, – поправил его Адамберг. – То есть тебя, Ле Гийю. Нет, ничего больше не говори, будешь защищать себя потом. А кто убил Дональда Джека Джеймисона?

– Мореход, но дело провернул Робик, он написал то завещание.

– А кто из банды пытался убить Розу, заставив ее перед ужином выпить две таблетки барбитурата? Врачи утверждают, что без нашего вмешательства девочка умерла бы ночью.

– Что? – взревел Ле Гийю, взмахнул руками в наручниках и вскочил с места, повернувшись к своему бывшему шефу. – Что? Как у тебя рука поднялась?

– Я просто хотел, чтобы она поспала.

– Тебе на меня плевать? Ты слышал, что сказали медики? Ты без нашего ведома решил ее убить! Потому что она тебя видела! А нам заливал, что в субботу ее отпустишь! Грязный ублюдок! Убивать детей! Вот почему ты сам вызвался отнести ей ужин.

– Этот эпизод изъят из моего дела, я за него не отвечаю. Вполне обоснованно.

– Действительно, – вновь заговорил Адамберг. – Мы еще к этому вернемся. Те четверо, что находились в доме вместе с вами, знали о похищении ребенка? Пузан и Торпеда, разумеется, знали. А Поэт и Немой? Сейчас, одну минуту.

Адамберг отправил фотографии Поэта и Немого Маэлю и спросил, были ли эти двое среди тех, кого он видел у дома Ле Гийю.

Маэль ответил:

Я видел их лица, когда они шли к машине. Первый привез игрушки, второй – матрас. Сто процентов.

Адамберг отправил ему новое сообщение:

А третий, с одеждой? Ты его сможешь узнать? Посылаю фото.

Это точно тот тип с одеждой. Я уверен, комиссар.

– написал Маэль.

Адамберг показал сообщения Маттьё, тот кивнул и отправил информацию своим подчиненным, допрашивавшим остальных.

– Все были замешаны, – произнес он. – Но скорее всего, только один собирался убить. Тебе повезло, Робик, очень повезло.

– Потому что эта падаль согласилась с вами сотрудничать. Всех нас сдал, чтобы самому отмазаться.

В другом помещении заканчивался допрос Поэта и Немого, который вели сотрудники Маттьё, им помогал переводчик жестового языка.

– Судя по вашим показаниям, ни один из вас не знал, что произошло похищение ребенка и девочка находится в подвале. Так что же вы там забыли?

– Нас пригласил Ле Гийю, – сказал Поэт.

– И часто вы собираетесь вместе, например поужинать с друзьями?

– Очень редко, – показал знаками Немой. – Обычно мы встречаемся, когда намечается новое дело. Но это происходит в основном в заброшенных местах.

– Итак, про девочку вы ничего не знали. В таком случае почему ты, Поэт, днем притащил в дом Ле Гийю пакет игрушек? Прямо в пакете из магазина. А ты, Немой? Почему ты немного позже привез детский матрас? Даже не позаботившись о том, чтобы хорошенько его завернуть? У вас, видимо, с головой нелады, потому что один человек видел вас и опознал. Вы все были замешаны.

– Хотите сигарету? – предложил другой полицейский. – Вам придется ответить на один очень непростой вопрос.

Задержанные и полицейские устроили короткий перекур, поставив пепельницу на середину стола.

– Робик действительно спускался с тарелкой в подвал? – снова приступил к делу полицейский.

– Да, он понес ей хлеб, сыр и стакан воды. Мне показалось, всего один стакан воды – это маловато.

– А еще что?

– Ничего, – знаком ответил Немой.

– Нет. Были еще две таблетки барбитурата, такие сильные для восьмилетней девочки, что наутро вы нашли бы ее мертвой, если бы полицейские вовремя не вытащили ее и не отправили на скорой в больницу.

Ленотр взглянул на взволнованного Поэта, потом на подавленного Немого. Они были по-настоящему потрясены.

– Мы должны были отпустить ее в субботу, если бы наших товарищей не освободили. Если бы у нас ничего не вышло, – проговорил Поэт.

Немой поддержал заявление, несколько раз энергично кивнув.

– Вот кем был ваш хозяин. Он не просто преступник, который поручал вам всю грязную работу, он убийца ребенка.

– Несколько наших парней убивали по его приказу, когда дело того требовало, это правда, – согласился Поэт.

– Донжуан, Жиль и Фокусник, да? – уточнил Ленотр, получивший информацию от комиссаров.

– Да. Но чтобы навредить ребенку – в это я не поверю.

– Теперь придется поверить. Подумайте хорошенько, нужно ли вам выгораживать эту мразь Робика. Сейчас идет обыск в ваших домах. Сейфы остальных девяти ваших подельников мы уже нашли. Скажите, где ваши, чтобы не тратить зря время. Чем активнее будете сотрудничать, тем лучше для вас.

– В углублении под стиральной машиной, – сообщил Поэт.

– В компостной куче, – знаками объяснил Немой.

– Воняет, наверное, – поморщился Ленотр.

– Не буду отрицать, воняет, – согласился Немой.

– Поскольку мы вам рассказали, где сейфы, можно нам еще по сигарете? – спросил Поэт.

– Девочка, – знаками показал Немой. – Девочка. Он и нас в это втянул. Он заплатит, обещаю, заплатит.

– Но этого гада скоро освободят! – воскликнул Поэт красивым поставленным голосом. – У него есть еще несколько человек. Они не здесь и держатся в тени.

– Их имена?

– Они нам неизвестны. Робик дозированно выдает информацию, это касается даже самых старых его товарищей вроде меня. К тому же это все равно были бы не настоящие имена.

Всех подозреваемых отвели в камеры, за исключением Робика. В шесть часов раздался сигнал к ужину. Адамберг подошел к одному из мужчин, толкавших перед собой тележку с подносами: свиные ребра не первой свежести и тушеный порей.

– А вы, надзиратели, едите то же самое?

– Нет, у нас еда получше. Но тоже не бог весть что.

– Я не говорю, что надо кормить заключенных, как у Жоана, но никогда не понимал, почему их кормят настолько безобразной едой.

– Чтобы их сломить, – сказал Маттьё, читая сообщение.

– И добиваются обратного результата.

– Когда я был мальчишкой, никто из нас не мог доесть свою порцию в школьной столовой. Новости от Вердена: два последних обыска в разгаре и закончатся очень быстро, потому что мы знаем, где спрятаны сейфы. Почему ты замолчал? У тебя мысль вынырнула из озера?

– Нет, я думаю, как нам вывести отсюда Робика, чтобы пресса об этом не узнала. Это было бы для нас совсем некстати.

– Мы проведем его через крыло, где держат самых отъявленных уголовников. Коридор выведет нас на противоположную от площади сторону здания. Я его заставлю надеть шлем-маску, опустить голову, и никто не увидит его лица. Используем обычную машину без опознавательных знаков, и четверо полицейских доставят Робика Гнуснейшего прямиком домой. Ты слышал, что сказал Поэт?

– Что еще остались люди, тусовавшиеся с ним.

– Они могут заставить Робика «за это заплатить».

– Или помочь ему.

– Или для начала отомстить за его арест. То есть убить тебя. Доделать начатое Робиком. Не высовывайся, мы не знаем, что у этой твари в голове.

– Я не могу не высовываться, Маттьё. Мне нужно сумасбродить. Я должен залезть на свой дольмен.

– Ты должен?

– Вот именно. Это пузырьки, туманные мысли. Они всплывают с илистого дна. Они двигаются, они колеблются, сталкиваются. Я не могу позволить себе слишком надолго бросать их без присмотра, иначе они обидятся и залягут на дно.

– Это действительно необходимо?

– Совершенно. У меня есть время, сегодня мы будем ужинать поздно.

– Ну, что поделать, – вздохнул Маттьё. – Иди ловить их на твой дольмен, а пока ты бродишь неведомо где, восемь телохранителей будут тебя сторожить.

Глава 42

Пятнадцать минут спустя Маттьё с вооруженными людьми отправился забирать Робика из комнаты для допросов, где он был заперт, и эвакуировать из здания согласно своему плану.

– Где мы пойдем? – спросил Робик.

– Там, где не встретим журналистов. Видите, какую любезность мы вам оказываем. Ваше освобождение не должно стать известно прессе. И никому другому.

– Потому что моя жизнь подвергается опасности?

– Так и есть. Держитесь как можно более осторожно, не выходите из дому, не ездите в офис. Это приказ.

Они беспрепятственно покинули здание, но когда Робик опустил голову, балаклава, которая была ему велика, свалилась на землю. Маттьё быстро подобрал ее и снова надел на Робика.

За этим наблюдал один человек из Лувьека, приехавший в Ренн за покупками. У него было две секунды, чтобы увидеть лицо арестованного и опознать его, и этого времени оказалось ему достаточно. Значит, Робик вышел на свободу. Наверное, не хватило показаний и улик и он все свалил на своих сообщников. Мужчина улыбнулся. Как было бы приятно, если бы Робик в итоге потерпел поражение.

Маэль читал и перечитывал газеты. Он покупал их все, даже если они повторяли друг друга, и не выключал телевизор, без устали слушая новости, которые были как будто закольцованы. Известия о том, что все эти негодяи наконец-то угодили за решетку, переполняли его радостью. Он вырезал их фотографии и развесил по стене, приколов кнопками. То же самое сделал и Шатобриан. Спустя несколько десятков лет после убийства собаки Робик, Ле Гийю и вся их гнусная шайка заплатили за свои бесчинства.

Робик, наоборот, игнорировал всю эту газетную шумиху и наслаждался свободой, тем более что его жена на некоторое время уехала. Снятые с него обвинения в похищении и наличие смягчающих обстоятельств, а также помощь хорошего адвоката во время процесса позволили бы ему легко отделаться. Но какая разница? К началу процесса он будет уже далеко, усмехнувшись, подумал он. Он ни разу не подумал о десяти своих товарищах, сидящих за решеткой. Ни на секунду о них не вспомнил. Он только пожалел, что в одиночку ему будет труднее заниматься делами. Впрочем, у него осталось множество знакомых, и они наверняка помогут ему добраться на чужой машине до Сета, временного пристанища, выбранного потому, что там у Робика сохранились солидные связи и, значит, возможность сесть на корабль и уплыть к африканским берегам. Придется заплатить экипажу, причем хорошо заплатить, как и тем, кто доставит его в порт. Полицейские выгребли все ценности из его сейфа, оставив ему только несколько сотен евро, которых ни на что не хватит. Снимать значительную сумму с банковского счета слишком рискованно. Робику оставалось только пробраться ночью в свой магазин и забрать наличку из кассы. Положив ноги на письменный стол, он перебирал в уме старых знакомых, прикидывая, кто из них мог бы ему сейчас пригодиться. Он выйдет из дому хорошо загримированный, для этого у него все есть: он удостоверился, что полиция ничего из этого не тронула, наверное считая, что изъятие содержимого сейфа выбьет почву у него из-под ног и не стоит тратить время на пустяки.

В семь часов вечера телохранители привезли Адамберга к дольмену.

– Почему именно дольмен? – спросил один из них.

– Он помогает выращивать мысли.

– Понятно, я тоже как-нибудь попробую. Эти штуки древние?

– Им две-три тысячи лет.

Два охранника помогли Адамбергу взобраться на горизонтальную плиту, и комиссар растянулся на теплом камне. Четыре человека сели, окружив его, четверо остались стоять по углам. Никто не задавал вопросов по поводу этой странной ситуации. Адамберг закрыл глаза, чтобы солнце не слепило его, и отправился в мысленные блуждания. Он боялся, что по дороге пузырек потеряется, но успокоился, когда спустя десять минут снова его нашел. Это доказывало, что нельзя оставлять пузырьки без присмотра.

Он, конечно, далеко не впервые имел с ними дело, и к ним всегда было трудно подобраться. Однако сейчас их оказалось слишком много, они дробились и разлетались в разные стороны, порой пытались навредить друг другу или, наоборот, склеивались намертво и перепутывались, и для него все усложнялось. Он ловил их по одному, подхватывал те, которые вздумали опуститься на дно, отбрасывал другие, пытавшиеся без уважительных причин присоединиться к остальным. Прошло почти два часа, прежде чем он сел и стал быстро записывать что-то в свой блокнот. А ведь прежде он был так далек от того, чтобы понять. А ведь первые ниточки были у него в руках с самого начала. Но он не злился на себя. Факты, незначительные повседневные события, тысячи услышанных слов, множество действий, требовавших от него немедленной реакции, – все это как панцирь черепахи скрывало единственно важные, бесценные детали, и они тонули в общей массе. Их было так мало, что хватило бы пальцев одной руки, чтобы их пересчитать.

Он спустился со своего дольмена с помощью телохранителей: одни поддерживали его за пояс, другие сложили руки крестиком и подставили ему как ступеньку. Он узнал парня, который с ним заговорил: у него были удивительно яркие голубые глаза. Но не просто яркие, а живые, умные, внимательные, они смотрели на комиссара доброжелательно и с пониманием.

– Получилось? – спросил он.

– Пожалуй, да.

– Для того чтобы вырастить мысли, нужно лежать на плите дольмена?

– Это можно делать где угодно.

– А лежать обязательно?

– Нет, можно, например, медленно ходить, но остановиться и замереть, когда почувствуете, что мысль ищет себе дорогу.

– Но почему я такого не чувствую?

– Потому что вы не ведете расследований. Вам не надо быть настороже, нащупывая решение.

– Нет, я ищу мысли о жизни.

– Вам не нравится работать телохранителем?

– Нет. Потому что на этой работе от вас требуют вообще не думать, ни к чему не стремиться.

Адамберг, опершись на костыль, остановился посреди луга, по которому они шли, и стал размышлять.

– О чем вам больше всего нравится думать? – спросил он.

– О моей семье, конечно, но есть и самая первая мысль, которая покажется вам странной.

– И все-таки скажите.

– Ну, – протянул охранник и, понизив голос, как будто собирался исповедаться в грехе, признался: – Я думаю об ослах.

– О глупых людях или о настоящих ослах?

– О настоящих. Все говорят, что это тупые животные – примерно как мы, телохранители, – но это неправда.

– Так почему бы вам не завести маленькое стадо ослов?

Его голубые глаза заблестели, как волна у бретонского берега под лучами солнца.

– Вы не считаете это смешным?

– Я, например, очень привязался к ежику. А до него – к голубю.

– Значит, вы считаете, что это возможно?

– Пожалуй, имеет смысл начать с одного осленка, думаю, он стоит примерно триста евро.

– Три сотни у меня есть, – оживился парень. – Но куда я его дену, этого ослика? У меня нет земли.

– Надо над этим подумать. Я знаю, что здесь у Норбера де Шатобриана есть лошадь. Кстати, лошади плохо переносят одиночество, им нужен товарищ. Поэтому к ней на луг часто приводят пастись осла. Может, Шатобриан согласится?

– Шатобриан – знаменитый писатель, да? Из Комбура?

– Да, но то очень давний предок нынешнего Шатобриана из Лувьека.

– Как найти этого Шатобриана?

– Отвезите меня в Лувьек, мы пойдем и с ним поговорим. Если договоримся, вы потом не передумаете?

– Ни за что! Начну с самки, потом возьму самца, и у меня появятся ослята.

– И мысли. Потому что, когда смотришь на них, в голове и вправду возникают мысли. И потом, их можно седлать и ездить на прогулку. Но придется их часто навещать, иначе они не будут вас признавать.

– Если нас не вызывают куда-то срочно, у меня полтора выходных в неделю и еще отпуск. В ближайшее время мы переезжаем из Ренна в Сен-Жильдас.

– Сен-Жильдас – это совсем близко. Вы женаты?

– Да.

– Вы с женой обсуждали этот вопрос? Об ослах?

– Я боюсь, что она станет меня отговаривать. Вы первый, кому я об этом сказал. Но она знает, что мой дедушка растил меня вместе со своим осликом, которого я очень любил.

– Надо ей обо всем рассказать. У вас дети есть?

– Сын, ему три года.

– Через пару лет он сможет кататься верхом на ослике, получая огромное удовольствие. Это веский аргумент для вашей жены. Ну что ж, поедем к Шатобриану.

Спустя немного времени Адамберг со своим телохранителем нанесли визит Норберу. Домик был слишком мал, так что семеро охранников остались снаружи.

– Случилось что-то серьезное? – спросил немного встревоженный Норбер.

– Нет, но это важно для него, – сказал Адамберг, показав на своего нового голубоглазого приятеля.

Комиссар изложил Норберу суть проблемы, тот выслушал его очень внимательно.

– Да, у меня есть лошадь, она живет недалеко от Лувьека. Я часто езжу на ней на прогулку по окрестным лесам. Но она одна, я часто замечаю, что она изнемогает от скуки, и это меня беспокоит. Общество юного ослика пошло бы ей на пользу. Когда он прибудет? – спросил Норбер, не скрывая нетерпения.

– Дело в том, что я не знаю, где можно купить осленка, и не умею их выбирать, – признался охранник.

– А я умею. Если вас это устроит, в следующий вторник я отправлюсь на ближайшую животноводческую ярмарку и привезу вам осленка. Ласкового, поскольку у вас маленький ребенок.

– Это было бы отлично, – сказал парень и расстегнул куртку. – Сколько я вам должен? Месье комиссар сказал, что он стоит примерно триста евро.

– Или триста пятьдесят. Но вы расплатитесь со мной, когда я вам его куплю.

– Послушайте, – вмешался Адамберг. – Убедите сначала вашу жену.

– Если она согласится, заезжайте сюда во вторник, часов в одиннадцать, – сказал Норбер. – Нет, вы не сможете, вы будете на службе.

– Нет, я на службе в воскресенье и понедельник, во вторник я свободен.

– Ну, вот и славно. Приезжайте, заодно посмотрите, как наши друзья познакомятся. Мою лошадь зовут Гармоника, потому что она обожает, когда я играю ей на этом инструменте.

Охранник застегнул куртку, вытянулся по стойке смирно и, глядя на Норбера с огромной благодарностью, пожал ему руку.

– Знаете, дольмен – это нечто, – произнес он.

Глава 43

Команда собралась в трактире только к половине десятого, Жоан уже накрыл для них отдельный стол в сторонке. Прежде чем сесть, Адамберг отвел Меркаде подальше от остальных.

– Лейтенант, нужно немедленно удалить поддельное сообщение, которое висит в телефоне Маттьё.

– Комиссар, я его удалил еще утром. Я бы не оставил в его телефоне такую бомбу.

Адамберг положил руку на плечо Меркаде в знак признательности и присоединился к товарищам, которые уже поглощали закуски, поданные Жоаном. Маттьё помахал каким-то конвертом, держа его двумя пальцами.

– Ты помнишь, мы отправляли в лабораторию снадобья, которыми торговала Серпантен? Вот результаты, – сообщил Маттьё, протягивая ему конверт. – Обычная вода. Ну, в одно зелье добавлена размятая ягода черной смородины, в другое – пара веточек тимьяна, а еще толченая гвоздика, корица, анис, уксус, горошинки перца и так далее и тому подобное – в зависимости от назначения волшебного эликсира. Короче, полное фуфло. В знаменитом зелье для усыпления тенедавов и ослабления их души – капля снотворного, смешанного с экстрактом цветков апельсина и несколькими каплями коньяку. Ты помнишь, какие деньги она брала за свое пойло?

– Очень приличные.

– Что будем делать? Арестуем ее за мошенничество?

– Почему нет? Заплатит небольшой штраф – она неплохо заработала, так что не обеднеет, – и ей запретят «практиковать». Это избавит ее легковерных соратников от лишних расходов, а заодно положит конец войне между тенелюбами и тенедавами, которую она разжигала ради собственной выгоды.

– Я этим займусь. У всех на глазах посажу ее в машину жандармерии, информация об этом появится в местной прессе. Эта женщина – настоящая чума, да к тому же торговка фальшивыми лекарствами. После этого она присмиреет, и ей останется только собирать и распространять сплетни по всему Лувьеку, так что вреда от нее все равно будет достаточно. Собрал урожай на камне?

– Знаешь, совсем неплохой.

Жоан принес утку с апельсинами, и Адамберг дал команде время насладиться едой и расслабиться, прежде чем подойти к ключевому моменту их плана.

– Вернемся к Робику, – сказал он, отодвигая пустую тарелку. – Маттьё доставил его домой в девятнадцать часов. Он на свободе.

– Не совсем, – уточнил Маттьё. – Я оставил там шесть человек для скрытого наблюдения, они следят за воротами.

– Разумная предосторожность, – согласился Адамберг. – Но, думаю, преждевременная. Тем не менее предупреди своих ребят, что там два выхода, а не один.

– Два? – удивился Меркаде, который проспал весь обыск.

– Два. Главные ворота и дверь в дом, разумеется, а еще на противоположной стороне, на дальнем, северном, конце лужайки, маленькая дверца, надежно скрытая за тополями и зарослями ежевики. Ноэль, у которого самые длинные ноги, проскользнул между стволами, а затем сумел перелезть через ежевику, не притоптав ее. И, не оставив следов, открыл дверцу моей отмычкой.

– Таким образом, если Робик проверит этот выход, он решит, что мы его не нашли, – заключил Вейренк.

– Зачем ему проверять? – спросил Беррон, накладывая себе добавки.

– Потому что у него скоро возникнет желание сбежать, – объяснил Маттьё. – Конечно, он на свободе, но временно, и это время невелико. Он не так глуп, чтобы этого не понимать.

– Однако он лишился всех своих сообщников, – сказал Адамберг, – и ему нужно время, чтобы все устроить. Значит, сегодня ночью он не сумеет сбежать, как и завтра при свете дня. Но можете не сомневаться, он уже готовит операцию. Бросил клич среди своих бывших подручных, которые не откажутся от хороших денег. Я думаю, он собирается, меняя машины, доехать до Сета и оттуда уплыть в Африку.

– Все морские перевозчики в Сете предупреждены, что нельзя брать его на борт.

– Плевать им на твое предупреждение, Маттьё, когда на кону большие бабки. К тому же Робик точно изменит внешность. Итак, я предлагаю организовать посменное скрытое наблюдение – на велосипедах и пешком, естественно, в гражданской одежде. И на всякий случай круглосуточно. Это должны быть люди Маттьё, потому что нас он знает в лицо.

– Все равно мы рискуем, – поморщившись, сказал Маттьё. – Почему бы нам прямо в данный момент не покончить с этим, не составить еще одно ложное сообщение: смягчающие обстоятельства отменяются, санкционируется арест. Основание? Показания врачей и девочки, свидетельствующие о попытке убить ребенка.

– В принципе, это возможно, но сейчас нет.

– Почему?

– Представь себе, я даже не уведомил министерство, что мы вчера сумели отыскать и освободить девочку. Это моя вина, но я пошел на это сознательно.

– Почему ты решил промолчать? – повторил Маттьё все так же удивленно.

– Потому что они раз за разом давали понять, что им на нас наплевать, – жестким тоном ответил Адамберг. – Отказались отпускать задержанных, когда мне угрожала гибель, снова отказались, когда похитили Розу. С этим последним отказом я не смог смириться. Поскольку они послали нас к черту и обрекли на смерть, я их тоже посылаю к черту.

– Одобряю, – твердо сказал Маттьё.

– Они ничего не знают насчет Розы и взорвутся, когда узнают. Станут гадать, как мы ее освободили, какую сделку заключили, какую хитрость применили. Как тут не отправить комиссию с проверкой, чтобы она нашла бронированную дверь, расспросила Робика, узнала о существовании фальшивого сообщения. И мы пойдем ко дну. Зачем доставлять им эту радость, Маттьё?

– Незачем. Значит, придется самим как-то выкручиваться с Робиком.

– Это точно. Завтра отправлю краткое сообщение, буквально два слова, проинформирую, что ребенок освобожден, это нас прикроет. А потом, как ты говоришь, будем выкручиваться сами. Все согласны?

Послышался одобрительный гул голосов, и Жоан решил, что настало время подать десерт.

Весь следующий день Маттьё посвятил административным вопросам, связанным с новыми задержанными, в то время как Адамберг, после очередного сеанса на своем дольмене, медленно, с затуманенным взглядом, бродил по улицам. Он часто останавливался, чтобы дать отдых ноге, потом шагал дальше. Маттьё позвонил ему в полдень и сообщил, что его люди, наблюдавшие за Робиком, четыре раза слышали, как он куда-то звонил, выйдя на лужайку позади дома. Адамберг пришел в трактир в три часа дня, чтобы посидеть и расслабить натруженную ногу. В шесть часов он, нахмурившись, вошел в кабинет Маттьё в реннском комиссариате.

– Маттьё, сколько всего? – спросил он.

– Сколько чего?

– Звонков.

– Одиннадцать. Немало, правда?

– Даже слишком. Собирай команду, встречаемся в трактире в девятнадцать ноль-ноль.

Вечерний колокольный звон плыл над городком, когда семеро мужчин и Ретанкур снова сели за стол у Жоана, и тот поставил перед каждым стакан медовухи.

– Робик сделал сегодня одиннадцать звонков, – подвел итоги Маттьё. – Скорее всего, их было больше, потому что жандармы наблюдали только за задней частью дома, окруженной тополями и колючей проволокой. Но не за передней частью, огороженной высокими колючими растениями. Он готовится к побегу, это совершенно точно.

– Если он уже связался минимум с одиннадцатью парнями, – добавил Адамберг, – то может осуществить свой план, застав нас врасплох. У меня такое впечатление, что он продвигается гораздо быстрее, чем мы думали.

– Убежать, улетучиться… – задумчиво проговорил Вейренк. – Может, он уже нашел людей и автомобили, но у него нет бабла.

– Есть, Луи. В сейфе его магазина. Он заберет деньги по дороге, когда будет уходить. Ночью. Может, сегодня ночью. Маттьё, нужно потуже затянуть сеть. Удвой количество людей, и пусть сменяют друг друга. Всего понадобится двенадцать человек. Плюс телохранители со щитами и наша команда, итого двадцать семь.

– Я могу участвовать, я долго спал, – сказал Меркаде.

– Значит, двадцать восемь, – подхватил Адамберг. – Нам нужно продержаться до рассвета.

– Ночью… – повторил комиссар. – И понятно, что темной ночью, то есть не раньше половины двенадцатого. Итак, прибываем на место в двадцать два сорок пять.

– Лучше пораньше, Маттьё. Он парень проворный, изобретательный, нам нельзя рисковать. К десяти часам вечера надо быть готовыми его брать. Занять все подходы и окружить дом. Сбор в трактире, отправление в половине десятого.

Он размышлял. Накануне он видел, как полицейские тайком освободили Робика, и находил этому только два объяснения. Либо не получилось собрать убедительные доказательства, в чем он сильно сомневался, либо это была уловка, чтобы выманить последних членов банды, если таковые еще остались. А они точно остались, ведь за долгие годы Робик завязал множество знакомств. В то, что Робик попался, поверить можно. Но в то, что он будет спокойно сидеть у себя в саду, – нет. Это совершенно не в его характере. Он же понимает, что рано или поздно, а скорее рано, чем поздно, Роза про него расскажет, и полицейские накинутся на него. По веселому виду Жоана было понятно, что ребенок жив-здоров. Робик уже, наверное, плетет свою сеть, чтобы убраться отсюда, и как можно скорее.

Он представил себя на месте Робика: первым делом найти несколько машин, чтобы на перекладных уехать как можно дальше. Куда именно? Конечно, в Сет. Где его за хорошую плату перевезут через Средиземное море. Деньги – это нерв войны, залог успеха, ему их понадобится много. Единственный вариант – забрать их из сейфа в своем собственном магазине. У Робика быстрая реакция, он может смыться этой ночью или на рассвете. Полицейские сядут в лужу. Он улыбнулся и потер руки. Скоро повеселимся.

Робик сделал последний звонок. Все устроилось, машина будет ждать его в половине четвертого утра недалеко от старой северной двери, у дороги в Малькруа. Он зайдет в магазин через бронированную боковую дверь, наполнит рюкзак деньгами и отправится на юг. Его жена вернулась и сразу пригласила толпу гостей, но на сей раз это было ему на руку. Он сможет ходить туда-сюда, закончить приготовления, собрать все необходимое, чтобы загримироваться, получить последние подтверждения, и никто не обратит на него внимания. К трем часам ночи все придурки гости давно уже будут дома, а его жена обезврежена.

Все складывалось даже лучше, чем он надеялся. Однако сообщение, которое он получил в девятнадцать тридцать, явно отправленное с ворованного мобильника, испортило ему настроение:

Угроза нового ареста, завтра. Есть информация. Это срочно. Встр. сегодня у твоего погреба, у северной стены, в 21:00. Повторяю: это срочно.

Завтра? Министерские шишки передумали? Вполне вероятно, что они узнали о попытке убить девчонку. Она, наверное, рассказала о «конфетках», которые он заставил ее проглотить. Но завтра ему будет уже все равно, он будет далеко. Тем не менее получить новую информацию нужно обязательно.

Ужин у Жоана прошел в напряженной обстановке, но оживленно. Получше узнав особенности каждого из одиннадцати членов банды, все гадали, кто из них по каким-то личным причинам мог совершить убийства в Лувьеке. А главное, зачем?

– В конце концов, даже если они люди Робика, это не значит, что у них нет собственных дел, которые нужно уладить, – сказал Маттьё. – Возьмем, к примеру, Робика. Не успел он вернуться в Лувьек, как Жан Армез был убит.

– Мне скорее кажется, что все это связано с историей о наследстве, – заметил Беррон.

– И все это, возможно, началось с доктора Жафре, – предположила Ретанкур. – Он знал, что завещание – фальшивка. Он мог рассказать об этом своей коллеге психиатру. И мэру. Он об этом не раз говорил с Жоаном.

– А с Гаэлем? – с сомнением спросил Ноэль.

– Гаэль был в состоянии шантажировать Робика, – продолжала Ретанкур. – И по поводу наследства, и по поводу Жана Армеза.

– А яйца тогда тут при чем? – спросил Меркаде, подкладывая себе еду. – Какое место занимают яйца во всей этой истории?

– Отвлекающий маневр, – заявил Верден. – Чтобы направить нас по ложному следу, намекнуть на аборты и увести подальше от истинного мотива. Что мы, не задумываясь, и приняли, как дисциплинированные солдаты.

– Убийство Анаэль не вписывается в эту картину.

– Его роль – сделать отвлекающий маневр более правдоподобным.

– Но не сам же Робик совершал эти убийства! – воскликнул Маттьё. – Это не в его стиле. Он мог использовать Ле Гийю, Ивона Ле Бра, Эрве Пуликена. Или всех троих по очереди. Надо будет устроить им очную ставку.

Незадолго до восьми часов в трактир зашел Маэль.

– Можно? – спросил он, поздоровавшись со всеми. – Я пахал как вол, чтобы покончить со счетами за неделю, сейчас перехвачу чего-нибудь – и снова за работу.

– Сядь, – сказал Жоан. – Я приготовил жаркое. С соусом из грибов и бекона.

– Говорят, вы оставили Робика на свободе, – произнес Маэль. – А я-то уже обрадовался, что увижу его за решеткой, – вздохнул он.

– Кто тебе сказал? – спросил Адамберг.

– Один тип, кузнец, который узнал это от кого-то, а тот – еще от кого-то и так далее. Я понимаю, вы что-то задумали, ну, например, воспользоваться Робиком и заманить в ловушку оставшихся членов банды. Вот что я вам скажу: такой человек, как он, запросто может выскользнуть у вас из рук и удрать.

– Мы знаем, – сказал Маттьё.

– Это не твое дело, Маэль, – вмешался Жоан. – Пусть они делают свою работу, как считают нужным.

– Разве я против? – грустно проговорил Маэль. – Но ты, похоже, забыл, что это я вовремя им сообщил, где прячут твою дочь.

– Нет, – живо откликнулся Жоан, – не забыл и буду тебе благодарен по гроб жизни. Извини меня, Маэль, извини.

– Вот и сейчас я просто хотел помочь, – сказал Маэль. – Я хотел их предупредить. Я вам сказал, что подрабатывал каменщиком у Робика, когда он строил дом четырнадцать лет назад. Так вот, позади его дома, на северной стене, в зарослях кустарника, есть старая дверь в винный погреб, оттуда идет туннель, который выходит на дорогу в Малькруа и соединяется с шоссе на Монфор-ла-Тур. Вполне возможно, что туннель, хоть он и старый, еще в рабочем состоянии.

– Откуда ты знаешь? – спросил Маттьё.

Маэль быстро доел все, что было в тарелке, и запил несколькими глотками вина.

– Другие строители предупредили меня, что туда не надо ходить, потому что там гнездо гадюк.

– Но ты не утерпел и пошел смотреть, – заметил Маттьё.

– Ну да, мне показалось странным, что люди оставили нетронутыми заросли кустарника и гадючье гнездо, я надел высокие сапоги и однажды вечером пошел посмотреть. Так я и нашел туннель. Замки на дверце были старые, они легко открывались отверткой.

– Мы его нашли, – сказал Адамберг. – Дверь и замки он поменял, но мы их вскрыли, чтобы посмотреть, нет ли там сейфа. Туннель в рабочем состоянии, за входом будут следить.

– А, ну тогда я спокоен, – со вздохом сказал Маэль и залпом допил стакан. – Меня так мучила эта история с туннелем, что я даже не успел разобраться со счетами. Но если вы в курсе, значит, все хорошо, я пойду закрывать отчет и буду спать спокойно.

Не прошло и пяти минут после ухода Маэля, как в трактире появился Шатобриан:

– Извини, Жоан, у тебя не осталось кусочка холодного мяса?

– Даже горячее есть, садитесь.

– Ходят слухи, что Робик все еще на свободе.

– Все явно приходят за новостями, – улыбнулся Адамберг. – Как вы узнали?

– Весь Лувьек уже в курсе, – сообщил Норбер. – Но я пришел убедиться, насколько верны эти слухи.

– Они верны, – ответил Маттьё.

– В таком случае будьте начеку, – сказал Норбер, кивком поблагодарив Жоана, который поставил перед ним тарелку с мясом. – Он может испариться в любую секунду.

В девять тридцать группа полицейских покинула трактир и отправилась на ночное дежурство у жилища Робика. Они оставили машины за триста метров оттуда и молча разошлись по всему периметру участка, готовясь наблюдать и пресечь любую попытку побега. Адамберг, усевшись вместе с охранниками на траву неподалеку от входа в старый туннель, кивнул. Подразделение заняло позиции, Робику не удастся ускользнуть.

Глава 44

Жену Робика нисколько не заботило, чем может быть занят ее муж, поэтому его окровавленное тело, лежащее рядом с винным погребом, в семь сорок пять утра нашел садовник. Он терпеть не мог хозяина, так что вид трупа его нисколько не взволновал. Но у него вызвали отвращение море крови и уже роившиеся над телом мухи, поэтому он отошел подальше, позвонил в жандармерию Комбура, и его соединили с комиссаром Адамбергом, часть команды которого уже выдвинулась к дому Робика, чтобы заступить на дневное дежурство, сменив тех, кто безрезультатно наблюдал за объектом всю ночь.

Адамберг сразу же связался с Маттьё и с судмедэкспертом, не выразившим удовольствия оттого, что его вытащили из постели ранним воскресным утром. Маттьё со своими подчиненными сразу же выехал в Комбур.

– Какими же идиотами мы были, – сердито ворчал он в телефон.

– Это из-за затенения сознания, – заявил Адамберг. – Мы были сосредоточены только на одном – не дать Робику сбежать.

– Затемнения, – механически поправил Маттьё.

– Хорошо.

– В результате мы всю ночь сторожили дом, чтобы не упустить момент, когда он выйдет. Мы даже не подумали о том, что после предательства главаря убийца уже мог быть наготове, чтобы заставить его «заплатить». Но как можно было вообразить, что этот тип так быстро перейдет к действию? Притом что Робик все еще находился под скрытым наблюдением?

– Потому что весь Лувьек уже знал, что малышка Роза вне опасности. И это означало, что Робика могут в любой момент арестовать.

– Но это наша работа – предвидеть и предотвращать! – заорал Маттьё, неосторожно обгоняя грузовик. – Что, черт возьми, произошло?

– Маттьё, это проклятое затенение сознания. Такое случается со всеми, даже с лучшими полицейскими, и, как ты сказал, делает человека идиотом.

– Затемнение, Адамберг.

Даже за двадцать метров труп Робика, представлявший собой кровавое месиво, выглядел ужасно, и они приближались к нему, замедлив шаг. Нож был воткнут в грудь, тело покрыто ранами, более многочисленными, чем получила женщина-психиатр. Похоже, убийца изрезал и ноги и руки, не уцелели даже глаза: убийца выколол их ножом.

– Во всяком случае, это не лувьекский убийца, – вяло проговорил Маттьё. – Большой кухонный нож, но не «Ферран», в руке нет яйца, многочисленные раны.

– Я не раз видел тела, изуродованные убийцами в приступе ярости, – заметил судмедэксперт, – но это всегда шокирует. Ничего нельзя сказать, пока не смоем кровь, но его ударили раз сорок. Последний, смертельный удар ножом в сердце был нанесен уже после других, нелетальных ранений ног, рук и лица. Несомненно, для того чтобы причинить жертве страдания.

– Когда, по вашему мнению, он скончался?

– Вчера вечером, вероятно еще до наступления сумерек, но когда точно? Как только узнаете, в котором часу он ел в последний раз, сообщите мне. Я вызываю скорую.

– Убийца, видимо, был весь в крови, – проронил Маттьё.

– Несомненно. Но он переодевался недалеко отсюда. Примерно здесь, – произнес Адамберг, указав на вытоптанный круг в метре от головы покойника, усеянный каплями крови, которых было гораздо больше, чем обычно. – На сей раз ему пришлось особенно постараться, чтобы защитить всю одежду и унести мешок с собой.

– Приступ ярости не бывает предумышленным, – сказал Маттьё.

– Но он может начаться внезапно, когда решение уже принято. Вчера вечером в доме были гости? – спросил он у садовника, который не жаждал подходить ближе без особого приглашения.

– Куча гостей, – ответил садовник. – Когда я уходил в семь часов, уже приехали тридцать пять человек.

Маттьё бродил туда-сюда вдоль стен, примыкавших к заднему фасаду большого дома. Остановился у северной стены и взмахнул рукой, подзывая Адамберга.

– Он вошел и вышел через туннель. Смотри, замок был взломан, а ежевика перед дверью притоптана.

Маттьё и Адамберг поспешно вернулись к судмедэксперту, который уже дал команду грузить тело в машину.

– Дайте нам минутку, нужно его обыскать, – попросил Адамберг.

Оба комиссара с помощью Ретанкур и Беррона приступили к этой тошнотворной процедуре и выложили на траву ключи, немного денег и залитый кровью мобильник. Оставшиеся вещи наверняка были в рюкзаке, собранном для путешествия.

– У кого-нибудь есть бумажные платки? – спросил Адамберг.

– У меня, – ответил врач.

– Спасибо, – сказал Адамберг и поменял перчатки, чтобы хоть как-то обтереть телефон, включить его и просмотреть. – Еще работает, – сообщил он, протягивая его Меркаде, который старался держаться подальше от жуткого места. – Лейтенант, я не нахожу вчерашних сообщений, ни отправленных, ни входящих. Все стерто. Вы сумеете их восстановить?

Меркаде кивнул и взялся за работу.

– Это сделал лувьекский убийца? – поинтересовался садовник.

– Почему вы так думаете?

– Ну, по тому, как он убит. Большой нож, воткнутый в сердце и оставленный в ране. Если он начнет орудовать в Комбуре, это никогда не закончится.

– Что вы думаете о вашем хозяине? – задал следующий вопрос Адамберг.

– Ничего хорошего, но о мертвых плохо говорить нельзя. Но не могу сказать, что меня удивляет то, что с ним приключилось.

– Почему же?

– Его не очень-то любили, а кое-кто и вовсе ненавидел, так-то.

– Например, вы?

– И я тоже. Он едва со мной здоровался, я был для него вроде вещи. Но он хорошо платил, а иногда вдруг рассыпался в любезностях. Чтобы мы не взбрыкивали.

– А его жена? Как они с ней жили?

– О, у них с ней была война. Однажды, когда я занимался желтыми розами, я слышал, как они орали друг на друга. Окно было открыто, не мог же я заткнуть уши.

– О чем они говорили?

– Месье Робик хотел развестись, и, судя по тому, что я раньше слышал, не в первый раз. Она рассмеялась и – я хорошо помню ее слова, потому что они заставили меня призадуматься, – спокойно так сказала:

«Ты не можешь, я слишком много о тебе знаю. Сколько раз тебе об этом говорить?» А он, судя по всему, взбесился окончательно и как закричит: «Решила поиграть с огнем? Ты об этом пожалеешь!» Слово в слово. Если это не угрозы, можете меня повесить. Тут и дураку понятно: он не хотел оставлять ей половину денег, вот и все. А она, тупица, просто рассмеялась. После этого «я слишком много о тебе знаю» я окончательно убедился в том, что у хозяина нелады с законом. В наших краях многие говорят, что человек он мутный и что деньги у него не только от магазина. И не ошибаются, потому что теперь есть доказательство: у него была своя банда, и теперь вся она в тюрьме.

– Они заставляют вас работать по воскресеньям?

– Да, чтобы цветы мадам всегда были идеальны. Но платят вдвойне, вот я и не отказываюсь. В любом случае здесь ты не имеешь права отказываться.

Беррон и Ретанкур вышли из дома, где они опрашивали прислугу. Они подали Робику ужин в семь сорок пять, он ел быстро и покончил с ужином спустя пятнадцать минут.

– Он ужинал с женой и ее гостями?

Две женщины смущенно переглянулись.

– Говорите, не стесняйтесь, – подбодрил их Беррон. – Это полицейское расследование.

– Мадам мы ужин не подавали. Надо сказать, вечеринка началась рано, примерно в половине седьмого, а час спустя, знаете ли, ей понадобилось пойти немного отдохнуть.

– Вы хотите сказать, что она уже была пьяна?

– Так и есть, месье комиссар.

– Лейтенант, – поправил Беррон.

– Но с ней часто такое случалось: вдруг встанет и выйдет из-за стола. И почти всегда она возвращалась минут через пятнадцать, свежая и бодрая. Мы между собой говорили, что она поднималась к себе в комнату, чтобы…

– Чтобы проблеваться, так?

– Да, так. Вот только вчера она не вернулась к столу. Месье пошел посмотреть, что и как, потом спустился и сказал, что она спит как чурбан, что надо оставить ее в покое и можно обойтись без нее. Вид у него был очень довольный. Правда, Корали? Потом он ушел из гостиной: он не любил, когда приходили гости.

– Извините, – произнес Меркаде, подходя к комиссарам. – Мне удалось выудить из телефона кое-какие сообщения. За ним должна была прийти машина в половине четвертого утра и ждать его у дороги в какое-то «круа».

– Малькруа, – подсказал Адамберг. – Чтобы заехать и опустошить сейф, а потом продолжить путь. А почему мы не видели эту машину? Потому что полицейские ее спугнули.

– Но последнее полученное сообщение у меня есть целиком. Оно определяет время его смерти. Ему назначили срочную встречу за винным погребом в двадцать один ноль-ноль. Несомненно, его убийца.

Адамберг прочел сообщение и покачал головой.

– Отправлено в девятнадцать тридцать, – произнес он. – Явно ловушка, но, принимая во внимание непростые обстоятельства его отъезда, он не смог устоять. Он хотел узнать эту суперважную «информацию». Кто отправитель?

– Очень просто. Некая Луиза Мешен.

– Маттьё, вам знакомо это имя?

– Оно всем знакомо! – воскликнул Маттьё. – Это старейшая жительница Комбура, ей девяносто девять лет! Добрейшая душа, всегда улыбается. Карманы всегда полны сладостей для детишек. Она сама ходит за покупками, потихоньку семеня, с вечно открытой хозяйственной сумкой, так что стащить у нее телефон – легче легкого. Парень мог прямо на месте набрать сообщение, в три прыжка догнать старушку и сунуть телефон обратно в сумку, она бы даже не заметила.

– Беррон, Ретанкур! – позвал Адамберг. – Разбудите-ка мне вдову Робик. Судя по тому, что мы узнали, она не будет горевать по мужу.

– Что вы! В такой ранний час? – ужаснулась Корали.

– Да, в такой ранний час. Где ее спальня?

– Как войдете в коридор, первая справа. Самая красивая, окнами в парк.

Беррон постучал в дверь, но мадам Робик не ответила. Ретанкур несколько раз ударила посильнее, но тоже безрезультатно.

– Входим, – скомандовала она.

– Она спит без задних ног, – сказал Беррон.

– К тому же задушена, – уточнила Ретанкур, разглядывая посиневшее лицо на подушке. – И довольно давно. Не самое приятное зрелище. Значит, Робик действительно собирался бежать нынче ночью. До чего же он шустрый, этот парень. Бежать, но не оставлять же деньги жене. Как и все то, что она о нем знала. Он открыл окно ее спальни – до него легко добраться, – чтобы сбить с толку гостей, если кто-нибудь из них вдруг решит что-то разнюхать. Я звоню комиссару.

Ретанкур набрала номер Адамберга, который, держась за своих телохранителей и прихрамывая, бродил по дороге на Малькруа, а потом и на Монфор и пытался отыскать следы машины, но напрасно.

– Мы ничего не найдем, здесь все вымощено булыжником, – увещевал его Маттьё.

– Маттьё, он задушил свою жену, – проговорил Адамберг, нажав на отбой.

– Притом что в доме была толпа народа?

– Ему, наоборот, это было кстати. Он, скорее всего, и так планировал убить ее ночью, перед тем как сесть в машину. Но подвернулся более удобный случай. Она пошла к себе в комнату протрезвиться, а он вскоре последовал за ней – якобы узнать, как у нее дела. Задушил ее и объявил гостям, что она спит как чурбан и надо оставить ее в покое. Все видели, что она бухала почем зря, и никто не удивился. Как считает Ретанкур, это доказывает, что Робик собирался ночью бежать. Его жена слишком много о нем знала, ее следовало убрать. Садовник именно это и слышал. Разумеется, и речи не могло быть о том, чтобы оставлять ей деньги. Двойной мотив.

– Значит, хотел свалить побыстрее. Хоть это мы предвидели. Представляешь, ему хватило всего одной ночи и одного дня, чтобы организовать побег! Связался с сообщниками, сделал одиннадцать звонков, расставил машины по пути следования. Быстрый как молния, как сказал бы Норбер. Они с Маэлем не зря опасались любых неожиданностей. Едет на перекладных до Сета и садится на корабль. Нам не надо было оставлять ему мобильник.

– Взял бы у жены. Или у садовника. Или у горничной. Изменил бы номер. Без разницы.

Адамберг снова позвонил судмедэксперту и сообщил, что его ждет второй труп.

– Господи, кто еще?

– Его жена. Робик ее задушил. Он планировал сделать это ночью, перед отъездом. Кстати, он ужинал примерно в восемь часов.

– В восемь? Следовательно, по первым результатам вскрытия можно сказать, что смерть наступила спустя час или чуть больше.

– Главное, доктор, не забудьте поискать на теле свежие следы блошиных укусов. Они будут. И глубокие ножевые раны будут с отклонением.

– Боже, Адамберг, – вскричал Маттьё. – Мы же говорили, что это сделал не лувьекский убийца.

– Ты говорил, – тихо ответил Адамберг. – Итак, доктор, найдите нам эти укусы. И вызовите вторую скорую, чтобы увезти женщину.

Маттьё растерянно качал головой.

– Сигарету? – предложил он.

– Я бы лучше выпил тройной кофе, – признался Адамберг, поднося сигарету к зажигалке Маттьё. – Это и Вердена привело бы в чувство, а то он ушел в сторонку, и из него вылетело все, что он съел и выпил. Но сначала найдем багаж Робика.

Багаж лежал в шкафу, в комнате Робика, это был рюкзак, разумеется не такой заметный, как чемодан, с пятью сменами белья, туалетными принадлежностями, очками, портмоне с тремя сотнями евро, удостоверением личности и довольно старым, но еще действительным паспортом на имя Жака Бонтана, и ни оружия, ни драгоценностей. Адамберг нахмурился: как они не обнаружили эти документы? Наверное, у них случилось затенение – затемнение? – сознания, потому что они сосредоточились на поисках сейфа, лишь бегло осмотрев шкафы и другую мебель в доме. В то время как Робик после ареста Жиля, а потом и Домино с Фокусником, хотя и был в себе уверен, из предосторожности переложил комплект документов в другое место на непредвиденный случай. В остальном рюкзак не вызывал бы никаких подозрений и выглядел бы как обычный набор туриста, если бы не каштановый парик и усы подходящего оттенка, очки без диоптрий – классический, но полезный элемент – и черная пудра, чтобы затемнить цвет зубов. Все эти аксессуары Робик собирался использовать по ходу поездки. Загримированный таким образом, он приобрел бы убедительное сходство с Жаком Бонтаном с фальшивых фотографий в документах.

– Изымаем рюкзак и то, что было при нем, – подытожил Адамберг. – И пойдем пить тройной кофе. У Жоана.

Фотограф спустился из спальни мадам Робик, сделав все необходимые снимки:

– Знаете, я бы сказал, что он с ней не церемонился.

Приехала вторая машина скорой помощи, и санитары погрузили в нее тело женщины. Садовник, домашняя прислуга и сторож столпились на крыльце: было не похоже, что они взволнованы или расстроены.

– Скатертью дорога! – буркнул садовник, но никто не возмутился, и это было единственное надгробное слово, которого удостоились супруги Робик.

Жоан оторопел, узнав о двойном убийстве, и прежде чем задавать вопросы, сварил кофе на всех. Маттьё отправил телохранителей в казармы, жандармов из Комбура и Доля – к местам дислокации, и оба комиссара на прощанье выразили им глубокую благодарность. Голубоглазый охранник протиснулся к Адамбергу и прошептал:

– Если он забудет, вы ему напомните?

– Кому?

– Шатобриану. Про осленка. Моя жена согласна, а ярмарка уже послезавтра.

– Не беспокойтесь. Дайте мне номер телефона, по которому я смогу с вами связаться, – сказал Адамберг, протягивая парню завалявшуюся в кармане мятую визитку.

Глава 45

Оставшиеся восемь полицейских расселись вокруг стола, Жоан принес, кажется, целое ведро кофе, рюмку коньяку для Вердена и несколько тарелок с домашним хрустящим печеньем.

– Почему мне коньяк? – удивился Верден.

– Потому, лейтенант, что у вас лицо зеленое. Тяжело пришлось, да?

– Хуже, чем ты можешь себе представить, – ответил Адамберг. – Убийца Робика позабавился на славу.

– Вы, конечно, не обязаны мне отвечать, но если я правильно понял, Робика зарезал лувьекский убийца, да?

– Маттьё так не думает, – ответил Адамберг.

– Но если Робик заранее убил свою жену, это значит, что он запланировал смыться той же ночью.

– Совершенно верно.

– Шустрый, как заяц, – проворчал Жоан. – На самом деле этого Маэль и Норбер вчера и опасались. Что не успеем мы оглянуться, а его нет как нет.

– Если бы мы приехали вечером и его арестовали, он был бы жив. И его жена тоже, – сказал Адамберг.

– Я понимаю, – отозвался Жоан. – Он был бы жив, но за решеткой. А ты знаешь, что делают в тюрьме с убийцами детей. Потому что рано или поздно об этом стало бы известно.

– Постарайся, чтобы об этом стало известно как можно позже.

– Почему?

– Чтобы дать твоей девочке время прийти в себя.

Позвонил судмедэксперт, и Адамберг включил громкую связь.

– Оружие отличается, – сказал доктор. – И удары нанесены правой рукой, без отклонений.

Маттьё слегка улыбнулся, и это не ускользнуло от Адамберга. Реннский комиссар торжествовал.

– Что касается всего остального, комиссар, – продолжал эксперт, – то, кроме глаз, я насчитал тридцать девять ран. Нанесенных с дикой яростью. Но прикончил его второй удар в сердце, смерть наступила между девятью и половиной десятого вечера. Женщину задушили традиционным способом, достаточно сильными руками, примерно в восемь часов, но это не точно. Чтобы доставить вам удовольствие, я внимательно осмотрел тело Робика, после того как его отмыли. На нем было три блошиных укуса, совсем свежих. Старых – ни одного. Надо отметить, это меня несколько смутило. На женщине укусов нет.

– Спасибо, доктор.

С лица Маттьё исчезла улыбка, но он снова покачал головой.

– Это невозможно, – заявил он, уставившись на Адамберга. – Наверное, у их собак есть блохи.

– И у него не было бы следов от старых укусов? Только эти три?

– Это их собаки, – твердо повторил Маттьё.

– Проверьте это немедленно, – велел Адамберг, – позвоните слугам.

Дворецкий, в обязанности которого входил уход за собаками, услышав вопрос Маттьё, страшно оскорбился, казалось, комиссар больно задел его профессиональное достоинство.

– У моих собак? Блохи? – возмутился он. – Может, скажете еще, что у них клещи или глисты? К вашему сведению, комиссар, о собаках здесь постоянно заботятся, за ними ухаживают лучше, чем где-либо, их лежанки регулярно проходят санобработку. Никакая блоха никого тут не могла укусить. Это моя работа, и я справляюсь с ней, как никто другой. И никогда никому ее не доверяю.

Маттьё пришлось долго успокаивать разбушевавшегося дворецкого, прежде чем закончить разговор.

– Хорошо, – согласился он, – мы имеем дело с лувьекским убийцей. Но если так, то почему он не оставил яйцо?

– Может, у него его просто не было, – предположил Верден. – Не будем забывать, что в случае с Робиком ему нужно было торопиться, сильно торопиться. Это было почти случайное убийство, потому что с той минуты, как Робик вышел на свободу, никто не сомневался, что он подастся в бега и вскоре окажется вне досягаемости.

– Допустим, – кивнул Маттьё. – Но почему он не использовал четвертый нож?

– Как это? – спросил Беррон.

– Для убийства Гаэля он использовал нож, украденный у Норбера, – стал перечислять Маттьё. – Потом купил четыре ножа в Ренне. Они были предназначены для Анаэль, мэра, психиатра и доктора. На этом его криминальный маршрут должен был завершиться. Не так ли?

– Может быть, и так, – неуверенно подтвердил Адамберг. – Он вполне мог не найти больше ножей в Ренне, тем более с серебряными заклепками. Если бы он стал ходить по всем хозяйственным магазинам подряд, то навлек бы на себя подозрения. Поэтому он удовольствовался четырьмя ножами, отложив, возможно, продолжение на потом.

– Если он вообще собирался продолжать, – подхватил Маттьё. – В любом случае заградительный кордон вокруг города помешал ему добраться до доктора, и он поручил это дело банде Робика.

– У него оставался один нож «Ферран», – добавил Адамберг. – Нож для убийства, не использованный по назначению. Нож, ждущий своего часа, если можно так выразиться. Для убийцы это был не просто нож. Что он в этом видел? Какой-то смысл? Знак? Но какой? Что его миссия не закончена? Что на его доске почета не хватает одной жертвы? Что очищение еще не полное? Да, он это знал.

– Очищение? Что ты имеешь в виду? – спросил Маттьё.

– Очистку, удаление, избавление от всего, что стало причиной несчастья. Среди своих мучителей он выбрал самые показательные фигуры. Ему не хватало важнейшего элемента, он это сознавал, но не собирался этим заниматься. Это было бы слишком сложно, слишком рискованно, а главное, слишком явно указывало бы на него. Но последний нож, который не должен был остаться, этот драгоценный нож бросал ему вызов, и он вопреки всему сохранил его, чтобы однажды, если появится хоть малейшая лазейка, воспользоваться ею и дойти до конца пути. Поэтому он использовал обычный нож, чтобы убить Робика, представлявшего собой лишь неожиданный бонус, подаренный обстоятельствами, дополнительный трофей в его списке.

– Из этого списка можно вычеркнуть Анаэль, убитую ради того, чтобы пустить нас по ложному следу, – заметил Маттьё.

– Может быть, Маттьё, но не совсем. Убийство Анаэль играет во всем этом свою роль. Но возьмем, к примеру, Норбера: мы знаем, что он несчастный человек, в определенном смысле лишенный своей истинной личности. А значит, он, заложник своего имени и внешности, мог бы заставить заплатить за свои страдания тех, кто их ему причинял, мог бы их убить, чтобы облегчить свое бремя. Жоан, это всего лишь кино. Последняя фраза Гаэля указывает на его вину. Так же как нож и шейный платок на трупе Анаэль. Мы отбросили эти улики, поскольку их было слишком много и они слишком бросались в глаза. Предположим, что мы ошиблись. Мэр, считавший, что поступает правильно, заботясь исключительно о процветании Лувьека, был типичным представителем всего того, что заставляло Норбера страдать: чиновник защищал его, дал ему крышу над головой, а взамен требовал, чтобы тот согласился разыгрывать перед туристами роль настоящего виконта и фотографироваться с ними. Тех, кто нормально с ним обращался, забывал о его происхождении и невероятном сходстве с предком, были единицы. Жоан из их числа. Но не Гаэль, который забавлялся, нажимая на одну из болевых точек Норбера – то и дело называя его виконтом. И не он один награждал его этим титулом, таких было много. Но перебить весь Лувьек ему не удалось бы, правда? Возможно, Анаэль, психиатр и доктор обращались с ним подчеркнуто почтительно, и он этого не вынес. И убил этих людей, чтобы положить конец притворству, в котором они заставляли его жить. Что касается Робика, то у Норбера с ним были личные счеты с самого детства, со времени учебы в коллеже, потом в лицее. В детстве определяется все, и лишь оно может объяснить, откуда взялась ярость, обрушившаяся на Робика.

Жоан ерзал, ему не терпелось прийти на выручку Норберу.

– Жоан, это всего лишь кино, – повторил Адамберг.

– А яйцо тогда при чем?

– Если мы будем дальше снимать кино, то можем сделать яйцо символом происхождения – бремени, навязанного Норберу против его воли. Он не хотел его нести и заставлял свои жертвы, которые его почитали или эксплуатировали, уничтожать это происхождение.

С половины первого трактир начал заполняться посетителями. Все жители городка держали в руках газетный лист уменьшенного формата – напечатанный в спешке специальный выпуск «Семи дней в Лувьеке», сообщавший о ночных убийствах Робика и его жены. Редактор приписывал первое преступление лувьекскому убийце, второе – самому Робику.

– Быстро же они успели, – заметил Маттьё. – Особенно если учесть, что сегодня воскресенье. Как они узнали?

– Вокруг дома Робика сегодня утром стояло несколько полицейских машин, – объяснил Адамберг. – Кто-то сообщил газетчикам. Скорее всего, журналисты нахлынули туда сразу после того, как только тела были увезены, а полицейские разъехались. Заплатили слугам и садовнику, и те выложили им все, что знали. Как бы то ни было, теперь уже нет никакого смысла держать это в секрете. История подходит к концу.

– В каком плане?

– В плане лувьекского убийцы. Это очень хорошо, потому что со мной связался министр внутренних дел, который узнал, что мы оставили Робика на свободе, и страшно разозлился. Я соврал, сказал, что мы его держали под усиленным круглосуточным наблюдением, но убийца подобрался к нему, воспользовавшись неизвестным нам потайным проходом – туннелем Маэля, – и мы ничего не смогли сделать. Тебе тоже нужно будет соврать и предупредить своих жандармов, что до нашего прибытия в субботу вечером их было не шестеро, а гораздо больше. Есть опасность, что они тебя заложат?

– Нет. Я отбирал людей, которых хорошо знаю, и очень тщательно. Они будут на моей стороне. Почему ты говоришь, что история подходит к концу?

– Скажем, я так думаю.

Адамберг остановил Жоана, который носился между столиками.

– Жоан, ты можешь оставить за нами стол на втором этаже, подальше от клиентов? У нас серьезное совещание. И еще: когда придет Маэль, приведи его к нам, но только после того, как закончится обед.

– С чего ты взял, что Маэль тут появится? – спросил Маттьё.

– Потому что сегодня воскресенье, потому что он захочет узнать новости. Он такой.

Адамберг ответил на звонок Данглара. Он полагал, что Данглар уже в курсе последних событий, но майор звонил ему по другому поводу: молодого грабителя в лыжном шлеме опознали по нечеткому изображению семеро его друзей и четыре члена семьи, он признался и сидит в камере под следствием.

– В кои-то веки дело раскрылось быстро, – вздохнул Адамберг и поздравил Фруасси и Меркаде за новаторскую идею восстановить картинку по фрагментам между крупными петлями вязаного шлема.

Прежде чем усесться за стол, Адамберг прочел статью, посвященную вчерашней кровавой расправе, и равнодушно протянул ее коллеге.

Маттьё пробежал ее глазами и сердито бросил на стол:

– Они радуются смерти Робика, а нас, полицейских, возят мордой об стол.

– Ничего, мы привычные, – сказал Беррон и стал накладывать себе еду, едва дождавшись, пока Жоан поставит блюдо на стол. – И в чем же нас упрекают? В том, что мы не способны поймать лувьекского убийцу?

– Разумеется, – ответил Маттьё. – Но еще за то, что мы дали слабину и выпустили Робика на свободу, что мы недоглядели и позволили убийце расправиться с ним, не говоря уж о том, что произошло с его женой. Серьезные обвинения.

– И что мы на это ответим?

Все замолчали, передавая блюдо друг другу.

– То же самое, – произнес Маттьё. – Что мы за ним следили, что весь периметр участка находился под наблюдением.

– И это неправда, – отозвалась Ретанкур.

– Но это будет правдой, лейтенант, единственной правдой для всех нас. Это объяснит, почему полицейский, который патрулировал свой участок у старой двери, не успел заметить, как убийца спустился в туннель.

– Извините, я случайно услышал, – сказал Жоан, ставя на стол вино. – Но вы зря себя изводите, и вы неправы. Я принял решение. Моя малышка чувствует себя хорошо. Нам сказали, что никаких признаков потрясения не осталось, но в этом я не специалист. Она сходит к психотерапевту, это я тебе обещаю, комиссар, но журналистам я расскажу все как было. Про медикаменты. Они знают, что ее увезли в больницу, чтобы последить за ее состоянием, посмотреть, все ли с ней нормально, но не знают, что она выпила огромную дозу барби…

– …туратов, – подсказал Адамберг, обрадовавшись, что, кроме него, еще у кого-то возникают проблемы с трудными словами. – Что касается твоих планов, Жоан…

– Нет, Адамберг, – отрезал тот, – ты меня не отговаривай. Потому что как только люди узнают, что Робик хотел убить мою дочь, вы увидите, как вся пресса, да и ваше министерство тоже, повернет в противоположную сторону. Значит, так: с полицейскими, которые «недоглядели», покончено. Они спасли ребенка, и все лавры должны достаться им.

– Жоан, ты не думаешь, что лучше немного повременить? – продолжал настаивать Адамберг.

– И речи быть не может. Видеть не могу, как вас поливают грязью. Все, с меня хватит. Я все скажу. Кстати, никто не мог предвидеть того, что он убьет свою жену.

Жоан приосанился и удалился, а полицейские стали переглядываться.

– Может, он и прав, – неуверенно протянул Маттьё.

Мнение Маттьё коллеги приняли благосклонно, и обед завершился в более расслабленной обстановке. Маэль открыл дверь, когда они наливали по третьей чашке кофе, и Адамберг вышел и махнул рукой Жоану.

– Если у тебя есть время, присоединяйся к нам, – попросил он. – Чтобы не пришлось тебе все долго пересказывать.

– Похоже, дело серьезное.

– Есть такое. Пойдем.

Жоан последовал за Адамбергом и присел в конце стола.

– Как можно из этого понять, – произнес Маэль, держа в руке газетный листок, – Робик рассчитывал бежать ночью, поскольку он убил жену заранее.

– Это как раз и понятно, – подтвердил Адамберг и указал на стул, стоящий в стороне.

– Мне сесть туда? Но почему? – спросил Маэль.

– Потому что после смерти твоей собаки ты заражен блохами, – объяснил Адамберг. – Они очень легко перескакивают на других, так что лучше держаться на расстоянии.

– Ну что ж, как хотите, – согласился Маэль, не обидевшись. – Убийца прошел через туннель? Они об этом не говорят.

– Да, действительно, через туннель. И вышел тем же путем незадолго до того, как полиция окружила имение.

– Странно, – сказал Маэль, – но вчера, после того как я от вас ушел, я так и не успокоился и даже не мог сосредоточиться на своих цифрах. Мне нужно было посмотреть, что там Робик замышляет. Они там, в своем огромном домище, устроили одну из этих чертовых вечеринок, ворота были нараспашку, и я вошел туда как ни в чем не бывало, одетый в свой самый лучший костюм. Я спрятался за углом дома, за большой гортензией, листья на ней уже распустились. Так я мог следить за Робиком и с северной стороны дома, и с южной. Я не думал об убийце, я думал о затее Робика. Я там был примерно в восемь сорок пять. Я не видел, чтобы кто-нибудь выходил из туннеля. Но убийца, возможно, был уже на месте. Мимо меня прошел какой-то тип, это, конечно, мог быть кто-нибудь из гостей, но он не поднимал голову и все время оглядывался. Я вылез из-за куста и последовал за ним, и мы с ним снова спокойно, как ни в чем не бывало вышли из ворот. Оба. Он не обернулся, положил сумку в багажник и сел в машину. Ты лопух, Маэль, сказал я себе, это просто гость, который не хотел прощаться со всеми и каждым и просто уехал.

Во время рассказа Маэля Адамберг катал по столу винную пробку, которую носил в кармане, потому что на ней жирными чернилами был довольно скверно изображен Шатобриан. Настоящий. В некотором роде сувенир. Он схватил пробку, поставил ее вертикально сначала на один конец, потом на другой, затем снова принялся медленно катать, легонько прижимая ладонью. Казалось, комиссар полностью поглощен своей забавой и совершенно не слушает Маэля, его рука с пробкой постепенно приковала к себе все взгляды, и все мало-помалу затихли, присоединившись к его молчанию. Маттьё однажды уже видел эти машинальные движения Адамберга, за ними угадывались признаки глубоко скрытой тревоги.

– Но если что, – после паузы снова заговорил Маэль, – я сумел разглядеть три первые буквы его номера. RSC. Я подумал, что это, может быть, вас заинтересует, потому что…

– Кончай трепаться, Маэль, – спокойно проговорил Адамберг, его рука замерла на месте, он сгреб пробку и небрежно сунул ее в карман.

– Что? – спросил Маэль и удивленно посмотрел на него, как и все члены команды. – Вам не интересно узнать номер машины?

– Я же сказал: кончай трепаться, Маэль.

– Как это – трепаться? – произнес Маэль, поставив стакан.

– Рассказывать про гортензию, проходившего мимо мужчину, машину, номер. Про все.

– Хорошо, – буркнул Маэль с обиженным видом, скрестив руки на груди. – Не хотите ничего знать – не надо, в конце концов, дело ваше. Тем не менее, если верить указанному в статье времени, тот тип, которого я видел, может, и есть убийца.

– Это невозможно, – отозвался Адамберг.

– Почему?

– Потому мы знаем, кто убийца.

– Знаете? – воскликнул Маэль.

– Да.

– И это точно?

– Точно.

– Тогда кто он? Кто? – возбужденно выкрикнул Маэль.

Адамберг ничего не ответил и в гробовом молчании принялся вертеть на столе свой стакан.

– Ну так кто это? – не унимался Маэль. – Почему вы не хотите назвать его имя?

Адамберг отпил глоток воды и беззвучно поставил стакан.

– Потому что это ты, Маэль, – тихо сказал он.

Глава 46

Все, опешив, с недоверием уставились на Адамберга. Маэль был настолько изумлен, что сидел открыв рот. Прошло несколько неловких, тягостных минут, прежде чем он снова заговорил:

– Вы шутите, комиссар, или сошли с ума. Я? Я лувьекский убийца?

– Ты.

– Мне всегда казалось, что вы немного странный, а иногда даже – что немного поехавший. Но на этот раз я подам на вас жалобу, – заявил Маэль и встал, тяжело опустив на стол большие руки.

– Сядь, – спокойно велел Адамберг. – Потом подашь жалобу, а сначала послушай, что я скажу.

Адамберг обвел взглядом коллег: все они, кроме Вейренка, смотрели на него с подозрением, замешательством, тревогой. Он их понимал. Ему самому понадобилось много времени, прежде чем его мысли сосредоточились на Маэле.

– Честно говоря, я не могу последовательно вам изложить, как я до этого додумался, – сказал он, поднявшись уже без костыля, но не потому, что хотел прочитать им лекцию, а потому, что не мог долго сидеть на месте. – Вокруг роились целые тучи вопросов, они не были ни логичны, ни связаны между собой и не желали удобно выстраиваться в цепочку. Все элементы были разрозненны, иногда неуловимы или непостижимы.

– Туманные мысли, – прошептал Маттьё.

Адамберг кивнул.

– По крайней мере, я могу сказать, что меня смущало и, по непонятной причине, заставляло испытывать дискомфорт. Все, или почти все, уже содержалось в последних словах Гаэля, но они и ввели нас в заблуждение. У нас был ключ, но он был закопан так глубоко, что мы не смогли им воспользоваться. Но я его, видимо, нащупал, сам того не понимая. К тому же с самого начала мне не давали покоя два слова, мне от них внезапно становилось не по себе. Все, что связано со словом «спина»: взвалить на спину, иметь за спиной. А еще, как ни странно, слово «сердечный». Я часто слышал его с самого приезда, когда нас стали постепенно знакомить с жителями. «Он человек добрый, сердечный». Казалось бы, «сердечный» – приятное слово, чем оно могло меня смущать? Потом еще было яйцо, которое мы объяснили неправильно, и «брион», обрывок слова, которое произнес умирающий мэр. Мы решили, что это «эмбрион», и не ошиблись, но все равно было непонятно, почему он не сказал «зародыш», или «плод», или «ребенок», что было бы более естественно. А еще мэр упомянул об «обманщике»: по этому следу мы тоже не пошли, ни вы, ни я, потому что мы не знали, как толковать это слово. Обманщик – это человек, изображающий из себя того, кем на самом деле не является. А еще слова «хлопнул Браза». Я вам говорил, что «хлопнуть» – неподходящее для этого случая слово. Никто ни в кого не стрелял, никого не убил, скорее «набил морду», «отделал» или еще что-нибудь в этом духе, только не «хлопнул». Мне также трудно было понять, отчего Маэль приходил в ярость всякий раз, как его хлопали по горбу, хотя этим жестом люди выражали свое дружеское, сердечное отношение к нему.

Адамберг неожиданно замолчал и потер щеки. – Извините, что я не могу рассказать обо всем по порядку: дело в том, что информация приходила к нам не по порядку, как и мои мысли – туманные мысли, Маттьё. Я долго размышлял над словами Гаэля, в том числе над этим «хлопнуть». Если он не имел в виду «застрелить», то что тогда? Можно хлопнуть по плечу, по спине, тогда это слово будет вполне уместно, но при чем тогда Браз? Этими выражениями обозначаются дружелюбные, сердечные жесты. «Хлопнуть по спине» прекрасно сочетается со словом «сердечно». Если кого и хлопали постоянно по спине из самых лучших чувств, так это Маэля, несмотря на то, что это вызывало у него раздражение. Можно было понять, что его выводило из себя маниакальное желание окружающих хлопнуть его по спине, преследовавшее его с самого детства и постоянно напоминавшее о том, что он горбун. Да его так все и звали – Горбун. Как будто нельзя было ни на мгновение забыть о горбе. Он ужасно от этого страдал. В юные годы над ним насмехались, его сторонились, показывали на него пальцем, а когда он стал взрослым, то окончательно превратился в Горбуна и перестал быть Маэлем. Да, Маэль, вся твоя жизнь состояла из постоянных страданий, боли, тоски, – сказал Адамберг, посмотрев на него. – Жизнь Норбера тоже была растоптана, правда по другим причинам: его предок Шатобриан отобрал у него личность, так же как Горбун завладел личностью Маэля.

Адамберг попросил Жоана принести горячего кофе и вновь заговорил только после того, как тот вернулся.

– Все мы не раз сталкивались с теми, чья жизнь была искалечена, – продолжал он. – Однако эти люди не стали убийцами. Нет, здесь кое-что другое. Если вы помните, здесь, у Жоана, Маэль всегда садился спиной к стене, чтобы не позволять дотрагиваться до его горба, и у него была для этого исключительно веская причина. Мы ничего не поняли, потому что такие случаи – большая редкость. Однако именно на эту ситуацию указывают оплодотворенные яйца, раздавленные в кулаке жертв, как и слова мэра и Гаэля на пороге смерти: «…вик… орб… хлоп… бра… за… умер». Я слишком поздно восстановил начало настоящей фразы Гаэля: «вик» – это не «виконт», а «ивик» – Ивиг, фамилия Маэля. «Орб» – это горб… Гаэль действительно любил хлопнуть его, да еще как. «Ивиг… горб… хлоп…» Кто кого хлопнул? Браза? Так послышалось доктору, так это расшифровал Маттьё, и мы вслед за ним. Я поискал слово, похожее на эту фамилию и придающее фразе смысл. Получилось: «Ивиг… горб… хлопнул… брата… умер». Я забрался на свой дольмен, лег на камень. Яйцо, уничтоженный эмбрион, брат, горб. Я не мог взять в толк, благодаря какому тайному безумию горб должен быть братом, а не обычным горбом. Но другого пути не осталось. И я стал искать.

– И вы нашли, – подхватил Меркаде, – что иногда, очень редко, один эмбрион прикрепляется к другому и частично развивается на нем. Он может прикрепиться к будущему ребенку в любом месте: на лбу, в животе, на спине. И это действительно его близнец. Когда ребенок появляется на свет, не замеченный при рождении несформировавшийся плод, который он носит в себе, может долгие годы расти, у него может появиться нечто похожее на черепную коробку, волосы, элементы грудной клетки, зачатки конечностей. Нежизнеспособный, недоразвитый плод может походить на горб, выросший в том месте, где он прикрепился, и на ощупь быть довольно твердым.

– Это так, Маэль? – спросил Адамберг. – И к этому недоразвитому брату-близнецу ты был горячо привязан. Сколько тебе было лет, когда ты узнал, что у тебя на спине брат, а не горб? Одиннадцать? Тринадцать? Поэтому-то ты терпеть не мог, когда тебя хлопали по «горбу»? Ведь ты считал, что каждый шлепок наносит вред твоему брату-близнецу и может его убить. Об этом и говорил мэр, когда называл тебя обманщиком? Ты убедил всех, что у тебя горб, хотя речь шла совсем о другом. Почему ты так и не сказал правду? Тебе еще в подростковом возрасте должны были объяснить, что этот брат-близнец мог начать умирать, вызвать воспаление и убить тебя. И твои родители, которые тебя любили, очень хотели сделать тебе операцию. Но ты этому всегда противился изо всех сил. Ты решил сохранить близнеца во что бы то ни стало. И ты его сохранил. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь узнал правду: во-первых, потому что все стали бы разглядывать тебя как диковинного зверя, еще назойливей, чем обычного горбуна, а во-вторых, тебя не оставили бы в покое, пока ты не избавился бы от этого опасного для жизни брата, или скорее – уж извини – кусочка брата. На это ты был не согласен. Он был тебе не просто спутником, он был твоим двойником. Маниакальное желание его сберечь было так велико, что страх его потерять из-за шлепков по спине сводил тебя с ума. Особенно тебя бесил Гаэль, любитель всех задирать и подкалывать, за вечер он мог раз десять крепко хлопнуть тебя по спине: «Ивиг… горб… я хлопал его брата… он умер». Он был королем шлепков. Анаэль, живая непосредственная натура, очень сердечная, тоже, не смущаясь, шлепала тебя по спине всякий раз, как вы встречались. Это случалось часто, поскольку вы сталкивались на улице каждый день, когда шли на работу. Мэр, человек энергичный, тоже не упускал случая хлопнуть тебя по горбу, чтобы показать свою симпатию. Остальные в целом, насколько я мог заметить, вели себя более сдержанно, только слегка притрагивались к тебе, поглаживали горб, и ты их не опасался. Я получил эти сведения от Норбера, который отвечал на мои вопросы, не понимая, к чему я клоню. Я, со своей стороны, видел тебя горбатым только однажды вечером. Но был еще доктор, который пальпировал твой горб и сразу все понял. Он поговорил об этом со своей коллегой психиатром, и они вдвоем стали изо всех сил уговаривать тебя сделать операцию. Итак, она оказалась во вражеском стане, как и доктор Жафре. Но не потому, что они хлопали тебя по спине, а потому что знали.

А потом случилось то, что должно было случиться. Эмбрион умер и вызвал заражение крови, которое могло свести тебя в могилу за сутки-двое. Доктор силой увез тебя на скорой. У тебя был такой жар, что ты не мог сопротивляться. В Ренне, в больнице, близнеца удалили, и это спасло тебе жизнь.

Согнувшись пополам и сжав руки, обессиленный Маэль не произносил ни слова, но было видно, что он напряженно слушает собственную историю.

– Эта потеря послужила спусковым механизмом, и ты стал убивать. Однако твой гнев начал разгораться еще раньше, и ты разгуливал по улицам, изображая Одноногого, чтобы, как ты сам сказал, «портить людям жизнь», то есть пугать их.

Маэль еще ниже склонил голову. – После операции, сходя с ума от тоски, ты разработал план мести. Ты убил тех, кого считал более других виновными в смерти брата – тех, кто хлопал по твоему «горбу» и приблизил кончину близнеца, – а также тех, кто хотел извлечь его из твоего тела. То есть Гаэля, Анаэль, мэра, психиатра и, конечно, доктора, который отвез тебя в больницу. С доктором у тебя не вышло, ты был заперт в кольце оцепления. В этом надежном кордоне все же имелось одно слабое место – почта. Мы не имели права вскрывать письма жителей Лувьека. Этим ты и воспользовался и поручил убийство Робику и его банде. В письме, видимо, содержались неопределенные угрозы, как будто тебе было известно больше, чем на самом деле. Но не думай, что именно они повлияли на решение Робика. Ему самому хотелось свести счеты с доктором, который имел серьезные основания сомневаться в подлинности легендарного американского завещания. Робика более чем устраивало, что можно будет повесить это преступление на лувьекского убийцу. Ты, не выдав себя, подробно описал ему способ убийства и расположение ран, указал, что бить надо левой рукой непременно ножом «Ферран» и в руку жертве положить яйцо. Все, больше не могу, налейте мне немного медовухи. Кто составит мне компанию?

Поднялось девять рук, в том числе рука Маэля, и Жоан пошел за бутылкой. Все подождали, пока он вернется и стаканы наполнятся, чтобы потом продолжить. Жоан в изумлении слушал Адамберга и не хотел упустить ни слова. Все залпом отпили медовухи и снова повернулись к комиссару.

– Ты продемонстрировал потрясающую изобретательность, достойную твоего большого ума, – снова заговорил Адамберг. – Когда удары наносит левша, траектория его ударов иная, чем у праворукого, и ты это знал. Так оно и есть. А с гипсом на левой руке ты оставался вне подозрений. К несчастью для тебя, удары правши, бьющего левой рукой, несколько слабее, чем у настоящего левши, и лезвие немного уходит в сторону. Судмедэксперт заметил это легкое отклонение, показывающее, что рана была нанесена не в одно движение. Так что мы давно уже знали, что на самом деле убийцей был правша, орудовавший левой рукой, чтобы сбить нас с толку. Что, кроме того, у него были блохи, так как на всех жертвах мы нашли их укусы. Но не на теле доктора. И вновь тебе не повезло: Робик поручил убийство доктора настоящему левше, и это обнаружилось при исследовании ран. Так мы и сумели его идентифицировать, и помог нам Норбер. Так что приписать это преступление лувьекскому убийце оказалось невозможно.

– Но Маэль правша, – воскликнул Жоан. – Он не мог действовать левой рукой, она у него обездвижена.

– Обездвижена? – тихо сказал Адамберг, подошел к Маэлю и взял его за запястье.

– Не трогайте! – закричал Маэль. – Лопатка сломана, надо, чтобы она зажила!

– Лопатка сломана? – переспросил Адамберг и начал разматывать бинт на верхней части гипсовой повязки.

Он поднял руку Маэля на уровень глаз своих коллег: по всему гипсу сверху донизу шел широкий V-образный разрез.

– Давай сам, – сказал Адамберг. – Тебе привычнее это делать, чем мне. Снимай гипс.

– Я не могу!

– Фальшивый больной с липовым гипсом, – произнес Адамберг и, резко дернув гипс от локтя вверх, полностью оголил руку Маэля.

Комиссар положил на стол бутафорский гипс Маэля.

– Съемный гипс, блестящая идея, – сказал он. – Из-за него все немедленно сделали вывод, что Маэль, хоть на нем и полчище блох, исключается из списка подозреваемых, потому что удары нанесены левой рукой, а она у него в гипсе. В гипсе, говоришь, перелом, говоришь? Да твоя рука работает не хуже моей. Для каменщика соорудить такое приспособление не составило ни малейшего труда. Гипс не только снимал с тебя любые подозрения: перед убийством ты прятал в его широком разрезе нож и пакет, куда потом засовывал мешки, которыми обматывал обувь. Гениальная идея, профессиональная работа, меня не удивляет, что ты доставил нам столько хлопот.

– А убийство Робика? – спросила Ретанкур.

– Ах да. Приступ ярости. Это убийство не было запланировано на ближайшее время. Тебе пришлось поломать голову, как достать Робика. Он не жил в Лувьеке, не ходил вечером по улицам. Нет, он закрывался в своем жилище и был там не один. Сложный случай, а значит, следовало его обдумать. Но когда ты узнал, что Робик выпущен на свободу, ты понял, что он улетит, как легкий ветерок, и ты его не догонишь. Ни за что! Робик должен за все заплатить! Он тебя мучил, эксплуатировал, но главное, он без конца хлопал тебя по плечу – бил твоего брата, – больше всех, с самого детства, раз по двадцать на дню, чтобы посмеяться над твоим горбом, но ты-то считал, что он вредит твоему брату, причем в сто раз больше, чем все остальные, вместе взятые. Он был главным злодеем.

– Это его «финальное убийство»? – спросил Беррон.

– Не думаю, – возразил Адамберг. – Всего лишь еще один необходимый камень на его дороге. Маэль, ты знал, что каждый час на счету, что Робик, очутившись на свободе, может сбежать на следующий же день. Тебе нужно было все организовать и нанести удар в субботу вечером – или никогда. Но не четвертым ножом. Нет, теперь тебе стало совершенно ясно, что этот нож предназначен для «окончательного убийства». Но, черт возьми, почему сразу нельзя было купить пять ножей, про запас? Просто потому, что ты нашел только четыре. Так как «Ферран» – не самый расхожий товар. Ты намеревался раздобыть еще один позже, и в другом городе. Но дело не терпело отлагательства, время поджимало. Ты колесил в машине вокруг его дома, увидел, что там снова собираются принимать гостей. Это тебя очень устраивало. Вечером отправил ему анонимное сообщение с телефона добрейшей Луизы Мешен. И откуда же ты узнал его номер? От Эстель Берту, с которой у тебя прекрасные отношения. Надо проверить, но я знаю, что не ошибся. Предлог? Ты занимался бухгалтерской отчетностью магазина Робика, и тебе якобы понадобилась конфиденциальная информация первостепенной важности. Фокус удался.

– Конечно же, у Эстель не было причин сомневаться, – согласился Маттьё.

– Итак, Маэль, в сообщении ты назначил встречу Робику за винным погребом в такой час, когда все внимание будет сосредоточено на гостях и вечеринке. Ты чувствовал, как растет твоя ярость, и, опасаясь за себя, с тех пор как с тобой случился неконтролируемый приступ во время убийства психиатра, ты натянул непромокаемый плащ и приготовил пластиковый пакет, чтобы в случае чего сунуть плащ туда. Ты не собирался брать на себя это убийство. Робик со временем стал приоритетной мишенью для полиции. Из-за такой жертвы на охоту вышло бы слишком много полицейских, и ты решил подстраховаться. Когда ты оказался на месте и увидел своего давнего мучителя, который шел к тебе, ты не снял гипс, как раньше, а нанес ему первый удар правой рукой обычным большим ножом и обошелся без яйца. Это тебя, конечно, напрягло, но ведь свобода важнее. Глядя, как Робик корчится на землю, ты внезапно рассвирепел. В тебе пробудились все юношеские страдания, и, охваченный безумием, ты начал бить его ножом и не мог остановиться. Пока не осознал, что поблизости бродит человек тридцать-сорок и тебе давно пора сматываться. Тогда ты нанес последний удар в сердце, снял перчатки, плащ, пластиковые мешки, которыми обмотал обувь, и помчался через туннель: замки на дверях ты взломал заранее. Дело было сделано, или почти, а ты так и не попался. И только одна деталь тебя выдала: ты оставил на Робике блоху. Конец истории. Предварительно ты зашел к нам в трактир, но зачем? Чтобы рассказать нам о туннеле, ведущем к дороге на Малькруа. Это тоже было умно, потому что ни один убийца сам не будет раскрывать свой маршрут.

– А яйца? – спросил Беррон. – Почему он стал подкладывать жертвам яйца?

– Эта мысль пришла к нему только после второго убийства. Чего-то в его произведении не хватало. Смысла. С одной стороны, после каждого убийства его гнев утихал, а с другой стороны, он чувствовал себя неудовлетворенным оттого, что никто не понимал причин его поступков, а раздавленное оплодотворенное яйцо означало, что жертва способствовала гибели эмбриона, плода. По этому поводу хочу вам напомнить, что я был удивлен, когда мэр произнес слово «эмбрион», а не «ребенок» и не «плод». Значит, он узнал, наверняка от своего друга доктора, что собой представлял на самом деле горб Маэля. Поэтому он и добавил:

«Предупредите доктора». Иными словами: «Предупредите доктора, что ему угрожает опасность». Возвращаюсь к раздавленному оплодотворенному яйцу: это был способ сообщить о причине своих действий.

Адамберг сел и салфеткой, чтобы не подцепить блох, медленно приподнял подбородок Маэля и посмотрел ему в глаза.

– Маэль, тебе нужно было все рассказать. К тебе стали бы относиться не как к диковинному зверю, а как к человеку, наделенному редчайшей особенностью. Такое случается с одним человеком из полумиллиона. И никто не посмел бы хлопать тебя по горбу.

Адамберг замолчал и снова оглядел лица коллег. На сей раз на них не было ни следа недоверия, только жгучий интерес и сосредоточенность. По-прежнему ошарашенный Жоан переводил взгляд с Маэля на Адамберга и обратно, он был изумлен и заворожен.

– Маэль, теперь тебе нужно поехать со мной, – снова заговорил Адамберг, тихо и мягко.

– В Ренн, в полицию, да?

– Да.

– Я этим займусь, – сказал Маттьё, заметив, что на лице Адамберга отразилось смятение Маэля.

– Лучше бы мне поехать с Адамбергом, – прошептал Маэль. – Я бы чувствовал себя не так одиноко.

– Значит, я поеду. Не думаю, что тебя посадят в тюрьму. Никто не забудет, что ты помог спасти девочку.

– Они меня отправят к сумасшедшим, да?

– Не к сумасшедшим. В заведение, где содержатся люди с ментальными расстройствами. Ты же прекрасно понимаешь, что люди по такой причине просто так не убивают, для этого у них должны быть серьезные нарушения.

– Да, – выдохнул Маэль.

– Что касается того ящичка, который ты передал своей сестре и в котором, вопреки тому, что ты ей наговорил, нет никаких денег, только останки твоего брата, то я тебе его привезу, если захочешь.

– Мне надо это обдумать. Сестра могла бы захоронить этот ящик.

– Это мысль, причем неплохая. Ты с ней сам поговоришь.

– Я не понял только одно: почему Маэль сделал все для того, чтобы преступление повесили на Норбера, хотя он его очень любил? – спросил Беррон. – Украл нож, подражал походке Одноногого, наносил удары левой рукой, оставил шейный платок на теле Анаэль – это как-то слишком.

– Вот именно, это перебор, – сказал Адамберг. – Он подбрасывал улики не для того, чтобы обвинили Норбера – он и правда его очень любил, – а, наоборот, чтобы его защитить, поскольку он как умный человек хорошо знал, что избыток доказательств отведет подозрения от Норбера. Но он не знал о последних словах Гаэля. Как и о том, что мы установим, что убийца – праворукий, фальшивый левша, но, по его мнению, ножа, левой руки, платка и Одноногого хватит для того, чтобы держать нас подальше от Норбера. Все, что излишне, несущественно.

– Все равно не все понятно, – не унимался Беррон. – Почему он опасался, что обвинят Норбера?

– Потому что Маэль знал, что Норбер, как и он, страдает оттого, что с ним обращаются не так, как с другими. Знал, что в этом городке на Норбера, как и на него, смотрят как на удивительный феномен, и для них обоих это невыносимо. Знал, что от раздражения до ярости и от ярости до убийства всего два шага, поскольку сам это чувствовал. Маэль провел слишком близкие параллели с Норбером и, когда уже подготовился к убийствам, стал опасаться, как бы полицейские не обратили взгляд на Шатобриана. И он сбил их с толку.

Беррон задумчиво кивнул.

– А «финальное убийство»? – спросил Ноэль. – Последним ножом? Для кого он был предназначен?

– Я считаю, и, скорее всего, не ошибаюсь, что для хирурга, который извлек эмбрион, угрожавший жизни Маэля.

– Разумеется, – сказал Маттьё, кивнул и посмотрел на Адамберга странным взглядом, в котором смешались горечь поражения и восторг от победы коллеги. – Ты не ошибаешься, ты прав по всем пунктам. Хоть одну жизнь мы все-таки спасли.

Адамберг встал, сделал знак Маттьё, и тот надел наручники на Маэля: так Адамберг выразил коллеге свою благодарность.

Глава 47

Все вечерние газеты и другие СМИ по просьбе Адамберга были в срочном порядке проинформированы о завершении расследования: комиссар стремился как можно скорее рассеять густой туман страха и недоверия, окутавший умы жителей и погрузивший Лувьек в атмосферу подозрительности, от которой особенно страдал Норбер.

Конец вечера прошел спокойнее, и хотя всем было грустно, с души как будто свалилась тяжесть. Адамберг, вернувшись из Ренна вместе с Маттьё, отвечал, как мог, на многочисленные вопросы коллег. Когда он поймал убийцу пяти молодых девушек, это его сильно обрадовало. Но тогда речь шла о кровожадном звере. А Маэль сам носил в себе бездну страдания. И все же он причинил огромное горе, лишив жизни шесть человек. Впрочем, об одном из них Адамберг нисколько не сожалел – о Робике.

Во время расследования Адамберг постоянно держал в курсе событий свою парижскую команду, а также каждые три-четыре дня писал своему другу Лусио, старому испанцу, с которым по вечерам пил пиво под деревом в их маленьком садике. Он скучал по Лусио. Не особенно культурный, скупой на слова, этот старик был из тех, о ком говорят, что они мудры от природы. Адамберг думал о том, что сказал бы ему Лусио, как всегда предельно кратко.

Он почувствовал, что Жоан трясет его за плечо.

– Тебя не отпускает, да?

– Да, Жоан. Я недолго был с ним знаком, с Маэлем, но я его очень полюбил.

– И я тоже. Но у него совсем крышу снесло, ты сам знаешь. Поэтому скажу тебе так: он вошел в раж и уже не смог бы остановиться. Есть такие мужики, хоть с горбом, хоть без горба, хоть с зародышем, хоть без него. Он и дальше продолжал бы убивать. Потому что у него настройки слетели. Ты мне веришь?

– Да, Жоан, – повторил Адамберг, налил себе стакан медовухи и наконец улыбнулся.

– Так что уразумей одну вещь и больше не сомневайся: лучше тебя никто не разрулил бы это дело.

Хозяин трактира ушел, и Адамберг прочел только что пришедшее сообщение от Лусио:

Hola, hombre, глубоко же ты копнул ¡por la verdad![9]

Далее шли сообщения с поздравлениями от сотрудников бригады, оставшихся в Париже: некоторые из них уже почти разуверились в успешном завершении расследования.

– Жоан дело говорит, – сказал Маттьё, сев рядом с Адамбергом. – Маэль погружался в безумие.

Если бы ты его вовремя не закрыл, не думай, что он остановился бы. Ни в коем случае. Войдя во вкус – Робика он ударил ножом сорок раз, – он упорствовал бы в своем желании убивать во имя любой идеи, все равно какой. Одного человека за другим.

– Это правда, – ответил Адамберг, на этот раз уже спокойно.

– Но я не могу понять, как ты до этого додумался, – добавил комиссар с широкой улыбкой.

– Я не знаю, Маттьё. Крошечные кусочки водорослей отрываются, слипаются, поднимаются на поверхность. Я их жду, я их подстерегаю.

– И среди них был один кусочек, который ты сразу узнал, но упорно не желал видеть: с Маэлем не все ладно, и твои мысли засекли это с самого начала.

– Ты так думаешь?

– Я в этом уверен. Доказательство тому – твое подозрение, что Одноногий – это он, хотя никаких улик против него не было. Я тебе еще кое-то хотел сказать.

– Что?

– Знаешь, Адамберг, когда тебя чуть не убили, господи, как же все это было отвратительно, какой устроили бардак, но ты все-таки выкрутился, классно выкрутился!

– Потому что здесь, Маттьё, нам помогает дольмен.

– Твой дольмен.

Назавтра пресса, радио, интернет, все жители Лувьека, Комбура и окрестностей бурно обсуждали последние новости. Предсказания Жоана оправдались: люди пришли в ужас, узнав, что Пьер Робик хотел убить маленькую Розу и что полицейские спасли ее в последний момент, и больше никто не критиковал действия Адамберга и Маттьё. Общественное мнение сделало резкий разворот и стало превозносить их до небес, так что обоим пришлось без перерыва отвечать на бесконечные вопросы журналистов и спасаться от них только во время перерывов на обед и ужин, когда Жоан никого не пускал в трактир, кроме восьмерых полицейских, запирал дверь на два оборота, чтобы их оставили в покое, и нарочно затягивал обслуживание.

Парижская команда собиралась уезжать на следующий день. Накануне вечером состоялось сердечное, скорее даже теплое, прощание. Все хлопали друг друга по спине и по плечу. Жоан попросил у Ретанкур разрешения ее расцеловать, и Беррон, расхрабрившись, последовал его примеру.

Глава 48

Во вторник, в одиннадцать часов, Адамберг, наконец удалившись от шума, сидел рядом с Норбером и спокойно ждал прибытия голубоглазого телохранителя. Маленькая ослица стояла тут же, неторопливо пощипывала травку и изредка терлась головой о голову Адамберга. У нее была светло-серая спинка, белые ножки и живот.

– Она красавица и очень ласковая, – сказал Норбер.

– Она идеальна.

Охранник, по случаю выходного одетый в гражданское, приближался к ним, но не шагом, а бегом, сгорая от нетерпения увидеть свою «мысль о жизни», живую и настоящую. Он обнял осленка за шею, потрепал по холке, восхищаясь им и уже любя. Ум, светившийся в его светлых глазах, конечно, не произвел впечатления на маленького ослика, зато он почувствовал нежность своего нового хозяина и проникся ею в ответ.

– Спасибо, месье де Шатобриан, спасибо, месье комиссар.

Он торопливо, дрожащими от радости руками, отсчитал Норберу триста двадцать евро, уплаченных за осленка.

– Я немного поторговался, владелец просил триста шестьдесят, потому что малышка крепенькая, сами видите, – сообщил Норбер. – Отведем ее в поле? Познакомим с Гармоникой?

Глаза охранника по-особенному засияли, и трое мужчин тронулись в путь в сопровождении юной ослицы, которая то и дело останавливалась, чтобы пощипать травку.

– Я знаю, как ее назову, – сказал охранник. – Виконт. Это мужское имя, я знаю, но мне оно нравится. Правда, красиво? Кажется, вас именно так зовут.

– Но я не виконт, – возразил Норбер с легкой улыбкой.

– Она тоже, – сказал охранник, гладя своего осленка. – В этом-то и штука.

Они шли по лесной тропинке, и Адамберг слышал, как счастливый охранник вполголоса твердил: «Все-таки дольмен – это нечто».

Примечания

1

Фамилия Гардон (Gardon) созвучна французскому слову garde – стражник. (Здесь и далее – прим. перев.).

2

Ф. Р. де Шатобриан. Замогильные записки. Здесь и далее цитируется в переводе О. Гринберг, В. Мильчиной.

3

В Бретани и Нормандии, традиционных регионах производства сидра, этот напиток принято пить из невысоких керамических чашек.

4

Фамилия Серпантен (Serpentin) происходит от французского слова serpent – змея.

5

Об этом деле рассказано в романе Фред Варгас «Уйди скорей и не спеши обратно».

6

Менгир – простейший мегалит IV–III тыс. до н. э., грубо обработанный, вертикально установленный камень, достигающий нескольких метров в высоту; менгиры считаются одними из первых рукотворных сооружений, сохранившихся до наших дней.

7

Ария Антенора из четвертого акта оперы Ж. – Ф. Рамо «Дардан».

8

А. Дюма. Регентство. Глава X. Перевод М. Яковенко.

9

Привет, парень… вот уж истинная правда! (исп.)

Content

Фред Варгас
На каменной плите
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Примечания