Льюис Шайнер

Фронтера

Посвящается Э.

Оставалось меньше пяти минут. Кейн нервно потянул за страховочные ремни и постарался вспомнить действие силы тяжести. Руки свисают по бокам, кровь оттекает к ногам, голова клонится вперед от усталости. Все это казалось теперь таким далеким, неуклюжим, неважным.

— Раскис ты, Кейн, — прошептала Лена, но в глазах ее проскочила тревога за него. Она зацепилась хваталками за решетчатый пол, сняла пластиковый футлярчик со шприца и вколола ему в левую руку пятнадцать миллиграммов валиума. — Вид у тебя хреновый. Ты эдак на девяносто процентов рехнулся, а тонус мышц ни к черту. Не уверена, как ты собираешься выполнять задание.

— Четыре минуты, — произнес Такахаси.

— Я справлюсь, — ответил Кейн.

Не просто сила тяжести, подумалось ему, а восьмикратная перегрузка, давящая, удушающая, выжимающая воздух из легких. Вот что предстоит испытать, когда корабль на скорости десять тысяч футов за секунду нырнет в неплотную атмосферу Марса. Автопилот проложит курс по незримому узкому коридору, компенсируя сопротивление воздуха устойчивостью усиленного корпуса из углеродных композитов, замедляя ровно настолько, чтобы вывести судно на высокую эллиптическую орбиту, избежав крушения на морозных марсианских равнинах.

И все это потому, что Корпорация пожидилась оснастить корабль нормальными тормозными движками.

Он знал, что Лена уже о нем не думает: она сделала, что должна была, и ей все равно, успеет ли толком подействовать лекарство, окажутся ли его мышцы достаточно эластичны, чтобы отойти после перегрузки. Прежде всего ее занимал Риз: он был старшим по возрасту членом экипажа, отцовской фигурой. Потом Такахаси. После этого она занялась собой и, паря чуть поодаль под взглядом Кейна, вонзила иглу в мягкую плоть бедра.

В первые недели полета у них случился непродолжительный пылкий роман. Кончилось все тем, что Лена, напрягая пальцы в оргазме, сбила Кейну кровообращение и спровоцировала безусловные боевые рефлексы. Эрекция у него спала, а руки непроизвольно сомкнулись убийственной хваткой на запястье и шее Лены. Не прошло и пары секунд, как он овладел собой, но Лена запаниковала. Нервы, пояснил он. Без толку: Лена уже одевалась, опасливо следя за каждым его движением.

На следующий день они оба начали принимать эросупрессанты.

Кейн бросил это дело пару дней назад, рассчитывая, что спутанные мысли и чувства как-то прояснятся. Теперь он ловил себя на воспоминаниях об ее угловатом, худощавом теле: кости, подобно негативам теней, проступают под темной кожей, дыхание щекочет ему подбородок.

— Три минуты, — сказал Такахаси. — Кейн, пошевеливайся.

По дисплею Кейна плыли концентрические круги: корабль снижался по спирали в гравитационный колодец Марса. Он потянулся к тумблерам и кнопкам на панели управления, таким же знакомым, как в свое время, в Северной Африке, механизм M37, и нажал на клавиатуре Ctrl+C.

На протяжении девяти месяцев полета он по крайней мере раз в неделю проходил одну из бесчисленных компьютерных симуляций, пристегнутый к этому креслу. Или какому-нибудь другому.

Он вспомнил, как однажды утром обнаружил здесь Риза. Туго пристегнутый страховочными ремнями, накачанный псилоцибином так, что из ушей лезло, Риз барабанил кулачищами по консоли и орал:

— Мы сейчас разобьемся! Господи Иисусе, мы сейчас!..

К тому моменту они уже шесть месяцев находились вне Земли, в невесомости и дрейфе. Освещение на корабле было приглушено для экономии энергии. Кейн тогда подумал, что, если бы сейчас на шее Риза проступили чумные бубоны, это испугало бы меньше, чем такая истерика. И сбежал. Забился в клиновидный саркофаг каюты и провел следующие два дня в тумане транквилизаторов.

А что сейчас? Неужели наконец выход на орбиту? Или просто очередная симуляция? Что произойдет, если повернуть вот этот переключатель? Маневр торможения или обычный переход на другую ветвь симулятора?

Ребенком он терзался кошмарами, где сидел на заднем сиденье машины; та двигалась, но за рулем никого не было видно.

— Одна минута, — проговорил Такахаси.

Валиум облек его тело и сознание, как ласковая колыбельная. Обратный отсчет на дисплее замедлился, мышцы плеч и шеи начали расслабляться.

Со звуком, подобным пулеметной очереди, активировался курсокорректирующий двигатель. Сердце Кейна на миг зашлось в груди, потом восстановило нормальный ритм, когда мозг распознал природу звука.

Потом было падение.

Тормозная оболочка начала выгорать под переходящим в рев визгом марсианской атмосферы. Спокойствие, дарованное валиумом, улетучилось, и Кейн исполнился уверенности, что непременно погибнет. Ему уже случалось смотреть в лицо смерти, а иногда — отклоняться от выбранного было пути, чтобы заглянуть в него. Но еще никогда степень контроля над происходящим с его стороны не была так незначительна. Ему казалось, что он летит, вышвырнутый из кабины вертолета, а к спине пристегнута гора. Поле зрения сузилось до серого туннеля, наполненного чем-то вязким, и Кейн взмолился, чтобы не возникло нужды в ручном управлении: он не был уверен, что сумеет снова положить руки на клавиатуру.

Одна минута, подумал он. Нужно всего шестьдесят секунд продержаться. Он попробовал сфокусировать взгляд на дисплее, узнать время. Это не удалось.

Вой марсианской атмосферы подскочил до скрежета ледоруба по металлу и стал буравить Кейну уши. Он сражался за каждый вдох. Трахея была словно коктейльная соломинка, в любой момент готовая переломиться. Легкие обжигало. На языке появился привкус крови. Он ждал, что вот-вот это кончится, но становилось только хуже, давление нарастало. Ему будто глазные яблоки пальцами выдавливали. Кровью распирало ноги, словно воздушные шары. Потом что-то ударило его в грудь.

Ребро, подумал он. Я потерял ребро.

И тут же сломалось второе. Началось это с давления, которое, быстро фокусируясь в области над сердцем, стало нестерпимым. Потом стали рваться мышцы, кость резко дернулась и выгнулась внутрь грудины. Ножом резанула боль. Долгое мгновение вопля, неслышимого за ревом горящего атмосферного щита.

Перегрузкой обломки костей продолжало вдавливать все глубже в плоть. Он мечтал лишиться чувств, но боль оказалась слишком интенсивна. Он так и видел тянущиеся к сердцу наконечники заостренных обломков, подобные когтям мифической птицы Рух. Он понял, что умрет.

Все напрасно, подумал он. Спасательная миссия опоздала на десять лет, проку с нее ровно никакого. Недоделанный корабль лузеров пролетел сорок миллионов миль только затем, чтобы к обмороженным трупам марсианских колонистов прибавились еще несколько обгоревших.

Он был уверен, что ситуация вышла из-под контроля. Автопилот, должно быть, потерял управление, корабль несется к Марсу с небес, точно метеор. Торможение длилось уже немыслимо долго. Единственным финалом его виделась гибельная вспышка.

Тут давление спало, и серый туннель перекрыла тьма.

Снова открыв глаза, он обнаружил, что дисплей показывает две минуты с момента выхода на заданную орбиту. На корабль вернулась невесомость. Воздух был стоячий и спертый. Над виртуальным таймером проплыло синее яйцо неправильной формы с четырьмя-пятью крупными кратерами.

Деймос, подумал Кейн. Значит, они живы. И на орбите вокруг Марса.

Он сделал осторожный вдох, проталкивая воздух в промежутки между оплетавшими грудь раскаленными лентами боли. Он слышал легкое потрескивание вокруг — это остывал корпус корабля — и, сквозь решетку над головой, стрекот сместившегося вентилятора.

— Кейн? — пришел голос Лены. Он ухитрился что-то прохрипеть в ответ.

— Не двигайся, — сказала она.

Он и не стал бы. Им два часа не полагалось шевелиться.

— Я что-то сломал, — выдавил он. — Ребра.

— О Боже. Кровотечение есть? В смысле, из легких?

Он не знал. Во рту стоял привкус крови, но она могла натечь из носа. Когда он выдыхал, через ноздри вырывался тонкий кровавый туман.

Впрочем, источник кровотечения не представлял для Кейна особого интереса. Куда ему до осколка, раскроившего затылок под Донголой: тогда в промежутках между операциями он вообще шевельнуться не мог. Сейчас же он чувствовал усталость, но другого рода: от осложнений, перепадов настроения, отношений с Леной. Он девять месяцев был под максимальной, неприемлемой нагрузкой, и теперь что-то в нем, подобно виткам туго стиснутой пружины, наконец смещалось и распрямлялось.

— Не переживай, — ответил он. — Я справлюсь.

— Я к тебе доберусь, как только смогу, — сказала Лена. — У кого еще проблемы?

— Со мной все в порядке, — проговорил Такахаси, — но Риз пока не очнулся.

Еще бы с тобой не было все в порядке, подумал Кейн. От трех до пяти часов ежедневно на беговой дорожке, велосипеде или имитаторе гребли: поджарый, пышущий здоровьем, невероятно точный в движениях. Кейну он казался психом, маньяком, роботом, запрограммированным на мазохизм. Такахаси, такое впечатление, сошел с конвейера какой-нибудь новояпонской фабрики, блистающий, непогрешимый, и тут же принялся костерить предков за излишнюю приверженность духовным скрепам.

— Ох уж мне этот Риз, — сказал Такахаси однажды, спустя три месяца после отлета с Земли, согбенный над имитатором гребли, так что мышцы плавными синусоидами перекатывались под кожей рук. Другим Кейн его в полете не видел, только в кают-компании, совмещенной с тренажерным залом, где воздух усеивали капельки его пота. — Ох уж эта мне его чаньская мистика. Дзен. Ищет просветления и космической цели в этом. Что здесь такого? Просто работа. Задание. И всё.

Теперь его руки точными, плавными движениями порхали над клавиатурой, а Кейн лежал в кресле разбитый и измотанный.

— Кто-нибудь хочет связаться с Хьюстоном? — спросил Такахаси.

— Тебе решать, — сказала Лена. — Ты командир.

— Хочешь рассказать ему про Кейна?

Ему, отметил Кейн. Речь шла не столько о Хьюстоне, сколько о Моргане. Морган, председатель совета директоров «Палсистемс Корпорейшен», экономический владыка Хьюстона, человек, который и выкупил у захиревшего американского правительства все это оборудование в состоянии легкого б/у.

— Не надо, — сказал Кейн. — Я в порядке. Просто дайте полежать.

Он не переживал по поводу возможной задержки миссии Морганом. Его напрягала вся предшествующая история их с Морганом отношений. Морган вырастил Кейна после смерти отца, изображая доброго дядюшку, однако в действительности был ему скорее безжалостным конкурентом по бизнесу. Моргана куда больше интересовала унаследованная Кейном доля акций, чем сам мальчик.

Кейн работал на Моргана, сражался за Моргана в Северной Африке, но личному противостоянию не было конца.

Пальцы Такахаси продолжали стучать по консоли, а голос начал механически диктовать отчет:

— Переход на орбиту в 18:23 стандартного времени…

Кейн позволил себе отвлечься на светлую глыбу Деймоса, висящую перед ним на дисплее: холодную, вспученную новообразованиями, равнодушную. Марс, у древних греков — Арес, бог войны и безрассудной жестокости, красный от крови. Они ненавидели и его, и сыновей-ублюдков: Деймоса и Фобоса, Страх и Ужас. Марс прижил их с Афродитой, и с тех пор они сопровождали его повсюду над полями сражений, как стервятники, калеча и испепеляя мертвых и умирающих.

Кейн был знаком с греческой мифологией лучше, чем предполагал изначально, пять невозможно давних лет назад, в университете Райса. Греки усматривали потаенный смысл во всем, что видели, одушевляли жаждой крови и амбиций бездушную вселенную. «Что знали они, чего не знаем мы?» — размышлял Кейн.

Под монотонную диктовку Такахаси Кейн забывался недолгим сном и выплывал из него, преследуемый болевыми импульсами. Потом пискнул сигнал входящей передачи, и оказалось, что прошло еще полчаса.

Кошмарное наложение картинок на миг совместило лицо Моргана с издырявленным кратерами овалом Деймоса. Неестественно черные, явно крашеные волосы Моргана стояли на затылке торчком там, где пальцы магната то и дело ерошили их. Морган был морщинист и неулыбчив. В Хьюстоне сейчас раннее утро, но непохоже, чтобы предшествующей ночью он спал.

— Телеметрия показывает успешный выход на орбиту Марса, — сказал он. Каждая реплика предварялась восемнадцатиминутным ожиданием, что придавало Моргану странный вид человека, говорящего с автоответчиком. — Поздравляю, хотя, гм, несколько запоздало.

Кейн видел за его спиной пять-шесть белых рубашек: это корпели над консолями в своих загородках инженеры ЦУПа. Картинка мерцала и подрагивала, Морган то и дело отвлекался на что-то происходяшее сразу за камерой.

— Нам особо нечего добавить, кроме того, что мы, гм, вами очень гордимся, желаем вам удачного перехода в модуль и безопасной высадки.

Дисплей снова замерцал, Кейна пробила дрожь. НЛП? Сукин сын внедряет в передачу подсознательные сигналы. Он отвел глаза и огляделся. Казалось, больше никто этого не замечает. Что задумал Морган? Что, блин, вообще там происходит?

— Я, м-м, думаю, что на этом пока всё. Как только получим ответный сигнал, тут же свяжемся с вами.

Морган прокашлялся, и экран потемнел, начиная с периферии поля зрения.

Кейн подумал, что у Моргана наверняка предостаточно поводов для беспокойства. Взять хотя бы посадочный модуль. Ни на Земле, ни на орбите не осталось ни одного полностью функционального образца марсианского экскурсионного модуля, а если бы и так, то перевезти его на Марс не хватило бы топлива. Морган исходил из смелого предположения, что какой-нибудь брошенный на Деймосе модуль да удастся починить или запустить. Если не получится, им предстояло девятимесячное возвращение на Землю с пустыми руками, и Кейн не был уверен, что обратный путь обойдется без убийств или самоубийств.

При всем разнообразии индивидуальных талантов командная работа у них не ладилась. Такахаси держался покровительственно, отстраненно, будто все время делал мысленные заметки о поведении каждого члена экипажа и сравнивал их с гипотетическими предельными значениями биологической и микросоциальной дезорганизации. Кейн не сомневался, что по всем показателям он худший. Может, это и паранойя, но переубедить себя не получалось.

Лене миссия казалась очередным отрезком безделья длиной в девять месяцев после пяти лет тщетных попыток возобновить практику. Она первой потеряла интерес к рекомендованному НАСА режиму тренировок и симуляций; настроение у нее прыгало непредсказуемо, хотя и в узком спектре эмоций. А что не менялось после того инцидента на раннем этапе полета, так это недоверие и страх перед Кейном.

Если кто-то и мог скрепить их в команду, так это Риз. Даже Такахаси поначалу относился к нему с некоторым трепетом. Они все помнили, как Риз водружал американский флаг на Марсе, в те годы, когда еще существовала Америка, когда Марс был для всех важен, пускай и только потому, что русские первыми до него добрались.

Воспомнания Кейна были ярче, чем у остальных: подростком он проводил выходные в Космическом центре имени Линдона Джонсона, а Морган, пользуясь привилегиями крупнейшего правительственного контрактора, устраивал ему туры в тренировочном шаттле, давал посидеть в переднем ряду ЦУПа и водил на обеды в столовую для астронавтов. Риз в те годы казался не человеком, но кем-то большим: трансцендентным существом, физически посетившим иной мир.

Поэтому Кейн ожидал от него каких-то претензий на духовное лидерство, рассматривал как моральный столп экспедиции. Этого так и не случилось. Девять месяцев полета Риз практически не вылезал из треугольной каюты, паря там в позе лотоса и едва касаясь колен сложенными в кружки большими и указательными пальцами. О том, что побудило его вернуться на Марс в шестидесятилетнем возрасте, рискуя жизнью при торможении об атмосферу на антикварном корабле НАСА, Риз не говорил, хотя ясно было, что к Моргану он не питает никакой привязанности.

Личные же мотивы самого Кейна почти так же трудно поддавались формализации. В какой-то момент участие в марсианской экспедиции виделось ему очевидным шагом по карьерной лестнице, театральным жестом, призванным возвратить утраченную на войне живость. Время было выбрано адекватно; он не женат, ни с кем не флиртует, у врачей претензий нет, а должность в департаменте трудовых отношений «Палсистемс» — практически синекура.

Теперь же ему казалось, что он совершил ошибку, допустил дорогостоящий просчет, отдаливший его от линии бизнес-фронта, чреватый профессиональным или даже буквальным самоубийством.

Все началось в Северной Африке; ранение в голову прочертило резкую линию между естественным, очевидным направлением жизни и тем, что происходило дальше. Врачи говорили, он радоваться должен, что вообще выжил, а головные боли, слабость и периодические нарушения моторики — пустяшные побочные эффекты поражения мозга, которое в обычных обстоятельствах фатально. Он месяц валялся без сознания, а потом еще год приходил в себя на койке личной палаты госпиталя «Палсистемс».

Чего он не мог постичь, так это внезапной атрофии амбиций, неспособности возвратиться на привычный по высшим эшелонам корпоративной власти уровень драйва и желания. Интеллект Кейна не пострадал, память осталась идеальной — порою устрашающе точной. Однако на протяжении трех следующих лет он медлил, принимая даже простейшие решения, не мог нормально сфокусироваться, впадая в ступор при мысли о бесконечной цепочке последствий.

Морган постепенно утрачивал к нему интерес, становился холоден, равнодушен, замыкался в себе. До войны и ранения выпадали моменты, краткие мгновения, когда Кейну казалось, что в глазах Моргана мелькает страх перед тем, в кого превращался Кейн, перед его растущим влиянием в Корпорации, перед физической мощью и компетентностью, которые Кейн развил после базового курса подготовки.

Теперь все изменилось. Когда Морган впервые предложил отправить миссию на Марс, прозвучало это скорей рассеянно, словно реакция Кейна его не слишком заботила. Во второй раз Кейн сам поднял этот вопрос и продавил решение.

И поглядите, думал он, куда меня это завело. Лежу, спеленутый по рукам и ногам, комок обнаженных нервов и подавляемых боевых рефлексов, и понимаю, что если работоспособный модуль отыскать не получится, если придется развернуться и начать новое путешествие без горизонтов и направлений, без конца и края, то я сломаюсь первым.

Он снова смежил веки.

В какой-то момент двухчасовой погони за Деймосом Риз очнулся. Сказал, что с ним все в порядке, но голос его показался Кейну усталым и старым.

У Кейна меж тем началась чудовищная мигрень, обжигавшая тыльные стороны глазниц и словно деформировавшая череп. За последние три года с ним такое частенько случалось, но этот приступ был самым страшным. На несколько минут он все же забывался сном и с удивительной отчетливостью видел синий океан, нагретую солнцем деревянную палубу под ногами, обонял запахи соли и солнечного света, слышал чьи-то писклявые шепотки.

Наконец он ощутил мягкий импульс тормозных двигателей и очухался. Гравитация маленького спутника была пренебрежимо мала, меньше тысячной доли земной, и Такахаси вынужденно направлял корабль десятками небольших курсокорректирующих маневров, так что походило это скорей на стыковку, а не на посадку.

Объем Деймоса едва превышал шесть кубических миль[1]. Кейну спутник по мере приближения напомнил мусорные кучи на окраинах Хьюстона. За вычетом оплавленного пятна у куполов и туннелей базы, вся доступная обозрению поверхность была завалена брошенной техникой. Топливные баки, пустые и полные, похожие на гигантские консервные банки. Вакуумные спасательные мешки, раскиданные среди пластиковых пакетов, штативов, скомканных листов фольги. С корабля были хорошо заметны конические силуэты уцелевшего посадочного модуля и второго такого же, полуразрушенного. В бледном свете Солнца слабо поблескивали обнаженные участки металлических корпусов.

Корабль стукнулся о поверхность и замер. Впервые за девять месяцев судно пребывало в состоянии неподвижности относительно другого объекта во Вселенной, но Кейн перемену едва ощутил. С тем же успехом то могли быть хитроумный фокус перспективы и очередная утонченная симуляция.

Лена осторожно переместила его в бортовой лазарет, а Риз с Такахаси стали готовиться к высадке. Даже на крохотную деймосскую силу тяжести лазарет не был рассчитан, так что Кейну пришлось прислониться к неожиданно вертикальной стене, пока Лена просвечивала ему грудь рентгеном и простукивала ребра.

— Ничего серьезного, — заключила она. — Ну, относительно. Будет сильно болеть, но срастется сравнительно быстро. Если у тебя валиум уже весь с потом вышел, я тебе еще чего-нибудь вколю.

— Хорошо, — отозвался Кейн. Голос его прозвучал хрипло, лицо слегка разрумянилось. Он с удивительной, сокрушительной четкостью ощущал устройство своей грудины, сокращения мышц, движения ребер при вдохах, уплощение диафрагмы и резкие коллапсы при выдохах.

Лена перебралась обратно в рубку, а спустя пару минут по той же лестнице начали спускаться Такахаси и Риз, таща за собой скафандры. Лицо Риза имело оттенок сырого бетона. Такахаси уже скрылся под палубой, а Риз еще полз по лестнице.

— Ты в порядке? — спросил Риз.

Кейн кивнул.

— А ты?

— Без проблем.

— Риз, ты хуже мертвяка выглядишь. Ангина?

— Ай, пустое.

— Лена…

— Нет. Я в порядке, етить-колотить. Я в порядке.

— Ты хоть отдохни минутку.

— Времени нет. Нужно выяснить, что с модулем. Это важней.

— Для Моргана? Угу.

— Для меня, — отрезал Риз. — Не лезь, ладно?

— Без проблем, — сказал Кейн.

Риз полез в люк и пропал там. Кейн нервно потирал пальцами. Его снова прихватило. Переборки душили, давили на ребра. С головой, впрочем, все в порядке, а боль в ребрах вполне можно перетерпеть. Но если сейчас же не выбраться из корабля, из Кейна дух выйдет вон. Да мать же вашу, подумал он. Если Риз может, то и я смогу.

Он сунулся в рубку и сказал:

— Я наружу.

Ему пришлось повысить голос: давление на корабле было низким.

— Ты спятил? — откликнулась Лена и так зыркнула на него, что он чуть не отлетел прочь.

— Все будет в порядке, — настаивал Кейн.

Он позволил себе провалиться к центру судна, пользуясь слабым притяжением спутника и тормозя раскрытыми ладонями о переборки по бокам лесенки. Дышать можно, все спок. Не так уж и больно. Нужно найти это. Нужно найти.

Такахаси уже перебрался в воздушный шлюз, а Кейн только мимо кают пролетал. Риз пристегивал портативную систему жизнеобеспечения и тянулся за шлемом. Атмосфера корабля состояла из чистого кислорода, чтобы можно было пользоваться стандартными скафандрами эпохи шаттлов, на четыре пси, и не переживать за кессонный азот.

Кейн натянул нижнюю часть скафандра на штаны, присел и втиснулся в верхнюю, все еще висевшую на переборке. Поднял руки. Боль снова хлестнула его, но Лена заверила, что травма не серьезная, и он решил ей поверить.

— Ты уверен, что сдюжишь? — спросил Риз, не торопясь облачаться в шлем.

— Ага, — сказал Кейн. Он натянул черные резиновые перчатки и застегнул металлические кольца на запястьях.

— Окажи мне услугу.

— Какую?

— Проверь, нельзя ли проникнуть на саму базу. Мы с Такахаси проверим модуль и без твоей помощи.

— А если можно?

— Просто дождись меня там. Понял?

— Понял.

Голова Риза исчезла под шлемом, индикатор шлюза вспыхнул зеленым. Кейн захлопнул створку люка за ним, нацепил свои шлем и ПСЖ, потом стал ждать, пока Риз выберется наружу.

Наконец он сам оказался в узком переходном цилиндре. Элементы управления были сосредоточены в небольшом ящике кремового оттенка. Впрочем, тут все было кремового оттенка. Каждый тумблер был снабжен предохранительным алюминиевым колпачком на цепочке. Закончив манипуляции, Кейн возвратил колпачки на место.

Внешний люк откинулся. Кейн упал на поверхность Деймоса, чуть согнув ноги для компенсации импульса, потом распрямился и наполовину взлетел обратно к люку.

Со второй попытки ему удалось десантироваться удачно. Он огляделся.

За пределами опаленного и оплавленного пятна цвета хаки, где опустился корабль, всю поверхность маленького спутника усеивали кратеры. Некоторые были меньше ногтя большого пальца Кейна, другие свежей, чем самые старые отпечатки людских ног. Знакомые следы широких подошв космических ботинок, многократно перекрывавшие друг друга. Забрало шлема приглушало отраженный металлом и белой пудрой на поверхности солнечный свет, но чернота теней становилась непроглядна.

Голос Лены нарушил тишину.

— Кейн, м-м, у нас тут люк до сих пор открыт, не так ли?

Кейн захлопнул люк и отошел от корабля. Горизонт так приблизился, что возникало впечатление пребывания у дна какой-нибудь пустынной впадины на Земле, но восприятие пространства искажал явственный загиб поверхности в сторону.

Он сделал несколько осторожных шагов к базе. Его качнуло отдачей. Наверное, если тут хорошенько разбежаться, можно на орбиту выпрыгнуть.

При каждом шаге вздымались облачка пыли. Даже в пренебрежимо малом поле тяжести пыль словно бы мешала передвигаться. Остаточный эффект торможения об атмосферу, рассудил он. Если верить руководствам, им бы еще лежать без движения в креслах полагалось, не то что работать.

Он пошел к порталу базы. Наполовину заваленная мусором ржавая труба вела к скоплению металлических и пенополимерных построек, по виду не более прочных, чем детский домик на дереве.

Он остановился у шлюза, взялся за кремальеру, переводя дух, потом оглянулся на корабль.

Марс заполнял небо. На миг ему почудилось, что он падает к обширной ночной стороне планеты. Он сжался, нашарил край стального туннеля и прильнул к нему.

Он висел в абсолютной черноте, держась руками и ногами, над ослепительным полумесяцем, желтым, белым и оранжевым. У края правой руки Кейн заметил равнину Аргир, белую от инея, по левую руку виднелся гигантский воспаленный рубец долин Маринера, распоровший полумесяц от верхнего правого края до центра и исчезающий в заре у хребтов Фарсиды. По склонам Аскрийской горы — ее единственную из фарсидских вулканов уже тронули лучи восхода — к западу тянулся толстый плюмаж ледяных кристаллов. Равнины Луна и Хриса светились призрачно-белым на густо-оранжевом фоне высоких горных хребтов.

Если бы Кейн простоял тут достаточно долго, то увидел бы, как Солнце касается горы Павлина и третьего вулкана, Арсии. Интересно, если исполинские раскладные металлические зеркала поймают солнечный свет, удастся ли отсюда различить руины базы? Он знал, где их надо искать: вон там, к северо-востоку от Арсии, в сторону горы Павлина, где еще господствует мрак.

Динамик шлема зажужжал и сказал голосом Риза:

— Мы внутри. Питание включили, давление растет… пока все хорошо.

— Ой, если б ты только знал, — откликнулась Лена. — Если б вы только знали, как я переживала. Я сама еще толком не осознаю.

— Шампанское не разбей, — сказал Риз. — Тут кучу всего осмотреть надо.

Кейн тоже почувствовал прилив облегчения; комок в желудке, чье присутствие он ощущал, сколько себя помнил в этой экспедиции, начинал рассасываться.

Он повернулся спиной к Марсу и занялся механизмом люка. Станция пребывала в ждущем режиме, автоматические системы шлюза не функционировали. Наконец он отыскал на вдавленных сегментах колпака ручной тумблер: ширины едва хватало, чтобы сжать его кончиками пальцев. Тумблер подался не сразу, но Кейн просунул в образовавшуюся щель мысок ботинка и налег на люк всем телом. Шлюз наконец открылся, Кейн зашарил руками по стене туннеля.

Еще несколько минут, подумал он, и можно будет отдохнуть, даже поспать. Луч нагрудного фонарика выхватил стандартный набор переключателей рядом с люком — и другой, от главного электрощитка. Он пробежался по ним пальцами, и вспыхнула забранная решеткой лампа над головой.

— Риз? — позвал он. — Я здесь тоже питание включил. Что дальше?

— Проходи внутрь, — сказал Риз. — Проверь.

— Что происходит? — вмешался Такахаси. — Кейн? Ты где? Ты внутри базы?

Кейн инстинктивно солгал, не успев и задуматься о том, что прикрывает Риза.

— Морган просил проверить, пригодна ли еще база для жизни.

— Он мне ничего об этом не говорил.

— Такахаси, расслабься, — сказал Кейн. — Тебе не все равно, кому он говорил?

Такахаси помолчал несколько секунд, потом ответил:

— Хорошо. Но будь осторожен. Отчет можешь передать мне, я его ретранслирую. Понял?

— Угу, — отозвался Кейн.

Все индикаторы атмосферного давления горели зеленым, так что Кейн повернул шлем на четверть оборота и откинул его. Теперь, когда сервомеханизмы заработали, внутренний люк откинулся без труда, и Кейн ступил за порог.

Аварийные генераторы поддерживали температуру воздуха выше точки замерзания, но ненамного. Дыхание Кейна вырывалось изо рта плотными облачками, поэтому запах пробился в ноздри не сразу, а спустя пару мгновений. Когда это произошло, Кейн поспешил нахлобучить шлем обратно и вывел ПСЖ на высокий уровень.

Запахи гнили и распада перебивал другой, сухой и щелочной, как от заплесневелого хлеба. Выкашливая из легких остатки вонючего воздуха, он действительно заметил вокруг плесень: плотный синевато-серый ковер ее покрывал пенопластовые стены коридора до уровня плеч.

С потолка капала маслянистая вода, собиралась в лужицы на полу, который на ощупь имел консистенцию губки.

Кейн поплелся по туннелю в сторону рубки и перелез в нее. Могло показаться, что особого ущерба она не понесла, но Кейн заметил ржавчину на хромированных поверхностях и зеленоватые пятна коррозии на спайках. Он включил главный компьютер, попытался загрузить систему, но на дисплее ничего не высветилось. Причиной поломки могло стать что угодно, от оперативной памяти до какого-нибудь провода, и Кейн не видел смысла в попытках ее выяснить.

Астрометрический модуль, соединенный с антенной решеткой радиотелескопа на обратной стороне спутника, все еще функционировал. Кейн посмотрел немного, как мерцают и трансформируются новыми узорами красные огоньки. Маленький атомный реактор, судя по всему, в порядке. Немного прибраться тут, и базу вполне можно будет использовать снова. Но запах еще долго не уйдет.

Кейн отвернулся от астрометра. Один из самых сложных научных компьютеров производства «Палсистемс», использующий для наблюдений за Вселенной комбинацию световых, радио- и нейтринных детекторов, такой чувствительный, что движение экзопланет вокруг ближних звезд учитывается. Подростком Кейн наблюдал, как это устройство тестировали в подвале хьюстонской офисной башни Корпорации: заключенное в новенький блестящий корпус из пластика и алюминия, оно сулило ответы на вопросы, которые и сформулировать-то еще никто не пробовал. Теперь оно валяется среди развалин заброшенного аванпоста, как наследие прошлой эры. Кейн чувствовал себя готом при разграблении Рима, поливающим тугой струей мочи изысканные мозаики на греческом мраморе.

Ну нет, подумал он, не все так плохо. Уже одно то, что он здесь стоит, показывало, что знания не полностью утрачены, а мятежи, голод и зверства десяти прошлых лет суть не более чем временное отступление. Худшее позади, человечество получило уникальный шанс начать все с чистого листа, совершить квантовый скачок наудачу в невообразимое будущее.

Возможно, именно это и происходит сейчас, а затеянная Морганом экспедиция — первый шаг. В кои-то веки Морган, быть может, ухитрился преодолеть свои анахронистические порывы к пацанской дележке мировых трофеев, хотя Кейну сложновато в такое поверить. Морган эгоист до мозга костей; рано или поздно Кейн ожидал обнаружить то, на чем Морган предполагает отбить затраты на экспедицию и выйти в плюс.

Стыдоба какая, подумал он. В свое время он надеялся сделаться противовесом Моргану — с новой программой для новой эпохи, а теперь, получается, помогает тому жар загребать.

Он вытаскивал из вентилятора засорившийся фильтр, когда Риз нарушил молчание на радиоканале.

— Я у шлюза. Внутри как?

— Хреново. Не снимай шлема.

Спустя несколько мгновений Риз появился в рубке. Кейн заметил на скафандре серые пятна там, где приставшая с поверхности пыль в коридоре базы стала грязью. Риз отключил трансмиттер скафандра и жестом показал Кейну последовать его примеру. После этого он направился к астрометрическому компьютеру и вытащил из него накопитель. Кейн остановился рядом с ним, коснулся шлема Риза своим.

— Ты что, блин, делаешь?

— Мне нужно.

— Это карта, не так ли? — уточнил Кейн.

— Ага, — ответил Риз, — это карта.

На протяжении двенадцати лет установка уточняла и обновляла карту векторов движения всех доступных ей небесных тел, регистрируя не только их координаты, но также скорость и направление относительного перемещения.

— Зачем?

— Не могу сказать. Может, позже, а сейчас — нет.

— Ладно, Риз, если ты так хочешь.

— Я этого не брал, понятно? Мы тут огляделись и сразу вышли наружу.

— Конечно, Риз. Как скажешь, чел.

Он отвернулся и включил трансмиттер.

— Тут бы покопаться как следует.

Риз тоже включился.

— Слишком много всего надо. Возвращаемся на корабль. — Он сунул накопитель в набедренный карман скафандра и застегнул его. — Модуль в порядке. Компьютер запустился, все чики-пики. Вряд ли нам сейчас по силам более тщательная проверка.

— Значит, повезло, — сказал Кейн. — Очень вовремя.

— Это не удача, — возразил Риз, — а первоклассное железо. Такахаси его сейчас готовит, так что скоро отсюда уберемся.

— Было бы неплохо, — сказал Кейн, мысленно возблагодарив небеса за то, что не придется эту ночь торчать в модуле. Это происходит на самом деле, подумалось ему. Спустя считанные часы мы будем на Марсе.

— Собирай вещички, — велел Риз, — и перебирайся в модуль. Лену бери с собой. Через час стартуем.

Кейн кивнул, понимая, впрочем, что Риз этого не увидит, и задержался выключить свет. Перед тем, как покинуть рубку, он вставил в астрометрическую установку свежий накопитель и перезапустил программу.

Просто на всякий случай, подумал он, закрыв за собой внешний люк базы. На случай, если мы сюда вернемся через какое-то время.

На корабле он снял шлем, повесил его рядом с люком воздушного шлюза и направился к себе в каюту. Грязную одежду он запихивал в неопреновые стенные чехлы и сейчас в нерешительности постукивал по ним кулаком, размышляя, что прихватить с собой на планету. В потолочном шкафчике лежала спортивная сумка, которую он распаковал при отлете на Земле, да так больше и не трогал. Кейн вытащил сумку и расстегнул липучки.

Из сумки вывалился крупный, стально-голубоватый, зловещий «кольт» калибра 0.38.

Неспешно уплывая к решетчатому полу, оружие кувыркалось и кувыркалось, потом ударилось о него, зацепилось курком за металлический шестиугольник и повисло так. Ствол медленно покачался из стороны в сторону по параболе и замер, обвиняюще нацелившись Кейну в грудь. Желтый болевой луч расколол череп. Он прижал ладони к вискам и задержал их.

— Нет, — произнес он вслух. Это наверняка галлюцинация. Это ж та самая пушка, какую он обнаружил в Хьюстоне, у себя под кроватью на корпоративной квартире. Но он ведь тогда от нее избавился, выкинул в мусорную урну или… или нет?

Ко лбу липли крошечные полусферы пота. Он согнулся в три погибели и потрогал стальной ствол. Даже сквозь толстые перчатки чувствовалась твердость. Не иллюзия, нет. Но он совершенно не помнил, как упаковывал пушку, не говоря уж о том, что проносить ее в эту консервную банку с двигателем было бы полнейшим безумием.

— Кейн? — донесся снаружи каюты голос Такахаси. — Мы запираем корабль, — добавил тот по-японски. — Поторопись. Исоидэ кудасай!

Кейн отметил, что Такахаси употребил вежливую форму, но само по себе использвание японского, а не английского, выдавало, что тот на редкость раздражен.

Рука Кейна сомкнулась на стволе револьвера, затолкала оружие назад в сумку и прикрыла одежками.

— Да-да, Бога ради, потерпи.

— Китэ![2]

— Да иду я, иду.

Руки дрожали. Одолевало жутковатое, словно бы извне идущее побуждение прихватить пушку с собой; вместе с тем он боялся ее взять, страшился цепочки последствий, которая начинала формироваться вокруг оружия.

Времени на размышления не оставалось. Такахаси уже раздражен и что-то подозревает, вполне возможно, он позволит себе обшарить каюту Кейна. В смятении Кейн набил сумку остальной одеждой и вывалился в коридор за шлемом. Он видел, как ярусом выше снуют по решетчатому полу ноги Такахаси, завершавшего последний обход корабля.

Он пролез в шлюз и последовал за скафандром Лены к МЭМ. Совершенно непроизвольно вскинул глаза к небу для нового взгляда на Марс. Линия восхода достигла горы Павлина, что к северо-востоку от колонии.

Фронтера.

Прошло десять лет с тех пор, как оттуда улетел на Землю последний корабль. Пятьдесят семь колонистов проигнорировали призыв распадающегося правительства США и остались. Два года от них периодически поступали скудные сообщения: мрачные истории о нехватке азота и раковых опухолях, спровоцированных радиацией, о голоде и самоубийствах. В одной из последних передач колонисты рассказали о печальной судьбе русского поселка, Марсограда, что на столовой горе Кандор в долинах Маринера. Выжившие неделями добирались оттуда до Фронтеры — голодные, искалеченные, облученные, и никто не брался предположить, сколько еще им отведено.

Потом сигналы прекратились совсем. В последних конвульсиях официальной деятельности НАСА запустило к ним с шаттла аппарат под солнечным парусом, загруженный лекарствами, электроникой, продуктами и химическим сырьем. Но солнечная вспышка сбила навигационные системы автономника, и суденышко занесло в пояс астероидов.

Зрелище развалин деймосской базы настроило Кейна на соответствующий лад, и он рисовал себе омерзительные картины марсианских несчастий: загадочные и отчаянные послания на дисплеях, останки забитого скота, маленькие деформированные скелеты.

Спать, подумал он. Просто продержись еще несколько минут, а потом спать.

Посадочный модуль был немногим крупнее старого Аполлона, виденного Кейном в НАСА, однако с топливными баками и коническим атмосферным щитом достигал в высоту более тридцати футов. Риз, временно принявший командование от Такахаси, отсоединял шланг с надписью FLOX от заправочного разъема бака со смесью жидкого кислорода и фтора, встроенного в местную систему очистки химикатов. Завидев Кейна, Риз поднял большой палец, и тот сумел помахать ему рукой в ответ.

Под обтекатель вела узкая лесенка. Кейн вскарабкался на три яруса выше, в открытый кокпит модуля. Запихав сумку под кресло, он извернулся в тесноте кабины и присоединился к Лене. Та не уточняла, как он себя чувствует, и вообще не начинала разговоров. Он счел, что теперь можно закрыть глаза на несколько минут.

Нервы мешали забыться сном. Когда Риз с Такахаси пристегнулись, он сдался и снова поднял веки. В холодном молчании Кейн дождался, пока Такахаси с Леной проделают обязательные процедуры предполетной проверки. Затем, ограничившись похожим на деловитое покашливание «дэ ва…»[3], Такахаси поднял модуль с Деймоса и направился к «высокому гейту», месту входа в марсианскую атмосферу.

Кейн принудил себя сконцентрироваться на упражнениях пранаямы, которым его научил Риз, и разделил дыхание на стадии выдоха, вдоха и долгого промежутка между ними, кумбхаки.

Экранированное дно капсулы чиркнуло о внешние слои марсианской атмосферы, и снова начался вой. Кейн открыл глаза: на дисплее перед ним прокручивались столбцы данных. Капсулу бешено мотало, курсокорректирующие двигатели ревели, Кейн сжимал зубы. Он твердил себе, что дело почти сделано. На этот раз перегрузка обещала быть от силы двукратной.

Спустя минуту-другую давление ослабело. МЭМ достиг своей предельной скорости, гравитация стабилизировалась на нормальном для Марса значении, и модуль начал снижаться прямо в кальдеру Арсии.

Тут из динамиков шлема прозвучал мягкий женский голос. Кейн никак не отреагировал, потому что впал в ступор.

— Говорит база Фронтера. Судя по всему, разворачиваться и возвращаться домой вы не намерены? В таком случае почему бы вам не сесть к юго-востоку, повторяю, к юго-востоку от купола. Мы кого-нибудь вышлем вам навстречу.

— Риз? — вымолвила Лена. — Риз? Ты тоже это слышал?

Господи Иисусе, подумал Кейн. Они живы.

Восточное зеркало раскрылось навстречу лучам марсианской зари со стоном, подобным призыву муэдзина к молитве.

Молли подумалось, что за двенадцать лет уж всяко можно было бы привыкнуть, научиться спать при этом шуме или просто закрывая подушкой уши.

Она перекатилась на левый бок и понаблюдала, как прямоугольник бледного света крадется по гладкому бритому черепу Кёртиса. Он спал на спине, дыхание негромко вырывалось из приоткрытого рта. Его ничто не тревожило, ни шумы в ночи, ни кошмары, ни жизненно важные решения. Она помнила времена, когда завидовала этому его качеству.

Она попыталась опять забыться сном, но без толку; ощущение было как в ночь накануне Рождества или перед важным экзаменом. Она себя все время так чувствовала с тех пор, как впервые пришел сигнал с корабля Риза; сейчас было хуже всего. Завтра они сядут на поверхность.

Звякнул телефон, Молли бесшумно выбралась из постели.

— Да?

— Они на подлете.

Неуклюжий славянский акцент. Значит, это Блок на ночном дежурстве у экранов.

— А другие?

— По крайней мере на сутки отстают. Сигналов нет.

— Хорошо.

Она опустила глаза и поймала себя на том, что инстинктивно прикрыла груди рукой, словно чувствуя на теле взгляды незнакомцев. Это пугало. Уже наметилось сулившее перемены присутствие чужаков, а ведь те еще не высадились.

— Я сейчас, — сказала она и положила комм обратно на стол.

Влезла в футболку и последние, изрядно поношенные джинсы, в которых провела и вчерашний вечер. Когда-то синий был ее любимым цветом, а теперь — взгляните только — океанов нет, небо в ясную погоду неприятно зеленоватое, джинсы почти выцвели. Возможно, посетители захватили с собой новые джинсы, голубые, как те, что когда-то у туристов в России выторговывали.

Ага, размечталась. Синие джинсы, французские вина, свежие номера журнала Вог. Они ведь не подозревают, что мы выжили.

Она сунула ноги в мокасины и мгновение поразмыслила, будить ли Кёртиса. Но они уже неоднократно все обсуждали, и она справится ничуть не хуже.

Конечно, он придет в бешенство. Ничего, переживем.

Она закрыла за собой дверь спальни, сняла с вешалки маску и кислородный баллон, подавила зевок под маской и вышла в теплую углекислотную атмосферу под куполом. Прозрачные пластиковые стены вздымались со всех сторон, точно в песок была закопана исполинская бутылка. Компоненты западного зеркала, ниспадавшие по изгибу купола подобно огромным листам пищевой фольги, рассеивали на сады внизу утренний свет Солнца. Слева и справа чередовались пенополимерные жилые модули и поля сельскохозяйственных культур на разных стадиях созревания. Кукуруза под окном спальни достигала двух метров в высоту, и здесь урожай уже пора было собирать, а участки за кухней только что засеяли сахарной свеклой.

Она ненадолго присела на корточки на обочине тропинки, пытаясь охватить всю колонию одним взглядом, сформировать простое и доступное общее изображение, но зрение подвело. Она слишком давно здесь, закопалась в детали. Перспективу удавалось воспринимать лишь усилием воли, представляя себя, например, на месте Риза, в падающей с неба капсуле.

Вначале взгляду открылся бы вулкан, постепенно понижавшийся до постоянного уклона на каменистой местности. Затем купол, цилиндрический пузырь длиной полкилометра и шириной более двухсот метров: у южной оконечности главный шлюз и гараж, у северной — плотное скопление ремонтных мастерских, компрессоров и солнечных батарей установки по переработке марсианской атмосферы.

Еще ближе, и он увидел бы, что поверхность Марса под куполом разграфлена подобно двум шахматным доскам, смещенным друг относительно друга так, что сторона северной доски длиною десять клеток вместо восьми. Белые клетки представляли дома, жилые модули, одно- и двухкомнатные коттеджики, выполненные из пенополимеров по проектам первоначальных обитателей. Черные клетки были на самом деле зелеными, ну, по крайней мере, большая их часть; там произрастали пшеница, хлопок, ананасы — но с редисом, слава Богу, покончено. На первых порах в засоленной почве Марса мог расти только редис, и его вкус всегда напоминал Молли о неудаче.

Между шахматными досками располагалась перевернутая чаша контрольного поста, огражденная загонами для животных, где козы и куры сражались за каждый квадратный сантиметр свободного места. Контрольный пост был единственным на базе двухэтажным зданием. Какие-то земные планировщики-доброхоты замыслили его центром кипучей общественной жизни, одновременно универсамом в космосе, кинотеатром, баром, спортзалом и даже сувенирным рынком, где колонисты должны были торговать друг с другом хобби-поделками.

Трудность заключалась в том, что общественную жизнь колонии никак нельзя было назвать кипучей, а главным общим стремлением у всех оказалось стремление к уединению. Побыть хоть немного в полном одиночестве.

Молли тоже не была чужда его; когда ни случалось ей оглядеться, а обычно она чувствовала скованность и тесноту от присутствия полудюжины человек в общем с нею пространстве — либо на ночной смене в промзоне, либо на скамье у края купола, откуда смотрели на восход, либо в бесцельных блужданиях после вчерашней попойки. Арктический синдром, так это в психологии называется. Ощущение утраченной приватности возникает там, где точно знаешь, что деться некуда, нет средства вырваться из тенет общественных структур, если не считать неудобного космического скафандра.

Или, конечно, изолятор-бака.

Они взялись за их сооружение через два года после потери связи с Землей. Баки напоминали тяжелые гробы из целлюлозы, полученной после переработки листьев и стеблей. На верхнем этаже контрольного поста, где первоначально размещались симуляторы подводного мира, столики для пинг-понга и баскетбольные площадки, теперь выстроились отгороженные от стен баки с десятипроцентным раствором сернокислого магния.

Молли пыталась проводить в теплой тьме по нескольку часов, но потом ее неизменно охватывала дезориентация от люминесцентных оттенков и рябивших стен. Ей нужна была вещественная реальность, в отличие от остальных. От Кёртиса, который никак не мог натешиться изоляцией, утверждая, что пребывание в баке очищает и структурирует мысли.

Ей же казалось, что после этого Кёртис лишь отдаляется от нее.

Она поднялась и пошла к зданию контрольного поста, игнорируя прохожих. Годы в колонии научили их вежливости японского типа, отстраненной от физического существования, без попыток втянуть других в бессмысленные разговоры.

Бетонные стены имели грязновато-красный оттенок марсианского песка, смешанного с добытыми на нынешних полях солями. Давным-давно кто-то намалевал поперек фасада здания ХИЛТОН-ФАРСИДА. Молли прошла в двойные двери под выцветшими буквами и откинула кислородную маску.

Астрономы сидели в первом кабинете слева. Стены были завешаны распечатками, графиками и заметками, наскоро прикнопленными к пенополимеру. Истинный цвет ковра из-за грязи и обрезков бумаги уже не поддавался определению.

Она села в крутящееся кресло напротив Блока. Тот не поднял головы.

— Две минуты назад через высокий гейт пролетели, — сообщил он. — Прямо сюда направляются.

Крупные усы, колючий подбородок, налитые кровью глаза. Большинство русских, беженцев из Марсограда, отпустили волосы до пояса; мужчины обросли бородами, женщины экспериментировали с химическими завивками. Блок, однако, продолжал аккуратно стричься и бриться, словно ожидал, что в любой момент нагрянут партийные контролеры и спросят с него за внешний вид.

Молли взяла микрофон, помедлила. Столько вопросов: зачем они прилетели, каким образом Морган уломал Риза на это дело, в каком состоянии их корабль и как долго планируют они пробыть здесь, присосавшись к скудным ресурсам поселка? От разряда статических помех она аж подскочила в кресле. Говори же, подумала она. Говори хоть что-нибудь.

Она включила микрофон, дала им инструкции для посадки и снова отключила. Остальное подождет.

— Лазарет в порядке? — спросила она у Блока, потирая пальцами лоб и строя мысленные планы на непредвиденные обстоятельства. — Наверняка потребуются носилки, это смотря насколько сильно их потрепало.

— Ничего важнее тут уже лет восемь-десять не происходило, — Блок распростер руки, словно когтистые лапы. — Тебе что, начхать?

— Нет, — ответила она, — совсем нет, я очень надеялась, что их размажет в кашу при торможении, пускай даже на борту Риз. Они нам не нужны. Больше никто не нужен. Ты что, не просек? Им чего-то от нас потребовалось, и ради этого они взяли на себя труд сюда добраться. Чем бы это ни было.

Она понимала, что врать не умеет, и опасалась, что Блок видит насквозь ее увертки, ее знание о той машине в пещере, очевидной цели землян.

— Ты разве не понял? Ты что, думаешь, они сюда на встречу выпускников приперлись?

— Я просто стремлюсь к переменам, — проговорил Блок, — мне даже не очень важно, каким. Меня тошнит от пластикового неба, от козлятины, козьего молока, козьего сыра, меня задолбало каждый раз натягивать маску, когда я из дому выхожу, и…

— Их прибытие ничего в этом не поменяет. Думаешь, они тебя на Землю заберут, если попросишься? Забудь. Ты лучше меня знаешь, что с тобой там произойдет. Земная сила тяжести тебя прикончит, в лучшем случае покалечит. Ты слишком давно тут торчишь.

— Тебе не обязательно было напоминать мне об этом.

— Извини, — искренне ответила Молли. — Я понимаю, каково тебе. Это… просто пойми, что легких ответов тебе не ждать, и всё. Неправильно рассчитывать на помощь с Земли. Мы сами должны справиться.

— Восемь лет назад, когда я вышел в пустыню, я бы в это поверил. Я бы посмотрел на марсианский флаг и отдал ему честь. Но теперь я больше ни во что не верю.

Интересно, сколько тут таких? Большинство кажутся похожими на нее саму: брошенными, преданными, уязвленными. Но вдруг она видит то, что хочет увидеть?

Она поднялась.

— Пойду с детьми поговорю, — сообщила она.

— С детьми, — повторил Блок, кивая. Он знал, о каких детях речь. Помедлив, он добавил:

— Удачи.

Она пожала плечами и вышла, постаравшись не сильно хлопнуть дверью. Дипломатичность была здесь залогом выживания, и она не хотела дать ему понять, как оскорблена и разгневана его поведением. Насколько Молли была в курсе, Блок никогда не имел детей; вероятно, опасался, что получится так же, как с дочкой Молли и многими другими.

Риск, с которым приходилось мириться, выбираясь за барьеры земной атмосферы и подставляясь жесткому космическому излучению. Космические лучи, протоны солнечных вспышек, рентген, дозы от десяти до тридцати рад ежегодно. Купол отсекал самое скверное, но в периоды пика солнечной активности или мощных выбросов укрыться было негде.

Взрослым доставались раковые опухоли и выкидыши, детям — врожденные заболевания и другое, самое редкое и странное.

Спонтанные генетические изменения.

Те из почти полусотни рожденных на Марсе детей, кто провел в материнских утробах положенный срок, были в основном нормальны. У пятнадцати недоношенных ущерб обычно не имел особого значения и без труда поддавался коррекции — рудиментарный шестой палец на ноге, волчья губа, неполадки с почкой.

Обычно.

Чего никогда не поймет Блок, так это каково выносить дитя в себе девять месяцев, кормить грудью, менять пеленки, любить — и все равно глядеть на ребенка с затаенным страхом и печалью, а в иные, самые скверные дни, даже с едва уловимой ненавистью. Это меняет тебя. Меняет и тех, кто изначально попал в верхнюю процентиль, был сочтен достаточно стабильным психически, чтобы вообще сюда прилететь, и даже тех людей-кремней, кто согласился остаться здесь и не последовать за неудачниками на Землю.

Порой казалось, что возвращение было бы единственным разумным решением, что они все тут спятили, начиная от ходивших по грани паранойи, вроде неизменно бритоголового Кёртиса с его обсессивными пристрастиями, и заканчивая полными психами, которым глушили префронтальные доли коры наркотой и отправляли пахать на полях.

Она остановилась, потрогала крошащуюся стену, которая некогда была изогнута и скручена витиеватой имитацией луковичных куполов московских башен. Последние построенные жилые модули, как раз перед отлетом корабля к Земле и потерями следующих двух лет, прежде чем Кёртис снова все кое-как наладил. Спустя время выжившие утратили интерес к пенокристаллическим имитациям майянских пирамид и гигантских абстрактных иглу, а перебрались ближе к центру поселка, в уютные коттеджики и геодезические купола, которые, готов кто был то признать или нет, напоминали про Землю.

Кто-то продырявил луковичную главу камнем. Возможно, русские, а может, кто-нибудь из нормальных детей — те носились стайками в полях, проверяя на прочность пределы своего бытия. Выпадавшая внутри купола утренняя роса, местный эквивалент дождя, привела к загниванию пены, которое никто не озаботился устранить. Деградация оказалась достаточно неспешной, чтобы Молли прежде не замечала этого, но сейчас она старалась обозревать окружающее глазами землян, которые пройдут под купол через южные ворота. Глазами Риза.

Забудь, велела она себе. К тому моменту, как они достаточно освоятся, чтобы заметить наши трущобы или наших детей, у них накопится много других проблем.

Мимо пронеслась ватага — примерно полдюжины ребят возрастом от пяти до десяти лет оббегали по грязной тропе купол изнутри. Когда им это наскучит, пойдут немного родителям помогут, поработают на полях или в цехах, вечером и ночью за компьютерами посидят. Здоровые и нормальные дети, разве что слегка полноватые — марсианской гравитации не хватало, чтобы дожигать калории, — но Молли они все равно казались какими-то странными. Им так мало известно об истории, а представления о Земле настолько расплывчатые и противоречивые, что она часто задумывалась, какими вырастут дети этих детей.

Она пересекла тропу, закрылась в раздевалке, влезла в скафандр и вышла наружу.

По правую руку грациозно вздымалась к лучам восхода величественная гора Арсия. Ясным утром можно было разглядеть кромку кальдеры, почти в сотне километров отсюда и на высоте двадцати. Она однажды поднялась туда. Почти все в тот или иной момент поднимались. Подъем занял три дня; она перескакивала через скальные трещины с немыслимой на Земле легкостью, взбиралась по ледниковым языкам с одним альпенштоком, съезжала по более пологим скатам на жестком пластиковом бобе скафандра.

Затраченные усилия того стоили. За те три дня она в буквальном смысле поднялась в космос. В середине третьего дня она остановилась на выступе коричневого базальта с изломанными краями, прищурилась на сияющее Солнце и взглянула в небо над головой, полное немигающих звезд.

Кёртис, понятное дело, побывал там первым и символически отметил свое достижение, опорожнив через кромку кратера мешочек для сбора мочи. В его понимании это был аналог героических свершений первооткрывателей Антарктиды, и не меньше трех его подчиненных убились или покалечились, пытаясь последовать его примеру, съезжая по глетчеру или пробегая нагишом от гаража до воздушного шлюза.

Она понимала, что подобные механизмы сброса давления необходимы, но сквозивший в этой показухе подростковый мачизм ее отталкивал. Недавно в моду вошли так называемые экспедиции подрывников: пятеро-шестеро сорвиголов выезжали за купол в джипах и взрывали лазерами подземные отложения льда. Они утверждали, что-де высвобождают драгоценные летучие вещества и пополняют атмосферу, но в действительности им просто чесалось в одном месте поглазеть, как взрывается почва.

Она понаблюдала за неярким блеском небольшого рифтового глетчера высоко на склоне кальдеры и направилась к пещере. Когда люди склонны были прислушиваться к подобному трепу, Кёртис обещал, что еще при их жизни этот лед растопят, и в нем можно будет плавать.

Это все же может произойти, подумала она, но если и случится, то благодаря детям, а не Кёртису.

Вход в пещеру от воздушного шлюза был незаметен: находился он в нескольких сотнях метров выше по каменистому склону, за языком застывшей лавы, яркооранжевым от оксидов железа и кремнезема. Шлюз самой пещеры представлял собой цилиндр, содранный с какого-то из ранних модулей, зацементированный пенополимером и выкрашенный в тон окрестностей. Молли и другим взрослым приходилось проползать в пещеру, отталкиваясь коленями и руками. Детям это нравилось.

Когда она откинула внутренний люк, из пещеры в тамбур шмыгнула крупная белая крыса. Молли убила около минуты, загоняя ее в угол, потом отнесла назад в пещеру, чувствуя нарастающее раздражение.

В помещении пахло сновавшими повсюду кругом лабораторными животными, а выглядел зал еще хуже, чем пах. Риз не поймет, как так получилось, подумала она.

Пещера эта была первым постоянным поселением на Марсе, ее использовали до возведения Фронтеры, и по всему выходило, что это место следует законсервировать как исторический памятник.

Однако физическую лабораторию следовало разместить подальше от купола, чтобы при каком-нибудь несчастном случае не разнесло всю базу. И, что, вероятно, еще важнее, требовалось место для детей, которые не могли или не хотели встраиваться в социум, для полукалек, странных и нежеланных. В первые годы существования базы напряжение росло и росло, а потом разрешилось таким вот образом. Дети стали ночевать в лаборатории все чаще, пока около дюжины не перебрались сюда фактически на постоянной основе.

Этим утром красные огоньки были включены, но едва освещали дальние углы пещеры, где пенопластовые стены и потолок сходились с природным камнем. Крысы таскали распечатки в норы по полу, оставляя по себе смятые кучки того, чему не нашли применения. Дети спали на матрацах там же или в нишах вдоль стен, а некоторые устроились под столами в передней части просторного зала.

— Глаголь? — окликнула она. Когда-то девочку звали Сарой, но пять лет назад дети выбрали себе новые имена и перестали откликаться на данные им при рождении. — Глаголь? Ты тут?

Коротко стриженная светловолосая голова, немного крупноватая для тела, на плечах которого сидела, приподнялась со стола.

— Мам?

— Как дела? — спросила Молли, слыша неестественные нотки напряжения в своем голосе.

— Порядок. Я тебе кой-какую новую математику покажу, хочешь?

Молли аккуратно пробралась к столу дочери. В дальнем углу кто-то коротко, сдавленно вскрикнул во сне и снова затих.

На дисплее Молли увидела расчеты квантовых сдвигов кажущейся массы и заряда электрона в электромагнитном поле. В обычном варианте квантовой механики интегралы расходились. Уравнение Глаголи же было сбалансированным.

Некогда Молли выбирала между докторантурой в Техасском университете и должностью в одной из экспедиций на Марсе. Она решила, что Марс лучше, ведь там, как ей представлялось, и наука, и приключения; к тому же университетские гранты иссякли, и вузы, даже штатовского уровня, стремительно схлопывались. Она и подумать не могла, что окажется на переднем крае новейшей физической теории.

Она смотрела, как прокручиваются по экрану колонки данных. Подобно всем великим идеям, думалось ей, эта математика наделена собственной красотой, элегантна и симметрична не просто в логическом отношении, но и в самих числовых последовательностях.

— Смотри, ма, — проговорила Глаголь, — бесконечностей нет.

Молли улыбнулась этой малопонятной приватной шутке, захотела было взъерошить дочке волосы, но подавила стремление. Детям не нравилось, когда их трогали, даже себе подобные. Слишком похоже на секс, подумала Молли, на дефектный хромосомный танец, породивший их.

— Красиво, — сказала Молли. — Почти готово, да?

— Почти, — согласилась девочка.

Лучше бы так и вышло, подумала Молли. В тысячный раз с ее губ готовы были сорваться слова: Сара, нам нужно поговорить. Но не сорвутся. Она слишком долго ждала и не могла просто так брякнуть дочери, что та умирает, а Молли все недосуг было сказать. Ждала, потому что боялась, ждала, ибо надеялась — вдруг все выправится? И еще потому, что не хотела мешать дочкиной работе.

Она твердила себе, что это ради блага самой девочки, ведь работа так много для нее значит. Но и для Молли не меньше. Для всех. Если Глаголь на самом деле сумеет взнуздать антиматерию, если построит действующий транспортер… тогда на кону окажутся жизни их всех.

Глаголь откинулась в кресле. Плотные ровные линии тела, бледно-желтая ночнушка в пятнах.

— Почти готово. Кроме нескольких переходных процессов. Я вижу, куда дело идет, но не всегда… не всегда понимаю, как добраться. Ты не хочешь мне сказать, чего так боишься?

Поразительная интуиция девочки в том, что касалось квантовой физики, была, по впечатлению, частью некоей более общей эмпатии. Она не способна прочесть твои мысли, сказала себе Молли. Она эмоции считывает.

— Помнишь, я тебе про корабли с Земли рассказывала? — Это не вся правда, даже не половина, наверное. Но Молли явилась именно поэтому. — Один из них идет на посадку.

— Тот, где Риз?

— Именно так. Тот, где Риз.

Молли села на корточки рядом со столом и взялась обеими руками за подлокотник дочкиного кресла.

— Послушай. Я знаю, тебе это не очень интересно, а вот мне и остальным взрослым — очень-очень. Понимаешь, если люди с Земли пронюхают, чем мы здесь занимаемся, то попытаются у нас это отобрать. Многим навредят, возможно, даже убьют. Поэтому я хочу попросить, чтобы ты ни с кем не говорила ни про транспортер, ни про антиматерию, ни про что другое. Ты обещаешь?

Девочка очистила выдачу программы, и уравнения канули в черную пустоту.

— Пожалуйста.

— Это для Кёртиса? — произнесла Глаголь наконец. Молли она, по крайней мере, согласна была называть мамой, но отца неизменно звала Кёртисом.

— Нет, — сказала Молли, — это для меня. И для твоих друзей. Не хочу, чтобы земляне твоим друзьям навредили.

Господи, что за чушь, подумала она. Почему бы сразу не сказать, что земляне во-от с такими длинными раздвоенными хвостами и младенцев едят?

Глаголь нажала кнопку Fn, и экран заполнили мерцающие графики. Девочка уставилась на них с таким видом, словно пробовала извлечь скрытый смысл, а на Молли смотреть не хотела.

— Хорошо. Я никому не скажу. Под купол вернуться надо?

— Тебе решать. Риз наверняка захочет с тобой повидаться, рано или поздно, но думаю, что мы это уладим. Когда вернешься…

— Да-да, я поняла. Никому ни слова про пещеру.

— Ты согласна?

— Ну да. Да, согласна.

Молли поднялась. На большее рассчитывать действительно смысла нет.

— Я попрошу тебя поговорить с остальными. Ты поймешь, как им объяснить.

Она ежедневно сталкивалась с тремя-четырьмя детьми — у этого парнишки странные таланты к интегральной схемотехнике, а вон та девочка в шестнадцатеричном машинном коде умеет думать, — но в их жесткую, эксклюзивную культуру доступа не получила.

— Ну да.

Уходя, Молли слышала, как пальцы девочки продолжают барабанить по клавишам.

Она выбралась наружу, не уведя за собой ни крыс, ни обезьян. Обогнула скальный выступ, закрывавший пещеру от базы, и увидела, как у южного воздушного шлюза с носилками наготове выстраиваются медики.

МЭМ яркой вспышкой проявился из солнечного сияния на востоке. Молли заторопилась вниз по склону, понеслась длинными плавными скачками и успела встать рядом с Блоком в тот момент, когда модуль завершил спуск и скрылся в клубах взметнувшейся марсианской пыли.

Для Риза все началось в Мексике.

В безумно жаркий послеполуденный час замолкали даже птицы. Бассейн, глубоко-синий, широкий, как озеро, посылал навстречу глазам Риза осколки отраженного солнца. Последний глоток «богемии» вышел невыразительным и солоноватым. Он швырнул бутылку в песок, рядом с ее предшественницами.

Отель «Казино-де-ла-Сельва», реальная глухомань. Риз в жизни не думал, что его сюда занесет. По утрам он иногда прогуливался по Карлос-Фуэро до баранки — каньона с обрывистыми стенами, полного мусора и цветов; здесь проходила граница между деловым центром и восточной третью Куэрнаваки. Он добирался до узкого моста, но не мог себя заставить пересечь его.

По утрам он пил пиво, по вечерам — мескаль. Раз в неделю покупал галлюциногенные грибы, Psilocybe cubensis, у мальчика, привозившего свежие овощи. Грибы преображали разваливающийся дворец былых наслаждений в сказочный край, лианы и сорняки на заброшенных кортах для игры в джай-алай обретали таинственный смысл, а круглое здание казино в окружении крошащегося бетона вертолетных площадок уподоблялось покинутому инопланетному звездолету. Внутри пыльно, мебель все больше поломанная.

По ночам он смотрел на Марс.

Он потерял счет проведенным в отеле ночам и стоимости проживания. Капиталы, нажитые в дни героической славы, позволяли ему не заботиться об этом: все деньги успешно вложены в акции ТНК, пришедших на смену правительствам. Он полагал, что денег вполне хватит упиться до смерти или, напротив, вынужденной трезвости. Какой из этих вариантов ему выпадет, он не гадал и не интересовался.

По песку искусственного пляжика, не более роскошного, чем остальная зона отдыха при отельчике, прошуршали шаги. Кто-то направлялся к нему. Риз продолжал валяться с закрытыми глазами, предполагая, что это нетерпеливый портье. Других людей в отеле, по всей вероятности, не было. Он выставил большой палец и мизинец в проверенном временем мексиканском жесте, означавшем просьбу выпивки, и проговорил:

— Otra, por favor[4].

— Риз?

Он с трудом открыл глаза. На расстоянии вытянутой руки стоял молодой североамериканец в синей рубашке без воротничка, штанах цвета хаки и зеркальных очках. Темные волосы его были подстрижены коротко, на четверть дюйма от макушки, и во всей позе молодого человека чувствовалось напряженное ожидание корпоративного наемника.

— Иисусе, — произнес Риз, преодолевая сопротивление силы тяжести, чтобы приподняться. — Кейн, ты, что ли?

— Давно не виделись, Риз.

Другой не протягивал руки и не менял выражения.

— Иисусе. — Риза застали врасплох, он чувствовал себя немного глупо и отчасти испугался непреклонной безэмоциональности Кейна. — Ты что тут делаешь? Как ты меня нашел?

Кейн пожал плечами. Профессиональная работенка, подумал Риз. В последнюю их встречу Кейну было не больше шестнадцати; он еще учился в старших классах и был очарован до немоты правом доступа в закрытые лаборатории НАСА. С некоторым усилием Риз припомнил и еще кое-что о Кейне: его отец разбился в автокатастрофе, и мальчика воспитывал дядя, Морган. Казалось, с тех пор прошло немыслимо долгое время.

— Я тут по делам, — сказал Кейн. — У меня предложение, если ты, конечно, захочешь выслушать его.

Риз отметил, что Кейн нервно жует губы; сухие чешуйки кожи отшелушивались над свежими кровавыми рубчиками.

— Ладно, — сказал Риз, — секундочку.

Стараясь не качаться из стороны в сторону, он подошел к бассейну и нырнул в него. Он проплыл по всей длине водоема, а когда поворачивал обратно, легкие уже горели и ноги спазматически бултыхались. В НАСА у него всегда были проблемы с весом, поскольку он отличался крупным, ширококостным телосложением. Теперь он растолстел и окончательно потерял форму.

Плыви, приказал он себе. Сложил руки чашечкой, стал загребать все глубже, опустил голову, приподнял зад, начал поддавливать ногами. Добравшись до края бассейна, более уверенно подтянулся на руках, забросил ноги на берег и встал.

— Ну, пошли поговорим, — произнес он.

Они переместились в бар. Риз взял себе очередную «богемию», Кейн ограничился теуаканской минералкой.

— Ты же помнишь «Палсистемс»? — спросил Кейн. — Компанию моего отца.

— Конечно, — сказал Риз. — У меня их акции есть. Я консультировал «Палсистемс», когда они получили крупный контракт на марсианскую аппаратуру.

Это была только часть правды, а остального он озвучивать не хотел. В действительности он провел в хьюстонском офисе «Палсистемс» несколько месяцев, последовавших за коллапсом американского правительства. Он искал определенную информацию. Чтобы не привлекать внимания Моргана, он обзавелся поддельными документами, отрастил волосы и отпустил бороду. Он счел, что новый облик никому не внушит подозрений.

Хьюстон был очевидной следующей целью после Вашингтона, где исчезала одна должность за другой, пока правительство отчаянно пыталось ужаться в сократившийся бюджет. Он два года методично копался под прикрытием в вашингтонских архивах, разыскивая записи или текстовые версии любых переговоров с колонистами, которые предпочли остаться на Фронтере.

В Хьюстоне ему повезло не больше, а проведя там несколько месяцев, он вдобавок заимел параноидальный страх перед Морганом. В бытность свою сотрудником НАСА Риз считал Моргана напыщенным болваном, клоуном, которому от публичной должности только и надо, что эго почесать. Он вспоминал, как Морган размашисто хлопает его по спине на виповской вечеринке близ хьюстонского ЦУПа, как заставляет одного из астронавтов свозить на Марс и обратно груз пиджачных шпилек, как умудряется влезть на любое фото со знаменитостями НАСА.

Но, оказавшись внутри твердыни Моргана, Риз познакомился с другой стороной личности этого человека, сокрытой от внешнего мира. Тут Морган был подобен фатуму. С первого момента, как Риз устроился за терминалом в углу отдела тестирования, его начали бомбить корпоративной пропагандой: «Палсистемс» кормит нуждающихся, ремонтирует общественные дороги, наводит в городе закон и порядок. Во всем этом Ризу виделось мессианское безумие. Морган не считался с жизнями отдельных людей, а только со своим публичным образом, оценками состояния и оправданием истории.

Как бы в меня вцепились его пиарщики, думал Риз. Бывший астронавт, опустившийся и нашедший спасение в корпоративной мечте. Спустя несколько дней после того, как ему явилась эта мысль, он упаковал вещи и поехал дальше.

— Именно, — сказал Кейн. — Поэтому, конечно, ты с ним знаком. Когда правительство ушло на дно, «Палсистемс» выступили основным кредитором НАСА. Им удалось перебить предложения конкурентов. Теперь «Палсистемс» принадлежат весь Космический центр имени Линдона Джонсона в Клир-Лейк, два шаттла, привилегированные окна запуска на мысе Канаверал и кое-какое брошенное на орбите оборудование. — Кейну принесли минералку, и он запил ею зеленую таблетку. — В том числе работоспособный корабль, предназначавшийся для марсианской программы.

— Продолжай, — проговорил Риз.

— «Палсистемс» намерена спонсировать возвращение на Марс. Председатель совета директоров Морган желает, чтобы ты приехал в Хьюстон и провел курс тренировок для будущего экипажа, а затем взял на себя руководство миссией.

Риз опустил бутылку пива на столик и отставил ее.

— Они же все мертвы, разве вы не в курсе?

— То есть?

— Колонисты. От них уже больше семи лет ничего не слышно.

— Морган не рассчитывает обнаружить их живыми. Это только начало. Если все пройдет нормально, у нас снова появится космическая программа. Компании захотят поучаствовать в проекте и распределить выгоды. Начнется новая эра.

— А экипаж — это кто?

— Я. А еще врач и три пилота.

— Ну и ну, — сказал Риз. — Столько лет прошло, и ты наконец заполучил свой шанс. Как тебе удалось Моргана уломать?

— Я на него сейчас работаю. Служба безопасности зарубежных активов.

Другими словами, подумал Риз, корпоративная армия. В последние дни существования правительства армия США представляла пародию на самое себя. Два офицера на одного рядового, устаревшее оружие, мораль на нуле, боевой опыт тоже. Корпорации переманивали к себе топовых специалистов и разрабатывали лучшие образцы вооружений, чтобы самостоятельно защищать иностранные активы от террористов и мятежников.

— Значит, ты побывал в Северной Африке, — произнес Риз.

Кейн кивнул.

В Штатах никто так и не понял, что там произошло. Во всяком случае, за пределами советов директоров вовлеченных компаний — никто. В открытом доступе сообщалось лишь, что красные китайцы атаковали ооновскую биотехнологическую лабораторию в Луксоре, «Биотех-Африка». Американское правительство оказалось неспособно остановить их. Пришлось ТНК и дзайбацу послать собственных наемников, а когда бои утихли, корпорации уже контролировали весь мир.

— Скажи ему, что я не согласен, — проговорил Риз. У него сводило желудок, кровь текла по жилам ледяной тонкой струйкой. Он заставил себя подняться и выпить остаток пива вместо моральной поддержки. — Я тоже отправлюсь с вами — или не участвую вовсе. Так ему и передай.

— Риз?

Он обернулся.

— Я видел план миссии. Это тебе не НАСА. Это очень рискованная, ультрабюджетная, плохо отработанная операция. Устаревшее оборудование, даже без вашего экскурсионного модуля придется обойтись, наверное. Торможение об атмосферу. Думаешь, у тебя получится?

— Так ему и передай, — повторил Риз и вышел.

Снаружи жарило раскаленное солнце, гостевые домики были увиты цветами. Риз никогда в жизни не видел столько цветов, Мексика ему казалась цветочным королевством: всё тут ими было просто одержимо, купалось в цвете и аромате.

На Марсе не так, подумал он. На Марсе цветы только съедобные, нет ни деревьев, ни травы, ни двориков, ни плавательных бассейнов.

Он поднялся по двум ступенькам крыльца к себе в домик, стянул мокрый костюм для плавания и постоял под душем. Закончив с этим, впервые за много дней переоделся в обычную одежду: черные хлопковые брюки и черную же рубашку навыпуск. В зеркале он видел отросшую бороду и опухшие запавшие глаза.

Паренек прав, подумал он. Тебе не потянуть.

Он вытащил Книгу перемен и конверт с тремя монетками. Медные пенни чеканки года университетского выпуска, темно-коричневые, немного корродировавшие от пота на кончиках пальцев. Он постарался сфокусировать мысли, не сумел и все равно бросил монетки.

Выпала гексаграмма номер тридцать четыре, Мощь Великого. Не что-нибудь очевидное и легко доступное толкованию, вроде Шэн, Подъема. Оракул, как обычно, загадочен. Минимальное толкование: настойчивость побеждает. Интерпретация манила намеками на глубинную значимость: внутренняя ценность сочетается с великою силой и восходит ко власти… рискуешь положиться всецело на свою власть и позабыть о праведности… величие и справедливость да будут неразделимы…

Черта перемен в третьей позиции: муж низкородный стремится стяжать желаемое силой, муж благородный так не поступает.

Морган, подумал Риз. Книга перемен предостерегает его насчет Моргана. Ну да, если уж Морган к этому имеет касательство, значит, он что-то задумал. Неудовлетворенный и встревоженный, он отложил книгу толкований и вышел под палящее солнце.

Повинуясь бессознательному порыву, он пошел, куда ноги несли: вниз по Куалья до Карлос-Фуэра и через баранку. Диафрагма горела, глаза жгло, но это была первая физическая боль, какую он ощутил за много недель. Такая боль, размышлял он, проявляется, когда кровь снова начинает струиться по ноге, которую отлежал во сне.

Он пересек Авенида-Морелос и двинулся мимо длинных беленых стен без окон вниз к садам Борда.

Максимилиан и Шарлотта уединялись там в летние дни 1860-х, ныне же сады являли собою очередной лабиринт руин, тропинок, затянутых ряской прудов и крошащихся стен. Некоторое время правительство декларировало намерение привести сады в порядок и взимало плату за вход, но с этой шарадой быстро покончили социалисты. Теперь, когда фактически страной правил «Пемекс», прошлым интересовались мало.

Сады занимали пять-шесть кварталов, но люди присматривали только за участком сразу у входа. По мере продвижения к северо-западу появлялись мертвые деревья и разрушенные фонтаны.

Очередная весточка из подсознания, подумал Риз. Метафора Фронтеры, ее садов, полей и зданий под куполом, за стенами. Теперь, как и этот парк, они мертвы, распадаются, пребывают в запустении.

И все же, и все же… Настойчивость побеждает.

Движение, сообразное велениям Неба, производит великую мощь.

Он согнул ноги в позе лотоса, напрягая ноющие мышцы. Перед ним протянулась крошащаяся саманная стена, за нею — городские холмы, еще дальше — поросшие соснами горы. Постепенно разум его прояснялся. Он просидел более часа, наблюдая, как перемещается солнце в небесах.

Покинув сады, он двинулся по Лопес-Район к сокало[5], и спокойствие начало улетучиваться. Его одолевало желание возвратиться в отель и проверить, не поговорил ли уже Кейн с Морганом. Вместо этого он принуждал себя идти. Миновал полуразвалившийся кинотеатр, где без конца крутили боевики про кунг-фу, поднялся по крутым улочкам мимо гостиниц с черепичными крышами.

Из теней «Эль-Портала», ресторана с открытой верандой напротив отеля «Дель-Парке», ему подмигнули зеркальные очки.

Кейн спокойно сидел за боковым столиком, наблюдая за Ризом, но не пытался привлечь его внимание, пока тот сам не заметил его. Тот оценил хитрый прием, призванный подчеркнуть всеведение Кейна и сыграть на нервах Риза.

Он сел за столик Кейна, но не произнес ни слова. Вместе они проследили, как стайка японских туристов фотографируется на ступенях у террасы отеля напротив. Кейн нарушил молчание.

— Я поговорил с дядей, — сказал он, не глядя на Риза. — Он говорит, что ты можешь рискнуть своей задницей, если пожелаешь. Даже самоубийство совершить можешь. Это его точные слова.

Риз поднялся.

— Риз?

— Да?

Кейн снял очки, аккуратно сложил их и засунул в карман рубашки. Глаза его были темными, лишенными эмоций. Риз задумался, легко ли доверять человеку с такими темными глазами.

— Когда я был мальчишкой… — начал Кейн и отвел глаза на улицу. — Когда я был мальчишкой, твои дела для меня многое значили. Ты показывал мне пример. Ты общался со мной. Мне приятно было думать, что ты мог бы стать моим отцом.

— Я едва это помню.

— Надо полагать. Но это не имеет значения. Главное тут вот в чем. Если настаиваешь, попробуй. Миссия может тебя погубить. Я не хочу нести ответственности за такое.

Риз помотал головой.

— Не понесешь. Договорились? Я этого хочу больше всего на свете. Больше всего. А значит, я оцениваю риски и готов с ними смириться.

Кейн снова водрузил очки на переносицу.

— Договорились, — ответил он.

Риз оставил его за столиком. Внезапно ощутив нахлынувшую усталость, он вызвал такси и уехал к себе в отель собирать вещи. Когда комната почти опустела, он заметил клочок бумаги с гексаграммой и проследил черту перемен. Ян сменяется инь. Гуй Мэй, Невеста. В некотором приближении — прогноз на ближайшее будущее.

Начинания предвещают неудачу. Ничто начатое не продлится долго.

Слишком поздно отступать, подумал он и положил раскрытую книгу толкований обратно в чемоданчик.

Они сели на автобус «Эстрелла-де-Оро» для короткой поездки в Мехико. Там у Кейна уже были забронированы места на вечерний рейс до Хьюстона.

Риз расслабился в красноплюшевом кресле авиалайнера, глядя, как внизу пролетают огни. Почти как плановая поездка в больницу для осмотра, подумалось ему. Он больше не принимал решений, его впервые за восемь лет освободили от ответственности за собственную судьбу. Ему доводилось слышать о том, как освободившиеся преступники сознательно идут на новое преступление, чтобы вернуться за решетку, и на миг он проникся их логикой.

В десять часов вечера с небольшим самолет приземлился в аэропорту Хьюстон Интерконтинентал. Кейн повел его к своей машине на парковке: большому бензиновому седану с восьмицилиндровым двигателем. Ризу автомобиль показался почти таким же громоздким, как самолет, на котором они только что летели. Он беспомощно обмяк на сиденье с плотной обивкой и дернулся только на звук, с каким закрылась дверь.

Он мало что успел осмотреть в городе за недолгое время разведки в «Палсистемс». Строго говоря, он толком не видел Хьюстона еще со времени подготовки к первому полету на Марс в рядах НАСА. Изменения оказались драматичными и всесторонними.

Кейн вел машину по практически пустынному хайвею вдоль Залива, избегая дыр, зиявших в покрытии многоуровневых развязок, или разлетевшихся по трассе фрагментов поребрика. Дважды он был вынужден вовсе покинуть шоссе и на большой скорости объехать заваленные перекрестки. Баррикады вокруг холмов покореженной арматуры и бетона были, видимо, задуманы как временные, но их так никто и не убрал, и теперь они свой черед начинали разваливаться.

— Это после мятежей, — сказал Кейн, заметив, что Риз оборачивается глянуть в заднее окно. — Там под каждой кучей, вероятно, около сотни людей погребены. В час пик ребята взорвали заложенные бомбы. Больше в Хьюстоне часа пик не было.

— А ты был там?

— Я в госпитале валялся, — сказал Кейн. Риз поднял бровь, но не стал задавать наводящих вопросов. — Сразу после Северной Африки. Я был тогда немного занят.

Воспоминания Риза наложились на темный экран полумертвого города. Фонари горят всю ночь, хитросплетения алмазных огней на горизонте, сотни тысяч машин… ныне гниющих и ржавеющих по обочинам.

Когда они выехали из безлюдного центра, машина понеслась на такой скорости, что Риз перестал различать детали, за исключением, возможно, чахлых сосен да полуразвалившихся складских построек. Они миновали Южный Хьюстон, и на дороге все чаще стали попадаться старые указатели с надписью НАСА, белой на зеленом. Наконец, спустя более часа, они съехали с основной трассы у поворота на Алвин и устремились налево, на Роуд-1, как эту дорогу называли в НАСА. Кейн вел машину с подчеркнутой сосредоточенностью на трассе, однако траффик тут был такой редкий, что его поведение казалось дурашливым, почти детским.

Клир-Лейк-Сити практически стерло с лица земли. Риз помнил длинные ряды магазинов и заправок, бургерных и бутиков, обрамлявшие хайвей. От них не осталось ничего, кроме случайных листов оконного стекла.

Наконец они снова повернули налево, в сторону Космического центра имени Линдона Джонсона, миновали ржавеющий, в пятнах краски остов «Сатурна-V» и парковку для посетителей, затем выехали на другую, с ограниченным доступом, у Здания Номер Один, где размещалось некогда бюро менеджмента космических проектов. Эта постройка насчитывала девять этажей и превосходила высотой все остальные коробки из бетона и дымчатого стекла, раскиданные по площади более тысячи шестисот акров.

— Тут что, охраны нет? — удивился Риз.

— За нами наблюдают, — сказал Кейн. — Они знают, что это мы.

Кейн разблокировал дверцу, Риз вылез из машины. В нескольких сотнях ярдов справа лежало озеро. Оттуда подул легкий ветерок, коснулся его лица, взъерошил высокие травы, которыми, насколько хватало глаз, заросла территория.

— Знаю, здесь полный мрак, — прокомментировал Кейн, — но газонокосилки для запуска шаттлов не требуются.

Он вытащил из багажника чемоданчик Риза. Тот с отсутствующим видом принял груз. Сколько же времени прошло. Девять лет после отлета с Марса, и когда он вернулся, его даже не пригласили для отчета. Он провел год на Марсе, до этого еще год туда добирался. В сумме одиннадцать лет.

Возвращение застигло его врасплох, он не успел подготовиться к атакам памяти. Ему срочно требовалось принять ванну, выпить и помедитировать.

Кейн открыл дверь и повел его к лифтам. На верхнем этаже он указал в конец коридора.

— Для тебя отремонтировали крайний левый офис, вон там. Рядом душевая, холодильник и плита.

— Это всё?

— Это всё. Утром нас вызовут на совещание.

Риз потянул за дверь комнаты, та открылась. Воздух внутри был стоячий. Он повернул выключатель, прошел к окну и поспешно распахнул его, впуская еще более стоячий и влажный воздух. Потом положил чемоданчик на кровать и только тогда заметил человека в дальнем углу.

— Привет, Риз, — произнес Морган.

Он полулежал в кресле с подлокотниками, вытянув ноги, и Риз с некоторым облегчением понял, что рукопожатия не потребуется. Морган выглядел таким же, каким Риз его запомнил: ростом более шести футов, похож на аптечного ковбоя[6]. Широкие плечи, бедер почти не видно, живот угловатый, ремень туго затянут. Крашеные волосы блестят, как черная кожа бумажника.

— Значит, ты лично решил меня приветствовать? — спросил Риз.

— Надо поговорить.

Риз оглядел мебель. Простая, но удобная. Двуспальная кровать, комод с ящиками, передвижной шкафчик.

Он вытащил из чемоданчика стопку рубашек.

— Ну давай, говори.

— Я хочу, чтобы ты отдавал себе отчет в серьезности моих намерений. У нас в распоряжении вся необходимая аппаратура. Я сумел вернуть на работу многих техников старого ЦУПа. Мы можем это осуществить.

— Наверное, ты это можешь. Вопрос в том, зачем оно тебе надо. Ты же не думаешь, чтобы там кто-нибудь выжил, гм?

Морган поднялся и прошел к окну, где остановился в несколько театральной позе: руки на поясе, спина прямая, как палка. После длительного молчания он произнес:

— Нет, мы настроены реалистически и не рассчитываем обнаружить там выживших. Однако для миссии и без того хватает поводов. Блин, да если бы не результаты климатологических исследований первой марсианской, не знаю, как бы мы с той засухой на Среднем Западе справились. Ты же знаешь, что случилось с китайцами после того, как в пятнадцатом веке они решили затвориться от мира. Если корпорация масштаба «Палсистемс» перестает расти и предпринимать рискованные операции, это сулит ей гибель. Риз, ну Бога ради, я что, должен тебе объяснять важность космической программы?

Риз закончил распаковывать вещи и закрыл чемоданчик.

— Да, должен, коли уж ты решил ее воскресить, — ответил он, — а это чертовски рискованная инвестиция для одной-единственной корпорации.

— А что, если я готов пойти на такой риск? — сказал Морган. — Уже лет пять, как дела более или менее устаканились. Корпорации переделили мир, пора возвращаться к нормальному режиму ведения бизнеса. Кто-то должен сделать красивый жест, показать пример, повести других за собой. Что, если я тебе скажу так: стоит нам забить делянку, как другие корпорации сразу прочухают, что там можно заработать денег, и этим импульсом нас унесет… куда угодно.

Готов поклясться, что ты врешь, подумал Риз.

— Существует и другая причина, — продолжил Морган, снова опускаясь в кресло, поворачиваясь и перебрасывая ноги через подлокотник. — Русские, кажется, тоже преодолели кризис. Похоже, что и «Аэрофлоту» интересен Марс.

— Опять космическая гонка? Морган, да полно тебе. Национализм крякнулся. «Аэрофлот» — всего лишь дзайбацу, у них филиалы по всему миру, как и у вас.

— Но, Риз, это же русские. Руководство компании выросло при советском строе, они все в университете разыгрывали стратегические игры, где американцы числились их противниками. Первое поколение, которому суждено избавиться от национализма, едва перестало пеленки пачкать. Не забывай об этом. Нельзя недооценивать старые расколы. Они уже опередили нас в марсианской гонке, и я не хочу, чтоб это повторилось.

Риз растянулся на кровати.

— Как скажешь.

— Риз, ты, кажется, настроен крайне скептически. Особенно для человека, который настоял на своем участии в полете. Для человека, который так интересовался всей информацией о происходящем там, что пять лет назад нанялся ко мне на работу под фальшивым именем.

Бля, подумал Риз.

— Я выяснил это уже после того, как ты снова исчез, — заметил Морган. — Однако, должен признаться, меня это покоробило. Ты мог бы просто поговорить со мной.

— Морган, послушай. Я тебе не доверяю. У нас конкурентные взаимоотношения. Я попробую доставить твою экспедицию на Марс, а ты попробуешь заработать на этом. Все остальное — просто дымовая завеса. Не вешай мне лапшу на уши. Не вижу нам смысла притворяться друзьями, а тебе — пытаться перетянуть меня на свою сторону устаревшими политическими концепциями и квазиблагородными рационализациями.

— Если тебе так проще, Риз, я согласен. Я всегда уважал тебя и был бы рад сам заслужить твое уважение. Но я не могу навязаться тебе в друзья и не собираюсь пробовать.

Самое скверное, подумал Риз, что он, надо полагать, искренен. Какого бы ни был он о себе мнения, кого бы перед собой не видел в зеркале, а он, вероятно, и меня видит во многом таким же. Собратом-первопроходцем.

— Я малость устал, — сказал Риз, не придумав другого способа намекнуть на свое смущение. — Давай пока отвлечемся от личных вопросов. Расскажи о команде. Сколько у меня времени на подготовку?

— Кейн тебе разве не сказал? — спросил Морган, прочистив горло.

— Нет.

— Гм. У нас некоторый цейтнот. Русские, сам понимаешь. Боюсь, что у тебя всего шесть недель.

— Шесть недель?

— Боюсь, что да.

— Невозможно, — сказал Риз. — Это немыслимо.

Морган подался вперед, и его глаза блеснули.

— Риз, я не люблю это слово. Если ты собираешься со мной сотрудничать, тебе лучше не заявлять мне о невозможности чего бы то ни было. Никогда. Ни за что. Ты понял?

Риз кивнул, поймав себя на том, что движение это вышло бессознательным. Сила воли Моргана подавляла, словно под гипнозом. Он вспомнил манеру Кейна вести машину. Может, у них вся семейка малость чокнутая?

— Хорошо, — Морган снова расслабился. — В НАСА для полета шаттла натаскивали за пять недель. Мои люди в превосходной форме, все с летным опытом. Большую часть тренировок можно провести в режиме симулятора посадки, с бортовыми компьютерами. Им будет полезно чем-нибудь заняться в полете. Но если ты переживаешь, что не успеешь привести себя в порядок за столь краткое время, ничего страшного. В любой момент ты сможешь отказаться.

Риз подумал, что этот человек совсем не клоун, каким казался много лет. У Моргана с Кейном было кое-что общее, не просто настойчивость, но аура угрозы: темные невыразительные глаза хищников следили за малейшими движениями добычи, выискивая ее слабости.

— Я справлюсь, — сказал Риз.

Морган с улыбкой поднялся и пошел к двери, но на пороге задержался.

— Поспи. Уверен, у тебя еще найдется что мне сказать.

Риз сумел отрешиться от событий этого дня, действительно выспался и как следует отдохнул. В четверть девятого утра звякнул будильник на телефоне, и Риз еще успел сделать сотню приседаний.

За завтраком Кейн представил его кандидатам в астронавты. Риз познакомился с Леной, Такахаси и двумя пилотами — Уокер, женщиной лет тридцати пяти с пышной гривой волос и глубоко посаженными карими глазами, и Фатом, худощавым хрупким вьетнамцем, который, пожимая руку Ризу, глянул на него с плохо скрытой враждебностью. Их пятеро, подумал Риз, и мест на корабле тоже пять. Кого-нибудь из них я выкину за борт.

Больше в длинном, залитом солнцем зале никого не было; отсутствие Моргана позволило Ризу расслабиться и поесть молча. Как только предоставилась возможность, он, извинясь, покинул стол и стал блуждать по залу. Забрел в сувенирный уголок. Между футболками и пластмассовыми моделями шаттлов имелся небольшой голографический проектор. Включив его, Риз увидел самого себя в миниатюре, в момент установки американского флага на ржаво-красной почве там, где впоследствии воздвигли купол Фронтеры.

В то утро он повел их на центрифугу.

Она занимала отдельное здание — центр тренировок летной нагрузки, к северу от Здания Номер Пять и его симулятора полетов шаттлов. Даже спустя много лет Риза слегка замутило при виде изогнутых серых стен и радиальных бетонных балок перекрытия. Его шаги по пыльному полу, с которого наскоро отгребли в стороны склизкий мусор, эхом отдавались под пятидесятифутовыми плечами центрифуги. Риз вспомнил пустынный отель «Казино-де-ла-Сельва».

Еще он вспомнил, как техники болтали о каком-то новичке, выбравшемся из центрифуги по-пластунски, с глазами навыкате — капилляры так закровоточили, что белки потом еще месяц сохраняли кроваво-красную окраску. Вспомнил, как впервые увидел «Аполлон», как поразили его тогда нескрываемая механическая солидность и громоздкость переключателей, задвижек, тумблеров, рычагов. Тогда, как и сейчас, космический полет показался ему чем-то абсолютно немыслимым, выходящим далеко за пределы возможностей этой машинерии.

Но вот включили питание, центрифуга заработала, и Риз принялся посылать своих напарников на пятикратную перегрузку, пока Лена следила за их физиологическими показателями. Затем настал черед самой Лены, а еще позже — его собственный; он полез в гондолу центрифуги, а Кейна поставил за консоль, размышляя, что нельзя бояться его, нельзя никого из них бояться, нужно научиться им доверять, им всем. В конце концов, это ведь всего лишь 5g, недостаточно даже для пурпурных точечных кровоизлияний на спине. Он воспроизвел заученную технику дыхания, наполняя легкие и выдыхая воздух на вершине колеса, не позволяя грудным мышцам расслабляться. Он и не заметил, как все закончилось.

Легкотня, подумал он, никаких проблем. Но он помнил, что трудности начнутся при 8g, а при 10g придется совсем солоно.

После полудня он оставил их на тренировке у Такахаси, а сам пошел набросать заметки для лекций. Шесть недель — смехотворно малый срок, чтобы обучить их физике верхних слоев атмосферы, летной механике, навигации и прокладке курса, программированию космической аппаратуры и управляющих систем, не говоря уж про непосредственные симуляции, в том числе на случай эвакуации при ЧП.

Это означало, что обучение работе с модулем, медицинской и научной аппаратурой, симуляции подготовки к высадке и экскурсии по марсианской поверхности, общую диагностику, готовку и уборку, упражнения в радиосвязи и физические тренировки придется перенести на период полета.

Столько всего, размышлял он, столько потенциальных точек провала.

После обеда он повел их в аудиторию гостевого центра и показал фильмы, которые сумел откопать. Громкость не слишком прибавлял, чтобы можно было в нужных местах поправлять вежливого закадрового комментатора. Около восьми появился Морган, сел в заднем ряду и провел там оставшиеся два часа.

В мерцании проектора Риз наблюдал за рекрутами. Кейн и Такахаси выглядели равнодушными, Лена — очень серьезной, и только Уокер демонстрировала неприкрытый энтузиазм. Фату не сиделось, он явственно скучал и после девяти вроде бы задремал.

Когда они ушли, Риз опустился на красноплюшевое сиденье, разделив себя промежутком в одно кресло с Морганом, и закрыл глаза.

— Итак? — произнес Морган.

— Где ты их нашел?

— А что с ними не так?

— С Уокер и Такахаси все вроде бы в порядке. Но Лена ни хрена не смыслит в том, что за пределами ее профессии, Кейн на грани нервного срыва, а Фат полагает, что я тут затем, чтобы его отбраковать… впрочем, вполне вероятно, что именно так и обстоят дела. Что случилось с бывшим персоналом НАСА? Не могли ж они все в одночасье на пенсию уйти.

— Лучшие мне нужны для пилотирования шаттлов. Не забывай, без шаттла даже до корабля не добраться. А экономически осмысленная активность в ближайшее время будет ограничена околоземной орбитой.

— Иными словами, это отбросы.

— Вообще говоря, Такахаси занимает в Корпорации довольно высокий пост, к тому же он старший сын руководителя токийского филиала. Его лояльность исключительна, он один из самых умных и сильных моих подчиненных. Кейн мой родственник, и у него с головой все в порядке. Они с Фатом проявили себя дисциплинированными и отважными бойцами на войне, и в Техасе мало найдется пилотов вертолета лучше их. Лена с Уокер — сильны физически, умны, обучаемы.

— Но риски…

— Мы это уже обсуждали. Ты сам сказал, у нас конкурентные взаимоотношения, и вот тому иллюстрация. Некоторые решения могут тебе не понравиться, но это вопрос корпоративный, то есть при их принятии учитывается больше информации, чем тебе непосредственно доступно. С ними тебе просто придется смириться.

— Пускай даже это подвергает опасности всю экспедицию?

— Не сомневаюсь, что ты все разрулишь, — сказал Морган. — Я в тебе полностью уверен.

На третий день Риз подверг их пятнадцатикратной перегрузке. Трахею Фата забила рвота, Лене пришлось прочищать ее пальцем и делать ему дыхание рот-в-рот. Морган наблюдал за происходящим с порога. Бродит в тени, подумал Риз, как в старые времена.

— Я его списываю, — сказал Риз Моргану. Магнат лишь кивнул.

Когда Фата отослали восвояси, напряжение внутри команды спало, и Риз впервые уверился, что у них может все получиться. В тот день он повел их к Зданию Номер Пять, где располагался макет марсианского корабля. Риз попросил Моргана привести там все в порядок, и Морган выполнил его просьбу без шума и пыли: исчезли внешние лестницы для туристов, выкрашенные синей краской, и пластиковые панели, перекрывавшие вход в командный центр, а поврежденные элементы корпуса залатали.

Риз наблюдал, как напарники пробираются по четырем до боли знакомым уровням: внизу жилая секция, затем кладовая, лазарет и командная рубка, каждый ярус не больше двенадцати футов в диаметре. Он знал, что вскоре они возненавидят эти светло-коричневые переборки и решетчатые металлические полы. Риз провел три года своей жизни, по девять месяцев за раз, в различных версиях марсианского экспедиционного корабля, и ему до сих пор, не реже трех-четырех ночей за месяц, снились клаустрофобические сны о невыносимо медленном, точно в ускоренной съемке, перемещении между палубами.

В конце второй недели Риз, истощенный четырнадцатичасовыми тренировками, дал команде выходной. Больше, чем они в состоянии выучить, в них не запихнешь, сказал он себе. Даже Такахаси проявлял некоторые признаки стресса, путал правую сторону с левой на симуляторе шаттла и оспаривал практическую целесообразность лекций по гравитонной теории.

Риз лежал поперек кровати без сил, когда в дверь постучался Кейн.

— Я в город, — сказал Кейн. — Составишь мне компанию?

Он снова был в зеркальных очках, такой расслабленный, каким Риз его ни разу за последние пару недель не видел. Он оделся в хлопковый пуловер крупной вязки и армейские штаны.

— Конечно, — ответил Риз, повинуясь какому-то импульсу. — А чем займемся?

— Нужно кое-что из офиса в центре привезти. Может, перекусим по дороге.

Они поднялись в лифте на крышу, где их ждал новенький четырехместный вертолет.

— Ты на таком летал? — спросил Кейн.

Риз покачал головой.

— Прикольная машинка, — сказал Кейн. — Настоящий символ власти. Самолеты просто летают, пускай и быстро. А эта штучка делает все, что ты от нее хочешь.

Кейн плавно снялся с места, навстречу лучам заходящего солнца. Космический центр имени Линдона Джонсона обрамляли серые четырехполосные хайвеи. За ними в мутных водах Клир-Лейк отражалась приглушенная небесная синь. Когда Кейн пролетал над этим районом, Риз наконец разглядел, что случилось с Клир-Лейк-Сити. Жилые кварталы выгорели до основания, магазины стояли пустые и без витринных стекол.

— Не знал, что мятежи так далеко перекинулись, — повысил голос Риз, перекрикивая шум винтов.

— Это был богатый пригород. Кто-то наконец сообразил, что, пока голодающие просто не подожгут свои же дома, никому до них не будет дела. Это привлекло к ним внимание, но не помогло разжиться едой. К тому моменту у правительства уже не осталось денег, чтоб им выдать.

— А население сейчас в городе какое?

— Никто не знает точно. Миллиона полтора где-то.

— Господи.

— Ты не подумай, это в основном потому, что народ перебирается подальше отсюда, в Смитвилль и Лагранж. Там пахотные земли, скот, жизнь гораздо проще. То есть не думай, что тут миллион человек погиб. Жертв было много, но меньше миллиона.

Кейн наклонил винты навстречу ветру, и вертолет устремился вперед, к скоплению высоких зданий с окнами из светоотражающего стекла на северо-западе. Внизу тянулись склады, заводы и болота: все в одинаковом обрамлении колючих кустарников и чахлых искривленных сосен.

— Такое впечатление, что, кроме Моргана, в городе других корпораций и нет.

— Есть, — сказал Кейн. — Сложнее всего с валютой. Доллары никому на фиг не нужны, пришлось на электронные кредиты переходить, чтобы все снова завертелось. Конечно, компьютерное оборудование для транзакционной системы выпускаем мы.

Это мы удивило Риза, позволив на миг заглянуть вглубь личности Кейна. Кейн, похоже, единственный из будущего экипажа воспринимал «Палсистемс» отдельно от Моргана.

— Во многих местах, — продолжил Кейн, взмахнув рукой, — уже хозяйничают крупные игроки. Через пару лет все восстановится.

Заброшенные промзоны сменились бедняцкими кварталами. Во дворах и на улицах иконами забытого божества ржавели остовы брошенных автомобилей. Разгорались костры из мусора, распространяя слабый свет; стайки людей слонялись по улицам, подпирали бесполезные фонарные столбы и потягивали пиво из многоразовых бутылок.

Ризу было известно, что средняя занятость здесь меньше пятидесяти процентов, остальные же довольствуются тем, что в «Палсистемс» и прочих крупных компаниях обозначали эвфемизмом «пособие». Выплачивали его из фонда, куда скидывались все корпорации. В «Палсистемс» Риз слышал, как менеджер на испытательном сроке ехидно обзывает эти средства «налогом на предотвращение мятежей».

Результатом такой политики стала (предположительно переходная) фаза наркотического пристрастия к телепередачам, которая, по замыслу, должна была смениться новой эрой надомного производства и продуманного потребления. Ризу представлялось сомнительным, что при его жизни начнется новая эра. Не на Земле. Казалось, прогнила вся планета, и единственное, к чему он стремился, это вырваться с нее обратно в космос, которому принадлежало его сердце.

Однако по мере снижения к деловому центру Хьюстона, в джунгли золотистого, синеватого и коричневого стекла, Риз понял, что стеклянные панели отсутствуют лишь в зданиях поменьше, а самые крупные — чисты и нетронуты. Кейн опустил вертолет на отмеченную желтым посадочную площадку, на крыше одной из идентичных башен в центре города.

Риз подождал, пока Кейн вызовет лифт: для этого потребовалась комбинация лазерного ключа и цифрового кода на панели. Когда кабина наконец прибыла, они вошли внутрь и спустились на второй этаж со скоростью, напомнившей о невесомости.

Офис Моргана был лишен пафосной дизайнерской эстетики, выглядел обжитым и захламленным. Деревянный стол старый, в пятнах, хотя стул за ним напоминал модернистскую скульптуру из стали и хрома. Один книжный шкаф встроили в стену, другой комплект полок склепали воедино из перфорированного металла.

Обшитые панелями стены, фотографии в рамках: главным образом Морган в компании каких-нибудь знаменитостей, но встречались и виды чистого горного ручья с охотничьим домиком на дальнем плане. Эти снимки группировались около полки с книгами по рыбалке. На других полках имелись переплетенные стопки распечаток, книги по менеджерскому самосовершенствованию, Макиавелли и Карнеги, биографии астронавтов, обычные словари и справочники. Большая часть — в мягких обложках, с порванными переплетами и затертыми уголками страниц, — выдавала постоянное использование.

Кейн опустился на стул и закинул ноги на здоровенную промокашку.

— У него и другой офис есть, из металла и стекла. Там он культивирует свой публичный образ.

Риз отметил, что на ранних снимках Морган показан коротко стриженым, в костюме строгих тонов.

— Морган ведь даже не техасец? — уточнил он.

— Да. Родился в Детройте. Акцент плавающий, ты наверняка заметил. Все это — часть его камуфляжа.

Риз сел у двери, пытаясь осмыслить новый образ Кейна и интегрировать с прочими уже известными: подростка-энтузиаста, нелюдимого наемника, астронавта-самоучки.

— Забавно, — проговорил он, — но такое впечатление, что ты тут смотришься уместней.

— Я кронпринц, — сказал Кейн с иронией, которая Ризу показалась натянутой. — Меня растили для этого. За столом сидеть.

— А ты на Марс летишь.

— Ага. Кронпринц временно в немилости. Могу заработать несколько рейтинговых очков перед советом директоров. Могу чем-нибудь воспользоваться. — Он нажал кнопку. Из столешницы выдвинулась консоль, Кейн ввел сложную последовательность чисел, и спустя миг слева от Риза большой участок стены провернулся, открывая новое помещение.

— Вуаля, — изрек Кейн.

Три стены потайного убежища, три новых двери. Кейн ввел очередной код, открыл еще одну дверь, откуда вырвалось облачко пара. Сунув туда руку в предохранительной перчатке, он вытащил серый цилиндрик с красной надписью «Криогенные материалы». Кейн положил его в контейнер, неотличимый от обыкновенного чемоданчика, и запер обе двери.

— На пару часов холода хватит, — прокомментировал он. — Пиво будешь?

— Ага. А что там?

— Одному Богу известно. Какая-то хрень, которая понадобилась Моргану. Я даже не удосужился его спросить. Он бы все равно мне солгал.

Они спустились на лифте в подвал и двинулись по указателям «Туннели», а вышли в подземном торговом центре с кафельными стенами и полами, залитом флуоресцентным светом, среди турагентств и бутиков.

Ризу приходилось прилагать известные усилия, чтобы не отстать от Кейна. Тот шел в своем привычном темпе.

— А эту штуку безопасно с собой таскать?

— Нет, — ответил Кейн.

Риз покачал головой.

— Прости, но я не понимаю.

— Все очень просто: это собственность Моргана. Случись с ней что, мне, в общем, до лампочки. Если бы он по-настоящему переживал за ее сохранность, то послал бы курьера. А не меня.

Отношение Кейна к персоне Моргана носило явственно иррациональный оттенок, и Риз почел за лучшее не развивать тему. Он видел много общего у этой парочки, от хамелеонской натуры до невыразительных глаз, откуда глядела смерть.

Кейн привел его в бар, переделанный из гаража и расположенный уже над землей. В одном конце зала пандус вел к грубой цементной вставке, потолок был низкий, стены далекие. Риз испытал дезориентацию, затруднившись оценить истинные пропорции помещения. В дальнем углу играл автоматический синтезатор: что-то в манере Веберна. Громкие повторяющиеся атонали усугубляли его беспокойство. Большинство клиентов бара выглядели бедно, были молоды и одевались (в своем представлении) с претензией на шик — в хипари или арабские бурки, дополняя образ темными очками в роговых оправах.

Кейн заказал суси и пиво «Цзинтао» на двоих, непринужденно переговариваясь с владелицей бара о подробностях ремонта зала. Риз внимательно наблюдал за движениями напряженных пальцев Кейна, подносивших бокал ко рту, и щиколотки, которой он прижимал чемоданчик к ножке столика.

Когда принесли рыбу, Риз обнаружил, что его тошнит от маслянистого блеска чешуи на тунцовом брюшке и гусеничных изгибов креветки, и не смог съесть заказанное. Кейн присвоил его порцию и начал пластать ее ножом и вилкой с преувеличенной невозмутимостью, но природу ее Риз постиг немного позже, когда Кейн расплатился кредиткой «Палсистемс» и вывел его на улицу.

Ночь преобразила город. В сердце делового квартала горели фонари, но от этого света тени под высокими стенами из коричневато-бежевого бетона лишь углублялись. Движения прохожих казались какими-то плотоядными, словно у хищников в засаде. Риз чуял на себе и Кейне, а также его чемоданчике, выразительном символе корпоративного влияния и подчинения, чужие взгляды. Он рефлекторно расслабил плечи, очищая разум от посторонних мыслей и убыстряя пульс.

В этот момент из мрака что-то прилетело и сбило Риза с ног. Кейн развернулся вполоборота, тень прыгнула к его чемоданчику, но молниеносный выпад колена Кейна отбросил ее. Потом чемоданчик оказался в руках Риза, а Кейн, освободив вторую руку, отшвырнул помятое тело подростка к стене. Мальчишка влетел в стенку лицом вперед и медленно сполз на тротуар.

— Кейн? — окликнул Риз спутника. Он вцепился обеими руками в чемоданчик и стал оглядываться, ожидая новой атаки и оружейного огня, но вместо этого ослепительно засиял прожектор, и оба замерли.

— Руки вверх и отвести от туловища. Ты! Положи чемоданчик.

Риз поставил чемоданчик на тротуар и медленно выпрямился. Он по-прежнему не видел источника голоса.

— Ваши документы? — продолжил голос.

Кейн вытащил кредитку, которой расплатился в баре, и аккуратным широким жестом провел ею в воздухе.

Риз потянулся за своей ID-карточкой НАСА.

— Нет необходимости, — сказал Кейн. Передал кусок пластика грузному силуэту, вышедшему в прожекторное сияние, и бросил: — Кейн, «Палсистемс».

Полицейский что-то сделал, потом резким движением возвратил карточку.

— Хорошо, сэр. Я все улажу. Вы не нуждаетесь в помощи?

— Нет, — сказал Кейн, — спасибо.

В лифте по дороге на крышу Риз спросил:

— Ты не испугался?

— То есть?

— Коп. Откуда ему было знать, что ты не безвинного мальца отделал?

— Неоткуда. Но полиция работает на нас. В его обязанности не входит задавать ненужные вопросы.

Кейн говорил невыразительным ровным голосом.

Они полезли в вертолет. Кейн завел двигатель, но потом снял руки с консоли. Его пальцы дрожали.

— Бля, — произнес он.

— Ты в порядке?

— Да, — сказал Кейн. — Вполне. Блин. Ненавижу. Я сам напросился, когда вышел с этим явно ценным грузом на улицу вечером. Искал приключений на свою задницу только потому, что дядюшка меня достает. Теперь парень мертв или что похуже, и виноват в этом я.

Он подержал руки перед собой, пока дрожь не унялась.

— Меня это достало, правда. Но я в порядке.

Он поднял машину в воздух, и они улетели.

Риз понимал, что Кейн затеял эту вечернюю вылазку в качестве жеста очеловечивания своей персоны, чтобы как-то замостить пропасть между собой и Ризом. Но атака грабителя все испортила, и Риз чувствовал разочарование Кейна.

Извини, я не могу этого сделать, так и хотелось сказать Ризу. Я не могу заменить тебе отца, я не могу взять на себя ответственность за то, кем ты стал или кем ты хочешь стать.

Следующие две недели Риз нагружал команду еще сильнее. По ночам, перед тем, как заснуть, мысленно фокусировался на помнившемся ему виде Земли с орбиты шаттла, в ста пятнадцати милях над головой, представлял, как города постепенно упрощаются до цветовых геометрических пятен…

На второй из этих недель Кейн пропустил два дня занятий в связи с «неотложной» медицинской проверкой. Риз предполагал, что она имеет какое-то отношение к ране, полученной Кейном в Северной Африке, и его подозрения усилились, когда по возвращении у Кейна на голове обнаружился свежевыбритый участок.

— Я чист, — только и сказал он Ризу. — Все в полнейшем порядке.

Пару дней он держался заторможенно и чуть смятенно, однако у Риза не было времени за него переживать.

Когда до запуска оставалось девять дней, Риз почувствовал нарастающее в груди напряжение, подобное давлению в камере ракетного двигателя между зажиганием и взрывом крепежных болтов стартового стола. Шакти, духовная тяга, которая гнала его вверх.

Той ночью Уокер пришла к нему под третью ступень «Сатурна-V», SIV-B, которая теперь гнила на вечной стоянке рядом с парковкой для посетителей. Он принес туда последнюю бутылку мескаля, «Гусано Рохо», хотя традиционный червячок на дне бутылки был не красным, как следовало бы по названию, а желтым. Он вспомнил, как мескаль раскрашивает картину мира психоделическими цветами, а небо, трава и внутренность его собственных глазниц наливаются одинаковым пламенно-алым. Вспомнил ранние дни в НАСА, вечеринки в безвкусных особняках вдоль Мемориал-Драйв, где яблоку негде было упасть от гостей и порхали содержанки и жены, надушенные и накрашенные, с едва заметными шрамиками от пластических операций по низу грудей. Интервью кабельным телеканалам, благотворительные ужины, дорогой шотландский виски в пластиковых мотельных стаканчиках.

— Ты часто сюда приходишь? — спросила Уокер.

— Я заснуть не могу, — сказал он и предложил ей мескаля.

— Ужасная дрянь, — заключила Уокер, отведав его. — Все равно что водка с желчью.

Он совсем не помнил, когда последний раз был с женщиной. Даже проститутки избегали отеля «Казино-де-ла-Сельва» и его пустынного бара, а раньше он просто странствовал без цели, на поездах и автобусах, и редко с кем заговаривал. Внезапный знакомый тычок желания Риз подбодрил мескалем.

— Ты меня искала? — спросил Риз. — Или просто мимо прошла? — Слова прозвучали, пожалуй, грубее, чем он намеревался, но ничего не поделаешь.

— Гуляла. Я мало сплю. Часто брожу по ночам.

Она откинула назад в лунном свете львиную гриву темных волос, и в ровных линиях мышц шеи проступило нарастающее напряжение.

— Я услышала, что тут кто-то ходит, и предположила, что это ты. Подумала, хорошая возможность поговорить с тобой кое о чем, о том, чего Морган подслушать не должен.

— Ты не думаешь, что у нас получится, так? Не виню тебя за такие настроения. Я сам, считай, половину времени себя так чувствую.

— Я не об этом. Я кое-что нашла.

Глаза ее нервно бегали, губы сжались в жесткую тонкую линию.

— Как я сказала, по ночам часто выхожу гулять, и… Тут много всяких музейных штуковин, которые Морган держит под замком, и мне стало интересно на них взглянуть. Камни в лаборатории по приему и обработке лунных образцов, потом эта большая комната с обитыми стенами…

— Безэховая камера. Там испытывали оборудование для связи.

— Да. И центр управления. Там какая-то аппаратура записи, и она продолжает работать.

— Что?! — Риз еще чувствовал на языке маслянистую горечь мескаля, но ум его вдруг резко прояснился.

— Похоже на старый кассетник. Хочешь взглянуть?

— Покажи, — сказал Риз.

Она провела его через двор к центру управления. Вид у нее в свободных брюках и топике был превосходный, оставлявший открытыми бока, куда лучший, чем в тренировочном экспедиционном комбинезоне, но Риз уже не обращал на это внимания. На углу северного крыла Уокер помедлила, и Риз обогнал ее: ему не терпелось внутрь.

— Стой! — шепнула она, и он замер.

— Что такое?

— Камера!

Он поднял глаза: к ним поворачивался глазок видеокамеры слежения. Он нырнул обратно в тень, задумавшись, успел ли.

— Сюда, — сказала Уокер и повела его к пожарному выходу. Вытащив из кармана куртки складной ножик, отодвинула язычок замка. — Осторожно, — предупредила она, — там темно.

Примерно через каждые пятьдесят футов встречалась одинокая флуоресцентная лампочка; требования пожарной безопасности, припомнил Риз. Они поднялись по лестнице на второй этаж, в операционный зал, и Риз включил световую панель у двери. На темной консоли были едва различимы очертания континентов, глубоко-синие по черному. Ряды катодно-лучевых трубок, серых и безмолвных. Пол едва проглядывал под слоем пыли.

Но Риз заметил протоптанную в пыли дорожку, ведущую к дальней стене, к одной из рабочих станций. Он поспешил туда, боясь обмануться собственной надеждой, и уставился на цифровой индикатор частоты приема. Эта полоса была зарезервирована для входящих сигналов с базы Фронтера. Он толком не понимал, в действительности все это происходит или же в невероятно сильной, способной одурачить глаза иллюзии.

— Ты знаешь, что это такое? — спросила его Уокер. — Что это значит?

— Это значит, — сказал Риз, вынимая закрепленную в механизме кассету, которая была заполнена уже наполовину, — что там, возможно, до сих пор кто-нибудь жив, там наверху.

Он вставил в приемник свежую кассету, а предыдущую скормил считывающему устройству соседней консоли. Скопировал, нажал кнопку воспроизведения, прислушался к визгам и скрипам ленты.

— Это с какого-то спутника? — спросила Уокер.

— Это с Марса, — сказал Риз. — С Фронтеры. Должно быть оттуда. Они используют какой-то высокоскоростной дамп.

Риз нашарил регулятор скорости перемотки и замедлил кассету с 1^7/8 до 15/16 дюйма за секунду[7].

Из воплей на ленте родился женский голос:

— …пришлось изменить график сеансов нашей связи, у нас тут новое расписание смены…

Риз вдавил кнопку перемотки и прокрутил кассету в начало. Он узнал голос: мягкий, лишенный придыхания шепоток. Он закрыл глаза и представил себе скуластое загорелое лицо, обрамленное бесцветными, точно промежуточными между светлым и каштановым, волосами.

— Диана, — проговорил он.

Это была одна из сотрудниц Молли, физик с инженерным опытом, позволявшим воплощать ее абстрактные идеи в физическую реальность.

— Ты ее знаешь?

— Угу. Одна из них. Они живы, и Моргану об этом было известно!

Он с трудом подавил возбуждение и начал прослушивать кассету. Выдвинул поближе к консоли кресло на колесиках и поудобней устроился на нем.

Запись занимала почти пятнадцать минут.

Сеансов связи было шесть, и содержание их Моргану могло показаться скучным, а Уокер поставить в тупик своей загадочностью — женщина без устали меряла шагами зал, пока Риз прокручивал кассету. Манящие безумной надеждой отблески мира, покинутого много лет назад, лаконичные странные отсылки, будоражившие фантазию. Имена. Имена, которых он уж и не рассчитывал услышать снова.

— Молли жива, — сказал он. — Невероятно.

— Кто она? Старая подруга?

— Нет, — сказал Риз, — это моя дочь. — Он быстро вскинул голову. — Господи, я вслух говорю? Блин. Я никому раньше не рассказывал. Только самой Молли. Ее мать была замужем за другим человеком.

Не просто за другим человеком, а за одним из астронавтов, отличавшимся привычкой к изменам. У Дженни, с ее степенью по физике и национальным признанием, рыжевато-золотистыми волосами и веснушками на плечах, не было в жизни больше ничего, кроме пустовавшей хьюстонской квартиры и конюшни четвертьмильных лошадей в сосновом лесу рядом с Клир-Лейк.

Там и зачали они Молли, на красном пледе поверх сосновых иголок, в плотном влажном тумане, наползавшем с Залива сквозь кроны деревьев, спустя неделю после первого полета Риза на шаттле. Жаркое, приправленное виной желание, накопленное за день совместной верховой езды и осторожных касаний боками друг о друга, обретшее выход незримым электрическим разрядом; ее ногти на его сосках, запах кожи и лошадей, а он закапывается в ее тело, тонет в нем, обещая, что это в первый и последний раз, не ведая, что обещание будет исполнено буквально.

Мужа Дженни перевели из НАСА, а Риз узнал о ее беременности из бегло нацарапанной приписки в самом низу рождественской открытки, приписки, дающей понять, что ребенок от него. Обратного адреса не было.

Два года он искал их и наконец нашел, а затем еще год преследовал Дженни по телефону, уговаривая показать ему девочку. Украдкой он виделся с ней, наблюдал, как растет Молли, круглощекая девчонка со спокойными глазами, а та с удивленной вежливостью относилась к визитам высокого громоздкого мужчины, которого мама показывала по телевизору. И все это время Дженни держалась подчеркнуто холодно, отстраненно, ограничивая проявления своих чувств усталой улыбкой или легкими объятиями.

Молли было тринадцать, когда Дженни с мужем погибли при пожаре на борту орбитальной колонии «Джерард К. О’Нейл». Он больше не виделся с ней до тех пор, пока десять лет спустя она не возникла в НАСА, удивительным образом преображенная в грациозную девушку, чтобы подать заявку на место в следующем наборе марсианских колонистов.

В ту первую встречу оба чувствовали себя неловко: Молли делилась спутанными детскими воспоминаниями, Риз виновато искал в облике своей дочери следы Дженни. Но спустя несколько дней завязалась странная, неподдельная, удивившая обоих дружба. Они вместе улетели на Марс в том наборе, проведя на корабле девять месяцев в тесноте и суете, самые счастливые космические месяцы Риза за всю его жизнь.

Конечно, на борту в той миссии был и Кёртис, моложавый, динамичный, и Риз с отчетливой ревностью наблюдал, как Молли влюбляется в него. Он согласился присутствовать шафером на их свадьбе, за несколько дней до отлета обратно на Землю.

Имя Кёртиса в записи тоже упоминалось. Риз перемотал кассету и снова начал ее слушать.

— Гм, послушай-ка, — сказала Уокер, — а не пора ли нам отсюда…

— Невероятно, — перебил ее Риз. — Там что-то происходит, что-то по-настоящему великое.

В первом же сообщении содержались осторожные намеки на это.

— Глаголь возится с каким-то транспортером материи. У нее там еще пара ребят, мы с Молли им из мастерских железо таскаем. Мне кажется, они дурака валяют, но она уже столького добилась…

Второе сообщение ничего не добавило к этой информации, в третьем же упоминался Кёртис, который стал подозрителен.

— Политическая обстановка тут реально странная, — продолжала Диана. — Кёртис всех к ногтю прижал, мы вынуждены просто воровать железки из мастерских. Молли не хочет с ним делиться подробностями проекта, и, думаю, это правильно…

Ризу Кёртис никогда не нравился. Чересчур самодовольный, совсем как муженек Дженни. Его встревожила новость о том, что Кёртис заполучил власть на Фронтере, и он изнывал от нетерпения узнать, что там происходит и кто такая эта Глаголь.

В следующем сообщении подробностей было больше.

— …она уверена, это сработает. Располагая достаточной информацией о пункте назначения, можно будет перемещать объекты куда угодно в пределах десятидвадцати световых лет. Если получится, это открывает путь для нас всех.

Но в момент следующего сеанса связи, неделей позже, голос Дианы звучал пьяно и расстроенно. Явно что-то пошло не так.

— Первый эксперимент не удался, Глаголь вроде бы остыла к… Она не понимает, как это важно для нас всех… Господи, я хочу отсюда вырваться. Ну когда вы там начнете ластами шевелить? Если Кёртис узнает, что я вам сливаю инфу, он меня прикончит. Мне нужен корабль, заберите меня отсюда…

Кассетник воспроизводил заключительное сообщение, что-то про новую перемену расписания и подробности конструкции блока питания транспортера, когда у дверей раздался голос Моргана.

— Наслушались вдоволь? — спросил он, включая освещение под потолком. Риз от удивления заморгал. — Уютненько вы тут устроились. Вынюхиваете в темноте, шпионите, значит…

— Заткнись, — бросил Риз. — Хватит с меня этой чухни. Они живы. Ты все время знал, что они живы, и лгал мне.

Уокер отодвинулась от Риза, не сводя с Моргана перепуганного взгляда.

— Мы это уже проходили, Риз, — сказал Морган. — Это было решение менеджмента.

— Да пошел ты! — заорал Риз. — Там наверху мои друзья! Мне просто не повезло, что я улетел на пересменку еще до всего, иначе бы до сих пор там оставался, среди них, прямо сейчас. И не пришлось бы влезать в твои гребаные контрпланы, корпоративные заговоры и потребности имиджа.

— Достаточно, Риз.

— Нет, блин, этого совершенно недостаточно! Мне нужно знать, что там творится. Мне нужно знать все, что ты можешь рассказать про Фронтеру и ее жизнь. Мне нужно знать, что это за транспортер материи, о котором они говорили.

— Или что? — спросил Морган.

Риз перевел дух.

— Или мои дела здесь закончены.

Морган повернул голову быстрым, хищным движением, как у птицы или ящерицы. Его взгляд уперся в Уокер, и та сделала шаг вперед.

— Забери кассету, — приказал он, и Уокер вынула ее из деки.

— Принеси ее сюда, — приказал он, и она повиновалась. От ее безволия Риза слегка замутило.

— Подумай вот о чем, — сказал Морган, перехватив рукой предплечье женщины. — Если ты решишь уйти, экспедиция обойдется без тебя. Ты потеряешь свой последний шанс отправиться на Марс, а я потеряю от силы несколько процентов вероятности успеха этой затеи.

Он развернулся было уходить, но задержался в дверном проеме.

— И еще. Теперь ты обладаешь ворованной информацией, вне зависимости от твоего решения уйти или остаться с нами. Золотому стандарту крышка, новый стандарт — данные. Это означает, что у тебя доступ к исключительному богатству. Если только вздумаешь с кем-нибудь поделиться — я имею в виду Кейна, Лену и вообще кого бы то ни было, — ты умрешь. И не один, а вместе с любым человеком, кому ты об этом расскажешь.

Все началось в Мексике, а той ночью изменилось, когда Риз пошел на блеф в игре против Моргана и проиграл. Он снова занялся мескалем, но не сумел его допить; брутальная анестезия слишком явственно напоминала темный скользкий край пропасти, за которым ждал долгий полет в небытие.

Уокер, конечно, исчезла уже на следующее утро. Риз так никогда и не узнал о ее судьбе — мертва, оставлена с промытыми мозгами или просто переведена на другую должность? Морган сказал, экипажа из четырех человек будет вполне достаточно.

Следующие восемь дней Риз с холодной дотошностью натаскивал коллег. Днем его мозг словно отключался, а ночью в нем звучал мягкий, лишенный придыхания голос с записей. Десять-двадцать световых лет, сказала женщина, при достаточной информации…

Он плохо спал. Безликие тени слонялись по его снам, а он сам судорожно пластал руками вязкий воздух. На тренировках концентрация изменяла ему, рефлексы эрратически сбоили. Утром последнего дня он довел до сбоя симулятор МЭМ и, уходя прочь, ощутил, как с недоверчивой враждебностью наблюдают за ним будущие напарники.

Но все это не имело принципиального значения. Вечером они устроились в одном из частных самолетов Моргана и полетели в Кокоа-Бич. Кейн занял кресло второго пилота, Лена пристроилась слева от него, утверждая, что ей так спокойней. Морган не покидал личной каюты в хвосте самолета, Такахаси спал или, во всяком случае, казался спящим. Поэтому Риз в продолжение полета смотрел в окно один, на плодородную Землю, и мучался вопросом, увидит ли когда-нибудь ее снова.

В пять часов утра они уже ехали из мотеля «Сэндс» на мыс Канаверал. Риз в одной машине с Леной и Такахаси, Кейн и Морган в другой. К шести часам они переоделись в синие комбинезоны и двинулись к шаттлу на стартовом поле 39А. Небо над океаном начинало светлеть; Риз еще видел над головой Вегу и Альтаир. В желудке у него господствовала зыбкая легкость, как бывает после бессонной ночи и при возбуждении. Мыс Канаверал не слишком изменился: космодром проектировали с расчетом на жар выхлопа «Сатурна-V», и, вновь оказавшись среди незыблемых конструкций, Риз почувстввал себя начинающим астронавтом, который только что переночевал в мотеле и готовится впервые ступить на здешнюю землю, а за ним исподтишка подглядывают да посмеиваются.

Он остановился у подножия стартовой башни и в последний раз огляделся.

Оранжевый цвет внешних баков шаттла ему не понравился, внушил нехорошие предчувствия, как и оранжевые фермы прожекторной башни, от которых исходило резкое металлическое гудение. Риз протолкался мимо остальных к лифту стартовой площадки и поднялся в белую каюту, где сидели пилоты Моргана.

Риз кивнул им — те в ответ подняли большие пальцы — и полез через небольшой прямоугольный шлюз в орбитальный модуль. Техник передал Ризу матово-белый пилотский шлем, из которого на манер мультяшных ушей Микки-Мауса торчали темные овалы выносных динамиков. После этого он переместился на среднюю палубу корабля.

Орбитальный модуль предназначался для горизонтального полета, а сейчас стоял на одном конце, и все было повернуто на девяносто градусов. Риз неловко пролез на главную палубу и втиснулся в одно из двух кресел, которые сейчас временно располагались в тыльной части модуля, но на орбите должны были оказаться в передней. Такахаси, командиру экспедиции, отвели второе кресло, а Лене с Кейном придется пережить взлет на средней палубе. Серовато-зеленый нейлон обивки кресла напомнил Ризу армейские матрацы. Четыре раздельных страховочных ремня и их застежки выглядели крайне громоздкими и неуклюжими.

Он подключил гарнитуру и тут же услышал гомон техников, которых по приказу Моргана привезли сюда из Хьюстона двумя неделями ранее. Менее половины персонала с опытом работы при стартах. Ему захотелось сразу же и выдернуть штекер; порыв этот, конечно, был опасным и неприятным, но крайне заманчивым.

Иллюминаторы имелись только у пилотских кресел. Риз глянул вперед, но не увидел ничего, кроме красноватосерой флоридской зари. Он прислушивался к пилотам челнока, проводившим предстартовую проверку. По крайней мере, хоть на этом этапе не придется полагаться на собственные нервы и рефлексы.

Когда до старта оставалось три минуты, они подключили внутренние топливные баки, а когда осталось две минуты, отменили выплывшее предупреждение. Минус минута двадцать секунд: давление жидкого водорода в норме. Риз, не открывая глаз, полз вместе с ними по пунктам заученной последовательности. Минус пятьдесят пять секунд: активировались водородные запалы. Минус тридцать секунд: включилась гидравлика. Затем пошел долгий обратный отсчет, и в минус пять секунд заработали главные двигатели.

Корабль начал вибрировать. Массивные крепежные болты удерживали его на стартовом столе, пока давление росло, достигая отметки триста семьдесят пять тысяч фунтов тяги от каждого двигателя. Включились твердотопливные ускорители и добавили еще пять миллионов, болты взорвались, и Риза настойчиво, но вежливо вдавило в кресло. Выхлопные газы вырвались из пылающих ям по обе стороны стартовой башни, и по фронтальным иллюминаторам пробежало марево страшного жара.

Риз знал, что ключевая запись ведется с самолетов, которые Морган заблаговременно рассредоточил в районе запуска, постаравшись привлечь к этому событию максимальное внимание. Они снимали все происходящее, постепенно удаляясь от стартового стола, пока тот на экранах не обратится в аккуратный серый шестиугольник на фоне зеленовато-коричневой суши и синего моря. Вытянутый слезой огненный выхлоп первой ступени слишком ярок, чтобы наблюдать за ним без предосторожностей, но камеры Моргана все зафиксируют и перешлют мировым телеканалам, как только магнат удостоверится, что команду корабля не поглотил унизительный огненный шар.

— Порядок, «Энтерпрайз», есть номинальная производительность.

Номинальная, то есть, на жаргоне НАСА, практически идеальная, заключил Риз. Пока все хорошо.

— Принято. Основная тяга 104 %. Три главных двигателя разгоняются.

Небо постепенно темнело и обретало фиолетовый оттенок; на высоте тридцати миль выхлоп сдуло, и на иллюминаторах от него осталась лишь коричневатая пленка.

— Господи, — посетовал пилот, — ну как тут без дворников?

Второй пилот шаттла рассмеялся, но Ризу шутка не показалась смешной. Он покосился на Такахаси. Тот сидел и смотрел вперед с равнодушным видом.

Через восемь минут после старта отвалилась первая ступень, орбитальный модуль продолжил подъем на смеси гидразина и тетраоксида диазота из собственных баков. На Средиземноморье внизу опускалась ночь. Над полумесяцем Земли загорались яркие, немигающие звезды.

— Иисусе, — вырвалось у первого пилота. Риз отстегнулся и выплыл из своего кресла. Орбитальный модуль продолжал лететь на боку, так что Земля теперь была прямо над головами пилотов; Риз проплыл между креслами и выглянул в иллюминатор. Присутствие Моргана, по впечатлению, отдалялось по мере ослабления гравитационной хватки планеты. Риз отдавал себе отчет в том, что это наивная и даже опасная иллюзия, но ему казалось, что впервые после Мексики перспективу никто не застит.

Лена и Кейн тоже проплыли в люк. Лена была бледна и перемещалась с трудом.

— О Боже, — проговорила она, увидев над головой голубоватый огрызок планеты.

Кейн пристегнул ее к креслу Риза и выдал пилюлю.

— Сиди так, — велел он, — глаза закрой и сконцентрируйся. Держись, все будет в порядке.

Синдром космической адаптации, как изящно называли в НАСА космическую болезнь. Риз и сам уже чувствовал, что лицо набухает, а внутреннее ухо начинает посылать мозгу неверные, спутанные сигналы ориентации. Если серьезные проблемы только у Лены, значит, все прошло лучше, чем можно было ожидать. Но помочь он ей больше Кейна не мог, к тому же в данный момент его интересовал скорее сигнал марсианского корабля, до которого оставалось лететь менее часа.

Второй, незапланированный, час прошел в напряженном ожидании. Все это время пилот-новичок пытался пристыковаться к кораблю. Инстинкты подводили; увеличивая тягу, он перемещал шаттл на более высокую и медленную орбиту, а снижаясь с нее, раз за разом промахивался. Кончилось дело тем, что Риз спустился на нижнюю палубу и стал облачаться в скафандр, чтобы понизить содержание азота в крови.

Потом они наконец пристыковались. Риз выбрался через воздушный шлюз в ангар, пристегнулся к УПМК типа MS-09 и приступил к подъему в тени марсианского корабля. Пятая ступень покоилась на грузовой палубе орбитального модуля. Когда ее присоединят, длина корабля — высокого и тонкого цилиндра, нацеленного в космическую пустоту — составит почти двести футов. Риз выжал азот из сопел УПМК и взмыл к верхней палубе.

— Риз? — позвал его Кейн по рации. — Как там?

— Отлично, — сказал Риз. — Ты бы не мог на минутку оставить меня наедине с собой?

— А-а… да, конечно.

Риз щелкнул переключателем рации и стал смотреть, как медленно поворачивается под его ногами Земля. Взгляд вдоль корпуса придавал странно пугающее ощущение перспективы, словно корабль был космической башней, протянувшейся вниз до самой поверхности планеты и способной противостоять напору ветров.

Вот оно, подумалось ему. Уязвимое творение случая, единственное место в Солнечной системе и, возможно, во Вселенной, где человеческая раса чувствует себя как дома. Неужели ты рискнешь навсегда распрощаться с ним?

Он свел вместе указательные и большие пальцы в перчатках скафандра, смежил веки и дождался, пока сможет прочувствовать неподвижность космоса всем телом, легкими, сердцем и кишками. Здесь ощущался более глубокий и медленный ритм, чем на Земле, подобный неслышимой музыке.

Одного мира, как бы ни был тот богат и уютен, недостаточно. Он угодил там в ловушку и спасся по счастливому стечению обстоятельств, которого сам до конца не понимал. Чем возвращаться в эту клетку, он готов был рискнуть всем.

Абсолютно всем.

Он открыл глаза и снова включил рацию.

— За работу, — произнес он.

Пилоты выдвинули штангу манипулятора и пристыковали последнюю ступень к марсианскому кораблю. Лена, почти придя в себя после приступа, парила снаружи вместе с Такахаси и руководила их действиями.

Кейн и Риз меж тем распахнули корабль вакууму. Прочистили всю внутреннюю поверхность короткими залпами ранцевых двигателей и накачали свежую атмосферу. На корабле по-прежнему слегка пахло гнилью. Со временем генераторы Сабатье помогут избавиться от этого запаха, рассудил Риз, а может, они просто привыкнут.

На протяжении вторых суток прямо над головами медленно пролетала заброшенная станция «Антей», где Риз провел три лишних недели после первой высадки на Марсе. Ему учинили карантин даже несмотря на то, что десять месяцев обратного полета они и так были изолированы. Впоследствии станцию отдали под генетические эксперименты, а когда правительство распалось, персонал был эвакуирован.

Ходили слухи, несомненно раздутые молвой, о странных опытах на борту станции, и когда Риз на миг углядел в телескоп орбитального модуля продолжавший светиться иллюминатор одной из лабораторий «Антея», его вдруг пробила дрожь.

После полудня Такахаси проверил бортовые компьютеры и заключил, что они полностью функциональны. Четверо космонавтов простились с пилотами Моргана и стали смотреть, как медленно удаляется шаттл. Перейдя в командную рубку, дождались в смущенном молчании, когда заработает первый двигатель, постепенно разгоняя их до 1g тяги и прочь с орбиты Земли, в долгое падение навстречу Солнцу.

За месяц без малого Риз как следует вымуштровал спутников по графику НАСА: тренировки, внекорабельная деятельность, симуляции. Он испытал некие проблески желания, наблюдая за тем, как неуклюже совокупляются в невесомости Лена и Кейн, но затем проникся к ним молчаливой антипатией. Из графика команда постепенно выбилась, но у Риза уже не было сил с ними спорить. Все больше времени проводил он в своей каюте или в поединках с личными демонами в полночной тиши командной рубки, так что лишь Такахаси с прежним фанатизмом предавался тренировкам, и Риз чувствовал бессловесное высокомерие в его поведении.

Все дни сливались в один, наперед знакомый, и лишь отдельные вспышки разбавляли рутину: лунная орбита, отключение последнего двигателя, средняя точка переходного эллипса Гомана. Больше ничто не казалось ни реальным, ни важным. Он перестал бояться Моргана, но потерял и желание обсуждать с кем-нибудь те записи, хотя голос, надиктовавший их, продолжал звучать у него внутри.

Лишь когда они пристегнулись для торможения в атмосфере, он встряхнулся и осознал, что вскоре придет час действий, что, если он и вправду решился, то нужно завладеть астрометрическим накопителем с Деймоса. Другого шанса не будет, не представится иной возможности передать Глаголи достаточную информацию о пункте назначения и реализовать свою мечту.

А потом он понял, что уже внутренне подготовлен ко всему этому.

Когда МЭМ снижался к исполинским бороздчатым склонам Арсии, Риз почувствовал себя пулей, выпущенной из ствола, безмысленной, беспомощной, неспособной изменить курс. Он наблюдал, как медленно опадает пыль на месте посадки; потом его шлем словно бы сам наделся на шею, а ноги понесли по трапу вслед за Такахаси. Кто-то из колонистов протянул ему руку, Риз взялся за нее, но смотрел он только вперед, в сторону воздушного шлюза, где на пороге стояла фигура в скафандре, поднеся руку к горлу болезненно знакомым жестом.

— Риз? — спросила она. Он кивнул и позволил провести себя внутрь, а потом уложить на койку в лазарете.

— Спи, — сказала она и вонзила ему в предплечье иглу, и тогда буторфенольное тепло растеклось под языком, расслабило мышцы челюсти, а сила тяжести снова исчезла.

Кейн посмотрел в мутную воду и увидел собственное отражение, от поношенных ботинок и шерстяных штанов до грубого кожаного шлема на голове. С океана задувал холодный ветер, свистящий шум его был подобен негромкой печальной мелодии. Он вздрогнул и осторожно обогнул накатившую приливную волну; шаги по прибрежной гальке доставляли болезненные ощущения.

Из тумана выплыл корабль — море никак не влияло на его движения, судно проследовало прямо к берегу и замерло. На носу были вырезаны трудночитаемые слова.

Кто ступит на корабль сей, да будет крепок духом, ибо аз есмь вера. Так будь же осторожен, ибо кто усомнится, тот не спасется.

Мэлори в издании Кэкстона, сообщила далекая часть мозга, но слова эти не имели отношения к увиденному.

Корабль причалил в неглубоком месте, так что дюжины шагов по прогнившим доскам пристани хватило, чтобы достичь палубы. Он вдохнул запахи соли и гнили, прошел по скрипучим сходням внутрь судна. Когда глаза привыкли к сумраку, он заметил грубую койку в углу, а на ней — серебряный поднос. На подносе имелись серебряный кубок, широкий меч с украшенной рунами резной рукоятью и длинная пика.

Вид этих предметов поверг его в ужас.

Он проснулся. В горле застрял крик, руки схватились за лицо: бороды там не было. Сознание опознало блестящие стены марсианского лазарета, но тело ощущало дезориентацию и расстройство чувств, пронизавшие все его естество, до клеточного уровня.

Никогда прежде не доводилось ему с такой полнотой погружаться в сновидение, перемещаясь словно бы в другое время или в параллельную вселенную.

Резкий голодный спазм в желудке вынудил его сесть на постели. Сила тяжести липла к костям, словно ил, ее преодоление давалось с тошнотным трудом. Ожила тупая саднящая боль в ребрах, он коснулся груди и нащупал тугую перевязь крест-накрест.

Он чувствовал себя не так скверно, как было возможно в этих обстоятельствах. С другой стороны, когда сломалось второе ребро, он готовился к смерти.

Он сел, сбросил ноги с постели и выпил воды. Вода показалась ему немыслимо чистой и сладкой по сравнению с коричневатой жидкостью щелочного привкуса, которую приходилось пить в полете.

Пока он сидел неподвижно, ребра и желудок не очень досаждали. Аккуратно поворачивая голову, он насчитал в лазарете двадцать коек; все заняты. Такахаси мирно дрых на другом конце палаты, рядом с ним Лена металась и слабо стонала во сне. Риз лежал слева от Кейна; он был бледен, но дышал равномерно.

Над койками Лены и Такахаси тянулись окна, через которые можно было разглядеть сумрачный сад и далекие приземистые домики. Яркий красноватый свет, льющийся сверху, под взглядом Кейна постепенно бледнел, а потом внезапно сменился марсианской ночью и бесцветным сиянием флуоресцентных ламп.

Почти сразу же он услышал далекий слабый рокот. Схватился за края койки, опасаясь толчка, и увидел, как серебристая черта медленно разворачивается поперек открытой секции купола.

— Они просто зеркало поднимают, — сказал голос. Кейн узнал женщину, говорившую в его наушниках. Медленно обернувшись, он увидел ее: очень высокую, явно напряженную внутренне, блондинку, собранные узелками волосы чуть темнеют к плечам, в уголках рта и глаз проступают странноватые морщинки. От нее резко пахло мылом со слабой ноткой пота, и аромат этот возбуждал Кейна на примитивном уровне, провоцировал волну почти безличного желания, всплеск разбалансированных гормонов.

— Обе стороны закрывают на ночь. Днем одна сторона всегда открыта солнцу. С вами все в порядке?

— Думаю, да, — ответил Кейн. Груди женщины при шагах перемещались под футболкой так, как не могли бы в условиях земной гравитации.

— Не хотите ли попытаться встать?

— Конечно, — сказал он, — почему бы и нет?

Она помогла ему подняться, аккуратно избегая прикасаться к ребрам. Кейн уступал ей в росте добрый дюйм, так что ей пришлось согнуть колени, просовывая его руку себе за плечи. Прикосновение было приятным, но его омрачили приступ головокружения и ощущение, что внутренности вот-вот вывалятся из тела и расплескаются вокруг.

— Меня зовут Молли, — проговорила женщина.

— Я Кейн, — сказал он.

— Я в курсе.

— Остальные… как они? Как Риз?

— Он пострадал сильнее прочих, но выберется. Уже проходил через это.

Они дважды обошли палату. Кейн споткнулся только раз, когда у него серьезно заглючило чувство равновесия. Хуже всего было видеть лица других пациентов: большинство на шестом и седьмом десятке, глаза запали, кожа серая, шеи тощие, мышцы натянуты, как тетива лука.

Он возвратился к своей койке и лег, истощенный, чувствуя, как колотится о тупо ноющие ребра сжавшееся сердце.

— Остальные, — выговорил он, сделав вялый жест, — что с ними?

Рот Молли сжался в жесткую полоску.

— Как правило, рак, — ответила она, — у нас тут, говоря привычными вам терминами, высокие профессиональные риски. Купол отсекает большую часть жесткого излучения, но того, что все равно проникает внутрь, достаточно… — Она осеклась, потом заговорила снова: — Отдохните немного. Я скоро вернусь, принесу бульона или еще какой-нибудь еды.

— Молли?

— Да.

— Вы знали, что мы прилетим. Мы сигналили всю дорогу. С Земли за девять лет, наверное, каждые пару месяцев должны были сигналы поступать. Почему вы ни разу не ответили?

Она села на краю койки, бедро отвлекающе соприкоснулось с его ногой.

— А что, непонятно? Мы не хотели вас видеть. Вы с русскими все хороши, выдернули кабель, бросили нас тут, и поминай как звали. Вы отдавали себе отчет, что у нас возникнут проблемы, иначе бы не прилетели. Ну что же, и мы отдавали себе отчет в ваших проблемах, вот только у них другая природа. Мы не нуждаемся в вашей помощи, мы никому больше не хотим принадлежать.

— Ну, спасибо, — сказал Кейн, — приятно знать, на каком свете находишься.

— Прошу понять меня правильно. Против вас лично я ничего не имею, я не против приютить вас тут на недельку-другую. Но найдутся те, у кого возникнут вопросы. Например, Кёртис, наш губернатор. А еще тридцать человек, выживших при марсоградской катастрофе. Вряд ли им понравится, что к нам тут приперлись американским флагом махать.

— Никто не собирается здесь флагами махать, если в этом дело. Даже сами Соединенные Штаты в прошлом.

— Ой, да мы догадались. Мы принимали от вас широкополосные передачи, там говорилось, что экспедицию послала «Палсистемс». Я ничего не имею против корпоратократии как таковой, однако национализм в одночасье отмереть не может. Мы видели здесь, к чему это приводит, и не хотим все начинать по новой.

Кейн поднял руки ладонями вперед.

— Заключим перемирие, — предложил он. — Насколько мне известно, наша экспедиция должна была только в развалинах покопаться. Никто не сообщал Моргану, что тут остались живые. — Он деланно зевнул. — К тому же мы не в том состоянии, чтобы могли у вас тут переворот учинить.

— Это точно, — сказала она и поднялась. — Схожу вам супчику принесу.

Когда она ушла, Кейн остался сидеть на постели. Ему не хотелось снова засыпать. Что же его так напугало в этом сновидении? Всего-навсего сцена из Смерти Артура Мэлори, он ее в колледже на курсах мифологии изучал. Ничего особенно зловещего. Однако страшили не события сна, а сознание, каким наделило его сновидение: то был ужас средневекового человека перед богами и божественными инструментами.

Проснулся Такахаси, сел на койке, потом сбросил ноги на пол и сделал несколько неуклюжих шагов. Кейн наблюдал за ним с мрачной завистью и не без уважения: лицо Такахаси оставалось совершенно бесстрастным, как в течение многочасовых тренировок на корабле. Лена открыла глаза, но лежала тихо, не выказывая желания присоединиться.

Когда Молли принесла поднос с едой, Такахаси уже сидел за длинным столом марки «формика» в соседнем помещении. Кейн сумел пройти туда самостоятельно, но Лене с Ризом потребовалась помощь. Молли раздала чашки дымящегося куриного бульона и стаканы ледяной воды. Кейн сделал глубокий глоток и выронил стакан. Тот упал на пол, вода забрызгала штаны. Кейн пристыженно огляделся.

— Гравитация, — слабо улыбнулся Риз серыми губами. — Привыкнешь.

Кейн осознал, что на инстинктивные ощущения больше нельзя полагаться: пребывание в невесомости изменило их до такой степени, что даже простейшие движения давались с трудом. Он набрал ложку супа, поднял ее ко рту: мышцы руки и предплечья бессознательно ускорили движение, чтобы суп не улетел в пространство. Нет, не так, подумал он. Задержал руку, посмотрел, как с ложки срывается капля бульона и мягко шлепается ему на колено.

В бульоне обильно плавали комочки желтого жира, и голод превозмог ощущения неловкости и стыда. Кейн согнулся над чашкой и стал лакать из нее, с восторгом осознав, что лицо и язык перестали набухать, и он впервые за много месяцев снова нормально ощущает вкус.

Подняв голову снова, он увидел, как в столовой появляется новое действующее лицо.

— Не вставайте, — бросил человек, быстрым шагом проходя к столу.

Кейн уставился на него, чувствуя в мозгу медленный психический тремор.

— Я Кёртис. Я здесь губернатор. Риза, конечно, я уже знаю, но с остальными хотел бы познакомиться. Добро пожаловать на Фронтеру.

Кейна будто парализовало чем-то внутри головы. Что-то заговорило с ним, повелительно и не совсем голосом.

Сей муж — враг твой, произнесло оно.

Паралич миновал, Кейн испустил дрожащий вздох. Он не мог отвести взгляда от Кёртиса, словно фиксируя его изображение на фотографической пластинке памяти: бритая блестящая голова, рубашка с короткими рукавами и затрепанным воротником, предплечья в черных волосках, нижняя часть лица оттенена отросшей за полдня щетиной.

Кейну подумалось: если человек бреется налысо и думает, что это не выглядит странно, то допускает ошибку.

— Вижу, вы все познакомились с моей супругой Молли, — продолжил Кёртис. — Надеюсь, она позаботилась о ваших насущных нуждах. — От внимания Кейна не ушел короткий негодующий взгляд, брошенный Молли на мужа.

— Безусловно, вы все устали, — сказал Кёртис, — однако и нас наверняка понимаете. У нас восемь лет никакой связной информации с Земли не было. Мы понятия не имеем, что у вас там творится и каковы ваши намерения.

Он сложил руки перед собой, сплетя пальцы, и стал ждать, но никто из новоприбывших не проявил немедленного желания ответить. Кейн оглядел стол и заметил, что глаза Риза так же настороженно-враждебны, как наверняка и у него самого.

Кёртис сел рядом с Леной, и Кейн отметил, как его правая рука на долю дюйма сближается с ее.

— Мы отслеживали некоторые ваши сигналы по мере подлета. О Кейне и Ризе нам известно, однако вашего имени я не знаю.

— Лена, — ответила она.

Кейн с удивлением наблюдал, как Кёртис чуть ли не в открытую пытается флиртовать с Леной, хотя считанные мгновения назад недвусмысленно объявил Молли своей собственностью. Еще сильней его поразил очевидный ответный интерес Лены. Та явно тоже завязала с подавителями сексуального влечения.

— И как это было? — спросил ее Кёртис. — Что случилось?

— На Земле, — замялась она, — ну, э-э, все более-менее в порядке. Правительства ведущих стран развалились, но корпорации подхватили…

— Что, одновременно? Россия и Америка?

— Нет, — сказала она, — не совсем. России пришлось хуже, неурожаи, восстания на окраинах, все такое. Наверное, там раньше началось, но никто этого сперва не понял. Мы привыкли, что оттуда почти ничего не слышно, мы и не знали. Думаю, во время североафриканского инцидента впервые и стало ясно, что их больше нет. Оттуда должны были прислать войска, но, очевидно, посылать было некого.

— Североафриканского? — повторил Кёртис.

— Кейна спросите, — сказала Лена, — он там был.

— Кейн?

Кейн передернул плечами.

— Считается, что ооновцы из «Биотех-Африки» — это такая крупная лаборатория в Луксоре была — совершили прорыв в технологии биософтовых имплантов. Прямое подключение к нервной системе и так далее. У красных китайцев дела шли немногим лучше, чем у русских, курс на модернизацию экономики не был подкреплен достаточными инвестициями. Поэтому они решили предпринять попытку перехвата власти над миром — и атаковали лабораторию.

— А США выслали армию?

— США не могли послать армию, — сказал Кейн, — потому что войск у них не было. Корпорации послали своих солдат. И тут до всех разом дошло, что правительства превратились в чистую фикцию. Много мятежей, все такое, и наконец крупные компании взяли дело в свои руки. Начали патрулировать города, выплачивать пособия, заново открывать больницы и так далее.

— И что же произошло в Африке?

— Ничего не произошло, — ответил Кейн. — Все по домам разошлись.

Ему не хотелось рассказывать о том, что произошло в действительности и как это выглядело. Рано еще… и всегда будет рано.

Кейн командовал отрядом из тридцати мужчин и женщин в составе экспедиционного корпуса «Палсистемс Корпорейшен», общим числом пять тысяч: наемники, испытанные в операциях по спасению сотрудников и подавлению грабежей корпоративной собственности, во всех концах мира, от Тайваня до Эквадора. Но на сей раз все было иначе, ибо они выдвигались на поле боя, уже занятое вооруженными силами крупнейших концернов Земли. И никто толком не понимал, а что они там, собственно, делают.

Решения принимались на другой стороне планеты, за компьютерами в кондиционированных офисах, а Кейн с пятью тысячами других в нелегком фармакологическом спокойствии ожидали развязки на окраине затонувшего было города Вади-Хальфа, который ныне восстал из пучины вод: это красные китайцы взорвали Асуанскую плотину. Майларовые палатки среди оплавленных глиняных кирпичей города были подобны каплям ртути на руинах песчаного замка. Воздух провонял гнилой рыбой, враги менялись ежедневно, в пятницу «Хитати», в субботу русские металлурги. И все же единственный доселе случай, когда отряду Кейна довелось открыть огонь, был связан с появлением толстокожих морщинистых нильских крокодилов, одуревших от зноя.

Получив приказ выдвигаться в Луксор, пять тысяч человек двинулись вниз по течению кто на чем, от надувных лодок «Зодиак» до хлипких фелук и даже парома, ходившего тут, между Восточным и Западным берегами, со времен Второй мировой, когда его переделали из десантного корабля.

Незадолго до рассвета Кейн заприметил летящие с запада вертолеты. Ему запомнилось удивление относительно их возможной принадлежности, а в следующий миг отряд дал залп. Моментальный просверк взрывающегося бензобака с эмблемой «Пемекс» (это был мексиканский нефтяной картель) словно подсветил другие мысли: знают ли они, кого атакуют, или этот рейд вызван ошибкой сидящего за пять тысяч миль отсюда оператора консоли?

Менее семисот бойцов выжили и выбрались на берег у Луксора, рядом с храмом Амона-Мут-Хонсу. Кейн терзался агонической болью от лазерного ожога левого бедра и сжимал приклад модернизированного M37 с такой силой, что опасался, как бы пластмасса не растрескалась в его руках. Он лежал в засаде и разглядывал отметины уровня воды на колоннах храма, стилизованную бороду Рамзеса Великого, рассеченную пулей крупнокалиберного пулемета, и кроваво-красные в лучах утренней зари иероглифы, неизменные и непостижимые.

За храмом лежали курившиеся ароматным дымом руины деревни, служившей прежде домом поварам и поденным рабочим «Биотех-Африки»: опаленные трупы раскидало на квадратную милю в пределах условной демаркационной полосы. Еще дальше виднелись стены поселка «Биотеха», пестревшие дырами от артиллерийских снарядов и оплавленные выстрелами лучеметов; обороняли поселок перепуганные европеоиды в лабораторных халатах и гражданской одежде, вздымая очередями наудачу из M16 и «ингрэмов» безвредные фонтанчики грязи.

Кейн ожидал дальнейших приказов через приемник, имплантированный в сосцевидную кость за ухом. Солнце жгло его ноги, внутреннее напряжение нарастало, отчаянно хотелось вытравить страх, боль и смятение элегантными линиями лазерных залпов и очищающим пламенем термитной взрывчатки.

Тут он осознал, что приближаются вертолеты, и кровь застыла в жилах. Он поднял глаза: ну да, те же фюзеляжи противного зеленоватого оттенка, те же машины «Пемекс», но на сей раз спасения нет, не изнутри этой гигантской пинбольной машины без крыши, построенной из древнего песчаника. Он привалился спиной к раздутому подножию колонны и вскинул пулемет.

Что происходит со связью? Какой смысл жертвовать собой ради анонимного врага в небесах? Он ждал удачного момента для выстрела. Моменту этому не суждено было настать: вертолеты заложили широкую петлю вокруг храма и принялись поливать лабораторный комплекс испепеляющим огнем. Кейн приподнялся на локтях и озадаченно поморгал. Нет, ошибки не было. Он четко видел эмблему «Пемекс» на подбрюшьях машин, низко над пылающими зданиями. Значит, заключен новый договор, и колесо повернулось опять.

Спустя мгновение путь расчистился. После этого Кейну больше ничего не запомнилось, кроме последнего эпизода: он стоял на часах в лаборатории с белыми кафельными стенами и полом, а один из инженеров Моргана спешно перекачивал содержимое компьютеров «Биотех-Африки» по высокоскоростному устойчивому каналу через спутниковый маршрутизатор в Хьюстон; воздух кругом дымился от испаряющегося сухого льда — это уязвимые биотехнологические устройства выдирали из криогенных камер и рассовывали в любые ёмкости, пригодные для поддержания холода.

Он не увидел вспышки, расколовшей ему череп, а запомнил лишь последовавшую за этим светом тошноту, тошноту вне времени; и это воспоминание снова возвратилось к нему, пока он сидел на койке марсианского госпиталя и во все глаза смотрел на Кёртиса.

— Я не понимаю, — говорил Кёртис. — Если там ничего не произошло, почему это событие считается таким важным?

— Важным считается не то, что произошло в Северной Африке, — сказал Такахаси. — Важно то, что случилось потом. А случилось многое. Например, «Палсистемс» освоила новое обширное поле технологической активности, но суть не в этом. Основной результат событий в Северной Африке таков: они продемонстрировали миру, где находится престол истинной власти.

— Я не запомнил, как вас зовут? — спросил Кёртис.

— Такахаси. Я вице-президент «Палсистемс». И руководитель этой миссии.

— А Риз?

— Нет, — отозвался Риз. — Я просто за компанию. Это Моргана идея, и Такахаси — человек Моргана.

— В таком случае, — проговорил Кёртис, — мне, вероятно, следует обратиться к вам. Вы, получается, единственный, кто в состоянии объяснить мне, в чем дело.

Такахаси передернул плечами.

— В общем, все так, как вам говорила Лена. Достигнута относительная стабилизация: занятость около пятидесяти процентов, гарантированный минимальный доход. Жизненный уровень, конечно, уступает тому, что было лет пятнадцать-двадцать назад, но продолжает повышаться. Худшее позади. Компании калибра «Палсистемс» рассматривают новые возможности для развития бизнеса. В нашем распоряжении старая аппаратура НАСА, и председатель совета директоров решил приступить к постепенному возвращению в космос.

— И даже более того, — сказала Лена. — Мы сочли нужным прилететь посмотреть, что случилось с вами, есть ли выжившие, спасти…

— Вы явились спасти нас? — уточнил Кёртис.

— Ну да, — сказал Риз. — А почему бы и нет? Или вы не нуждаетесь в спасении?

— Как видите, нет. Но я полагал, что если бы спасательная экспедиция была организована, то она состояла бы по меньшей мере из двух-трех кораблей, на которых предстояло вывозить спасенных. Вы же не располагаете ни припасами, ни специальным медицинским оборудованием.

— Но мы же не знали, что вы живы! — вскинулась Лена.

Кейн положил ложку на стол.

— Значит, вы уже обыскали корабль?

Кёртис проигнорировал его.

— Фактически у вас даже не было топлива на торможение. Мы следили за вами в течение всего маневра торможения об атмосферу. Очевидно, у вас боковых ступеней недостаточно. А если так, то похоже, что ваш Морган нового оборудования не строит, но лишь использует уцелевшее. Скажите на милость, разве так должна выглядеть новая космическая программа?

Кейн подумал, что в этом-то самое скверное: Кёртис прав. Какого хрена они вообще сюда приперлись?

— Председатель совета директоров Морган полагал, — ответил Такахаси, — что первоначальный разведывательный полет следует осуществить, исходя из имеющихся у нас возможностей. Если бы эта миссия оказалась успешна, то в дальнейшем он рассчитывал привлечь финансирование от других крупных игроков. В этом случае вскоре будут построены новые корабли.

— И каков же, — произнес Кёртис, — критерий успеха миссии?

— Мы обнаружили здесь уцелевшую колонию, — ответил Риз. — Я считаю, что этот результат уже достоин считаться успешным. А вы как думаете?

Кёртис встал.

— Вам, несомненно, нужно отдохнуть.

Он бросил взгляд на Лену.

— Еще поговорим. Если испытаете в чем-то потребность, просто дайте мне знать. — Кейн не был уверен, к кому обращается Кёртис: к одной Лене или ко всем новоприбывшим. — Молли, ты идешь?

— Я тебя догоню, — сказала Молли, и Кёртис удалился.

Она остановилась за спиной Риза и положила руку ему на плечо.

— Простите. Он стал несносен, не правда ли?

— Я никогда не был с ним близко знаком, — ответил Риз, — но, да, похоже, что приятных своих качеств он лишился. С ним все в порядке?

— Не знаю. Он изменился. Не думаю, чтобы он изначально стремился к власти. Но как только заполучил… похоже, что без нее теперь обойтись не может.

— Разумеется, в этом есть некий смысл, — вступила Лена. — Все это подозрительно. Если Морган откуда-то знал, что они живы, это объясняет, почему он так настойчиво стремился сюда добраться. Но почему мы? Чего он от нас ожидает, без кораблей, без припасов, без всяких…

— Моргана спроси, — откликнулся Риз. — Я не знаю.

Он взял Молли за руку и задержал в своей.

Кейн размышлял, имеет ли взаимное притяжение Риза и Молли сексуальную природу. Это представлялось маловероятным; когда они с Ризом последний раз встречались, ей не могло исполниться больше двадцати, она была более чем вдвое моложе его. Кейну не понравилась эта интимность, отчасти из-за того, что он сам испытывал к Молли сексуальное влечение, а отчасти оттого, что между ним и Ризом сохранялась дистанция. Однако Кёртис произвел на него совершенно отталкивающее впечатление. Кейн не просто не принадлежит этому месту, а и в силу самой своей связи с Морганом становится объектом подозрений и опасений.

— Вы бы лучше отдохнули немного, — Молли стиснула на прощание руку Риза и выпустила ее. Затем с улыбкой обернулась к Кейну. — Берегите его, — сказала она. Кейн кивнул и проследил, как она уходит.

— Нужно выбираться отсюда и возвращаться на корабль, — сказал Кейн. — Мы должны сообщить Моргану, что здесь происходит.

Риз пожал плечами.

— Пойду я, — сказал Такахаси. — Я в наилучшей форме для такого задания, к тому же это моя работа.

Кейн не стал с ним спорить, Лена и Риз тоже.

— Вопрос в том, что ему сообщить.

— Скажи, что мы им не нужны, — отозвался Кейн. — Скажи, что мы хоть сейчас готовы улетать.

— Мы не можем знать наверняка, — возразил Риз. — Мы пока общались только с Кёртисом. Он не представляет всей колонии, каково бы ни было его мнение на сей счет.

Он поднялся, на миг ухватясь рукой за край стола, чтобы сохранить равновесие, затем осторожно проследовал обратно к своей койке.

— Лена? — окликнул Кейн.

— Не знаю. Я знаю только, что возвращаться на корабль сейчас не хочу. Я никуда не хочу и в таком состоянии останусь некоторое время.

— Я ему скажу, что мы в порядке, — подытожил Такахаси, — что колония функционирует, и мы с ним еще свяжемся. Если захочет большего, то вынужден будет подождать.

— Мне это кажется правильным, — сказал Кейн.

Он доел суп Риза и выпил большую часть его воды. Проведя девять месяцев в невесомости, он потерял десятую долю плазмы крови и жутко хотел пить.

Возвращаясь на койку, он приглушил свет до бледного сияния. Он сильно устал и волей-неволей вынужден был снова лечь спать. Смежив веки, он отдался мягкой текстуре мрака.

Он не запомнил сновидений и не уверен был, что вообще успел заснуть. Рука осторожно коснулась его плеча, потом снова.

— Кейн? — шепнул голос.

— М-мм…

— Тихо. Не разбуди остальных.

Он поморгал, сфокусировал взгляд на высокой загорелой женщине с пыльными волосами.

— Ты кто?

— Диана, — проговорила она, внимательно глядя на него, словно имя должно было что-то для Кейна значить. — А ты ведь Кейн, да?

— Угу.

— Послушай, шевели ластами. Я уже в паранойю впадаю.

— В паранойю?

— Кёртис подозрителен. Двигаем, пока не поздно. Я — так точно хотела бы отсюда убраться.

Кейн полностью проснулся.

— Возможно, тут какая-то путаница. Мы разве знакомы?

Женщина покачалась на пятках; брови у нее были такие светлые, что Кейн затруднялся истолковать мимику.

— Ладно, — сказала она, скосив голову и примирительным жестом поднимая руку. — Если хочешь, играй в свою игру. Но, Бога ради, не тяни слишком долго, хорошо? Пока тут все нам на головы не рухнет.

Она плавно поднялась и исчезла в тенях палаты, так что у Кейна не осталось никаких свидетельств ее визита, кроме постепенно гаснущего остаточного изображения на сетчатке.

Он встал и на трясущихся ногах прошел туда, где были свалены прихваченные с корабля вещи. Его сумка лежала посередине, и, приподняв ее, он ощутил тяжесть револьвера внутри. Он отнес сумку к своей койке и выложил содержимое на пол под ногами.

Он не галлюцинировал. Что-то с ним не в порядке, и никто ему не пояснил, что именно; пушка, НЛП в исполнении Моргана, а теперь еще женщина по имени Диана — все сходится. Он вытащил из сумки револьвер, темный, блестящий, неприятно пахнущий смазкой, завернул его в грязную футболку и запихал под матрац. Кёртис обыскал корабль, а до сумок его люди пока не добрались, но, несомненно, вскоре восполнят это упущение.

Кейн снова лег, чувствуя левым бедром револьвер. Принцесса на горошине, блин, подумал он горько.

Диана, похоже, знает по крайней мере часть правды. Утром нужно ее найти и расспросить. Он вдруг ощутил такую усталость, что даже спортивный костюм поленился снимать. Закрыл глаза и уплыл в сон.

Холодный бриз шевелил кроны сосен. На миг задержавшись посередине узкой тропы, он насладился парадоксальным сочетанием солнечного тепла и прохлады воздуха. Синтоистский храм стоял в нескольких ярдах отсюда, но длинные низкие стены его больше не были обрамлены бамбуковым палисадником, а солома крыши потемнела и нуждалась в замене.

Храм назывался Ацута. Он явился сюда по велению умирающего отца, сделав остановку по дороге на восток, где предстояла стычка с аборигенами-айнами. Судачили, что яростью те не уступают медведям, которых растили, чтобы затем удушить, а медвежьей кровью умастить себя и даже испить ее. От одной мысли об этом грязном обычае ему стало плохо.

Он снял сандалии наманикюренными татуированными руками и вошел в храм. Внутри было прохладно и пахло плесенью. Он плотнее запахнул одеяние на груди, над татуировкой змеи вокруг туловища. Он чувствовал, как перемещаются духи ками меж древних, покрытых узловатыми наростами деревьев у храма, слышал, как шепчут они ему что-то на непонятном языке.

Он присел на корточки перед самим капищем. Деревянный ящик размером с детский гробик содержал полочки с головами змей и бутылочками розовой и алой краски, а стенка была украшена грубым изображением водопада. Алтарь Сусаноо, бога морских равнин, рожденного в сопле Идзанаги, последнего из первых богов. Он приступил к молитве, следуя указаниям отца.

Скрипучий крик ястреба вывел его из сосредоточенности. Он поднял голову и увидел, как ястреб несется прямо на него через распахнутые двери храма, отведя назад крылья и выставив когти. В последний момент перед столкновением птица повернула и опрометью вылетела наружу сквозь прогнившую крышу. Вниз посыпались ошметки дурно пахнущей соломы.

Косой луч света озарил алтарь.

Он протянул руку и коснулся желтого высохшего обезьяньего черепа в круге света. Щелкнула задвижка. На миг содрогнулся весь алтарь, затем отвалилась боковая панель, и прямо ему на колени выпал длинный узкий предмет.

Меч.

Он узрел, как наяву, восьмиглавого змея, не уступающего размерами взрослому мужчине, капли яда на его клыках, узрел, как Сусаноо разрубает чудовище на куски и вытаскивает из хвоста змея меч по имени Кусанаги.

Он снова узрел каюту корабля, поднос, кубок и пику.

Он закричал.

Когда в лазарет прибежала Молли, Кейна уже накачали седативным средством и привязали к каталке. Все вымотались и были взвинчены. Риз сидел на краю койки, опустив голову и сложив руки на бедрах; Лена с Такахаси — за столом, не глядя друг на друга.

— Что произошло? — спросила Молли.

— Неизвестно, — сказал Риз. Вид у него был скверный. Некротический, гипоксический… Ему требовался сон, а не очередной кризис. Но, впрочем, к ним ко всем можно было применить такой совет. — Он проснулся с криком. И кричал не переставая.

Она взяла со столика пустой шприц.

— Валиум?

— Я ему вколола, — настороженно отозвалась Лена. — Это из моей аптечки.

Молли кивком одобрила ее поступок и остановилась рядом с Кейном. Даже с закрытыми глазами Кейн излучал напряженную ауру, которая так ее привлекла. Десять лет она видела одни и те же лица, и новое стало для нее усладой.

Она приподняла его веко. Зрачок расширен от препарата, но в остальном, судя по реакции на свет, нормален.

— Он что-нибудь говорил? — спросила она. — Что-то членораздельное?

— Он все время кричал: нет! — сказала Лена. — И что-то вроде оставьте меня в покое или убирайтесь.

Такахаси помог перевезти Кейна в соседнюю палату и переложить бесчувственное тело на платформу голосканера. Молли чувствовала, что Кейн ему безразличен, и Такахаси лишь демонстрирует ей, что уже вполне оправился после полета.

Она заметила, как наблюдает за ней Лена, пока подсоединяла к артериям и венам на бедре Кейна катетеры кровяного анализатора. Так мог бы следить музыкант за выступлением коллеги на сцене.

— Хотите? — спросила она, кивая на терминал анализатора.

— Конечно, — сказала Лена.

Молли включила сканер и ввела последовательность команд.

— Он в анемичном состоянии, — Лена смотрела, как прокручивается на экране выдача программы. — Рабочие объемы невелики. Лейкоциты низкие из-за ребер. Но этого можно было ожидать, а в остальном ничего скверного. Никаких алкалоидов и вообще никаких очевидных галлюциногенов.

Молли следила, как формируется в голосфере трехмерная диаграмма тела Кейна: белые линии на черном фоне. Изображение начало вращаться по продольной оси, зеленая заливка выделила основные органы, а в местах повреждений ребер ткань налилась ярко-голубым.

— Что это? — вскинулся Риз позади.

— Где?

— Вон. У основания черепа. Желтое пятно.

Молли увеличила фрагмент и зафиксировала вид сзади. Небольшой плоский желтый объект обнаружился в тыльной части правой височной доли.

— Господи Иисусе, — вырвалось у Молли.

Лена взглянула на схему.

— Что это?

— Не знаю.

— Опухоль? — предположил Риз.

Молли помотала головой.

— Раковые клетки недифференцированы. Система показала бы их красными.

— Ну а что еще это может быть? — удивился он.

— Гм, — протянула Лена. — У меня есть идея.

— Вперед, — сказала Молли, — мы слушаем.

— Кейн вчера вечером говорил про Северную Африку. Он сказал, там ничего не произошло, и все просто взяли да разошлись по домам. Я сомневаюсь, что это так.

— О чем ты? — спросила Молли.

Лена перевела взгляд на Такахаси. Тот глядел на нее с холодным равнодушием.

— До меня слухи доходили. Говорят, что еще до того, как «Биотех-Африку» спалили, люди Моргана выкачали оттуда то, за чем явились. Импланты, биософт. Ходят слухи, что «Палсистемс» разрабатывает собственные органические модули.

— Органические модули? — повторила Молли. — Хочешь сказать, эта штука на что-то запрограммирована?

— Я же говорю, это слухи. Но давай прикинем. Кейн правша, у него в левом полушарии зеркальное отражение зоны Вернике, основного речевого центра. Две доли соединяются вот тут, через передние спайки. Программист мог использовать незадействованную часть мозга и подключиться напрямую к речевому центру.

— И дальше что? — спросил Риз.

— Ну… стимуляция этой области правого полушария должна вызывать галлюцинации. Слуховые. Люди начинают слышать голоса мертвых родителей и всякое такое.

— Морган, — произнес Риз.

— Ты… — Лена осеклась, потом заговорила опять. — Так-так, погодите. Ты думаешь, это Морган с ним сделал такое? Со своим собственным племянником?

— Однажды мы с ним съездили в Хьюстон. Привезли какой-то цилиндр с криогенными материалами. Сразу после этого он два дня не показывался на людях. Наверное, тогда-то ему эту штуковину и вставили. Боже… Он чуть не убил человека, когда ее попытались украсть по дороге. Боже. Вы мне не верите?

— Это состояние можно купировать, — сказала Лена. — Стелазином, торазином, любыми антипсихотиками. С клинической точки зрения оно аналогично шизофрении.

— Я вот что хотела бы знать, — проговорила Молли. — Что оно с ним делает? Что говорит ему? К чему пытается склонить?

Она бросила взгляд налево: Такахаси стоял, прислонясь к стене, и созерцал картинки на дисплее прищуренными глазами.

Он знает, подумала Молли. Такахаси заявил, что он вице-президент корпорации, и Молли подозревала, что его истинная роль даже весомей. Японский филиал «Палсистемс» всегда имел большое значение для компании, и в ходе коллапса правительства США лишь обширные вливания новоиен помогли «Палсистемс» продержаться. Что, если Такахаси — цепной пес японцев? Насколько он важен для них?

Риз, вероятно, размышлял о том же.

— Такахаси? Давай колись, это уже ни для кого не имеет значения. Что Морган с ним сделал?

— Почему ты меня об этом спрашиваешь? — проговорил Такахаси.

— Он бы не рискнул посылать Кейна сюда с экспериментальным чипом в башке, не дав никому знать об этом. Я не в курсе. Лена не в курсе. Остаешься ты.

Такахаси вздохнул.

— Ну что ж. Лена почти обо всем догадалась верно. Однако поймите, что это было необходимо. Председатель совета директоров Морган прибег к новым технологиям, чтобы спасти жизнь Кейна. В Луксоре ему разнесло череп, не просто трещина образовалась, а широкий пролом. Без операции он бы либо умер, либо влачил дальнейшее растительное существование.

— Что это… такое? — спросила Молли. — Этот желтый прямоугольник?

— Это модуль обработки данных, — сказал Такахаси. — Его прошивку можно обновлять при необходимости. Первая версия была грубой, едва позволяла мозгу функционировать. Когда технологию усовершенствовали, ее заменили, все равно что карту вытащить и вставить новую. Именно это Кейн привез из Хьюстона. Обновление.

— Чушь какая-то, — проговорила Лена. — Зачем туда что-то прошивать? Эта зона не имеет отношения ни к моторике, ни к языковым способностям, ни к памяти, ни к чему…

— Ты задаешь вопросы не тому человеку, — ответил Такахаси. — Если ты желаешь удовлетворить свое любопытство на этот счет, тебе стоит поговорить с Морганом.

— Кстати, — сказал Риз, — а что ты ему докладываешь?

— Я сообщил ему про колонию. Он приказал отдыхать и присматриваться к ситуации.

— И всё? — спросила Лена. — Он что, даже не удивился?

— У меня не сложилось такого впечатления.

— Присматриваться к ситуации? — повторил Риз. — Не слишком это похоже на Моргана.

— Ну что вы от меня хотите? — Такахаси кровь бросилась в щеки. — Вы обвиняете меня во лжи?

— Почему бы и нет? — сказала Лена. — Ты все это время утаивал от нас состояние Кейна. Это не внушает серьезного доверия.

— Если бы вы узнали, что у Кейна в голове чип, полет прошел бы в еще более напряженной обстановке. Разве нам нужны были бы дополнительные осложнения?

Лена развернулась и покинула палату. Молли снова занялась сканером. Она отключила кровяной анализатор, потом саму установку, дождалась, пока трубки катетеров просветлеют, и вытащила их из ноги Кейна. Там, где трубка входила в артерию, пролилась единственная капелька крови, и Молли протерла это место марлей, чувствуя, как постепенно напрягается портняжная мышца, как тело сопротивляется действию валиума. Всего в нескольких сантиметрах от ее пальцев источал тепло слегка вздыбленный член.

— Такахаси? — позвала она. Такахаси помог перенести Кейна обратно на каталку и вернуть его в койку. Большинство пациентов, разбуженных его воплями, снова провалились в забытье, но двое продолжали бодрствовать, в опасливом смятении глядя на пришельцев с Земли.

— Спите, — велела она им, и глаза больных закрылись. Развернувшись к Лене, Молли бросила: — На случай, если снова проснется, я вам дам немного стелазина.

Риз последовал за нею в кладовую с лекарствами и загородил своим телом дверной проем. Он был в черной одежде и выглядел переростком из банды уличных убийц: источает смутную угрозу, но не совсем в своей тарелке и времени.

— Нам необходимо поговорить, — начал он.

— Знаю.

— Что с Сарой? Она?..

— Жива ли? О да, она жива. — Молли вытащила из шкафчика ампулу стелазина и развернулась к Ризу. — Но, Риз, она странная. Она такая странная, что ты себе не представляешь.

— Я не виноват в этом, — сказал Риз. — Я же вернулся. Ты знаешь, что я бы вернулся. Просто я сильно задержался. Это всё.

— Знаю, — повторила она. — Ты ничего не мог изменить. — У нее к горлу подкатил ком, провоцируя на бессмысленный плач. — Я не хотела сказать, что виню тебя.

— Я хочу ее увидеть.

— Знаю, что хочешь. — Она ожидала этого, но до сих пор не придумала ответа. — Просто… я совсем не уверена, что это хорошая идея. И всё. Такое впечатление, что для нее во Вселенной существует только физика. Она даже не позволяет нам ее Сарой больше звать, ты в курсе? Конечно, не в курсе, откуда тебе было… но… я… они все такие. Все они… разные, это вроде клейма или бейджика. Если у тебя лишний палец или дырка в печенке, то ты вправе взять себе новое имя и вступить в клуб, и тебе позволят жить с ними там, где… — Она осеклась, прежде чем успела сболтнуть лишнее.

— Полегче, — сказал Риз, обхватив ее рукой за плечи и слегка приобняв. Этот знакомый жест возвратил ее в детство, и Молли тут же немного успокоилась.

— Я в порядке, — сказала она. — Честное слово. Но мне тоже нужно было с тобой поговорить. Тут столько… — Она внезапно осознала, что дверь открыта, а снаружи ждут. — Завтра, — продолжила она. — Когда вы отдохнете. Мы еще немного поговорим.

— А Сара?

— Поглядим. Я с ней переговорю.

Она протолкалась мимо него, передала Лене стелазин, заперла шкафчик и спрятала ключ.

— Завтра, — повторила она Ризу и вышла под флуоресцентное сияние ночи купола. Ее вдруг обуял неудержимый порыв увидеть звезды. Она направилась мимо загончиков для животных к наблюдательному пузырю в стене. Остановилась в тени, посмотрела на безжизненные равнины снаружи и более глубокую, более темную ночь над ними. Это нормально. Так тут обстоят дела. Как донести до Риза так, чтоб он понял? Ведь если он не поймет этого, то не будет у него надежды пообщаться с Глаголью, Уличным Воришкой, Пером Моего Дяди и другими. Недостаточно быть первым человеком, ступившим на эту почву, недостаточно провести несколько месяцев под куполом, недостаточно даже симпатии, любви или юмора висельников.

Свет в их сюрреалистичном коттедже из высокоупругого пенопласта не горел. Она разделась и легла в постель, надеясь, что Кёртис уже заснул. Он позволил ей расслабиться и пригреться, после чего нарушил тишину:

— Итак?

Она непроизвольно подскочила, как ни сдерживалась.

— Мы его усыпили, — сказала она.

— И это всё? В смысле, долгонько ты ему успокоительное вводила.

— Кёртис, ради Бога, я взросленькая уже. Я не обязана перед тобой за все отчитываться.

— Я полагаю, это зависит от природы конкретных действий. Я хочу сказать, что, случись тебе выявить опасность, угрожающую всей колонии и ее будущему, этим придется заняться мне, не так ли?

— Ты подслушивал, да?

— Не я лично. Но это не имеет принципиального значения.

— И чего ты хочешь? Трибунал устроишь? Расстреляешь меня на рассвете?

Он приподнялся на локте, сгреб ее пальцами за плечо.

— Ты имеешь хотя бы отдаленное представление, блин, о том, что тут происходит? Или ты на полном серьезе недоумеваешь, отчего эти люди сюда заявились?

— Я знаю то, что они мне сказали. Но не думаю, что это вся правда.

Он выпустил ее и перекатился на спину.

— Молли, у нас протекло. Мы обязаны исходить из того, что они знают о нас всё. Всё. И вот что меня больше всего раздражает. Меня больше всего раздражает тот факт, что я, вероятно, знаю не всё. Я даже вряд ли знаю больше моргановских подручных о том, что затеяли твои ребятки и Диана. Разве ты не понимаешь, почему меня это так напрягает?

— Они заняты теорфизикой, — ответила Молли. — Я тебе могу уравнения показать. Легче станет? Ты ни хрена не поймешь.

— Квантовая механика — это отрасль теорфизики, а однако ж, она стерла с лица Земли Хиросиму и Нагасаки. Чем они там занимаются? Что они строят?

Она не ответила. Он испустил театральный вздох.

— Ты действительно считаешь меня местечковым Гитлером, э? Думаешь, я помешался на власти. Ты мне даже не доверишь открытий, которые твоя детвора у меня под носом совершает?

Да, подумалось ей, это так. В общем и целом все именно так. Но она смолчала, опасаясь, что слова обретут собственную жизнь и выдадут ее точно так же, как выдают Кёртиса.

— Ты ошибаешься, — продолжил он. — Ты ошибаешься серьезней, чем представляешь себе. Я все еще люблю тебя. Ты можешь это понять? Ты меня довела до того, что мне эти слова сложно произнести, не поперхнувшись. Но это правда. И я забочусь об этой колонии. Я принял на себя ответственность за жизни всех и каждого из обитателей колонии.

«А может, это действительно так?» — задумалась она. Возможно ли, что он и вправду до сих пор ее любит, а она ошибается?

Затем она вспомнила поведение Кёртиса в лазарете: его рука в считанных миллиметрах от Лены, тошнотная уверенность, что эта новенькая возбудила его интерес, что он начнет за ней ухлестывать и овладеет, если сможет, так же, как преследовал других и получал их в свое распоряжение.

И не в первый раз Молли задумалась, что значила бы для него любовь, имей это слово однозначное семантическое соответствие в воспроизводящемся явлении, психическом или физическом, или если б само слово определяло себя полностью, как речевой акт. В физике, размышляла она, критерием научности является воспроизводимость. Если невозможно доказать ложность, то невозможно проверить и истинность. Сумей Кёртис выразить свои ощущения математически, думала она, было бы легче его понять.

— Я верю, — сказала она медленно, — что ты имеешь в виду то, о чем говоришь. Но меня простыми словами уже не убедить.

— Ты меня вообще не понимаешь, э? Ты так глубоко загнала свои чувства, так тщательно контролируешь их, что воображаешь, будто и у остальных так же. А мы не таковы. Каково мне, по-твоему? Восемь лет назад мы с трудом отползли от края бездны, где могли все погибнуть, и нам это удалось только потому, что мы прониклись уверенностью: мы не станем аванпостом призраков на краю известного космоса. Следующие два года были лучшими в моей жизни, и в твоей тоже, имей ты смелость это признать. И в жизни каждого из нас. Все работали не покладая рук, все видели результат, могли его руками потрогать. Первые урожаи, первые дети…

— Ага, я тут была.

— Ну да. И я тоже тут был. Ты что, думаешь, я не замечаю, как все изменилось с той поры? Каждый год потребление алкоголя возрастает на пятьдесят процентов, каждый год в полях прибавляется торазинщиков, люди опаздывают на работу или вовсе прогуливают, почти у всех девочек анорексия и…

— Верно, — подхватила Молли с намерением уязвить его, — а еще люди проводят все больше времени в изолирующих баках, отключаются от действительности, бегут от того, что их страшит.

— Ладно, — сказал Кёртис, — об этом я спорить сейчас не собираюсь. Возможно, то был неизбежный путь. Возможно, это в людской природе. Но мне оттого не легче, и я не чувствую на себе меньшей ответственности.

— Послушай, — сказала она, — скоро может кое-что получиться. Но еще не получилось. Несколько месяцев.

— А у нас нет этих нескольких месяцев. Они уже приперлись. Это происходит сейчас.

— Мы их сдержим, — сказала Молли. — У нас получится.

Да полно тебе, подумала она. Ничего более убедительного не придумала? Ты сама-то себе хоть веришь?

— Было бы лучше, если б так, — отозвался Кёртис, отвернулся от нее и через считанные секунды уснул.

Она завидовала его способности засыпать легко. У нее и у самой в подростковом возрасте так получалось, но чем дальше, тем больше она уподоблялась своей матери, которая вечно блуждала по дому до поздней ночи, а потом просыпалась еще до рассвета и всегда на памяти Молли была одета одинаково: выцветшее голубое кимоно да тапочки не по мерке. Наследственность, подумалось Молли. Я мучаюсь бессонницей не из-за тревоги или фрустрации, это всего лишь обычная наследственность.

Она забылась неглубоким сном и рывком пробудилась на рассвете, когда заскрежетало восточное зеркало. Сердце бешено колотилось в груди; этим утром звук гидравлики показался ей раскатом ангельских труб, знаком, что пластиковое небо над головой вот-вот расколется, и грядет конец света.

Она свернулась под одеялом в позе эмбриона, отвернувшись от Кёртиса и успокаивая себя: не все, дескать, так уж плохо. Но аргументы выглядели слабыми. Весь порядок жизни обрушился. У Кейна глюки, вызванные моргановским внушением, Риз уклончив и холоден, Кёртис укрепляется в мысли о ее предательстве.

И это даже не вспоминая про второй корабль с Земли, более далекую, но равно неотвратимую катастрофу, летящую к ним.

Плохо дело, подумала Молли. На самом деле плохо.

Она натянула затрепанный костюм постоянного ношения с эмблемой НАСА и прошла на кухню, закрыв дверь спальни и отгородившись от Кёртиса. Свет над стойкой горел, очерчивая силуэты Глаголи и кого-то из ее приятелей. Дети завтракали.

«Снова эмпатия?» — задумалась Молли. Или это событие из тех синхронностей, какие берется предсказывать ее теория?

— Доброе утро, — сказала она. Мальчугану было почти одиннадцать: вид он имел вполне нормальный, но оказался достаточным социопатом, чтобы переселиться в пещеру к другим, чья странность сразу визуально ощутима. Он проявил талант к электронике, Молли с Дианой его подряжали конструировать всякую аппаратуру для экспериментов Глаголи. На этой неделе, как запомнилось Молли, мальчишка предпочитал называть себя E17.

— Все ли с ним в порядке? — спросила Глаголь.

— С Ризом? — уточнила Молли. Девочка кивнула. — Да, он в порядке. Они тормозили об атмосферу, ракетными двигателями не пользовались, ему пришлось несладко, но он очухается.

— Я хочу его видеть.

— Он тоже хочет тебя видеть, — сказала Молли. Что-то назревает? Мальчишка уставился в миску хлопьев с козьим молоком, старательно игнорируя остальных. Молли взяла с Глаголи слово, что та никому не проболтается о своей работе. Придется поверить. Больше ничего не остается. — Почему он так важен? Тебе и двух лет не исполнилось, когда он улетел. Я не думаю, что ты его помнишь.

Она хотела рассказать Глаголи, что те с Ризом родственники, но Кёртис запретил. Хватит с меня слухов, сказал он, нечего семью напрямую втягивать. Молли не поняла, почему это для него так важно, но подчинилась. Она так долго хранила эту тайну, что секрет стал ее второй натурой.

— Но я помню его, — возразила Глаголь. — Я помню такое, что ты не поверишь. Иногда мне даже чудится, что я вспоминаю минуты своего рождения, ну так, просто цветовые пятна. Разве это не странно? Но не в том дело. В связях дело. Связи. Ты не понимаешь? Так работает физика. Вся физика.

Молли залила горсть растворимого кофе горячей водой из крана.

— А физика, — откликнулась она, — это всё. Правда?

Обернувшись, она пересеклась взглядами с мальчишкой: тот глядел на нее, задержав ложку на полдороги ко рту.

— Ну да, — согласилась Глаголь. — Разве нет?

Иногда дети ее пугали, но, в сущности, лишь потому (твердила она себе), что она им это позволяет. Кофе был резким и неприятным на вкус, словно из жидкости проступали ее собственные обнаженные нервные окончания.

— Забудьте, — сказала Молли, вылив кофе в раковину. — Забудьте все, что я говорила. Идемте.

В полях снаружи уже приступали к работе первые группы фермеров: шестеро женщин, четверо мужчин, двое старших детей. Две женщины и один мужчина перенесли химическую лоботомию, им было свойственно забывать, чем заняты, и подолгу глазеть на игру манящих отражений в зеркале над головами. Все носили защитные очки в дополнение к обычным кислородным маскам, пока разбрызгивали аммиачные растворы.

С фонаря за ними наблюдала камера, одна из тридцати с лишним, которые Кёртис ободрал с различных зондов раннего периода колонии или переместил из жилищ подчиненных. Камеры передавали видеопоток на контрольный пост, в средоточие «электронной демократии» Кёртиса. Когда они проходили мимо, кто-то из детей поднял голову и чирикнул:

— Эй, фрики!

— Тихо! — прикрикнула на него какая-то женщина, но извинений, как, впрочем, и новых подначек, не последовало, а Молли не подала виду. Глаголь, как ни в чем не бывало, продолжала объяснять какую-то новую математическую модель.

Все это так уязвимо, и людская химия, и неорганическая. Аммиак, например, получали в каталитическом процессе Габера-Боша реакцией азота и водорода, предварительно сжатых, сжиженных и отфильтрованных из марсианской атмосферы. Таким же способом добывали кислород и азотно-аргоновый буфер для воздушной смеси, а еще воду — фунт воды из каждых тридцати кубометров марсианского воздуха. Все тютелька в тютельку, бесконечный цикл переработки, потери или снижение эффективности недопустимы.

Их общество тоже так работало, по крайней мере, до настоящего момента. Первые трудные годы разогрели и запустили реакцию слияния русских, американцев и японцев в единый социум, подобную протон-протонному термоядерному синтезу. Лишь сейчас эта реакция слабела и догорала, оставляя по себе коллапсирующие фракции, в любой момент способные сорваться в насилие.

Пока что Кёртису удавалось удерживать их под своим железным контролем. Одержимый мечтой о терраформированном Марсе, он не считался с тем обстоятельством, что ресурсов, как это уже было очевидно, им не хватит. Нужна была помощь Земли, ее корабли, отражательные элементы для исполинских солнечных зеркал, глыбы льда и астероидного вещества.

Конечно, в ночном разговоре Кёртис не лукавил. Он действительно не знал, на что способна физика Глаголи, иначе бы уже давно надавил на нее и вынудил передать в свое распоряжение.

Ибо новая теория открывала доступ к фактически бесплатной энергии, достаточной на все нужды, в том числе на реализацию мечтаний Кёртиса о Марсе будущего. Но как бы ни стремилась сама Молли увидеть Марс цветущим садом, позволять Кёртису исказить этот сад ригидностью мышления она не хотела.

Она остановилась у контрольного поста.

— Ждите здесь, — сказала она детям, — если он себя нормально чувствует, я его выведу на прогулку.

Все четверо астронавтов спали, и на миг такой краткий, что мысль едва успела зафиксироваться, Молли пришло в голову, как легко было бы сейчас избавиться от всех проблем одним махом, вколоть им пузырьки воздуха в вены или перевезти в операционную палату и уморить наркозом.

Потом Кейн шевельнулся во сне, чуть слышно что-то пробормотал, и Молли снова овладела собой.

Она опустилась на колени у койки Риза, коснулась его лба, пощупала каротидный синус. От ее движений он проснулся.

— Привет, — выговорил Риз еще сиплым после сна голосом.

— Как ты?

— Я голоден, — он осторожно сел на койке. — Я голоден и… и чувствую себя довольно глупо.

— Сара снаружи, — проговорила Молли. — Ее теперь зовут Глаголь.

— Как?

— Я же тебя предупреждала, они теперь сами выбирают себе имена. Сейчас ее зовут Глаголь.

— Глаголь. Хренасе.

— А что?

— Да так, ничего. Продолжай.

— Она ждет снаружи. Если хочешь, можете позавтракать вместе.

— Угу.

— Риз, красавицей ее назвать нельзя, и ты должен быть к этому готов. В ней нет ничего красивого. Я даже не знаю, есть ли ее за что полюбить. Ты понял?

— Да.

Он поднялся; она помогла ему подойти к двери лазарета, взяла из ниши кислородную маску, он натянул ее и после этого вышел из здания контрольного поста своим ходом, Молли следовала чуть позади. Он остановился и стоял так долго, а Молли наблюдала за ним, осознавая, что, как ни остохренел ей этот аквариумный городок, как ни скучает она по роскоши земной жизни, как ни стремится отправиться куда-то дальше, забраться глубже, полететь быстрее, но в отрыве от него станет тосковать по этому месту так же, как тосковал Риз, не знавший, доведется ли ему еще когда-либо оказаться здесь снова.

Затем Глаголь двинулась к ним, а E17 повернулся спиной и остался сидеть в дюжине метров. Девочка взяла Риза за руку обеими руками и тихо произнесла:

— Дедушка?

Предыдущей ночью после ухода Молли Риз лежал в темноте без сна и размышлял о плане Моргана.

Он пытался не поддаваться эмоциям. Неудивительно, что его развели, использовали втемную для какой-то сложной игры в догонялки под прикрытием моргановских посулов нового фронтира; однако печалило его другое, а именно осознание того, что все может завершиться прямо здесь, не только для него лично, но и для всего человечества, как если бы первая выползшая на сушу рыба продержалась всего десять лет и умерла, не дав потомства.

И он не преувеличивал. На что бы ни запрограммировал Кейна Морган, эти действия наверняка окажутся разрушительны и способны повлечь за собой гибель всей колонии.

Не дури, подумал он. Ты знаешь, чего хочет Морган. Ему нужен транспортер, работающий на расстояниях в десять-двадцать световых лет.

Именно эта штука нужна и тебе.

В дальнем углу лазарета кто-то застонал во сне: такой писк могло издать насекомое, которое досуха высасывает паук. Тонкий жалобный крик о помощи, когда ее ждать неоткуда.

Он понимал свои шансы. Его отец умер от рака, он сам уже дважды побывал на Марсе, а перед этим последним полетом травил себя наркотиками и алкоголем. Если предоставить опухоли достаточно времени, она разовьется почти непременно.

Только не я, подумал Риз. Не такой смертью.

Он задумался о Саре.

Молли сказала, что девочка жива, но она странная, более странная, чем он в состоянии себе представить. Достаточно странная, чтобы соорудить передатчик материи? Голос по радио сообщил, что это ребенок, девочка, а потом Молли заявила, что у них теперь новые имена.

Он вспомнил, как в последний раз виделся с девочкой: той было два года, и она с легкостью пробиралась через курсы начальной математики и задачки на логику в компьютере Молли, чертила по памяти диаграмму гиперкуба.

Если это Сара, а должна быть она, то ирония от него не ускользнет: внучка станет матерью нового Человека…

Наутро, увидев ее воочию, он признал, что к такому и впрямь не готовился. Бледное рыхлое тело, бесцветные волокнистые волосы, перекошенные глаза.

Она назвала его дедушкой.

— Молли? — позвал он. — Это ты ей рассказала?

— Нет. Я понятия не имела, что она знает. До этого самого момента.

— Ничего сложного, — сказала девочка, скосив крупную голову и повернув ее взглянуть на Молли, словно голова весила слишком много для толстой морщинистой шеи. — Ты же знаешь, я в компах дока. Я просмотрела твой геном, он куда ближе к геному Риза, чем к профилю человека, который считается твоим отцом.

— Господи Иисусе, — вырвалось у Молли. — Она этим утром все про связи да про связи. Должна была я догадаться.

— Не думаю, — сказал Риз, — что это теперь имеет какое-то значение.

— И не должно было, — ответила Молли. — Для рационально мыслящего человека. Но Кёртиса провоцировать опасно. Вы, ребята, в даймоны и пифии не годитесь.

— Я никогда никому об этом не говорила, — заметила девочка. — И никому не скажу впредь.

Риз еще раз посмотрел на нее, пытаясь представить возвышенный дух в перекособоченном теле, и не смог.

— Молли говорила, ты меня к себе на завтрак пригласишь, — промямлил он наконец.

Сара — Глаголь — кивнула.

— Я с вами потом пересекусь, — сказала Молли. — Вы поосторожней, ага? Держите носы по ветру. Кёртис не из тех, кто вам позволит просто так тут околачиваться.

— Хорошо, — ответил он. — А что с Кейном и остальными? Как у них дела?

— Не знаю, — отозвалась она и ушла.

Под куполом наступило утро. Высоко на открытом участке пластика снаружи Риз заметил фигуру в скафандре, зависшую над цилиндром; колонист тщательно полировал небольшие царапины, оставленные пылью в порывах ветра и способные в итоге, накопившись, лишить весь купол прозрачности. Еще выше бледно-розовый небосклон переходил в испещренную звездами синеву с выделявшейся яркой точкой — Деймосом.

Впереди, подобно клеткам шахматной доски, чередовались дома и поля, занимая в сумме более трех акров территории между контрольным постом и южной стеной купола. Риз вспоминал работу, которую пришлось проделать, чтобы почва стала пригодна для сельского хозяйства: удалить из нее излишки солей, серы и извести, обогатить переработанными канализационными стоками и азотом, почерпнутым из тонкой марсианской атмосферы. Вспоминал первые всходы и бесконечные редиски.

В ту пору все было новым и блестящим, источало целеустремленность и запланированную структурированность, с пылу-с жару из строительного грузовичка. Через двенадцать лет конструкции уже миновали средний возраст, образовались марсианские эквиваленты кресел-качалок на крылечках да сорняков во дворах, вот только не было здесь скоростного шоссе, чтобы лица за герметичными окнами могли бессознательно фокусировать на нем внимание.

— Ты голоден? — спросила Глаголь. Риз кивнул.

— Можем зайти к нему домой, — сказала девочка, кивнув на мальчишку, сидящего в нескольких ярдах от них, на бетонной скамейке. — Его мама сейчас на работе.

Он заметил внезапную неуклюжесть ее движений, скованность неозвученными фразами, потребность коммуницировать нечто, не оформленное словами. Он интуитивно понял то, что ранее определил рациональной частью мозга. У этой девочки есть ответы.

Она позвала мальчишку и представила его Ризу. Риз потряс руку паренька, задумавшись, откуда тот почерпнул клише внешности ботана в очках, перемотанных изолентой на переносице: очевидная прихоть в пору легкодоступной хирургии или контактных линз.

Трое двинулись по красной гравийной дорожке вокруг здания контрольного поста. Риз остановился у восточного загончика для животных и понаблюдал через пластиковый пузырь за козами. Те скользили по нему равнодушными животными взглядами карих глаз. Дальше виднелись тесные курятники: Риз почти чувствовал кислый запах сквозь двойную изоляцию пластиковой стенки и кислородной маски.

— Сколько тут коз? — спросил он.

— Коз? — Девочка взглянула на него так, словно вопрос касался динозавров. — Я не делаю коз.

— Неважно, — сказал Риз, вспомнив предостережение Молли. Странная, такая странная, что тебе и не представить. Но в действительности — не такая уж и странная, заключил он. Скорее создает впечатление своей принадлежности этому месту, где Риз — чужак, а дети — как мудрая и загадочная раса предтеч, которую все давно мечтали отыскать.

Риза провели мимо свежезасеянного поля люцерны к бледно-желтой коробке из пенопласта, с имитирующими сосновые доски выступами стен и дверью на шарнирах — в пластиковые прозрачные панели врезаны проволочные пружины. С какой изобретательностью стараются тут обустроить преграду между участками с разницей давлений в пару сотен миллибар.

Он сел за зеленый стол «формика» в кухне, внезапно исполнившись благодарности за эту возможность. Ноги словно распухли. Он подозревал, что так и есть.

— Тут мало, — сказал мальчишка. — Яйца?

— Яйца вполне подойдут, — ответил Риз. — Хочешь, я приготовлю?

— Наверно, лучше ты.

Риз разбил три яйца на электрическую сковородку с антипригарной поверхностью, боковым зрением следя за Глаголью.

— Вы в школу ходите или еще куда?

После неловкого молчания Глаголь откликнулась:

— Не совсем. Мы учимся по компьютерам, всякое такое.

— А что вас интересует? Физика? Твоя мама всегда любила физику.

— Многое.

— Вы тут что-нибудь… случайно не сооружаете? Вроде транспортера, способного перемещать материю на значительные расстояния? Порядка световых лет?

Голос девочки упал до шепота.

— Что тебе известно?

— Глаголь? — окликнул ее паренек. — Эй, Глаголь, ты ж говорила, нам нельзя про такое трепаться.

— Я помню, что я говорила. Заткнись, будь так добр. — Девочка снова развернулась к Ризу. — Я дала обещание, как ты не понимаешь?! Я пообещала, что никому не проболтаюсь.

— Уже протекло, — сказал Риз. — Поздно пытаться остановить. Диана передавала инфу по радио Моргану, так на Земле стало известно, чем вы заняты, и тогда он послал нас. Думаю, Кейн тоже в курсе. И, возможно, Такахаси. Не уверен, на чьей они стороне. Но Моргана я не люблю и помогать ему не собираюсь.

— Не знаю. Может, лучше сначала с мамой поговорю.

— Послушай меня, — сказал Риз. Внутри у него нарастало отчаяние, но он не хотел, чтобы девочка это заметила. — Тебя интересует физика, да? В смысле, это самая важная штука в твоей жизни.

— Что ты имеешь в виду?

— Представь, что ее у тебя отобрали. Забрали твои компьютеры и приказали тебе заняться чем-то другим.

Девочка уставилась на него, поморгала и не ответила.

— Вот с мной именно так и получилось. Двадцать лет назад я установил тут, на этой планете, американский флаг. Это была высшая точка моей жизни. Тогда мы надеялись, что доберемся как минимум до Ганимеда и Титана, а в глубине души каждый лелеял видение антивещественной ракеты или чего-нибудь в этом роде, двигателя, способного унести нас из тесной системки на просторы Галактики. Но вместо этого… все тупо развалилось на части. Такое… такое впечатление, что нас заперли в шкафу в большом красивом доме, а снаружи холмы и деревья, реки и города, остальной мир, и нам туда нет доступа.

— Ты яйца спалишь, — заметил мальчишка.

Риз выложил еду на тарелку и принудил себя откусить, хотя у него желудок скрутило. На Марсе не мусорят, тем более не выбрасывают настоящую еду.

Он взглянул на Глаголь. Та ерошила пальцами одной руки свои грязные спутанные волосы.

— Ну, — проговорила она, — антивещественный двигатель уже появился. В любом случае через пару лет он у нас будет.

— Но это еще не все, не так ли?

— Транспортер? Да, но это игрушка. Не исключаю, что он окажется неработоспособен. Мы не уверены.

— Я не могу дожидаться антивещественного двигателя, — сказал Риз. У него похолодело в груди, слова полились изо рта бездумно, ведь стоило призадуматься над ними, как он бы вообще замолчал. — Когда и если снова запустится хоть что-то, я уже буду слишком стар. Я уже стар. Если бы Морган не отчаялся, меня бы и в эту экспедицию не взяли.

— Чего тебе надо? Чего ты ко мне пристал?

— Я хочу дальше, — сказал Риз. — Мне нужен билет в один конец.

— Мы посылали парочку мышей, — ответила Глаголь. — Мы послали их… из места, где находится машина, в мою спальню. Одна появилась там. Другая — нет. В обоих случаях все было идентично. Непонятно, что произошло. Мы не знаем, почему. Мы на переднем крае, ты понимаешь? Это все безумные идеи, гибрид физики с философией дзен. Ты в квантовой теории что-нибудь смыслишь?

— Наверное, кое-что смыслю.

— Ну ладно. Там есть одна штука, которая не работает. Эксперимент ЭПР, теорема Белла, из которой вроде бы должно следовать действие на расстоянии, и квантовая механика никак его не объясняет. Механика, понимаешь? Для механики механизм требуется.

— А твоей физике он не нужен?

— Механизм — плод предположения. Как и связь между причиной и следствием. Люди в это верят, потому что большую часть явлений удается объяснить подобным образом, а о том, что не удается, благополучно забывают. Мы исходим из иных предположений. Квантовые теории поля при высоких энергиях претерпевают разбалансировку. Уравнения пытались перенормировать, чтобы они снова заработали. Я не стала, потому что добавила другую переменную, с которой они не связывались. Объективисты привыкли верить, что квантовую механику может дополнить некая скрытая переменная, и выяснилось, что так оно и есть. Четырехмерная переменная.

— Вроде времени, хочешь ты сказать?

— Необязательно. Она перпендикулярна всему, и только. Время — это измерение, но не обязательно четвертое измерение. Ясно?

Риз покачал головой.

— Было бы проще показать тебе уравнения, — сказала Глаголь, — но ты их, конечно, не поймешь. Я сама не все в них понимаю. Но иногда я вижу, оно будто на краю поля зрения мелькает, мне почти удается разглядеть углы и кривые, под которыми пустыня снаружи пересекается с четырехмерным пространством. В смысле, если подбирать слово… это было бы слово синхронность.

Иногда, думал Риз, она кажется старой, а может, это ее слова внушают подобное впечатление. «Ей сколько, двенадцать?» — спросил он себя. Поначалу она ему представлялась обычным одаренным ребенком, но затем проступили черты чего-то действительно неведомого, устрашающего, искажающего понятия о реальности. Он не понимал, позволить ли ей сейчас выговориться до конца или все же попытаться осмыслить услышанное.

— Совпадение, — сказал он.

— Павел, один из русских беженцев, дал мне книжку… мне было тогда восемь лет. Tertium Organum Успенского, начало 1900-х. Там приводится цитата из Хинтона. Законы нашей Вселенной отражают поверхностное натяжение Вселенной более высокого уровня. Я прочла это, и меня, ну, понимаешь, как осенило. В смысле, это ж, по сути, калибровочная теория поля, пускай и вдохновленная философией, и у меня внутри словно щелкнуло.

— Ты меня теряешь, — произнес Риз.

— Ладно, вот пример. В вакууме наблюдается спонтанное рождение частиц и античастиц, парами. Как электрон и позитрон. Виртуальные кванты. Это случайный процесс, они аннигилируют друг с дружкой, на том всё.

Но если процесс не случаен? Что, если структурная закономерность присутствует, но она четырехмерной природы? Что, если ее можно рассчитать? Поставить вероятности себе на службу, чтобы случайное зарождение антивещества перестало быть случайным. Вся нужная тебе антиматерия там, в форме свободной энергии.

— А как насчет законов сохранения?

— Я служу законам сохранения, — сказала девочка. Риз попытался улыбнуться, но ее юмор внушал ему лишь неприятные ощущения. — Как потенциальная и кинетическая энергия: если потом все снова аннигилируется, баланс будет сведен.

Ризу отчаянно захотелось куда-нибудь уйти и поразмыслить в одиночестве. Знает ли Морган об открытиях Глаголи? Диана ничего не передавала про антивещество, но Морган, очевидно, отдает себе отчет в последствиях. Зачем бы еще стал он вбухивать миллионы в эту ненадежную одноразовую миссию, внедрять странные чипы в голову Кейну, подгонять проект жесткими сроками? Что там бишь говорил Морган… «Аэрофлоту» Марс тоже интересен?

Ну да, конечно, русские захотят вмешаться. Даже посредственные шпионы обнаружили бы это, да и радиопередачи, полученные Морганом, они могли перехватить, расшифровать и перевести. Какая фора у нас в таком случае перед русскими? Месяцы? Дни? Часы?

Риз полез под рубашку и вынул накопитель данных, который держал там с момента высадки.

— Я слышал, что твоему транспортеру необходима информация. Чтобы переслать объект, устройство должно в точности знать, куда.

— Откуда ты…

Он взмахом руки заставил ее замолчать.

— Неважно, откуда. Я же тебе говорю, протекло. Информация здесь. Сейчас. Вот карта, составленная по данным с деймосского телескопа. Векторы состояния всех небесных тел в радиусе пяти парсеков, точность плюс-минус пара километров.

Глаголь приняла накопитель, повертела в руках, так что свет блеснул на его тускло-черной поверхности.

— И что я должна с ней сделать?

— Отправь меня к звезде Барнарда.

Кейн продолжал чувствовать ласку валиума в своих венах; лекарство с долгим периодом полувыведения все еще нашептывало что-то успокаивающее его взбудораженным нервам.

Он приподнялся на койке, умаляя тем боль в груди, и стал обеими руками тереть кожу лица, пока не заныли скулы и не стали саднить глаза.

В воздухе так и звенела информация. Казалось, что откуда-то слева долетает слабая, трудноразборчивая, закольцованная мелодия: высокие голоса в миноре, слова непонятны. Он повернул голову. Источник музыки переместился вместе с ним.

Он по-прежнему ощущал слабость, дезориентацию и смятение. Но чувство цели пробудилось, и впервые после инцидента в Северной Африке он видел перед собой простую последовательность действий, какие надлежало совершить на пути к ней. Для начала следует разыскать женщину по имени Диана и вытрясти из нее всю информацию. Потом… потом…

Он потряс головой. Волшебное слово. Заклятие. Грааль. Объект, что б тот собой ни представлял. Он должен найти его. Таков Сюжет. Слова женщины помогут прояснить это.

Риза в палате не было. Другие еще спали или лежали без сознания, если не считать молодой японки на стуле у входа. Кейн счел ее охранницей. Он шевельнулся, опустил руку под матрац, осторожно извлек оттуда револьвер, спрятал за пазуху штанов хипари, тщательно затянул пояс и завязал его узлом. После этого он сбросил ноги на пол и сел.

— Охаё годзаимас, — проговорила женщина.

— Ага, — откликнулся Кейн, — доброе утро.

Итак, подумал он, с чего начать? Интересно, решил ли Кёртис отбросить условности и заключить прибывших под стражу? Или постарается действовать тоньше?

— У вас не найдется чего-нибудь поесть? Я проголодался.

— Конечно. Вы Кейн, не так ли?

— Ага.

— Я Ханаи.

Она была худощавая, с круглым лицом, более уместным в восточных представлениях о женской красоте, чем в западных. Кейн ответил на ее неглубокий стесненный поклон своим, чувствуя, как слегка смещается за пазухой пистолет.

— Позвольте, я кого-нибудь позову, чтобы тут подежурили, и мы пойдем поищем вам перекусить. — Она набрала на стенной панели интеркома четыре цифры и сказала: — Мы с Кейном завтракать. — Выслушав какой-то ответ, повесила трубку. — Идемте, — обратилась она к нему.

Он последовал за японкой в коридор, любуясь грациозной эргономикой ее походки, но не в состоянии воспроизвести движения. Она привела его в широкую круглую столовую; вдоль стен виднелись арочные опоры потолка. Когда-то, вероятно, здесь размещался зал каких-нибудь собраний, но нужда в них впоследствии отпала. Столовую разграничивали японские ширмы или выдвижные пластиковые перегородки, изолирующие пространства вокруг индивидуальных экранов, вделанных в стенки. Большинство оказались заняты; оттуда долетали, создавая какофонию, старомодная оркестровая музыка из мультфильмов, синтезаторы и бубнящие голоса.

Отделанные штукатурным гипсом стены между колоннами были разных цветов, как нейтральные, так и яркие — оранжевые, желтые, голубые, — но краска местами облупилась и побледнела. Потолок имитировал облачный пейзаж работы Максфилда Пэрриша, угнетая Кейна нескрываемой и довольно жалкой ностальгией по Земле.

— Здесь общественная кухня, — сказала Ханаи. — Обычно много яиц и овощей. Хорошую еду люди по домам держат.

Кейн кивнул. Проведя девять месяцев в интровертивном заточении и невесомости, он испытывал некоторую неприязнь к общественной норме: три сдвинутых вместе столика в центре столовой, семь-восемь колонистов потягивают кофе и сок, расслабленно жуя тосты с яйцами. Он вынужден будет пройти мимо, делая вид, что принадлежит этому месту, хотя чувствовал себя совершенно не в своей тарелке.

Я не просил ни о чем подобном, подумал он. Он прошел на кухню, ощущая спиной любопытствующие взгляды, и принес себе миску овсянки, фрукты и сухое молоко. Потом сел напротив Ханаи за свободным столиком.

Она молчала и наблюдала, как он принимается за еду. Он затруднялся определить ее истинное отношение к нему. Держалась Ханаи вежливо, но вместе с тем подчеркивала, что его прибытие возложило дополнительные обязанности как на нее, так и на колонию в целом.

Улучив минутку, когда рот не был ничем занят, Кейн спросил:

— Вы знаете женщину по имени Диана?

— Физика?

Кейн кивнул. Физик? Наверное, ничем не лучше и не хуже другой профессии здесь.

— Ну да. Тут все друг друга знают. А что?

Он обдумал несколько вариантов ответа, но признал, что недостаточно хорошо представляет себе ситуацию с Дианой, чтобы убедительно солгать.

Он проигнорировал вопрос.

— Могу я с ней поговорить?

Было похоже, что безжалостная вежливость Ханаи неразрушима.

— Не вижу никаких причин для отказа. Я проведу вас к ней.

Неплохо, подумал Кейн. Конечно же, Ханаи сразу доложит об этом Кёртису, но даже если так, можно будет кое-что выяснить о Диане, ее месте жительства, ее работе, не исключено, даже назначить встречу на более поздний срок.

— А это? — Кейн указал на пустую посуду.

— Опустите в бак рядом с раковиной, — ответила Ханаи.

Выходя с кухни, он заметил Ханаи рядом с другим интеркомом на стене.

— Вам повезло, — сказала она. — Она обычно вместе с Молли работает, но на этой неделе ее отрядили пахать в Бронкс.

— То есть?

— В северо-восточную секцию. Я вас туда отведу.

Подойдя к двери, Ханаи без предисловий вручила ему кислородную маску. Он проследил за ее действиями. Закончив натягивать и застегивать маску, он последовал за ней наружу.

Когда его выводили с корабля, он был почти без чувств, так что теперь, впервые выходя осмотреть колонию под куполом, испытал отчаяние. Он ожидал чего-то более футуристичного. Увиденное же внушало скорее мысли о заброшенном супермаркете. Все покосившееся, затертое, поблекшее.

— А можно тут где-нибудь наружу выглянуть? — спросил он у Ханаи.

— Вон там.

Двигаться стало проще. Ребра ныли, но эту боль можно было контролировать, свыкнуться с нею. Единственная проблема заключалась в поворотах головы: если он вертел ею слишком быстро, внутреннее ухо не успевало за движениями, и желудок сводило от головокружения.

Ханаи провела его по извилистой тропке вокруг центрального здания, мимо двух длинных построек у края территории под куполом. Сквозь мутные пластиковые окна, слегка выгнутые наружу от давления, он видел небольшое стадо коз; женщины отцеживали у них молоко. Животным теснота вроде бы не доставляла особых неудобств, хотя козы постоянно налетали друг на дружку и спотыкались о комки навоза размером с булыжники.

— Вот, — показала Ханаи.

Кейн догнал ее и остановился рядом с японкой у очень большого окна, вделанного в стену купола между двумя переборками. Тут были устроены бетонные скамьи, цвели кактусы и юкки. За окном Кейн видел крупные глыбы льда, обернутые зеленым пластиком и затененные алюминиевыми навесами: запасы воды для колонистов. А еще дальше простирался марсианский сад камней.

Территория производила более чуждое впечатление, нежели холодная белая пыль Деймоса, хотя была визуально теплее, напоминая пустыни на севере Нью-Мексико или Аризоны. Однако песок имел чересчур красный цвет, скалы выглядели слишком темными и пористыми, горизонт был ближе и не внушал оптимизма: за ним тянулась лишь бескрайняя пустыня.

Впервые он постиг, не просто интеллектом, а мозгом своих костей, что больше ничего тут нет. Никаких тебе древних рас и забытых цивилизаций, никаких каналов, скрытых долин с джунглями или вечных туч. Лишь сухая, выпотрошенная временем оболочка планеты и немногочисленные уязвимые жители под куполом.

Ближний пластиковый лист зарябил от порыва ветра, и Кейн, пригревшийся в неподвижном воздухе под профильтрованным солнечным светом, содрогнулся.

— Мрачновато, да? — спросила Ханаи. — Есть тут и более интересные места, например, долины Маринера. Но там бы вам жить не захотелось.

— Да, — сказал Кейн, — и вам явно не захотелось бы.

Он отвернулся и пошел следом за Ханаи по зигзагообразным тропкам в полях. Когда Ханаи подошла к полосе, засаженной бобами, разогнулись сразу с десяток рабочих и уставились на Кейна: кое-кто с мечтательным, задумчивым выражением, другие с явным узнаванием.

Они понимают, кто я, сказал себе Кейн.

— Где Диана? — спросила Ханаи.

Ответила невысокая полноватая женщина, чьи засаленные каштановые волосы были острижены на уровне челюсти.

— Этим утром не видать.

Даже говоря с Ханаи, женщина не сводила глаз с Кейна.

— Блин, — сказала Ханаи. — А почему не доложили?

Женщина медленно развернулась и посмотрела Ханаи в лицо.

— Слышь, ты, чё пристала? Мне насрать, за каким хером она прогуливает. Если хошь, иди Кёртису на нас настучи. Свободна.

С этими словами она снова согнулась и выдернула клок травы из упорядоченных рядов посадок.

Изнанка утопии, подумал Кейн.

Пара-тройка присутствовавших вернулась к работе, но остальные продолжали стоять неподвижно, глядя на Кейна. Ханаи сморгнула, потом еще раз, и сказала:

— Ну, Кейн, идемте тогда…

Она снова перешла на скользящую грациозную походку, и на сей раз Кейн не поспевал за ней.

Менее чем через минуту она оторвалась от него на дюжину ярдов. Кейн был вынужден остановиться, боль в груди разгоралась, как раскаленный уголек.

— Эй! — крикнул он. Из-за усилителя в маске возглас получился писклявым. — Я думал, вы за мной присматриваете.

Ханаи обернулась.

— Если не можете меня догнать, лучше подождите, пока я не вернусь.

— Чего вы так сорвались в галоп? Стоило с крестьянами остановиться поболтать, и вы уже летите как ошпаренная.

— Кейн, послушайте. Я не стану вам разъяснять особенности местной политики, ладно? Просто будьте осторожны, и все пройдет как нельзя лучше.

— А какое отношение к этому имеет политика? — спросил Кейн и тут же сообразил. — Кёртис? Думаете, он с ней что-то сделал?

Ханаи уже продолжила движение, проигнорировав вопрос. Она взбежала на крыльцо одного из обескураживающе идентичных домиков в полях и забарабанила в дверь. Кейн догнал ее и услышал низкий свист, исходящий из-под краев двери.

Они выгибались внутрь.

— Осторожно! — вскричал Кейн, увидев, что Ханаи тянется к ручке. — Там…

Дверь словно бы отскочила назад, увлекая Ханаи за собой. Внутри оказался вакуум, и воздух рванулся туда с оглушившим Кейна ревом. Маску едва не сорвало с его лица, он упал на колени и согнулся в три погибели, прикрываясь.

Он понимал, что именно они обнаружат, но не был готов к такому обилию крови.

Кровь собралась лужей вокруг головы Дианы, лежавшей в постели лицом вниз. Девушка скончалась в попытках соскользнуть на пол. Ворвавшийся внутрь воздух разметал частицы и брызги крови по дальней стене, образовал сложный пуантилистский узор, представившийся Кейну посланием от Кёртиса.

Кёртис мог убить ее различными способами. Отравить, забить до смерти, раздавить, рассечь лазером. Он выбрал специфически марсианский вид казни, показав тем самым Кейну, что властен даже над воздухом, которым тот здесь дышит.

— Ну хорошо же, — сказал Кейн вслух. Он сжал руки в жесткие заскорузлые кулаки, выставив наружу костяшки больших пальцев. Ханаи перевернула Диану на спину: ручьи засохшей крови сходились у ее губ и растекались по щеке шоколадными разводами.

— Что? — ожесточенно спросила Ханаи. — Ты что-то сказал?

Она заметила сжатые кулаки Кейна. Тот разжал их и потер ладони о бедра.

— Это адресовано мне, — проговорил Кейн.

— Разве? Ну что ж, если так, то катись ты к черту, кто б ты ни был. Надеюсь, тебя там примут. Я ни о чем таком не просила. Я ее не знала, в смысле, не особенно и знала-то, но она была одна из нас, а ты — нет. Говоришь, она из-за тебя погибла? Класс! В таком случае это все равно, как если б ты ее своими руками прикончил. Вы нам тут не нужны. Никому из нас вы не нужны! Мы не нуждаемся ни в вас, ни в том, что вы нам можете дать. Мы только хотим, чтобы вы убрались отсюда и держались от нас подальше. Валите к дьяволу, суки!

Кейн видел, что японка вот-вот разрыдается или атакует его, и не был уверен, какой вариант она выберет. Это тоже Кёртис с ней сделал. И это он посеял напряжение между Ханаи и крестьянами.

— Это мне не под силу, — проговорил Кейн, отдавая себе отчет в многозначности ответа.

— Мне твои извинения без надобности. Какая ей теперь разница-то?

— Прекрати, — сказал Кейн. — Очнись. Это Кёртис ее убил, а не я. Он пытался замести какие-то следы, а я даже…

— Кейн?

На пороге стоял Такахаси, щурясь в полумраке.

Ханаи яростно налетела на него.

— Что ты здесь делаешь? — заорала она по-японски. — Кто ты, блин, вообще такой?

— Я следовал за вами, — невозмутимо ответствовал Такахаси по-английски, но Кейна этим не убедил. — Меня не останавливали.

Он бросил взгляд на труп, затем перевел глаза на Кейна и слегка склонил голову. Кейн понял, что Такахаси узнал мертвую. Он наверняка встречался с ней вчера ночью. Интересно, как много знает Такахаси о происходящем?

— Ты не собираешься никого извещать? — спросил Кейн у Ханаи. — Ты просто оставишь ее тут?

Ханаи зыркнула на него и сорвала трубку настенного телефона. Послушала мгновение и с отвращением отшвырнула. Трубка ударилась о стену и, закрутившись, повисла на туго скрученном проводе.

— Идем, — сказала она. — Нужно другой телефон поискать.

— Нет, — сказал Кейн.

— Что-о?

— Я не пойду с тобой, — сказал Кейн. — Собираешься меня заставить? Отданные тебе приказы и это предусматривают? Не думаю.

— Ты здесь просто посетитель, — проскрежетала Ханаи сквозь стиснутые зубы. — Есть правила…

— Я выхожу, — проговорил Кейн. По ее движениям он понял, что Ханаи с легкостью бы помешала ему, пожелай она того, и, вероятно, справилась бы с ним даже в том случае, если бы Кейн был в более приемлемой физической форме и пообвыкся в уменьшенной гравитации. Он снова подумал о заткнутом за пояс револьвере, хотя не осмелился бы его использовать. И направился к двери.

— Кейн? — нерешительно окликнула его Ханаи. Кейн не останавливался.

Спустя несколько секунд его догнал Такахаси.

— Ты сильно рисковал.

— Разумеется, ты не одобряешь этого.

— Возможно, я просто не способен понять.

— Но, Такахаси, это же путь воина. В сомнительной ситуации выбирай смерть, э? Кому, как не тебе, это знать. Бусидо.

— Ты что, шутить вздумал? Ты корпоративный подхалим, наемник с двухбитными мозгами. От тебя, конечно, бывает польза, но ты не самурай.

— Если ты так думаешь, то это потому, что мой дядя не позволил тебе увидеть большего. Впрочем, сидячий офисный образ жизни вообще не способствует расширению кругозора.

— Ты зашел слишком далеко, — произнес Такахаси. — Я не уверен, что тебе суждена обратная дорога.

— Такие дела, — сказал Кейн. — А что тебе известно о происходящем здесь? Как глубоко ты копаешь?

Такахаси помотал головой — это могло значить что угодно.

— Мне нужно выбираться отсюда, — проговорил Кейн. — Кёртис что-то утаивает, и мне надо выяснить, что это.

— Ты думаешь, он тебе расскажет?

— Не знаю. Но стоит попробовать.

Они вернулись в центральное здание. Кейн задержал мальчишку лет десяти и спросил:

— Где Кёртис? У него офис есть?

— Наверху, — сказал мальчуган. Нажим пальцев Кейна его скорей испугал, нежели доставил боль, как если бы угроза физической травмой тут была чем-то неслыханным и разрушительным для психики.

Кейну не было дела до местных табу. Он взлетел по лестнице и распахнул дверь с табличкой ГУБЕРНАТОР на английском, русском и японском. Человек за столом в окружении мониторов вскинул на него взгляд.

— Я ищу Кёртиса, — сказал ему Кейн. — Он тут?

Человек покачал головой. Кейн снова уловил узнавание и любопытство, смешанные со страхом.

— Я его не видел. Попробуйте к нему домой зайти.

— Где это?

— Центральный дом в первом ряду к югу отсюда.

Глаза человека забегали по десяткам мониторов, точно в поисках поддержки откуда-то. Кейн вышел, не закрыв за собой дверь, и ссыпался вниз по лестнице. Он перепрыгивал через две ступеньки за раз и с трудом сохранял равновесие. Внизу ему навстречу выдвинулся Такахаси, и Кейн затормозил, схватившись за поцарапанный алюминиевый поручень.

— Его здесь нет, — сказал Кейн. — Ты со мной?

— Нет, — ответил Такахаси, — и я не думаю, что ты сумеешь его найти, пока он сам не сочтет, что готов с тобой встретиться. К тому же мне нужно поработать. — Он ткнул большим пальцем назад, в сторону лазарета. — Полагаю, что смогу проникнуть отсюда в центральный компьютер.

— Хорошо, — сказал Кейн и взялся за ручку двери. Давление в здании составляло 1000 миллибар, равнялось земному, то есть втрое превышало давление снаружи. Кейн потянул на себя дверь и отклонился назад, преодолевая эту разницу. Он чувствовал, как истощение понемногу разъедает гнев, но яды адреналина и усталости все еще не могли помешать слабым высоким голосам, зовущим его.

Он натянул маску и вышел на солнце. Дом Кёртиса находился прямо впереди, в конце короткой тропинки.

Его снедало ощущение неминуемости происходящего, готовой разразиться бури. Небо, сообразил он. Для светлого времени суток его цвет необычен. Такими бывали небеса Техаса перед торнадо или наводнениями, и это провоцировало аналогичные подсознательные отклики.

Он вдавил кнопку звонка рядом с дверью дома Кёртиса и проследил, как автоматически фокусируется на нем камера с карниза. Спустя несколько секунд из динамика домофона прозвучал голос Молли.

Придерживаясь рукой за дверь, чтобы не упасть, он сказал:

— Я ищу Кёртиса.

— Входите, — сказала она.

Он хотел было снова уточнить, где Кёртис, поняв по ее голосу, что его там нет, но вместо этого позволил накрыть себя воспоминанию о ее запахе и прикосновении, от которого в промежности возникла пленительная легкость.

Внезапная эрекция представилась ему фокальной точкой связующей силы, неотвратимо и беспощадно влекущей его к Молли. Он протиснулся внутрь и позволил давлению захлопнуть за ним дверь.

Молли стояла в дальнем конце гостиной и отошла на несколько шагов, когда Кейн приблизился. На ней была тонкая белая хлопковая поддевка от скафандра с эмблемой НАСА, под которой рельефно проступало тело. Соски расслаблены, как и мышцы.

— Садитесь, — сказала она, и Кейн присел на краю длинного низкого дивана. — Хотите чего-нибудь? Кофе? Выпивки?

— Нет, — ответил он. Она тоже что-то чувствовала: сексуальный символизм его проникновения в дом заставлял ее руки слегка подергиваться, придавал движениям быстроту и нервозность. — Где Кёртис?

— Его нет, — сказала она, на миг поймав его взгляд, потом вдруг отвернулась. В комнате было не протолкнуться от растений: бамбуковые, декоративные пальмы, травянистые растения и папоротники. Воздух пах чем-то насыщенным, первобытным.

— Где он? Мне нужно с ним поговорить.

— Боюсь, — сказала Молли сдавленным, неестественным голосом, — что он сейчас недоступен.

Кейн поднялся, взял ее запястье в свои руки.

— Что вы говорите? Что с ним?

Он чувствовал себя так, словно зачитывает слова роли, ориентируясь только на ощущение ее тела, ее тепла.

— Он… он занял один из заброшенных домов, где есть воздух и электричество. Он там прямо сейчас, с Леной.

Кейн выпустил ее запястье.

— Извините, — произнес он. Она отступила еще на шаг в сторону коридора.

Лампы над растениями очерчивали приглушенным светом пространства, исключавшие присутствие Кейна. Он снова двинулся к Молли, на ее встречное биополе, ощущая как покалывание обмен его квантами. Слегка коснувшись ее руки, он почувствовал, как по низу позвоночника словно разряд ее тока пробежал.

— Кейн… — вымолвила она почти с мольбой, в чем он не мог быть, однако, уверен. Она побаивалась его и сомневалась, но импульс его желания разбил эти преграды. Она развернулась к нему лицом. Он провел руками вдоль широчайших мышц ее спины, погладил груди. Ее взгляд расфокусировался, руки схватили его за локти.

В спальне ее аромат стал сильнее, теплее, влажнее, слаще. Она снова обернулась к нему и взглянула в лицо, расстегивая липучки и каким-то оборонительным жестом выставляя груди — руки будто сами вылетели из рукавов. Кейн завозился с узлом на поясе, на миг утратив решимость, не желая приближать неминуемые соитие и кульминацию, но предпочитая длить сложное эмоциональное взаимособлазнение, ощущать, как слабость и вина, колебание и капитуляция оттеняют токи этой силы.

Молли отшвырнула одежду прочь, Кейн сорвал с себя хипари, потянулся за револьвером и бросил его в грязнооливковую кучу позади; штаны соскользнули на пол.

Она села на краю постели, выгнув позвоночник, опустив грудь. Нервическое напряжение визуально старило ее. Кейн уперся коленом в покрытую простыней кровать и нежно пригнул Молли к постели, пока она не легла на спину, вытянув руки за голову. Он взял ее за талию, чуть выше бедер, где чувствовалась первобытная сила сексуальности. Ноги разошлись ему навстречу, он унюхал ее темное тепло — по мере возбуждения запах становился острей. Он развел ее половые губы большими пальцами и мимолетно скользнул языком во влагалище, пробуя ее на вкус.

Ее бедра медленно скользили по матрацу. Глаза были распахнуты, нижняя губа прикушена. Кейн задумался, что же она видит.

Он потянул ее колени на себя, пока пятки не ушли в матрац, затем, поддерживая ее одной рукой за ягодицы, другой направил себя в ее нутро.

Его руки ласкали ее тело, кончиками пальцев едва касаясь ароматной кожи. Он перенес тяжесть тела на левый локоть и правую ладонь. Он утвердил себя неподвижно, чувствуя в позвоночнике пружинистое напряжение. Задышал быстрей, когда через промежность и бедра ниже, до медленно поджимавшихся пяток, стало растекаться наслаждение. Затем начал неторопливо двигаться взад-вперед, внутрь-наружу, наклоняясь, пока не ощутил, как приникают ее груди к его поврежденным ребрам. Ее руки вцепились в простыню выше головы, ритмически царапая и стискивая ее. Ее возбуждение нарастало медленно, словно бы помимо ее воли, пока не проникло в челюсти и плечи.

Тишину разорвал звонок.

Кейн вскинул голову и увидел, как сверкает на панели телефона в изголовье красный огонек. Молли словно не слышала звонка, погруженная в забвение, заточенная в дивергентной субъективной реальности. Внезапное конвульсивное сжатие запирательных мышц слегка дезориентировало и обескуражило, пока он не понял, что у нее сейчас наступит оргазм.

Он коснулся ее отвердевшего левого соска. Она перекатила его на спину, уперлась руками в повязки на груди, закачалась наездницей так, что сотряслось все его тело. Кейн придерживал ее за бедра и упирался в нутро, не давая кончить. У него свело горло, глаза полезли из орбит, мускулы ног схватило, и наконец он вонзился в нее собственной кульминацией, а когда это случилось, они остались лежать недвижимы: ее голова и рука у него на груди, его горячая жидкость медленно остывает, стекая по члену и собираясь в лужицу под телом, красный огонек на панели телефона в дальнем конце кровати продолжает мигать, но уже беззвучно.

Они достигли нейтральности послеполуденного часа.

Молли перекатилась на спину. Спустя еще некоторое время спросила:

— Когда ты найдешь его, что с ним произойдет?

— Я не знаю, — сказал ей Кейн. — Но разве это тебе важно? Разве тебе теперь важно хоть что-нибудь, происходящее с ним?

— Было время, — ответила Молли, — когда все во Вселенной являло собой единый исполинский огненный шар. Все фрагменты и осколки подчинялись одним и тем же взаимодействиям. Все было совершенно симметрично.

Кейн перевернулся на другой бок и посмотрел на нее.

— Затем все начало остывать, — продолжала она. — Симметрия нарушилась. Одно за другим различные взаимодействия трансформировались в различные объекты. Гравитация, сильное взаимодействие, слабое, электромагнитные силы. Из частиц возникли атомы, из атомов — молекулы, звезды, планеты и люди. На каждой стадии симметрия обязана была нарушиться, чтобы породить нечто более сложное. Но без нарушения симметрии ни жизни, ни разума во Вселенной, вероятнее всего, не существовало бы.

— Не понимаю, — сказал Кейн. — Куда ты клонишь?

— Все распадается. Браки распадаются. Но когда-то они составляли одно целое. Все во Вселенной сохраняет память о том, как было частью единого целого. Все до сих пор взаимосвязано.

— Как ты с Кёртисом, да? Вы до сих пор взаимосвязаны?

Она не ответила. Еще мгновение полежала в совершенной расслабленности, затем внезапно перекатилась на другой конец кровати и схватила трубку. Набрала четыре цифры, подождала, проговорила:

— Молли слушает.

Кейн подпер голову рукой, наблюдая за ней. Она каким-то образом ускользнула от него, и даже напряженное физическое соитие не сумело этому помешать.

— Да, — сказала она в телефон. — Да, хорошо. Я буду там.

Она повесила трубку и уставилась в пол, точно фокусируя внутреннюю энергию.

— Кёртис? — спросил Кейн.

— Нет, — сказала она. — Это русский корабль. Они приближаются.

Она ушла в гардеробную и стала искать что-нибудь приличествующее встрече русских. Не нашлось ничего лучше оранжевой утепленной накидки с капюшоном и брюк.

Ее удивляло и даже слегка пугало собственное спокойствие. Она только что изменила мужу — впервые за тринадцать лет брака, — а чувствовала себя так, словно ничего и не произошло.

Нет, подумала она. Кое-что произошло. Ничего мелодраматичного, ведь ее брак, честно говоря, уже много лет как распался. Кое-что изменилось у нее внутри, и была то не резкая волна отчаяния и вины, а растущая уверенность в своих силе и власти над событиями.

И пришло это чувство от Кейна. Ей вспомнились сказанные несколько месяцев назад слова Глаголи: тогда, в неуклюжей попытке пошутить, девочка завела речь о новой физике в аспекте количественного измерения судьбы. Она отпустила какую-то шутку про дестиноны, квантовые частицы судьбы, которыми связываются через четвертое измерение люди и события.

Молли чувствовала за этими словами куда больший смысл, чем позволяла себе признать Глаголь; Молли понимала, что они с Кейном обменялись не просто телесными жидкостями и настроением.

Кейн ее страшил. Он был дерганый, странный, с быстрыми темными птичьими глазами, он источал ауру сдерживаемого насилия и жестокости, которая, по впечатлению, не имела связи с его интеллектом. Но не страх раскрыл ее перед ним с такою полнотой, и сейчас, ощущая его пальцы на своей кисти, она поклялась, что не испугается его физически.

— Ты бы лучше оделся, — сказала Молли.

— Ты знала, — проговорил он. — Как давно?

— Они стартовали спустя пару дней после вас. Не забрасывали нас сообщениями, как вы, но некоторые их сигналы обратно Москве мы поймали. Морган, должно быть, тоже знает. Разве он не предупредил вас?

Кейн отвел руку.

— Нет. Конечно, нет. А что вы узнали из сигналов русских?

— Ничего. Какая разница? Они тут с той же целью, что и вы. Это вполне очевидно.

Эта фраза, по замыслу Молли, намекала, что Кейн ее враг или по крайней мере конкурент, но Кейн, похоже, не уловил скрытой угрозы.

— Отличненько, — протянул он. — Если мы выясним, чего хотят русские, может, картина для меня несколько прояснится.

«Он что, шутит?» — задумалась она. Пошла в ванную переодеваться. Когда вернулась, Кейн уже был одет.

— Как насчет Кёртиса? — спросил Кейн. — Он будет там?

— Трудно сказать. Если захочет узнать, то узнает.

Кейн сказал:

— Я себе вас двоих не представляю вместе.

Молли пожала плечами.

— Он изменился. Хочешь взглянуть на посадку?

— Почему бы и нет?

— Пошли со мной.

Они натянули кислородные маски и покинули дом. В маске у Кейна сделался еще более хищный вид. Ничего, кроме темных акульих глаз, на его лице теперь не привлекало взгляда.

— Не знаю, не знаю, — проговорила она. — Возможно, это и не он изменился. Легко говорить, что власть развращает и тыры-пыры. Но что было в начале, идеализм или жажда власти? Я имею в виду, быть может, все идеалы так или иначе ведут к сходным целям.

— О каких идеалах ты говоришь?

— Девять лет назад, когда все развалилось к чертям, Кёртис спас базу. — Она взмахнула рукой, широким жестом обведя купол над головами, апельсиновые деревца кругом, двух девочек у стены одного из жилых модулей и провода, идущие от их висков к небольшой металлической коробке. — Он справился фактически сам. Никому не было дела ни до чего, кроме выживания, а жили одним днем, и сил не хватало. Тогда Кёртис выступил перед народом и стал говорить о том, что будет через двадцать, тридцать, пятьдесят лет. Думаю, тогда мы впервые осознали, что уже сдались, что позволили себе свыкнуться с мыслью: через двадцать лет ничего уже не будет. Кёртис это изменил. Он заявил, что Земля нам без надобности, что мы сами справимся, превратим планету в подобие Земли, только лучше. Сейчас, когда я вспоминаю, эта речь кажется набором дурацких банальностей, но Кёртис сумел увлечь нас, мы купились, поверили, ощутили, прониклись. Оказалось достаточно идеи, надежды, что рано или поздно мы сможем взглянуть на небо без промежуточного пластикового листа.

— Терраформирование, — проговорил Кейн.

— Значит, ты тоже это слышал.

— Я просто знаю, что это за слово.

— Кёртис верил в существование критических точек: можно, дескать, внести некоторые ключевые изменения и добиться существенных результатов. Например, если сбросить на полюса немного пыли, она поглотит свет, нагреется, лед растает, атмосферное давление чуть возрастет, запустится небольшой парниковый эффект, растает новый лед и так далее. На полюсах и здесь, в горах Фарсиды, достаточно мерзлого мусора, чтобы обеспечить нам давление в одну атмосферу, как на Земле.

— За двадцать-тридцать лет? Оптимистичный срок.

— Ну да, но хотя бы оазисы за это время должны сформироваться. Можно, скажем, сбросить в выбранную низину лед с колец Юпитера или Сатурна, чтобы сформировался ударный кратер глубиной километров десять. При столкновении выделится тепло, произойдет выброс газов, и атмосферное давление над кратером поднимется.

Кейн остановился и сунул руки в карманы.

— Вы спятили? Лед с колец. Как вы, блин, собираетесь его оттуда доставить? На единственном МЭМ, используя водяной лед для получения топлива?

Он не знает, поняла она. Ни про новую физику, ни про транспортер, ни про антиматерию. Он и в самом деле ничего не знает.

— Это возможно, — сказала Молли. — Нам под силу тут все организовать. Воздух, которым ты дышишь, искусственного происхождения. Мы могли бы синтезировать ракетное топливо, изготовить двигатели, починить застрявшие на орбите планеты корабли. Мы это можем.

— Так почему не сделали?

— Я… не знаю. Наверное, это слишком тяжело. Это потребовало бы новых жертв. Кёртису и его ребятам придется ограничить себя, не так часто бухать и гонять по округе на джипах. К тому моменту, как мы принесли достаточно жертв, чтобы всерьез вести речь о строительстве собственного космофлота, все устали от жертвоприношений.

— И даже ты?

— Наверное, даже я. Немного. Но если бы знать, что корабли будут построены, я бы вытерпела. А с этими кораблями я бы не просто на Сатурн и обратно слетала. Понимаешь? Оазисы — штука хорошая, но нельзя на этом останавливаться. Остальная Вселенная-то ждет.

— Ты говоришь совсем как Риз.

И на то имеется веская причина, подумала она.

— Да, наверняка, — ответила Молли.

Она обернулась и увидела, как их догоняет Блок. На секунду Молли охватила паника: Блок с первого взгляда сообразит, что они с Кейном стали любовниками, и доложит Кёртису. Впрочем, тут же приступ миновал. С русскими ситуация ничем не отличается. Если Кёртис хочет что-то знать, он узнаёт. Она не сомневалась и на наносекунду, что их спальня так же тщательно нашпигована жучками, как остальной дом.

Она снова зашагала вперед, увлекая Кейна за собой словами.

— Надо думать, Кёртис ничуть не лучше их. Он мог бы надавить сильней, но, вероятно, потерял бы в популярности. Он достаточно умен, чтобы это понять. Он, видимо, купился на свою мечту. Никогда не признает публично, однако, как мне кажется, его уже пять-шесть лет гложет ощущение, что мы могли бы достичь куда большего, а вместо этого затормозились.

Она откинула люк кладовой скафандров и прошла вдоль RX к своему любимому одеянию. Краем глаза Молли наблюдала, как Кейн стягивает хипари и неловко засовывает в шкафчик. С такой же неловкостью он разоблачался в ее спальне, и до Молли внезапно дошло, что у Кейна в куртке что-то спрятано. Оружие? Господи, зачем? Он же понятия не имеет, что здесь происходит.

Ну и хрен с ним, подумала Молли. Пускай Кёртис сам разберется.

Идея ее тем не менее ужаснула. Если Кейн действительно вооружен, то представляет угрозу им всем. Он как зажженная спичка в каюте с атмосферой из чистого кислорода, где даже сталь горит. Лишь дурень или фанатик мог бы так поступить. В натуре Кейна, вероятно, кое-что есть и от того, и от другого.

Блок подоспел, когда Молли помогала Кейну облачиться в скафандр. Пару секунд он разглядывал их с характерным, по мнению Молли, для русских загадочным прищуром. Потом представился Кейну.

— Итак, — сказал Блок, — чего прикажете ожидать от моих бывших соотечественников? Ходят слухи, что Верховного Совета больше нет.

Молли чувствовала некую ответственность за Кейна, продиктованную хотя бы своим влечением к нему. И пыталась склонить его к вежливости, пускай и, в конечном счете, ради себя.

— Честно говоря, — любезно отвечал Кейн, — мы мало что знаем. Правительство было свергнуто, там случился армейский путч или нечто в этом роде. Ну а потом армия просто распалась. Казахи перегрызлись с узбеками, те с белорусами и так далее.

— Типично, — произнес Блок по-русски. — Typical. Естественно, военным пришлось избавиться от кагэбэшников, так что, когда развалилась армия, не осталось никого.

— Только общества вроде «Аэрофлота» и некоторые наиболее крепкие промышленники, профсоюзы металлургов и шахтеров. В итоге они объединились друг с другом.

— Ага! — воскликнул Блок. — Как же русские любят это дело. Чистка, так это называется. The cleaning. Покончили с социализмом, отвергли бога-неудачника! Вперед на всех парах в капитализм западного образца! Да здравствуют синие джинсы и рок-н-ролл!

Голос его выражал неподдельное счастье, а ирония если и присутствовала, то скрывалась так глубоко, что, как и прочие истинные политические воззрения, не могла выдать Блока.

Молли защелкнула в пазах неудобный продолговатый шлем скафандра и подключила ПСЖ. Скафандр был снабжен внешним микрофоном и динамиком, что позволяло поддерживать связь с окружающим миром. Через динамик она поторопила Кейна с Блоком.

Выйдя наружу, под небеса, в которых разрасталась яркая точка, Молли поймала себя на нетерпении: поскорей бы уже опустился корабль, и этот заключительный акт ожидания закончился. Как только доставят все дурные вести, подумала она, можно будет прикинуть, что делать дальше.

Русский корабль, проступавший в пылевых вихрях смутным цилиндрическим силуэтом со сферическим расширением, висел над поверхностью дольше, чем ожидалось, а опустился мягко, идеально, словно камушек на речное дно. «А что странного?» — подумалось ей. Они оттачивали технологии мягкой посадки, когда США еще свои «Джемини» да «Аполлоны» в океан сбрасывали. Пускай даже некоторые из миссий завершались откровенными фиаско, как тот полет «Восхода-2», где Леонову с Беляевым пришлось всю ночь просидеть в разбившемся аппарате за две тысячи миль от заданной точки приземления, в снегу, отбиваясь от волков.

Когда пыль улеглась, Молли разглядела на унылом бледно-зеленом корпусе (Блок называл этот колёр «жэковским зеленым») эмблему «Аэрофлота», не слишком аккуратно намалеванную поверх затертого ярко-красного прямоугольника с буквами СССР. От нагрева при прохождении через атмосферу краска пошла пузырями и облупилась, почти все буквы исказились.

Кейн рядом с ней явно забеспокоился. Шумом далекого водопада доносилось по каналу скафандровой связи его хриплое дыхание. Его бы сейчас в лазарет, подумала Молли, но времени нет помочь.

Люк откинулся, выпал трап.

Блок и двое других устремились к нему. Молли наблюдала, как первая из фигур в белых скафандрах перебирается на трап, и Блок протягивает ей руку. Фигура перенесла тяжесть тела на плечо Блока, кивнула и дальше спустилась без его содействия.

Следом из люка возник второй космонавт, начал было спускаться, потом развернулся и проделал что-то странное. Русский захлопнул люк и отстучал последовательность цифр на десятикнопочной панели в углублении рядом.

«Запирают?» — подумала Молли. Кого они тут боятся, воров? Ей не понравилось настолько демонстративное проявление секретности и недоверия. Нет ли на корабле оружия, которое им требуется защитить?

— Здравствуйте, товарищ… — начал Блок по-русски, когда космонавт спускался по трапу, но его руку оттолкнули. Фигура выпрямилась и встала без поддержки, посмотрела сначала на собравшихся у шлюза, потом снова на Блока.

— Привет, Блок, — сказал женский голос по-английски с суховато-резким европейским акцентом.

— Полковник Маяковская? — Блок опешил и, пожалуй, перепугался. Молли помнила это имя: Маяковская занимала видный пост в Минсредмаше, русском аналоге НАСА, но точная природа ее должностных обязанностей всегда была покрыта туманом советской дезы.

— Не забыл меня, да?

— Конечно, нет, как мы могли…

Она жестом заткнула его.

— Боюсь, теперь я просто госпожа Маяковская.

Она догнала второго космонавта и вместе с ним двинулась прочь от корабля: головы подняты, шаги ровные, четкие и слаженные.

Молли понимала, каких усилий должна стоить эта демонстрация небрежности, и ей стало не по себе. Не понравилось ей и решение Маяковской изъясняться по-английски; было в этом что-то театрально-показушное и одновременно покровительственное.

Блок представил ее Маяковской, а та свой черед познакомила их с Валентином, своим напарником. Рукопожатий не было, Молли ограничилась официальным кивком, почти неощутимым снаружи ее RX.

— Значит, вы тут командуете? — спросила Маяковская. По ее тону и выбору слов Молли догадалась, что все хуже некуда, и самое скверное только начинается.

— Мой муж, — сказала она. В желудке лежал холодный комок, сжатый воздух внутри скафандра вдруг стал нечеловеческим, ненавистным. — Если пройдете внутрь…

За ее спиной открылась дверь воздушного шлюза, и прозвучал голос Кёртиса.

— Спасибо, Молли, дальше я сам.

Он выступил за порог и остановился перед русскими, словно бы по случайности перекрыв им дорогу под купол.

— Меня зовут Кёртис, — произнес он. — Я здешний губернатор. Добро пожаловать на базу Фронтера.

Кейн вышел из ступора. Он сместился чуть в сторону, расставил ноги, и за скошенным забралом шлема стали видны его темные глаза, сфокусированные на Кёртисе.

Господи, подумала Молли, забери меня отсюда. Она попыталась вообразить себя в изящном корабле, летящем на Титан, представить, как Марс на экранах ужимается в точку, а вокруг расстилаются звезды. Видение это раньше будоражило ее, но сейчас веры в него у Молли не осталось. Три тяжелых провода перекинуты через корабельные гребни и тянут ее обратно: на концах проводов были Кёртис, Кейн и Маяковская.

— Нам с вами о многом нужно поговорить, — сказала Маяковская. Молли стояла не под тем углом к свету, чтобы различить под забралом лицо Кёртиса, но легко представила, каким сексуальным кажется ему голос русской, как распространяется по лицу медленная хищная ухмылка.

— Уверен, что так, — ответил Кёртис. — Блок обеспечит вас всем необходимым — еда, смена одежды, что попросите, — а потом мы встретимся в здании контрольного поста. Блок вас проведет.

В этом он мастак, подумала она: позировать, маневрировать, важничать. Я лишь изобразила бы натянутую вежливость.

Кёртис отошел в сторонку и пропустил под купол Блока с двумя русскими.

— Кейн, вижу, вы проснулись и в добром здравии, — проговорил Кёртис, когда дверь с шипением закрывалась. Молли сообразила, что Кёртис переключился на внешний динамик своего скафандра, отрезав русских от сети. Она переключила свой и увидела, как Кейн с тремя другими повторяют ее движение.

Эти трое, вдруг поняла она, все были подручными Кёртиса.

— Что случилось с Дианой? — спросил Кейн.

— С Дианой? — повторила Молли. — Кёртис, о чем речь?

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Кёртис.

— Ты убил ее, — сказал Кейн. — Ты откачал воздух из ее дома, и ее легкие кровавыми ошметками разбрызгало по стенам и полу. И ты это сделал, потому что опасался, как бы она мне о чем-то не проболталась.

— О Боже, — проговорила Молли. Края шлема вдруг стали стягиваться в туннель, словно она с феноменальной скоростью удалялась от них.

— Кёртис, что происходит? Что вы пытались скрыть?

— Ты не в себе, — сказал Кёртис. — Пройдем внутрь, мы тебе поможем.

— Кёртис? — Молли слышала собственный далекий слабый голос, словно бы продолжая стремительно удаляться прочь от купола, Кейна, своего мужа, но при этом не двигалась с места. — Диана. Правда. Мертва?

— Вряд ли, солнышко. Не думаю, что Кейн сейчас в том состоянии, чтобы иллюзию от реальности отличать.

— Ханаи это видела, — сказал Кейн. — А она одна из ваших. Такахаси тоже видел. Господи, человече, это ж тебе не Нью-Йорк. Тут нельзя просто бросить труп в переулке и притвориться, что ничего такого не происходило.

— Внутрь, — произнес Кёртис. Молли немо наблюдала, как индикатор шлюза загорелся зеленым. Кёртис прошел внутрь первым, за ним Кейн. Молли последовала за ними и быстро нажала кнопку в форме грибной шляпки, изолируя Кёртиса от его приспешников. Она поступила бездумно, импульсивно, и Кёртис в ярости развернулся к ней.

— Ах ты сучка, — проговорил он, — предала меня, да? — Или, во всяком случае, что-то похожее. Он еще не переключился с внешнего динамика, и слова съело ревом сжатого воздуха.

Кейн сорвал шлем с головы. Воздушный тамбур был тесным, длиной менее полутора метров, и при этом движении его локоть стукнулся о табличку на груди скафандра Молли. Он спятил, подумала она. Глаза его были обведены кольцами темно-пурпурного оттенка, словно синяками, и широкие белые полосы склер показались вокруг радужек.

Нервно переминаясь с ноги на ногу, он дождался открытия внутренней двери, после чего протолкался мимо Кёртиса в коридор, ведущий к воздушному шлюзу. Молли скинула свой шлем и двинулась следом, Кёртис сразу за ней замыкал невольную процессию.

Русские еще не сняли своих скафандров, Блок показывал им, как пользоваться кислородными масками. Молли встала спиной к шлюзу и начала выбираться из громоздкого RX. Развернувшись с оранжевой накидкой в руках, она увидела, что Кейн стоит у панели управления, дверь шлюза по-прежнему открыта, а нижняя часть его тела закована в бежевый сегментированный пластик.

— Не обостряй ситуацию, Кейн, — сказал ему Кёртис. — Закрой дверь и дай другим войти.

Он прислонил свой скафандр к стене и переоделся в широкие брюки с поясом. Блок, нервно поглядывая на Кейна, поторопил русских дальше под купол.

— Нет, — сказал Кейн, — пока я не получу ответы на некоторые вопросы.

Молли внезапно вспомнила, что у Кейна в шкафчике спрятан какой-то узелок. В ее мозгу полыхнула паника. Неужели это Кейн убил Диану? А что, если он сейчас начнет палить направо и налево, продырявит уязвимый воздушный шлюз? Она бочком подалась к шкафчику.

— Что ты хочешь от меня услышать? — спросил Кёртис. — Что мы обнаружили затерянный марсианский город, всю ночь резались с марсианами в покер и выиграли, а потом спрятали их в ящик для инструментов? Что вон те хренушечки вроде глетчеров на Арсии — в действительности полосы монокристаллического кремния? Что ты желаешь услышать?

— Всего лишь правду. С самого начала этой гребаной миссии мне все лапшу на уши вешают, и я, блин, устал!

Он отшвырнул шлем, и Молли заметила, как по его лицу пробежала гримаса боли: напомнили о себе сломанные ребра. Шлем с оглушительным шумом ударился в стеллаж шкафчиков, отскочил и упал под стойку скафандров.

— Глупый ты маленький панк, — протянул Кёртис.

Кейн двинулся на него.

Отвернись, приказала себе Молли. Уйди. Тебе не нужно на это смотреть, хватит с тебя идиотских проявлений мачизма. Но она не могла себя заставить.

Кейн атаковал в азиатском стиле, согнув ноги и низко держа центр тяжести, изворачиваясь и выкручиваясь, пока двумя длинными скачками покрывал расстояние до Кёртиса. Как на неопытный взгляд Молли, атака его выглядела слабой, несбалансированной, и ее немало удивил заключительный обманный выпад с разворотом, сближением и тычком кулака Кёртису под сердце.

Кёртис отшатнулся, задохнувшись от боли, но почти сразу овладел собой и приготовился к защите. Он выбросил руки вверх, нашарил металлическую перекладину стойки, уцепился за нее и двойным ударом ног с раскачки поразил Кейна в уязвимую грудь. Дюжина скафандров повалилась на пол.

Кейн видел его выпад и попытался уклониться, но успел лишь прикрыть кулаками и локтями лицо и желудок. Кёртис сделал длинный бросок в сторону, достиг внутренней двери воздушного тамбура, захлопнул ее и убедился, что индикатор горит красным. После этого залепил противнику финальную сокрушительную оплеуху прямо по скуле, и Кейн в беспамятстве распростерся на полу.

Молли понятия не имела, какие повреждения теперь добавились к прежним травмам ребер Кейна. Жив он, и то хорошо. Что Кейн, черт побери, пытался этим доказать?

— Ты ведь убил ее, да? — спросила Молли у Кёртиса. — Это, наверное, через нее протекло — то, о чем ты говорил. Она доносила Моргану про новую физику, и ты ее убил за это.

— Молли, не начинай.

— Не начинать? Кто начинает? Я? Диана была моей подругой и сотрудницей проекта, ключевой сотрудницей, дубина! Ты убил ее и после этого имеешь наглость говорить мне, чтоб я не начинала?

— Молли, ты с этими проблемами не сладишь. Я настоятельно советую тебе не совать нос не в свое дело.

— Ты мне угрожаешь? Ты угрожаешь мне, сучий потрох? Ты меня тоже убьешь, следом за ней?

Боковым зрением она уловила зеленую вспышку индикатора; из шлюза появились остальные люди Кёртиса. Одна приблизилась к Кейну и стащила нижнюю часть его скафандра, оставив того валяться на бетонном полу в одних черных штанах на шнуровке. Второй встал рядом с Кёртисом, третий задержался у шлюза.

Они как маленькие роботы, подумала Молли. У нее руки тряслись от гнева и фрустрации. Я ничего не контролирую, сказала она себе. Тут ничего уже нельзя остановить.

— Как с ним поступить? — спросила женщина, стоявшая над бездыханным телом Кейна.

— В Маленький Хуарес его, — приказал Кёртис. — Под замок и накачать по самые жабры, неважно чем. Уберите его с глаз моих, потом подумаю, что с ним дальше делать.

Маленький Хуарес, подумала Молли. Значит, вот как он прозвал свое любовное гнездышко. Унизительно. Все ли его живые трофеи слышали это название? А Лена нынче утром?

Он пересек комнату и остановился перед ней, потирая правую руку левой.

— Не прикасайся ко мне, — тихо проговорила она.

— Я и не собираюсь, — сказал Кёртис. — Я всего лишь хочу попросить тебя о содействии, ненадолго. Хотя бы до тех пор, пока мы не выясним, что затевают русские. Ладно? Ты согласна? Все рушится к ебеням, а у меня руки и так связаны.

— Ты знаешь, что они затевают. Им нужен этот долбаный проект, как и Моргану.

— А я им его не отдам. Понятно? Он нам обоим нужен, и мы знаем, что так должно быть. Поэтому тебе достаточно просто уйти отсюда со мной, сесть за стол и выслушать, что скажут русские. Ты согласна?

— Согласна, — сказала Молли, отвернувшись, чтобы не видеть выражения обиженной искренности на его лице. — Согласна.

Он уже проходил через подобное ночами в Хьюстоне. На протяжении девяти месяцев, отсекая себя от остального экипажа, он взвешивал вероятности, размышлял о собственных шансах в испытании, как испытывает самоубийца остроту лезвия на плоти своей руки.

Но сейчас, позволил Риз себе признать, он боялся.

Глаголь ушла, забрав накопитель данных. Ей хватило нескольких секунд раздумий с закрытыми глазами, чтобы сообщить: звезда Барнарда окажется в оптимальной позиции для побега этим вечером, в девять часов. Ее способности теперь пугали его сильней, чем поражали, вызывая своеобразную ксенофобию.

— Будь здесь в восемь тридцать или около того, — приказала ему девочка, дав координаты пещеры. Почувствовала его неприятие? А важно ли это? Порыв обнять ее был так же эгоистичен и натужно-извинителен, как и притворен. Он подавил это желание и кивнул.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

Молли не одобрит его отлучки из лазарета, а Кёртису тем более не понравится, что Риз тут слоняется в одиночестве, без соглядатая. Затем, как ружейная отдача, ударила мысль: вот оно. Заключительные часы его пребывания среди людей, возможно, последние в жизни.

Надо бы с кем-нибудь переспать, подумалось ему. Однако он рассудил, что этот импульс — простая рефлекторная реакция: так дергается под воздействием электричества лягушачья лапка или под влиянием забытых чувств — сексуальность.

Второе, о чем он подумал, была выпивка.

Он пошел обратно в сторону контрольного поста; однообразие упорядоченных домиков вокруг подавляло его. В первый год под куполом преобладали прозвища, намалеванные от руки указатели: ХИЛТОН-ФАРСИДА на здании поста, ЮЖНЫЙ АД на оставленных без обогрева гаражах, ПУЗЫРЬ на самом куполе. Теперь же, невзирая на присутствие красно-синей неоновой вывески ГРИЛЬ-БАР ФРОНТЕРА у северного входа контрольного поста, Риз чуял, что все переменилось. Он ощущал на себе электронные глазки камер, символические знаки власти, к которым прибегают, когда становится понятно, что подлинный контроль ускользает.

Он прошел под мерцающей вывеской и оказался на складе. В традициях американских баров Земли освещение здесь минимизировали, хотя время было едва за полдень. Повинуясь сентиментальному порыву, он прихватил в полет свою идентификационно-кредитную карточку марсианского колониста. Она подошла к слоту на дальней стене, и Риз выбрал из меню «буравчик». Сентиментальный напиток, подумал он, вполне уместный по такому случаю.

Глаза привыкли к сумраку, и он заметил, что в помещении есть еще кто-то.

— Привет, — проговорил он.

— Вы Риз, не так ли? — Голос принадлежал девушке азиатской внешности, стройной и привлекательной.

— Да.

— Я Ханаи. Вы не могли бы присесть?

Ее явно что-то беспокоило; девушка допивала уже третий коктейль, но продолжала держать бокал обеими руками.

Он вытащил карточку из слота, забрал свой напиток и сел за ее столик. В баре царила асептическая атмосфера больничного автомата. Он помнил времена, когда стены здесь были покрыты нацарапанными от руки сообщениями, объявлениями, стихами, детскими рисунками. Теперь, судя по всему, колонисты предпочитали расслабляться дома, иногда — даже в полях снаружи, опуская маски ровно настолько, чтобы просунуть горлышко бутылки или соломинку.

— Вы разве один тут? — спросила Ханаи.

Сначала Ризу показалось, что она с ним заигрывает, потом он сообразил, что девушка намекает на охрану.

— Не мой случай, — ответил он. — Я тут жил раньше.

На секунду он пожалел, что Ханаи на него не вешается. Губы у нее были узкие, но изысканно красивые, и он с наслаждением наблюдал, как мягко они движутся по стенке бокала.

Бросай это, приказал он себе. Ты просто пытаешься по-быстрому сексуальную карму разгрузить, прежде чем ступить за порог.

— Тут что-то не в порядке, — заметил он. — Не хотите об этом поговорить?

Она мотнула головой, потом, словно меняя тему, проговорила:

— Русский корабль на подлете. Вы знаете об этом?

— Русский?

— Наверное, он уже здесь. Корабль с Земли. Я сегодня вечером на дежурстве, так что пить не стоило бы.

Но, говоря так, она не опускала бокала.

Уже здесь, подумал Риз. Ну да, разумеется. Вот почему Морган их так подгонял. Это не расплывчатая угроза, а вполне конкретная экспедиция конкурентов, и Моргану изначально было о ней известно.

— Вы знаете, чего они хотят? — спросил он.

Ханаи покачала головой.

— Забавно. Мы уже давно привыкли к мысли, что никого с Земли больше не увидим. И тут вы нам на головы, как гром с ясного неба. Мы понимаем, что на самом деле совсем не скучали без вас. Но знаете что? Уже слишком поздно.

Риз допил «буравчик». Кислый лимонный сок обжигал язык сильнее джина.

— Вы их в лазарет поместите? — спросил он, поднимаясь.

— Свободных коек нет. Не представляю, что с ними будут делать.

Ханаи уставилась в бокал, дав понять Ризу, что ее это не особенно заботит.

Он потянулся к ней через столик и аккуратно коснулся ее волос. Она в панике дернулась. Риз только хотел ее успокоить, но не нашел иных слов, кроме:

— Мне жаль.

Выходя, он свернул налево, чтобы срезать маршрут через главную столовую. Вместо этого негромкие голоса послышались из конференц-зала в стороне. Дверь была приоткрыта, он увидел в дальнем конце помещения Кёртиса с Молли, сидевших спинами к нему. За столом напротив расположились еще трое: Блок, старший по званию из выживших в марсоградской катастрофе, а также еще двое, мужчина и женщина, незнакомые. Женщина заметила Риза и привстала.

— Риз, идите сюда!

Он остановился за спиной Молли и протянул руку для приветствия.

— Полковник Маяковская, приятно видеть, что вас наконец выпустили в полет.

Раньше он встречал ее лично лишь однажды, но по фото ее в НАСА хорошо знали. На вид лет пятьдесят, высокая, подтянутая, все мышцы, даже самые маленькие, рельефно очерчены. Риз вспомнил, что она занималась атлетикой и, судя по всему, до сих пор в отличной форме. Несмотря на месяцы, проведенные в невесомости, щеки тонкие, линия подбородка уверенная: этми она также наверняка обязана тренировкам. Карие монголоидные глаза совсем чуть-чуть отекли, песочные волосы оттенка хаки такие длинные, что завиваются ниже подбородка.

Риз подумал, что вид человека, высадившегося из космического корабля в таком прекрасном состоянии, повергает в пристыженное замешательство. Несомненно, к подобному эффекту она и стремилась.

— Почему бы вам не присоединиться? — предложила она. — Предмет нашего разговора касается и вас тоже.

Риз сел рядом с Молли, пытаясь уловить настроение переговорщиков. Маяковская излучала спокойствие и властную уверенность, Кёртис и Молли как-то притихли и сжались, словно ожидая, что им на шеи вот-вот падет метафорический топор. Блок в открытую нервничал, и Риз чувствовал, что прибытие русских вызвало у него конфликт уровней лояльности.

— Не вижу смысла ходить вокруг да около, — продолжала Маяковская. — Нам известно о ваших открытиях, по крайней мере о части. К сожалению, политическая ситуация несколько… напряженная. Ни США, ни Советский Союз не… как это? не предъявляли и не признавали за иными сторонами прав на другие планеты Солнечной системы. Поскольку здешнее население представлено русскими, японцами и американцами…

Кёртис прокашлялся.

— Вы к чему клоните?

— К тому, — ответила Маяковская, — что совершенные здесь открытия являются достоянием всего человечества. А раз так, то всем нам необходимо сотрудничать во имя развития и дальнейшего использования новой технологии.

— Значит, — сказал Кёртис, — вы прибыли с научной миссией?

— В известной мере.

— И вы полагали, что сможете просто высадиться тут, как на видеоэкспо, чтобы осмотреть наши новые игрушки? Полноте. Хватит громоздить вранье на вранье.

— Следует ли понимать этот ответ таким образом, — уточнила Маяковская, — что вы отказываетесь делиться новыми знаниями?

— Во-первых, — начал Кёртис, — я даже не представляю, о каких знаниях идет речь, к чему вам так не терпится…

— Вы прекрасно понимаете, о чем речь, — сказала Маяковская. — Даже Риз это понимает. Не так ли, Риз?

— Во-вторых, — Кёртис срывался на крик, — вас сюда никто не приглашал. Где вы были, когда ваши собственные граждане брели через Синайские равнины в скафандрах от челноков? Бога ради, где вы ошивались, когда мы тут выжимали азот из вакуума? Простите, Маяковская, но меня этим не одурачишь. Я ни на миг не поверю, что вы надеялись меня этим одурачить.

— Я тоже не думаю, что надеялась, — сказала Маяковская. — Хорошо, попробуем иной подход.

Она театрально вскинула запястье и покосилась на часы.

— У нас тут у всех эти замечательные «сейко», показывают время в солах вместо дней, да? — У Риза тоже такие были; электроника часов добавляла семь минут марсианского дня к каждому двадцатичетырехчасовому периоду, удлиняя каждую секунду в 1.0257 раза[8]. — На моих сейчас 13:52 и несколько секунд. Наш корабль находится на ареосинхронной орбите над этим местом и поддерживает с нами постоянную радиосвязь. Они ожидают ежечасного обновления наших сводок по шифроканалу. Если сигнал не поступит и мы не пошлем другого, закодированного отдельным шифром, ровно в полночь, на корабле будет активирован узколучевой термолазер. Хотите, мы продемонстрируем, что тогда произойдет?

Она откинулась на спинку стула. Пластик скрипнул. Риз слышал собственное дыхание.

Он ощущал ужас как тупую боль в области желудка, похожую на голодные спазмы, но вибрирующую, и эти вибрации передавались его рукам.

Когда мозг снова обрел способность функционировать, первая посетившая его мысль была такова: Я был прав, нужно отсюда выбираться. Они неизлечимы. Больше нет государств, готовых разбомбить друг друга, но корпорации с готовностью подхватят почин и доведут до конца.

Маяковская поднялась.

— Вам потребуется время на размышления. Блок говорит, здесь имеется свободный дом, С-23. Когда что-нибудь решите, приходите обсудить. Мы будем там.

На мгновение Блок очутился в фокальной точке ненависти Кёртиса, и Ризу померещилось, что эта тяжесть его раздавит. Потом Блок неуклюже поднялся и побрел из комнаты следом за Маяковской и ее безмолвным напарником.

Молли уронила голову на скрещенные руки.

— Все кончено, — проговорила она, потирая лоб о круглые косточки запястий. — Все кончено. Просто отдайте им эту хрень. Она того не стоит.

— Правильно, — голос Кёртиса был немногим громче шепота. Уголки его пухлых губы приподнялись в тени щетины, и посторонний человек, по мнению Риза, мог бы принять это за начало улыбки. — После этого они уберутся отсюда и оставят нас в покое. Правильно? Ну да, конечно же, именно так они и поступят.

Молниеносным движением, размывшим плечо и кисть, он развернулся и послал соседний стул в полет через всю комнату. Скользнув по столешнице, стул с чудовищной силой врезался в стену. Отдача была такой, что Кёртиса подняло на ноги, но лишь легкий тик левого глаза выдавал его эмоции.

— Готов побиться об заклад, — сказал он прежним ровным голосом, — что именно так они и поступят.

И вышел.

— Мне жаль, — обратился Риз к Молли.

— Знаю, — ответила она. Выпрямилась, без особого успеха попыталась распутать колтуны на голове. Риз заметил в соломенной копне тонкие, ломкие седые волоски. — Это не твоя идея была. Возможно, и ничья вообще. Быть может, так семиотика подействовала? Как только Глаголь построила машину, наши способы размышления о ней изменились.

— Если хочешь, можешь так считать, — ответил Риз. — Если тебе от этого легче.

— Но не думаю, что это так. — Она сложила руки на коленях, словно прятала там что-то, нуждавшееся в прикрытии. — Я за Кёртиса беспокоюсь. Он твердо намерен не сдаваться, он… — Голос ее упал, она бессильно повела плечами.

— Тогда сопротивляйся, — проговорил Риз, чувствуя себя гнусным лицемером. — Ты привыкла драться. Ты так добилась места на корабле колонистов.

— Ну да, было такое. И погляди, чего я достигла.

— А что, ты предпочла бы застрять на Земле? Может, ты бы уже погибла во время какого-нибудь мятежа. Или провела бы три года в очередях за хлебом, как Лена, у которой вообще работы не было?

— Ладно, — она откинула голову далеко назад, издав глубокий вздох. — Согласна, всем тяжко приходится. Впрочем, а с какой стати я сейчас об этом с тобой говорю? Ты ведь тоже враг.

— Я не враг.

— Разве? Тогда ради чего ты здесь?

— Ради себя, — сказал Риз. — Я нейтрален. Я здесь случайный наблюдатель.

— Случайных наблюдателей не осталось, — ответила Молли. — Как бишь говаривал твой отец? Если ты не участвуешь в решении, значит, осложняешь задачу.

— Это было давно.

— Надо полагать.

Риз направился к выходу.

— Риз?

Она поднялась из-за стола, свесив руки по бокам.

Он развернулся к ней. Она обхватила его за грудь.

— Ты растолстел, — сказала она.

— Я старею.

— Прости. Прости за все, что я тебе наговорила. Наверное… Наверное, мне нужен был кто-нибудь, чтобы рассказал, как все будет в порядке. Это ведь отцовская обязанность, нет?

Риз пригладил ее волосы.

— Будь ты неладен, — проговорила она. — Притвориться не мог? Хоть однажды?

Оставив Блока с Валентином на кухне, Маяковская заперлась в задней спальне и разложила клавиатуру.

Немногочисленные предметы мебели в доме были из желтого пластика и густо покрыты пылью. Воздух накачали только что, следуя инструкциям Блока; он пах чем-то металлическим, отдавал химикатами, как в университетской лаборатории. Клавиатура свешивалась через края хлипкой столешницы, Маяковская вынуждена была примоститься на уголке койки, чтобы поиграть. Недолгие угрызения совести уступили место осознанию смертельной угрозы. Если купол уничтожат, Маяковская погибнет вместе с ним, во вспышке света и боли, расширяющиеся пузырьки азота разорвут стенки кровеносных сосудов в мозгу. Достаточно ли этого риска для самооправдания?

Она воткнула наушники и постаралась отдаться холодноватой дисциплине тактов Pick Up Sticks Брубека.

В идеальном мире от нее не требовали бы подобных решений, но, впрочем, идеальный мир наделил бы ее более длинными пальцами, дал слух получше, помог раньше начать, одарил бы подлинным талантом пианистки вместо неуклюжего притворства любительницы.

Когда в России началась вторая революция[9], Маяковская лежала в постели с Валентином, своим любовником из отряда космонавтов. Не обращая внимания на ходившие за ее спиной слухи (использует, дескать, свою должность для охоты на молоденьких, морально неустойчивых участников космической программы, которую сама же и возглавляет), она привезла Валентина к себе на жуковскую дачу в те выходные.

Сплетни ее не раздражали. Маяковская втайне была уверена: ничего нет искренней возбужденного пениса.

Первый телефонный звонок она проигнорировала, наслаждаясь прикусом Валентина на своем соске. Когда звонок прозвучал вторично, выводя Валентина из ступора (тот тяпнул водочки и задремал), Маяковская поняла, что это всерьез. В Советской России телефоном мало кто пользовался, поэтому починку телефонных линий правительство откладывало в долгий ящик, замыкая порочный круг.

Она отпихнула Валентина в сторону и подоспела к телефону на четвертом звонке.

— Алло? — отозвалась она, и эхом на другом конце линии прозвучал мужской голос:

— Алло?

Страх телефонных звонков однажды погубит нас всех, подумалось Маяковской.

— Маяковская слушает, — устало сказала она в трубку. — Чего вам?

— Это Петров, — сказал голос. — Послушайте, я тут подумал, вам нужно знать… все как с цепи сорвались. Новиков мертв.

— Мертв? — тупо повторила она. Новиков был премьером меньше трех месяцев, не успел даже власть толком консолидировать. — Покушение?

— Арест.

— Да вы шутите. Кто его арестовал-то?

— Военные. Его обвинили в контрреволюционной деятельности и, в общем, застрелили при попытке к бегству или что-то такое. Мы думали, они показательный суд устроят. Наверное, кто-то протупил. Все меняется очень быстро.

— А чекисты?.. — спросила Маяковская. Немыслимо, чтобы КГБ позволил так легко зацапать Новикова.

— Вы не понимаете. Нет больше чекистов. Армия всем рулит. Партии конец. Все валится к чертям собачьим. Я просто хотел вас предупредить. Будьте готовы ко всему.

На линии воцарилась тишина.

За открытым окном по узкой ветке прыгала с лапки на лапку сойка. Пахло сосновыми иголками и весенней травой, а за краем рощи текла спокойная прохладная Москва-река.

Всего в сорока километрах отсюда[10]мир разваливался на куски.

Не далее как вчера она прочла статью про Новикова в «Литературной газете». Прилагался портрет Новикова: к лысой голове и впалым щекам какой-то смелый карикатурист пририсовал карандашом сталинские брови, усы и монолитную прическу. В народе, писала «Литературка», Сталина помнят лишь как крепкого хозяина, справедливого правителя, который не позволял молодежи отбиться от рук и неизменно добивался высоких промышленных показателей. Новиков же впервые привлек внимание именно ревностным отношением к плану пятилетки — был случай, когда ему удалось в декабре удвоить валовые показатели целого округа.

Военных настораживала его откровенная враждебность к Китаю: китайцы квантовыми скачками прогрессировали в биотехнологиях, пугая и смущая этим других мировых лидеров. «Литературка» позволила себе прозрачные параллели со сталинской чисткой высшего армейского командования перед Великой Отечественной; цензура пропустила их, надо полагать, потому, что они понравились самому Новикову, мастеру тщательно рассчитанных угроз.

Итак, размышляла Маяковская, силком заставляя Валентина выпить горячего чаю, армия отнеслась к Новикову вполне серьезно. Китайцы зарятся на Северную Африку, Америка валится, война на носу, но воевать армия явно не хочет. В прессе ничего не писали о массовом дезертирстве, беспорядках и национальных распрях, но в кругах военной элиты об этом знали все, даже те, чей ранг, как у Маяковской, был чисто церемониальным.

Она затруднялась спрогнозировать последствия происходящего для своей карьеры, но в личной жизни, несомненно, грядут полное смятение и суровая экономия.

Она поторопила Валентина, чтобы одевался, и забрала ключи от его «жигулей». Заставляя себя не срываться на бег, повела Валентина к машине; молодой человек чертыхался и спотыкался на гравийной дорожке.

У шлакобетонного домика сельпо (сколько Маяковская себя помнила, магазинчик все называли хрущевским) яблоку негде было упасть среди автомобилей, от черных ЗИЛов до «жигулей». Магазин предназначался для номенклатуры, и более всего в рядах элиты ценили своевременный доступ к информации.

Надо было снять трубку с первого раза, подумала она.

Ей удалось запастись сыром, хлебом и мясными консервами, однако важней были услышанные новости.

— Ты слышала последние новости, э? — спросил ее кто-то смутно знакомый в длинной очереди к кассе.

— Последние?

— Беспорядки. — Маяковская впервые видела этого человека не в темном официальном костюме и без галстука. Ходили слухи, что он занимает высокий пост в Комитете, и, кажется, то была правда, раз он внезапно переоделся. — Все из республик — узбеки, якуты, литовцы… все призывники бунтуют.

В машине Маяковская позволила себе уронить голову на руль. Ей не хотелось даже двигатель запускать, пока решение не оформится.

— Что происходит? — спросил Валентин.

— Трындец, — сказала она. — Все летит к ебеням. Нужно спасать, что можем. То, что покажется важным.

Она сфокусировалась. Завела мотор и поехала на восток, в сторону Москвы.

— Куда ты? Спятила? На дачу не вернемся?

— Нет времени, — сказала Маяковская. — В Звездоград надо.

— Ты что, туда на машине собралась? Совсем сдурела?

Секретный русский стартовый комплекс находился в Казахстане, за тысячи километров от Москвы.

— Нет, — ответила Маяковская. — Мы из Калининграда[11] на транспортном вертолете полетим.

— Это ж по другую сторону Москвы. Неизвестно, что в городе. Вдруг беспорядки.

Валентин цеплялся за любые отговорки, выдавая этим слабость своего возраста. Влияние Запада, нехватка моральной стойкости. Маяковская никогда не понимала таких людей или не имела терпения с ними возиться. Для нее самым трудным было определиться с тем, какой путь верный. Как только решение принято, дальнейшие действия она совершала на автомате, и они не представляли для нее труда. Какое значение имеет небольшая трудность, если требуется только упорство, чтоб ее преодолеть?

— Беспорядки? — поддразнила она его. — Намекаешь, что народу не по вкусу социалистическая законность?

Валентин мгновение смотрел на нее налитыми кровью глазами, потом отвернулся к окошку; толстая сосновая ветка хлестнула по стеклу машины.

— Нет, это правда забавно, — сказал он наконец. — Ты меня иногда реально смешишь.

Маяковская внезапно вспомнила, что он женат. Детей нет, в этом она была уверена, а про жену он никогда не говорил. Впрочем, возможно, что он за нее переживает.

— Я тебя могу высадить в городе, если хочешь, — предложила она. — Но я бы предпочла в объезд.

Он молчал так долго, что она стала сомневаться, услышал ли ее вообще. Потом наконец покачал головой.

— Вперед. Я с тобой.

Покинув шоссе, они стали пробираться по узким грязным гравийным проселкам. Месяцем раньше машина бы по оси увязла в глубокой грязи, но весна постепенно сменялась летом, дороги подсыхали, везде проклюнулись цветы. Маяковской казалось, что это в русской натуре: даже сейчас, на грани срыва в хаос, ее вдруг охватило желание остановиться, выйти на обочину и зарыться лицом в сладко пахнущую плодородную землю. Родина. Россия-матушка. Любовь к России у нее всегда уживалась с другим сильнейшим желанием: ступить на красную почву самой далекой русской колонии.

Партийцы утверждали, что она слишком ценный кадр, чтобы рисковать ею в космической программе. Партия демонстративно отвергала сексизм, но женщин на руководящих должностях было попросту слишком мало, а космические катастрофы случались регулярно. Они не учитывали, что именно мечта о Марсе побудила ее к армейской карьере в ущерб инженерной; они полагали, что продвижения по службе и руководства проектом ей будет достаточно.

Чего партийцы не знали, так это того, как настойчиво она тренировалась рядом с космонавтами, как штудировала все руководства, сидела на всех лекциях, держала себя в превосходном для женщины ее возраста физическом состоянии. Космонавты ее за это уважали, а она надеялась, что, когда время настанет, удастся улучить момент.

Время не настало. Когда американцы отправили последнюю экспедицию эвакуировать базу Фронтера, Советский Союз уже терзался внутренними бедами. Неурожаи и вызванный ими голод представляли более насущную проблему, чем престиж космической программы, и Марсоград бросили на произвол судьбы.

Пять лет назад. Маяковской даже не докладывали о пожаре в Марсограде, она об этом узнала, раздобыв «Нью-Йорк Таймс». Ее друзья, ее ученики-космонавты остались там, предоставленые своей судьбе. Многие ли пережили пожар и добрались до американской базы? Впрочем, это не имело особого значения. Наверняка американцы тоже погибли.

Так почему Звездоград так важен для нее сейчас?

Маяковская почти не думала над ответом. Без Звездограда России не вернуться в космос, по крайней мере при ее жизни. И если она не спасет проект, то этого не сделает никто.

Она припарковала «жигуленок» у ЦУПа в Калининграде, когда день уже клонился к закату. Центр напоминал разворошенный муравейник. Движение по улицам блокировали брошенные автомобили, гражданские и солдаты метались туда-сюда без видимой цели. Маяковская, выставив перед собой магическое удостоверение в красной обложке, стала выкрикивать приказы всем, кто готов был ее слушать. Не прошло и нескольких минут, как на базе навели относительный порядок. Когда совсем стемнело, они с Валентином уже летели на вертолете к Тюратаму. Внизу, во исполнение ее приказов, «КамАЗы» вывозили всю аппаратуру, какая могла пригодиться в степях Центральной Азии. Если что она и поняла, наблюдая, как улетают в ночь бескрайние безлюдные просторы, так это причину стремительного восхождения Новикова. В Калининграде всем, даже офицерам, отчаянно требовались приказы начальства, и они были ей за них абсурдно благодарны. Диссиденты, блажившие про нормальное демократическое общество в России, понятия не имели, как необозримо трудна их задача.

— Ладно, — сказал Валентин, чье симпатичное лицо, обрамленное светлыми волосами, казалось еще более измученным и больным в зеленоватом сиянии приборной панели, — допустим, мы доберемся до Звездограда и возьмем его под контроль. И дальше что с ним делать?

— Отстоять, — ответила Маяковская. — Держаться и ждать.

Она удерживала Звездоград семь месяцев, самые долгие семь месяцев в своей жизни. Она согнала в городок коров, коз и кур из ближайшей деревни Тюратам, угрожая жителям оружием, после чего предложила крестьянам убежище. Те, разумеется, отказались. Снаружи космодром подозрительно напоминал лагерь ГУЛАГа: колючая проволока да мрачные шлакобетонные здания.

Большая часть крестьян погибла спустя несколько недель, когда по степям, подобно монгольской орде, прокатилась Народно-Освободительная Армия Казахстана на джипах, вездеходах и мотоциклах с велосипедными шинами; вооруженные автоматами Калашникова повстанцы волокли за собой что-то весьма похожее на тактическую ракету класса «земля-земля» с ядерным зарядом.

Маяковская пропустила их. Они, в свою очередь, посчитали, что космодром не стоит усилий по его штурму. Выжившие крестьяне были иного мнения, атаковав Звездоград своим жалким оружием, и Маяковская не видела, как с ними можно договориться. Она приказала своим открыть огонь, и следующие две недели над городком стояла вонь от разлагающихся трупов.

Радио, когда работало, приносило вести из столицы. Первыми вакуум власти попытались заполнить собой чекисты. Хотя связь у них была первоклассная, верхушку спецслужб ампутировало во время путча, и малоопытные новые лидеры не сумели задержаться у власти. Начались бунты, мародеры стреляли во всех, кто носил серую форму КГБ. Москву разрывали на части.

В итоге собирать развалившееся выпало профсоюзам. При старом режиме они были просто частью государственного механизма, отвечали за трудовую мораль и прочую социалку, но когда на улицах появились первые трупы погибших от холеры, ВЦСПС расширил свою зону ответственности. Маяковская слышала, как по радио начинают проскакивать слова вроде «корпоративная инфраструктура» и «эффект базы». Профсоюзы взяли за основу организацию дзайбацу и ТНК, приступив к построению нового, менее централизованного общества.

Накануне Нового года она засунула под подушку три полоски бумаги и улеглась спать, одинокая, грустная, голодная. Утром вытащила наудачу одну полоску, развернула и увидела: Хороший будет год.

— Пожалуйста, — произнесла она, сидя на краю постели и радуясь, что никто не видит ее слез. — Ну пожалуйста.

В тот день она отбила телеграмму по старому адресу «Аэрофлота» в Москву. Не прошло и недели, как стали слетаться представители корпорации — прикинуть потенциальную пользу от нескольких квадратных километров винтажного космического оборудования. Маяковской присвоили почетный ранг вице-президента, а всех, кто был ей верен, наняла компания.

— У меня есть условие, — сказала Маяковская, разглядывая набранную мелким шрифтом бессмыслицу на распечатках подсунутого ей контракта. — Если будет новый полет на Марс, возьмите меня туда.

— Никаких проблем, — ответил какой-то другой вицепрезидент. Он носил очки с цветной оправой, хвастался западным образованием и одевался в джинсы с шелковой рубашкой и галстуком.

— Запишите это, — потребовала она. — Запишите это в своем контракте.

Представители компании переглянулись и пожали плечами. Вице-президент в очках с цветной оправой внес изменения в контракт, и Маяковская подписала его. Обменялись рукопожатиями, на столе появилась водка — они же русские, нет? — и все выпили за начало новой эры.

Казалось, от нее ждут, что она удовлетворится почетной пенсией и дачей, но Маяковская вместо этого привезла своих космонавтов обратно в Калининград и Звездный городок, на тренировочную базу. Три года она осваивалась в окружении нового недоверчивого начальства. И ждала бы еще десять, но не понадобилось. От глубоко законспирированного шпиона в «Палсистемс» поступили данные о невероятных открытиях на базе Фронтера.

— Мы готовы, — сказала она совету директоров и меньше чем через три месяца снова очутилась в Звездограде, пристегнутая к бортовому креслу модифицированного «Союза», устремленная к Марсу.

Маяковская считала историю несущественным процессом продвижения к настоящему моменту. Сообразно с этим, настоящее было для нее всего лишь инструментом созидания будущего. И вот как, сказала она себе, представляя орбитальный лазер над головой, я должна поступить.

Она переключилась на медленные арпеджио Макса Миддлтона, солирующего в Diamond Dust. После многократных прослушиваний она без труда воспроизводила струнный перебор по памяти, аккорды в миноре перемежали фортепианные ноты. Маяковской американская культура представлялась моральной и духовной пустыней с единственным за все время оазисом — джазом. Этой музыки капиталистическая идеология не коснулась, по крайней мере лучших ее образцов: там играли ради самой музыки.

Композиция завершилась восхождением к си-бемоль после высокой ноты до. Маяковская любила эту ноту за чувство цельности, внушенное парением ее над остальной музыкой. Наконец она отняла руки от клавиатуры, вытащила наушники и снова сложила.

Она хорошо выспалась перед посадкой, желая предстать сильной и ничего не упустить, и хотя марсианская гравитация немного утомила, Маяковской совсем не хотелось спать. «Ты по-прежнему неспокойна?» — спросила она у себя. Все еще в поисках идеальной ноты, какая придала бы смысл этой, чего греха таить, брутальной, империалистической по духу миссии?

Девять месяцев не принесли ответа. Транспортер и, еще важнее, генератор антивещества не должны остаться эксклюзивной собственностью «Палсистемс». Это означало бы не просто конец «Аэрофлота», а и полный упадок России как сверхдержавы.

В дверь поскреблись.

— Войдите, — сказала она.

— Валентин спит, — сказал Блок. — Вы в порядке? Могу чем-то помочь?

Наверное, эти вопросы он и сам себе задает. Глаза Блока нервно дергались.

— Расслабься, — проговорила Маяковская. — Не о чем переживать. Думаю, Кёртис смирится с политической реальностью ситуации.

Она понимала, что напрямую сталкивать Кёртиса и Блока на переговорах было ошибкой: это поляризовало ситуацию еще прежде, чем Блок мог бы осознанно выбрать сторону. Но он ей нужен как местный, на которого они с Валентином могли бы положиться.

— Правда? — произнес Блок. — Совсем не уверен.

Он был из ее самых трудных учеников, слабо развит физически, но прирожденный политик, рано пошел по комсомольской линии, отличался выраженными лидерскими задатками. Ну что ж, подумала она, раз выжил тут, значит, я хорошо поработала, закалив его.

— Конечно, это не полностью зависит от нас, — сказала она. Блок кивнул, повернулся было уходить, и ей явилась мысль.

— Секундочку. Если действительно хочешь помочь, сделай вот что. Останься тут и последи несколько минут.

— Конечно. Поспите немного. Вы, наверное, вымотались.

— Нет, я в полном порядке, — сказала она. — Я просто… просто хочу наружу. На пару минут. Не думаю, чтобы возникли какие-то проблемы, но если вдруг, ты просто вызови меня по радио.

— Я с вами, можно?

— Нет. Я в порядке. — Она потянулась за рацией и вызвала орбиту. — Маяковская, 15:00. Код Днепр. Повторяю, код Днепр.

— Мы вас слышим, — ответил Чаадаев, старший пилот. — Как они отреагировали?

— Не слишком весело. А вы чего ожидали?

— Я об этом, наверное, особо и не задумывался. Послушайте, у вас там погода может испортиться. К югу намечается конкретный вихрь.

— Вы прикинули, когда он к нам подойдет?

— Шутите? Я ж из Москвы, я ничего тут не знаю. Но он идет прямо на вас и довольно быстро. Может, через несколько часов[12].

— Ясно, — сказала Маяковская. — Через час выйдем на связь.

Она бросила рацию на койку и встала.

— Осторожнее, — предупредил Блок. — Если там песчаная буря, вам не понравится.

Она дружески обняла его.

— Ты всегда слишком переживаешь, — сказала она.

В раздевалке Маяковская примерила один из американских скафандров RX. Он неплохо на ней сидел, но не производил впечатления такого же надежного и прочного, как советские модели. Она пристегнула ПСЖ и прошла в шлюз.

Первую минуту или около того ее повергали в сумбур непривычный скафандр, головокружительная хватка гравитации, собственное хриплое дыхание. Приходилось аккуратно лавировать между наваленным близ купола мусором, глыбами льда, аппаратурой для старых научных экспериментов и бесконечными рядами солнечных батарей.

Затем она оказалась на вершине невысокого холма и впервые увидела горизонт, лишенный следов людского присутствия. Под мутно-розовым небом протянулись оранжевые пески, утыканные темно-коричневыми камнями. Она села на землю и, как ребенок, просеяла частички почвы между пальцев перчатки.

— Привет, Марс, — проговорила Маяковская.

Налетел порыв ветра, и песчинки запели свою песенку, ударяясь о забрало шлема.

Кейн грезил о многоцветном океане: кристаллически-бирюзовом на песчаной отмели, пурпурном в местах, где к солнцу лениво тянулась живая скала кораллов, холодном темно-синем на глубокой воде.

Впереди высилась гора Аргант, и пологую вершину ее укрывали тонкие облачные вуали; слева были заметны темно-зеленые кустарниковые заросли на припудренных песком берегах Киоса. Солнце опустилось на расстояние вытянутой руки к горизонту, и над спинами пяти десятков утомленных гребцов наконец задул освежающий ветерок, выпрямляя единственный массивный парус в центре палубы пентеконтора. Он отдал приказ гребцам. Следуя попутному бризу, они устремились в мизийскую гавань, где над водой им навстречу уже плыли густые ароматы жареного масла, спелых фруктов, сладостей и благовоний. Уже при свете городских факелов Арго пришвартовался, и они поднялись на причал. Мизийцы в грубо раскрашенных хитонах и пеплосах сопровождали команду повсюду, изнемогая от любопытства.

За трапезой он так и пожирал взглядами темноглазую женщину напротив; на столешнице их разделяла ароматно дымившая туша зажаренной овцы. Позднее, все еще чувствуя во рту привкус животного жира, а в ноздрях — густые благовония, он снова и снова погружал в нутро незнакомки набухший восставший член, прижимал ее запястья к покрытому галькой склону, следил, как в ночном воздухе медленно колышутся тяжелые груди, а льняные одеяния женщины распростерлись за спиной, подобно пенным следам за кормой Арго, и губы ее приоткрылись в безмолвном крике возмущения или, возможно, наслаждения. Кончив, он перекатился, привстал на колени и понюхал воздух. Внизу, на тропе, ведущей к источнику, кто-то появился. Он одернул хитон, прикрывая чресла, и, не обуваясь, скользнул во тьме ниже по склону, чтобы приглядеться.

Это был Гилас, любовник Геракла, при полной косметике: волосы и щеки выкрашены красным, лицо выбелено, брови подведены, в прическу вплетены цветы. Юноша нес на плече бронзовый кувшин. Кейн пошел за ним, раздраженно отметив, что Гилас не вооружен. От Гиласа и так были одни трудности: тот вечно перечил старшим, уклонялся от тяжелой гребли, не желая мозолить руки, забавы ради провоцировал Геракла на проявления эмоциональной несдержанности. Но без него Геракл не согласился бы отправиться в поход.

Кейн остановился под прикрытием кустов, а Гилас склонился к неподвижной воде. Луна стояла высоко, Кейн видел, что у источника никого больше нет. Однако мышцы его щиколоток напряглись: он чуял что-то неладное в воздухе, в том, как распространялся запах дождя, несмотря на ясное небо.

Вода ручья пришла в движение.

Кейн бы еще понял, появись на воде рябь, но нет: вся поверхность источника волновалась и изгибалась, наливаясь бледным сиянием, как если бы по ней разлили масло, но эти радужные цвета проступали из глубины. Раздалось мерное гудение, Кейн почувствовал, как резко встали дыбом волоски на руках и ногах, и подумал: это, верно, боги.

Гилас как в воду канул.

— Гилас!

Вопль исходил от Геракла, несущегося по тропе с таким шумом, словно там двигалась целая армия.

Кейн заступил ему путь.

— Риз, стой! — воскликнул он и тут же удивился своему решению использовать это странное имя.

Геракл отшвырнул его в сторону. Кейн кубарем скатился на обочину и успел увидеть, как Геракла окружает свечение, подобное призрачным огонькам на мачтах кораблей. Затем Геракл тоже пропал.

Вода замерцала и вздыбилась, и прежде чем снова успокоилась, Кейн уловил в ней образы: чаша и странный изогнутый клинок, а еще — само Руно, тяжелая овечья шкура, украшенная блистающими золотыми вставками.

— Кейн?

Этот голос раздался от источника: женский, пробудивший какие-то очень далекие воспоминания.

— Кейн, приди в себя!

Он пополз к воде. Песок размягчился под его телом, собрался в складки, свет затопил глаза и отнял зрение.

— Господи-и. Я на минутку подумала, что уже теряю тебя. Что с тобой такое, черт побери?

Кейн сфокусировал взгляд. Ему предстала темнокожая женщина с точеным лицом, склонившаяся над ним. Обрывки личности древнего моряка все еще липли к его сознанию, мешали сконцентрироваться, как в наркотическом дурмане. Постепенно он опознал Лену, вспомнил, как дрался с Кёртисом у воздушного шлюза.

— Кейн, с тобой все в порядке? Говорить можешь?

Слышал он ее с трудом. Голоса заполняли все неиспользуемые участки мозга, плавно и без потери эхо-гармонии перемещаясь из видения в эту новую реальность.

— Что ты мне дала? — выговорил он, чувствуя неожиданный прилив химической энергии, растекшейся по позвоночнику.

— Адреноген, — ответила Лена. Кейн кивнул: он слышал от химиков дяди про этот препарат, синтетический гормон, вынуждавший тело продуцировать значительные количества адреналина. У него закружилась голова, контролировать эмоции стало тяжело; он попеременно испытывал приливы ужаса, тревоги и слезного восторга, и все это время музыка в мозгу продолжала звучать.

— Ты меня вытащила оттуда, — промямлил он. — Зачем? Я думал, ты же с Кёртисом…

— Угу, — сказала Лена, — была я с Кёртисом. Кейн, он полный псих. Он наделен исключительной властью — политической, личной, сексуальной, какой угодно. Но он зависит от нее, как наркоман, и теперь, на середине пути, у него дорога уходит из-под ног.

— Русские, — проговорил Кейн, вспомнив.

— Во-во, русские. Они пообещали в полночь это место поджарить лазером, пойди что не так. Остается часа три самое большее. А может, и быстрее все произойдет, если кто-нибудь запаникует. Пора нам убираться отсюда.

— Нет, — сказал Кейн.

— Человече, есть многое на свете, о чем ты понятия не имеешь. Твой дядюшка покопался в твоих мозгах. И я не про банальную промывку мозгов, нет, я про кое-что посерьезней. Как тебе понравится имплантация биософта с непонятными функциями?

— Импланты? — переспросил Кейн. — Господи.

— Такахаси что-то про Северную Африку говорил. Они тебе воткнули в мозги этот чип, иначе ты бы вообще не встал. Он сказал, там можно программы менять при необходимости, словно картриджи переставлять.

Фрагменты мозаики встали на места. Годы подавленных амбиций, фантомные отвлекающие голоса, охлаждаемый чемоданчик с новыми модулями, подсознательные директивы НЛП, головные боли, видения, музыка.

— Как давно вам об этом известно?

— Мне? Я вчера вечером услышала. Но Такахаси, должно быть, знал все время, и твой дядя, конечно, тоже.

— Ну да, наверняка. Но это ожидаемо. Все ложится на Сюжет, не так ли?

— О чем ты?

— Мой отец погиб на шоссе, проходящем вдоль Залива, ось колеса сломалась, он врезался в бетонное ограждение. Мне было семь. Я сидел в машине, меня вышвырнуло на дорогу. Я носил мексиканские сандалии, хуарачес, и одну сандалию с меня сорвало. Когда дядя приехал ко мне в госпиталь, я был только в одной сандалии.

Лена уставилась на него, как на сумасшедшего.

— Разве ты не понимаешь? — продолжал Кейн. — По этой примете Пелий узнал человека, которому суждено было его убить. То был Ясон. Поэтому Пелий отрядил его за Руном, полагая, что Ясон никогда не вернется.

— Греческая мифология, — проговорила Лена. — Послушай, ты вообще соображаешь, где находишься? Ты в курсе, что тут происходит?

— Ну да. На Марсе. Дядя послал меня сюда на верную смерть. Но это лишь часть целого, а важен основной Сюжет. Расставание, инициация, возвращение. Ныне предстоит нам проникновение к источнику силы.

Кейн сел и увидел, что до этого валялся на грязном матраце без простыни в пустом жилом модуле. Пол усеивали пустые бутылки, использованные шприцы и пластиковые обертки.

— Что это за место?

— Кёртис прозвал его Маленьким Хуаресом. Чудесно, а?

— Нужно найти пещеру. Обычно оно там. Так Орфей спускается в ад спасать Эвридику.

— Дочь Кёртиса в пещере, — сказала Лена.

— Что?!

Вид у нее сделался смущенный, словно она поймала себя на том, что думает вслух.

— Там на склоне вулкана какая-то пещера или нечто в этом роде, и туда переселились некоторые дети, включая маленькую дочь Кёртиса.

— Почему? Что они там делают?

— У меня сложилось впечатление, что с ними не все в порядке. Врожденные уродства, генетические дефекты. Работы на пару жизней, а мне даже взглянуть на них не позволяют.

— В таком случае оно там.

— Что?

— Источник силы. Например, Золотое руно. Или Грааль. Или меч Сусаноо.

— Кейн, очнись. Это не миф. Это происходит в реальности. Настоящие русские, настоящие лазеры, и очень скоро будут настоящие трупы.

— Но что, если другой аспект происходящего реален не менее? Представь, что во Вселенной присутствует определенное напряжение, которое снова и снова разряжается тем или иным образом, но раз за разом не совсем так, как нужно. Видишь ли, Ясон добыл руно, однако не сумел как следует распорядиться им и окончил дни свои отшельником, всеми забытым и несчастным. Парсифаль узрел Грааль, но оказался недостоин его. Ямато-Такэру был великий воин, однако позволил себе дрогнуть, и это его погубило.

— И теперь твой черед? Ты так думаешь?

— Возможно.

— У меня есть идейка получше. Ты же всей этой мифопоэтической херни в университете нахватался, нет? Так вот, когда твой дядюшка вставил тебе чип в башку, он хотел добиться от тебя чего-то, но не мог напрямую сказать об этом, опасаясь, что ты его подведешь. Но биотическая цепь глючит, а может, ты оказываешь слишком сильное внутреннее сопротивление ее командам, и они, фильтруясь сквозь слои интеллектуальной хреномутии, проявляются обрывками эпосов, которых ты в юности начитался.

— Это не просто интеллектуальные упражнения. Я все это вижу и переживаю, как наяву.

— Сны? После них ты просыпаешься с криком.

— Это больше чем сны. Иллюзия присутствия совершенна.

— Да поняла я, поняла, но какой нам смысл тут оставаться-то? Как только уговорю Такахаси отклеиться от главного компьютера в лазарете, нам нужно убираться с планеты.

— Компьютера в лазарете? Он что-то про него говорил. Чем он занят?

— На первый взгляд ничем особенным, но кажется мне, что он выскребает из их баз все представляющие ценность данные и пересылает на корабль.

— Ему разве не нужны какие-то особые коды доступа?

— У него все полномочия. Кто, по-твоему, изготовил их компьютеры?

— А, ну да, — сказал Кейн. — Морган. Похоже, все, кроме меня, понимают, что тут на самом деле творится.

— Морган все это затеял. До тебя еще не дошло? Он доверяет Такахаси, потому что Такахаси никогда не предаст компанию. Тебе он доверять не может, поэтому он тебя прошил и подчинил себе.

— Ну а ты?

— А я была в отчаянном положении, и всё тут, — сказала Лена. — Я знаю слишком немногое, чтобы навредить ему, и лишена других вариантов.

— А Риз? Что с ним?

— Риз не при делах.

Не при делах, повторил про себя Кейн. В недавнем видении что-то было на этот счет, что-то про Риза. Во сне он называл Риза по имени. Желудок свело тревожной судорогой, и адреналиновый выброс тут же превратил ее в панику.

— Нужно найти его, — проговорил Кейн. — Где он?

— Я его весь день не видела. Не знаю. Но думаю, что его нужно отпустить. Он намылился в какое-то путешествие. Просто дай ему то, к чему он стремится, и тогда мы с тобой и Такахаси получим шанс на спасение.

Кейн вскочил. Адреналин помог удержаться на ногах и выровнял перспективу комнаты.

— Он нам нужен. Где эта пещера, про которую ты говорила? Можешь показать?

— Нет. И ты не должен искать ее. Там песчаная буря собирается. Если стартуем с планеты прямо сейчас, все будет в порядке. Если задержимся, у нас начнутся проблемы.

Кейн протолкался мимо нее в пустую соседнюю жилую комнату и поспешил к входной двери. Он ощутил сопротивление, вспомнил про маску, стал оглядываться.

— Кейн, не делай этого, пожалуйста.

Он увидел в углу кислородный баллон с маской и сунул его под мышку.

— Я еще вернусь, — пообещал он[13].

Близилась ночь; Солнце, раздутое, искаженное рефракцией, садилось в оранжевую тучу на горизонте. У западной стены почти все наблюдательные окошки были заняты, но песчаная буря не вызывала у колонистов особого интереса. Они все это уже видели, думал Кейн, им буря кажется не более необычной, чем тропический ливень на Земле. По меньшей мере половина колонистов находилась в подпитии или под кайфом, лица их обмякли и выражали тупое равнодушие. Кейн пронесся мимо них, как в ускоренной перемотке, на адреналиновых крыльях; ему мерещилось, что его движения размываются в марево света.

Он двинулся к южному воздушному шлюзу, следуя указаниям голосов, и стал торопливо, едва сдерживая нетерпение, копаться в аккуратно разложенных шлемах и комплектах ПСЖ. Он искал ранее замеченный шлем с инфракрасным визором, единственное средство обнаружить Риза во тьме среди песка. Все это в предположении, что Кейн угадал, и Риз действительно в пещере с детьми. Но там он и должен быть. Таков Сюжет.

Некоторые скафандры RX еще валялись на полу, как обмякшие жертвы взрыва; под одним из них Кейн заметил искомый шлем. Нахлобучил его на голову, включил; комната окрасилась в желтые и зеленые холодные оттенки, отпечатки пальцев Кейна на только что перевернутом скафандре стали оранжевыми царапинами.

Он скинул шлем и облачился в остальной скафандр; неловкие пальцы не поспевали за требовательными воплями в мозгу. В заключение, почти машинальным движением, он распахнул дверцу, за которой оставил свои штаны хипари, и достал «кольт» калибра 0.38.

Он понимал теперь, что это дар Моргана — с гипнотической или имплантированной инструкцией позабыть о нем до того самого момента, когда уже на Деймосе НЛП активировало его программу. Он все еще не отдавал себе полного отчета, что собирается делать с оружием, но об этом тоже рассчитывал в скором времени узнать.

На этот раз он не забыл проверить, заряжен ли «кольт»: пять камор барабана заняты тускло-бронзовыми патронами, шестая, под курком, пустует. Кейн выкинул из набора ПСЖ одну банку консервов и насилу воткнул на ее место револьвер, так что липучки на груди с трудом застегнулись.

Он уже собирался снова надеть шлем, как увидел кровь.

Три кровавых пятна размерами с монеты виднелись на полу под панелью управления шлюзом, а длинный мазок с единственным отпечатком пальца протянулся по краю двери. Кейн ни на миг не усомнился, что это кровь Риза.

Он загерметизировал шлем и вышел через шлюз в пустыню. Желтые облачка тепла клубились вокруг него, контрастируя с темно-зеленым реголитом. Гора Арсия на ИК-экране шлема была с необычайной резкостью отрисована желто-зелеными красками. Приближаясь к ней, он различал следы Риза — еле заметные светлые мазки на холодной зеленой почве. Затем, за высоким вертикальным выступом скалы, что-то полыхнуло дружелюбным красным: края металлического тамбура.

Ветер усилился так, что уже вздымал в воздух частицы песка — это указывало на скорость около сотни миль в час, но атмосфера Марса была такой тонкой, что Кейн едва ощущал сопротивление при ходьбе. Электроника шлема разделила последние бело-голубые лучи заката на яркие полосы со спектральными параметрами, несколько искаженными турбулентностью в высших слоях атмосферы. Жутковатая красота оцифрованной ночи не произвела на Кейна особого впечатления; это ведь, если разобраться, постановка, циклорама для спектакля, роль в котором полностью овладела им.

Он поднимался по сияющему склону и слушал, как поют голоса.

Последний бросок в гадании по Книге перемен: Ризу выпала пятьдесят шестая гексаграмма, Люй, Странствие. Диковинные земли и расставание: таков удел странника. Прилагалась картинка огня на вершине горы, и Риз живо представил себе гору Арсию пылающей вулканическим величием, как выглядела она, вероятно, сотни тысячелетий назад.

Он опустил монеты в карман штанов прощальным сентиментальным жестом и положил книгу в спальный мешок под койкой. Он все никак не мог согреться. Он понимал, что гипотермия вызвана страхом: центральная нервная система готовилась к надвигающейся катастрофе, снижая чувствительность.

В соседней комнате Такахаси выполнял какие-то сложные манипуляции с главным компьютером. Риз не хотел ему мешать, но время поджимало.

Он остановился за спинкой стула Такахаси и понаблюдал, как скачет курсор по строчкам кода.

— Послушай, — сказал он, — у нас проблемы.

— Какие?

Пальцы Такахаси, ни на миг не терявшего концентрации, отстукивали по клавиатуре сухой ритм, словно он играл на мараке.

— Русские.

— А что, они уже сели?

Ничего удивительного, подумал Риз, он с самого начала знал больше нас.

— Тут только половина. Половина экспедиции еще на орбите, и у них лазер.

Такахаси кивнул и скормил программу компилятору.

— И что же, по-твоему, они намереваются его использовать?

— Думаю, да, — сказал Риз. — Дали Кёртису срок до полуночи, но вряд ли Кёртис будет играть по их правилам.

— Кёртис мудак. Но какое отношение имеет это к твоим планам?

— К моим планам? — переспросил Риз.

— Риз, я не глупец. Я в курсе, чего добились детишки. Я слушал те же записи, что и ты, и некоторые иные. Я знаю, что ты забрал с деймосской базы астрометрический накопитель. Вчера у тебя под рубашкой он был, а сегодня его там уже нет.

— Такахаси, не пытайся остановить меня.

— И не мечтаю, — ответил Такахаси и отвернулся к экрану — изучать выдачу дебаггера.

— Не верю. Если Морган знал, что…

— Морган не знает. Вчера вечером я не выходил с ним на связь. Последнее, что ему известно, по состоянию на вчерашнее утро, это что мы направляемся к поверхности Марса.

На губах Такахаси возникло подобие улыбки.

— Думается, он там с ума сходит.

— Какую игру ты затеял, а? Я принимал тебя за человека Моргана.

— Я человек компании, — сказал Такахаси, — а это другое. Но в данном случае разницы никакой. Иди и делай, что задумал, а я постараюсь задержать русских, чем смогу.

— Такахаси, я…

Такахаси помотал головой.

— Удачи тебе, — сказал он.

Риз пожал ему руку.

— Спасибо.

И ушел.

Под куполом, в долгий час сиесты, тянулись аквариумные жизни марсиан. Молли, надо полагать, занята Кёртисом, пробует отговорить его от какой-нибудь отчаянной ковбойской выходки, перестрелки с русскими или чего-то такого. Он, впрочем, уже попрощался с нею, как сумел. Ему хотелось напоследок повидать Кейна, чтобы по возможности сбросить с себя груз ответственности за само пребывание Кейна в этом месте, за отцовскую роль, к которой Риз никогда не стремился.

Но, может, оно так и легче будет.

Он заметил знакомые темные тучи, наползающие с юга, и приветствовал их: под прикрытием бури выбраться за пределы базы проще. Он чувствовал, как глубоко внутри утихают эмоции, как телесная энергия отступает к ядру, как его восприятие понемногу разрывает связи с окружающим миром. Вскоре, подумалось Ризу, я стану похож на здешних зомби-фермеров, без единой мысли во взгляде.

Он боролся с собой, пытаясь не реагировать на краски предвечернего часа, такие яркие и сочные, что сквозь кислородную маску, по впечатлению, проникали даже запахи: влажные поля, резкие желтовато-коричневые ананасы, мягкие ароматы цветущих кактусов. Все вещи — в труде, сказал Риз себе, не может человек пересказать всего[14].

Вместо этого он заставлял себя думать об узких кольцах Урана, подобных складкам вуали, о взоре пытливого зеленого ока планетарной туманности в Лире.

Он прошел к раздевалке у южного тамбура и закрыл за собой дверь.

Он увидел, что здесь уже произошли какие-то события: скафандры и шлемы валялись на полу, грубо разметанные во все стороны. Риз проигнорировал беспорядок, взял очень большой скафандр из дальнего угла стеллажа и начал разуваться.

— Риз…

Он развернулся: на пороге стоял Блок.

— What are you doing?[15]— спросил Блок по-английски. От волнения в его голосе сильней обычного проявился славянский акцент.

— Я в пещеру собираюсь, Блок.

Он сам не понял, зачем так ответил. Было похоже, что с тем же успехом он мог промолчать.

— Я не позволю тебе этого, — сказал Блок.

Риз снова вскинул голову. На сей раз в руке Блока обнаружился «люгер» калибра 7 мм.

— Так-так, — произнес Риз. — Значит, опять Россия? А мне казалось, ты это перерос. Я думал, ты теперь гражданин колонии.

— Не надо тут из себя доброго папочку строить, Риз. Что ты вообще знаешь про верность? Кому ты верен? Приятелям-космонавтам? Семье?

Риз вздрогнул: перед ним, как наяву, снова предстала Дженни, которую он оставил с мужем. Он мог бы попытаться к ней пробиться, завоевать и тем спасти ее жизнь.

Прекрати, приказал он себе. Нет смысла себя изводить. Слишком поздно, в любом случае слишком поздно.

— Ты даже не понимаешь, что мною движет, — продолжил Блок. — Ты не понимаешь, что значит для русского человека Родина. В вашем языке ведь даже нет подходящего слова, лишь намеки. Homeland. Что это, блин, значит-то? Вы саму идею перевести бессильны.

— К тебе это не имеет отношения, — сказал Риз. — И к России, к США, к Фронтере не имеет. Это мое дело.

— Риз, ну что за наивность. Ты сам лучше меня знаешь. Не бывает поступков, лишенных политической окраски. Все на свете связано с политикой. Я не могу тебя отпустить. Никто не уйдет отсюда, пока мы не разберемся.

Риз встал.

— Блок, ты же не станешь тут стрелять. Это слишком опасно.

Блок уравновесил правую руку на левой.

— Тогда не принуждай меня.

Риз шагнул к нему, но Блок не уступил дороги.

— Убери, — сказал Риз. — Пожалуйста. Я должен это сделать.

Их разделяло от силы шесть футов, даже меньше. Риз уставился на искаженный восприятием «люгер»: дуло расширилось, руки тянулись от рукоятки в бесконечность. Ризу показалось, что Блок намерен выстрелить. Значит, это вроде покера: выпадают ситуации, когда ты платишь за возможность увидеть карту, хотя уже представляешь себе, какой она окажется. Потому что, думал он, иногда за уверенность уплатишь любую цену.

Он сделал еще шаг, и Блок выстрелил.

На секунду Риз лишился способности связать причину — громкий резкий хлопок, едва не опрокинувший его на пол, — и следствие: вспыхнувшее в левом плече тепло, которое тут же сменилось парализующим холодом. Затем передние отделы коры головного мозга сформулировали немногословный вывод: В меня попали.

Не успел Блок выстрелить снова, как Риз надвинулся на него и сомкнул ручищи вокруг «люгера». Левой рукой он пользоваться почти не мог, но силы правой вполне хватило, чтобы сдавить пальцы Блока, заломить ствол вверх и назад, пока Блок не запищал и не попытался вырваться, и тогда Риз сделал резкое движение, заехав Блоку по переносице и щеке стволом оружия.

Блок осел на колени, Риз вырвал у него пушку немеющими, бесчувственными пальцами левой руки, после чего замахнулся правым кулаком, метя в челюсть, но промазал и ушиб костяшки о скулу противника. Тяжело дыша, он выпрямился и отступил. Блок секунду покачался, потом медленно накренился вперед и упал ничком.

Пуля пробила насквозь трапециевидную мышцу плеча Риза и вонзилась в пенопласт за его спиной, но отскочила от пластмассы основной стены, не причинив опорной структуре вреда. Хорошо, что я ее замедлил собой, подумал он.

Крови было довольно много. Он потрогал дырку в плече и чуть не потерял равновесие, так что пришлось опереться о косяк двери, оставив кровавый мазок на эмалированном металле. Отыскав аптечку первой помощи, он сбрызнул обе стороны раны коагулянтом и почувствовал, как колет кожу, а синтефибриновые волокна быстро стягивают рану в уплотняющийся рубец.

Пришлось отложить «люгер», чтобы влезть в перчатки скафандра. Закончив, он непослушными пальцами снова подцепил пушку, но не придумал, что с ней делать. По мышцам спины распространялась жгучая боль, горло сводило, глаза слезились. В аптечке нашелся буторфанол, но Риз преодолел искушение и закрыл колпачок. Лучше обойтись без анальгезического дурмана.

Пора было двигаться. Он пролез в шлюз и пошел на заходящее солнце, глядя, как южный ветер сдувает песчаные занавеси в зону сумерек. Пещера, где обитали дети, была первым постоянным поселением человека на Марсе, и ноги сами нашли туда дорогу, хотя от боли и шока он перемещался неуклюже, борясь с тошнотой. Он протиснулся в шлюз пещеры и остался лежать; атмосфера обдувала его, реальность наплывала и отдалялась, приходилось бороться за каждый вдох.

— Ему плохо, — сказал чей-то голос, и с головы стянули шлем. Еще кто-то протянул ему блюдце с горкой свекольного сахара и стакан воды, он лизнул сахар языком и обнаружил, что вкус попеременно представляется то одуряюще-сладким, то горьким, как песок.

— Тебе плохо? — спросила Глаголь, опускаясь перед ним на корточки.

Он сморгнул. Он сидел, прислонясь к стене, и смотрел в комнату, где царила бескрайняя тьма, пронизанная кое-где конусами ярко-белого света. Под двумя конусами дети что-то увлеченно набирали на клавиатурах, под третьим макака-резус ела попкорн из мусорного ведра. Слегка скошенный взгляд Глаголи был сфокусирован на его окровавленной шее.

— Не… серьезно, — произнес он. — Просто отойти немножко надо. Со мной все будет в порядке.

Он заметил, что по-прежнему держит в левой руке бесполезное оружие, и выпустил его, оттолкнув от себя по полу.

— У тебя кровь, — сказала Глаголь. — И выглядишь ты нехорошо.

— Ничего страшного, — отозвался Риз. — Я рану сбрызнул, все в порядке. Правда.

— Не пытайся меня одурачить, — сказала Глаголь. — Ладно? Потому что мне это тоже важно. Нельзя, чтоб ты тут умер у меня на руках.

— И не мечтаю.

— Ну хорошо. Потому что пока все отлично. Просто превосходно. — Лицо ее покрывала тонкая пленка пота, а от тела исходил резкий запах, означавший возбуждение. — Хрустик, свет отрегулируй, а? — Одно за другим пятна света погасли, и пульс Риза скакнул от нагрянувшей тьмы, подобной мраку сенсорного изолятора, слепоты и смерти.

— Хрустик тут программу сваял, — сказала Глаголь. — Мы твою карту прогнали через голографический проектор и в очень мелком масштабе запустили в…

Во мраке возникли светящиеся точки — горели они недостаточно ярко, чтобы озарять пол и стены, и лишь создавали иллюзию звезд в бескрайнем космосе. Затем постепенно пришли в движение. Рядом с его лицом пронеслась тройная система, а под ногами проявился плотный клубок раскаленного взрывами газа в сердце галактики. На некотором расстоянии парили пурпурные мазки величественных туманностей, а еще дальше крохотные квазары плевались высокоэнергетическим излучением через торнадо на полюсах. Это стало видно все сразу, стянутое воедино и пылающее жизнью.

Риз ощутил, как жесткое раскаленное ядрышко отчаяния, заведшее его так далеко, плавится, уступает место, разлагается на первоначальные составляющие изумления, восторга и амбиций.

— Ты пройдешь через портал в этом скафандре, — продолжила Глаголь. — Мы тебе парашют и кое-какое снаряжение для выживальщиков приготовили, просто на всякий случай, а еще немного припасов — еду, воду и воздух. И передатчик, чтобы знать, получилось ли у тебя. В конце концов мы и так узнаем. Спустя двенадцать лет, когда сигнал туда и обратно…

— Хорошо, — сказал Риз.

— Мы целимся в точку, размещенную приблизительно на километровой высоте над поверхностью планеты предположительно земного типа. Мы можем ошибиться и загнать тебя под поверхность, и тогда ты взорвешься. Или выбросить так высоко, что ты сгоришь на пути вниз. Возможно также, что атмосфера там слишком тонкая для работы парашюта. Не исключено, что это газовый гигант, и в таком случае все принятые меры не имеют значения. Ты понял?

— Понял, — сказал Риз.

— Ну и… может вообще ничего не получиться.

— Сделай это, — сказал Риз. — Поехали.

То ли сахар помог, то ли постэффекты шока после кровоизлияния, то ли световое шоу Глаголи так на него подействовало, но Риз ощущал эйфорию, граничащую с маниакальным возбуждением. Он поднялся с таким чувством, словно летит по Вселенной на своем корабле.

— Хрустик!

Во мраке между галактическими рукавами начал разрастаться холодный облачный прямоугольник, замерцал и налился маслянистой пленкой флуоресцирующих цветов радуги. Риз неловко подался к нему, обескураженный невидимостью физического помещения. Его раненую руку перехватили чужие руки, большие, мягкие, пристегнули парашют и еще какой-то рюкзак. Он завозился со снарягой, поморщился, когда прижало рану, но затянул все ремешки. Потом нахлобучил шлем обратно на голову и переключил динамик на громкую связь.

— Что мне делать? — произнес он снова пересохшими губами.

— Просто пройди туда. И поймешь, что очутился там. Если даже сохранишь сознание, чего не предвидится, то при движении на такой скорости само понятие времени теряет смысл.

Риз почувствовал, что кивает. Переставил ногу вперед, задел голенью край столика, поставил ногу на место здоровой рукой, не отрывая глаз от сверкающего портала. Он видел твердые металлические края и почти мог коснуться их, вытянув руку.

Комнату затопил свет.

Он развернулся.

Через воздушный шлюз протискивалась фигура в скафандре.

— Риз! — произнесла она монотонным голосом автомата. — Риз, стой!

— Кейн?!

Кейн сбросил шлем.

— Риз! Бога ради, Риз, отойди оттуда!

В резком сиянии, льющемся из тамбура, лицо Кейна казалось белым, как лунная поверхность, а его глаза — светоносными кратерами. Риз видел в его чертах попытку осмыслить, но не понимание. Они посмотрели друг другу в глаза, и Риз почувствовал, как душит Кейна оторванность от корней, как мучается он тяжестью предательства, которому подвергся.

Поясни ему, подумал Риз. Скажи ему, что ты не какой-нибудь греческий герой, благородный воитель без страха и упрека, чьи молниеносные стрелы творят правосудие. Дай понять, что он теперь может полагаться только на себя. Скажи ему.

Самый крупный из детей, гигант с перекошенными пальцами и челюстью акромегалика, положил руку на грудь скафандра Кейна, и по лицу того пробежала гримаса от боли в поврежденных ребрах.

— Прости, — прошептал Риз, но динамик скафандра придал его словам металлическое равнодушие. — Прости, Кейн. Но я тебе больше не нужен.

Услышав от себя эти слова, Риз постиг, что так и есть.

— И никогда не был нужен, — добавил он.

Он вскинул руку, теряя дар речи от всепоглощающего, подступающего к груди и половым органам холода. Отвернулся от Кейна и медленно прошел в мерцающий портал.

— Остается три часа, — проговорил Кёртис, — семь минут и примерно пятнадцать секунд.

— Может, они блефуют, — сказала Молли.

Она слишком много всего испытала и слишком быстро: убийство Дианы, арест Кейна, угрозу русских, а теперь еще это, святая святых Кёртиса, куда она попала впервые. Она видела на столе его секретаря множество экранов, но ничто не подготовило к такому зрелищу: целая комната позади его кабинета, и с обеих сторон стены ее были покрыты экранами.

В дальнем конце комнаты сидел один из помощников Кёртиса, бородатый опрятный бразилец Алонсо, который однажды попытался к ней подкатить, довольно нагло и в лоб. Он уже минут пятнадцать прилагал значительные усилия, делая вид, что не замечает, как они с Кёртисом пререкаются.

— Ты же знаешь русскую технику, — продолжила Молли, — на нее нельзя толком положиться.

В отличие от этой, подумала она. Камеры могли управляться с обычного пульта, а бортовой накопитель каждой вмещал три часа постоянно обновляемой информации, доступной для воспроизведения в запрограммированных последовательностях. Молли напугало и шокировало количество ресурсов колонии, отведенное под столь хитрую и дотошную программу скрытого наблюдения. Они позволили ей развиться, они все, и она виновата не меньше остальных.

— Они предложили продемонстрировать возможности, — сказал Кёртис неприятным голосом. — Хочешь проверить? Что бы ты принесла в жертву? Может, ледяные резервуары? А как насчет пещеры со всеми детьми и этим гребаным секретным проектом, который вы там замутили? Только попроси.

Молли казалось, что он уже некоторое время бредет по краю пропасти прозрения, падение в которую парадоксальным образом соединит разрозненные аспекты его личности в новое слитное целое. Возможно, рассудила она, это обернется истинным апофеозом, и он каким-то способом героически спасет Фронтеру, голой грудью на лазер и все такое. Но более вероятен сокрушительный коллапс. Он все чаще выходил из себя, проявляя признаки прогрессирующего нервного расстройства.

— Ну ладно, — сказала она, — ладно, они не блефуют. И как долго мы еще будем тут сидеть?

Его камеры проследили за прогулкой Маяковской наружу, потом за ее возвращением. В доме было темно, Валентин сидел на единственном освещенном месте, в кухне, и ежечасно передавал условленные коды. Они зарегистрировали три таких сеанса.

— Пока я что-нибудь не придумаю, — ответил Кёртис, — коды не взломаю или еще что.

— Они пользуются условными названиями из программы «Салютов», — сказала Молли. — Я их в книге однажды встречала. Наверное, расположили в хронологическом порядке или как-то так. Но не понимаю, что нам это дает.

Кёртис посмотрел на нее удивленно, затем пристыженно.

— Наверное, ты права. Не так много, но это неплохое начало. Если придется…

— Кёртис? — сказал Алонсо. — Иди-ка посмотри.

Молли развернулась на стуле и проследила его указующий палец. Но не увидела ничего, кроме обычного звездного поля.

— Господи! — заорал Кёртис. — В пещере же камера! Они что, глушат ее?

— Не думаю, — ответил Алонсо. Молли подумала, что его нервы наверняка тоже на пределе; под бородой на подбородке виднелись неприятные красные разводы. — Мне кажется, это какая-то голопроекция, созданная в самой пещере.

— Сохрани ее, — приказал Кёртис, — и давай вторую.

Молли проследила, как звездное поле появляется на другом мониторе. Потом звезды погасли, и появилась Глаголь, согнувшаяся над фигурой в скафандре.

— Риз! — вскочила она, отшвырнув стул. — Ему плохо. А ну давай сюда запись с камеры в южном шлюзе, я хочу посмотреть, как он туда попал.

Алонсо посмотрел на Кёртиса, тот кивнул.

— Сделай это.

На третьем экране Риз стал перемещаться назад во времени: выбрался из воздушного шлюза спиной вперед, развернулся, дернулся, врезался в бесчувственное тело Блока, восставшее с пола. Молли увидела, как пуля выбирается из стены и засасывается вместе с тоненькой струйкой дыма в ствол оружия Блока.

— О Господи, — вымолвила Молли.

На экране, отображавшем пещеру в режиме реального времени, возникла маслянистая лужа света. Ее пересекла тень. Риз в скафандре. Его силуэт очертился на фоне опалесцирующего энергополя.

— Остановите его! — завизжала Молли. — Бога ради, кто-нибудь, остановите его!

Она дернулась к микрофону, вызвать пещеру, но Кёртис одной рукой выкрутил ее руку.

— Нет, — сказал он. Мерцающее сияние экранов бросало блики на его бритую голову, отраженные образы искажали внешность. — Я хочу на это взглянуть.

— Он не… нельзя его туда пускать! Оно не испытано! Он…

Молочное свечение коснулось краев скафандра Риза, вспыхнуло и поглотило его.

Кёртис выпустил ее, и Молли обмякла на стуле, чувствуя себя преданной и перепуганная до истерики.

— Так-так, — проговорил Кёртис. — А это становится по-настоящему интересным. Не хочешь мне снова порассказывать сказочки про то, как эти детки всего-навсего возятся с теорфизикой? О том, как мы обязаны отдать русским все, чего они хотят? Молли, о Боже, поверить не могу, что ты позволила делу зайти так далеко и меня даже не предупредила.

Отец, подумала она. Слова эти придавили ее страшной эмоциональной тяжестью. Она всегда звала его Ризом, а не отцом или папой. Папой был незнакомец, живший с ее матерью и погибший вместе с ней на «Джерарде К. О’Нейле». Не существовало четкого определения роли Риза в ее жизни и его важности.

Ради чего же он счел возможным рискнуть и поставить на себе опыт в этой странной машине? Куда Глаголь его послала? Точно не на Землю, это бы вообще не имело никакого смысла.

Значит, вперед. Как и отец, дочь была одержима стремлением расширить пределы.

Не то чтоб это имело какое-то значение: он уже мертв. Вероятно, погиб в тот же миг, как вошел в поле, но если нет, то наверняка на том конце обратился в волну вероятности, обреченную коллапсировать смертью: от взрыва, огня, холода или вакуума.

Она попыталась представить себе его кончину, прижигая душевной болью рану.

— Алонсо, — произнес Кёртис, — бери троих-четверых людей, кого найдешь, и дуй к южному шлюзу. Встречаемся там.

Алонсо протиснулся между стулом Молли и консолью, без всякого выражения скользнув взглядом по ее лицу.

— Очнись, — сказал Кёртис.

И схватил ее за руку, пытаясь поднять. Она пустыми глазами смотрела на него.

— Очнись! — повторил он.

Она поднялась.

— Куда?..

— С меня хватит. Ясно? Хватит с меня. Вы меня заебали. Настало время ответов.

— Ты что имеешь в виду? Ты что задумал?

Она двинулась за ним по лестнице; он шел так быстро, что она спотыкалась, не поспевая. Лишь миновав последний ряд жилых модулей, она сообразила, куда он ее ведет.

— Нельзя наружу, — сказала она. — Буря…

— Чихать я хотел на бурю, — перебил Кёртис. — Дорогу знаем.

Молли не ответила. Опасно было не потеряться, да и ветер бы ничего тяжелей камня здесь не поднял и не сдул бы их. Угрозу представляло огромное количество поднятых в воздух частиц, которые могли повредить сложные и порядком изношенные механизмы скафандров, налипая или стачивая их.

Молли стянула идиотскую оранжевую накидку, переоделась в оставленные в своем шкафчике штаны из вторсырьевого хлопка и футболку. Когда она натягивала нижнюю половину скафандра, появился Алонсо с подкреплением в числе трех человек: девушкой по имени Ханаи, Йеном, одним из собутыльников Кёртиса, и Леной.

— Она тут по лестнице слонялась, — уведомил его Алонсо. — Хочет с нами.

— Хорошо, — сказал Кёртис.

Молли наблюдала, как худощавая негритянка влезает в скафандр. Кейн с ней тоже спал, уверилась она, испытав смертельно серьезное любопытство и легкий иррациональный укол ревности.

Они переодевались в молчании; Кёртис управился первым и стал мерять шагами раздевалку перед шлюзом, чтобы заглушить тревогу. Потом все протиснулись через тамбур и вышли в ночь. Молли низко опустила голову, пока шла по равнине к пещере, и не видела ничего, кроме пылевых вихрей да сапог Кёртиса, которые поднимались и опускались в круге света впереди.

Когда они начали по двое пролезать в пещеру, оказалось, что там снова горят точечные источники света. Головокружительная, на диво красочная звездная голограмма исчезла. На тусклом краю одного из световых конусов Молли углядела транспортерный портал Глаголи. Он представлял собой стальной дверной проем, соединенный с аппаратурой километрами оптоволоконных кабелей. Ее чернильным облаком окутала депрессия. До этого самого момента она исподволь надеялась застать Риза, найти его живым благодаря какому-нибудь отказу оборудования или нервов.

Нет, подумала Молли, у него нервы отказать не могли. Не у Риза.

Кёртис сбросил скафандр и остался ждать других. Молли свой снимать не стала, полагая, что дополнительный слой защиты от грядущих неприятностей не повредит. Когда последняя участница импровизированного отряда пролезла в пещеру, Кёртис застопорил внутреннюю дверцу тамбура в открытом положении, чтобы никого больше не впускать.

— Рассредоточьтесь, — приказал он им. — Но не путайтесь пока у меня под ногами.

Молли поймала обмен взглядами между Кёртисом и Леной. Взгляд Лены выражал недоумение, Кёртиса — отстраненность и легкое раздражение. Лена повиновалась.

— Глаголь? — позвала Молли. — Глаголь, где ты?

Наконец девочка появилась из теней. Глаза ее пылали радостью, которая все так же не могла изменить выражения лица.

— Я это сделала, мама. Я послала его! Он уже знал про машину, я ему не говорила. Я сдержала обещание.

— Я знаю, что ты сдержала обещание, — сказала Молли.

— Он хотел этого, он так этого хотел, ну, я взяла и послала его.

— Я знаю, — повторила Молли. Протянула руку, Глаголь осторожно взяла ее и задержала в своей.

Тут на свет выдвинулся Кёртис, и Глаголь вырвала руку.

— Так он здесь, — произнесла она тоном пророчицы, чье мрачное предсказание только что сбылось. — И чего ему надо?

— Поговорить, — сказал Кёртис.

— Нет, — массивная голова на стволообразной шее закачалась туда-сюда. — Нет.

— А вы тут славно потрудились, — Кёртис не обращал внимания на ее реакцию. — Давненько я у вас не бывал. Слишком давно. Как насчет того, чтобы немного прибавить свет и дать мне оглядеться?

Глаголь упрямо уставилась на него.

— Я знаю, где тут регуляторы, — сказал Кёртис. — Либо ты это сама сделаешь, либо я вместо тебя.

— Хрустик, освещение прибавь, — проговорила Глаголь. Молли стало ясно, что рано или поздно, начав с этой первой уступки, девочка полностью подчинится ему.

В пещере стало немного светлее, как облачным утром.

— Хорошо. Давай теперь на твою машинку посмотрим, гм?

— Нет, — сказала Глаголь. — Это моя машина. Не обязана я тебе ее показывать.

— Ты больше не ребенок, — произнес Кёртис. — Не нужно переигрывать, ладно? Ты являешься частью нашего общества постольку, поскольку используешь его ресурсы, а используешь ты их здесь чертовски интенсивно. Я представляю общество и наделен правом знать, что вы здесь делаете.

Глаголь дернула головой в сторону Молли.

О Боже, подумала та, вот оно. Ну и что, Бога ради, ей ответить?

— Он прав, — нерешительно начала Молли. — В смысле, он прав насчет того, что выступает тут от имени всего нашего общества, а ты должна отчитываться в своих действиях.

Она перевела дыхание и глянула на Кёртиса. Тот кивнул с наглой, разозлившей ее уверенностью в себе. Она видела на его бритой голове тонкую темную линию — порезался, наверно; какая глупость пользоваться опасной бритвой, есть же депилирующий крем…

Она снова повернулась к Глаголи.

— Но и перед собой тоже должна. Разве ты не понимаешь меры своей ответственности за то, что создаешь? Если твои результаты будут использованы плохими людьми…

— Достаточно, Молли, — сказал Кёртис.

— …ты понесешь ответственность и за то, что сделают они, ты не вправе позволять, чтобы твоими трудами противоестественно…

— Заткнись. — Он даже не повысил голоса; его поза, изгиб ног и запястий, сама по себе выражала угрозу насилием. Молли позволила своему голосу оборваться.

Глаголь будто сжалась физически, как если бы психологический нажим сокрушал и ее тело. Господи Боже, подумала Молли, будущее всей человеческой расы зависит от этой девчонки, и думаю, что она это знает.

— Послушай меня, — сказал Глаголи Кёртис. — Ты же переживаешь за свою мать, не так ли? Когда она тебе объясняет про лояльность, измену, ответственность и всякое такое, ты ей веришь?

Молли понимала, что происходит, но не могла увернуться, как дикий зверь, ослепленный лучом прожектора машины охотников.

— Ты доверяешь ей, не так ли? Тебе хочется верить, что она благородный, смелый и любящий человек. Но представь, ей было известно нечто важное, а она тебе не сказала, потому что боялась навредить твоему проекту.

— Она бы так не поступила, — ответила Глаголь.

— Я иного мнения. А если эта новость тебя бы так вывела из равновесия, что ты бы не смогла продолжить работу?

— Что-о? — прошептала Глаголь. — Ну давай же, говори.

— Мать свою спроси, — Кёртис скрестил руки на груди.

— И? — спросила Глаголь. — В чем дело? Это важно?

— Да, — у Молли сдавило горло, и она способна была говорить только хриплым шепотом.

— Тогда расскажи сейчас.

— Мы думали… мы думали, Боже, мы надеялись что-нибудь сделать. Мы не хотели тебя пугать…

— Ты считаешь, сказанного еще недостаточно, чтобы напугать?

— Существует заболевание, известное как синдром Тёрнера. У тебя не в точности такое, но похожее. Болезнь Тёрнера вызывается отсутствием одной X-хромосомы, яичники не формируются.

— Ты хочешь сказать, что я не смогу иметь детей? Что же, меня это не волнует. С какой стати мне стремиться иметь детей?

Молли помотала головой.

— Нет. У тебя полный набор X-хромосом, но там полно… неавтономных элементов, они инактивируют гены. Когда ты достигнешь половой зрелости… — Молли расплакалась. Она попыталась продолжать, но слова просто не лезли из горла. Я так долго сдерживала их, думала она, а теперь они не идут, хоть ты тресни.

— Скажи, — обратилась Глаголь к Кёртису.

— Тебя это убьет, — сказал тот. — Гипертензия, эдема, белок в моче. Конвульсии. Кома. Смерть.

Глаголь кивнула. Она все еще смотрела на Молли, а Молли не могла отвести от нее взгляда. «Реагируй же — молча приказала она. — Заплачь, ударь меня. Боже, сделай хоть что-нибудь».

— Мы это знали с твоего трех- или четырехлетнего возраста, — сказала Молли наконец. Слезы текли по ее лицу и шее, струились под воротник скафандра и между грудей. — Это… связано с тем, что наделило тебя таким уровнем интеллекта. Вроде выгорания вундеркиндов или еще чего… ты просто сгоришь в одночасье.

— Вы могли бы мне сказать.

— Знаю, — ответила Молли. — Но сделать же ничего нельзя.

— Ну и какая, — лицо Глаголи вдруг налилось краской, а руки сжались в кулаки, — мне, черт побери, разница? Я в курсе, что сделать ничего нельзя. Я уже три года это знаю.

Молли поглядела на Кёртиса, который стоял, как истукан.

— Ты… знала? — спросила она.

— Естественно, знала. Я прочла все медицинские файлы, включая те, какие вы тщетно пытались укрыть. И каково, по-вашему, мне было это узнать, сидя здесь в одиночестве, следя за зелеными буковками на черном экране? А? Я дала вам множество шансов мне это сказать, я как могла сдерживала свое знание, потому что хотела услышать от вас. Но вы так и не сказали, а знаете, почему? Потому что вам на меня насрать. Вы меня за полноценного человека не считаете — и не считали никогда. Если бы, скажем, у твоей собаки обнаружили смертельное заболевание, ты бы ей попросту выделила теплое местечко для сна и полную кормушку до конца ее дней, а потом бы оплакала, и это было бы всё.

— Сара…

Молли потянулась было к ней, но девочка с отвращением покосилась на руку матери. «А так ли это?» — задумалась Молли. Будь Сара более любящим, более… нормальным внешне ребенком, имело бы это какое-то значение? Помогло бы настойчивей воспротивиться Кёртису, когда тот наказал Молли ничего не говорить?

Глаголь отвернулась от них обоих, безгласные рыдания сотрясли ее покатую спину и узловатую шею. Молли на миг поддалась отчаянию. Если мне повезет из этого выпутаться… Между нею и Кёртисом все кончено, перемирие, действовавшее с обеда, разрушено. Если придется, она его убьет.

Стоило Молли так подумать, как Кёртис наклонился и что-то подобрал с пола. Оружие, из которого стреляли в Риза. Он принес его с собой из-под купола. Пушка легла Кёртису в ладонь, как приклеенная.

Глаголь снова обернулась к ним, перестав плакать и взяв себя под контроль. Взгляд девочки метнулся к пушке в руке Кёртиса, затем медленно переместился назад к его лицу.

— Тебе это не понадобится, — сказала она. — Я тебе расскажу всё, что ты пожелаешь знать.

— Он говорит, это важно, — произнес Валентин.

Маяковская затрясла головой, пытаясь окончательно проснуться. Значит, подумала она, мне все же удалось заснуть.

— Ну ладно, — сказала она, — сейчас выйду.

Она влезла в комбинезон, поморщившись от неприятного запаха, и осторожно прошла в гостиную. Посетитель оказался невысоким японцем в безрукавке, демонстрирующей развитую мускулатуру.

— Мы знакомы? — уточнила она.

— Нет, — сказал он. — Меня зовут Такахаси, я работаю на председателя совета директоров Моргана. — Он нахмурился и поправил себя: — На «Палсистемс», точнее сказать.

— Чего вы хотите от меня?

— Кёртис не будет договариваться с вами, — сказал Такахаси. — И если ваша угроза реальна, то я погибну вместе с остальными жителями базы сегодня в полночь.

— А новости тут быстро расходятся.

Такахаси пожал плечами.

— У нас одна и та же цель. Я большую часть дня копался в главном компьютере. Я установил, кто в основном использует его. Это означает, что мне известно, где ведется работа над проектом и в чем она состоит. С другой стороны, у вас имеется лазер. Почему бы нам не заключить сделку и не списать Кёртиса?

Она наконец вспомнила, кто такой этот Такахаси. Не просто сотрудник «Палсистемс», а младший вицепрезидент, член совета директоров, представитель интересов дзайбацу, контролирующего токийский филиал.

Она ему не доверяла, как и японцам вообще. После неожиданной японской атаки на Порт-Артур в 1904-м Россия и Япония в основном враждовали; Япония даже предпочла союзничество с американцами после Второй мировой, хотя именно американские бомбы стерли с лица Земли Хиросиму и Нагасаки.

— И, предлагая свое участие в этом деле, вы надеетесь разжиться новым знанием, не так ли?

— Разумеется.

— Не понимаю, чем вы могли бы нам пригодиться.

— Если вам удастся установить местонахождение аппаратуры, а это не так легко, как вы, вероятно, думаете, то вы все равно не поймете, как с ней работать и что делать.

— А вы?

— Я получу недостающие ответы.

Звякнул телефон.

— Мне кажется, вы блефуете и важничаете, только и всего. — Прежде чем Такахаси успел ответить, она подняла руку. — Извините.

Она пересекла комнату и взяла параллельный телефон.

— Маяковская слушает.

— Это Кёртис. Можно с вами поговорить?

— Конечно.

— Да. Начнем с некоторых базовых моментов, потому что они и мне оказались в новинку. Вы интересуетесь транспортером, не так ли? Машиной, способной пересылать или изымать материю на скорости света или близкой к ней?

Она почувствовала подступающие восторг и облегчение.

— Да-да, кажется вероятным, что именно этой аппаратурой.

— Отлично. Вам также должно быть известно, что мы в состоянии производить довольно ощутимые количества антивещества — собственно, машина, о которой идет речь, питается энергией его аннигиляции.

Маяковская оглянулась на Такахаси и с трудом подавила улыбку.

— Кёртис, если хотите, можем обсудить это с моими…

— Думаю, вам сначала следует дослушать меня до конца. Антивещество хранится в банках Лейденфроста, энергия его распада используется для его же конфайнмента. Вы следите за моей мыслью?

— Да. — Она отвела правую руку от губ, чтобы ответить. Она обнаружила, что непроизвольно грызет ноготь большого пальца.

— Процесс управляется электромагнитным полем. В ходе пересылки контейнера с антивеществом через ранее упомянутый мною транспортер поле можно отключить. Если это произойдет, то вещество контейнера будет быстро уничтожено аннигиляцией. Последует взрыв. Его мощность, как вы наверняка догадываетесь, достигнет весьма значительной величины. Вы меня слушаете?

— Да, — сказала она.

— Превосходно. Первым моим побуждением было запулить канистру антивещества на ваш «Салют» и просто сбить его с неба. Затем я пришел к выводу, что в этом случае сообщение, которое я желаю передать, все же может быть неверно понято. Поэтому я намереваюсь переслать более объемистую канистру на Красную площадь, к стенам Кремля.

— Нет, — прошептала Маяковская.

— Сейчас у нас примерно без десяти десять… да, 21:50. Вы дали нам сроку до полуночи, а я установлю его на полчаса раньше. Итак, если до 23:30 ваш «Салют» не выполнит перехода на траекторию возврата к Земле, вы потеряете Москву.

— Вы блефуете, — сказала Маяковская, хотя не была в этом уверена.

— Наденьте маску, — приказал Кёртис. — Когда выйдете за дверь, поверните направо и подойдите к стене купола. Там телефон. Я позвоню ровно через три минуты.

Телефон умолк в ее руках.

— Кёртис? — вежливо уточнил Такахаси. Конечно, он все слышал.

Она кивнула. У нее подкосились ноги, пришлось на миг опереться о край кухонного стола, восстанавливая равновесие.

— Вы, пожалуй, можете пройти со мной, — сказала она.

Он сдвинул брови и едва заметно качнул головой, не поняв ее.

— Вы, наверное, захотите это увидеть, — сказала она. — Начало конца.

Спустя минуту с небольшим она отыскала в одном из наблюдательных альковов висящий на стене телефон. Аппарат располагался на краю панели, где имелись еще три кнопки под щитками, помеченные ЧП, ЭВАКУАЦИЯ и ОТКЛЮЧЕНИЕ соответственно. Это зрелище вызвало у нее тревогу и тоску. Вот истинный враг, подумала она, глядя в залитую мутным светом марсианскую ночь, и тем не менее мы делаем все, чтобы помочь ему.

Директорат должен был сообразить, что это произойдет, они обязаны были предусмотреть подобное развитие событий. Совсем как тогда, когда Кеннеди взялся унижать селюка Хрущева. Шантаж и балансирование на грани, оружие слишком мощное, чтоб его использовать, и порочные круги страха. Неужели этот сюжет так и будет воспроизводиться?

Телефон зазвонил. Она схватила трубку.

— Продолжайте.

— Что вы видите снаружи? — спросил Кёртис.

— Не так много. Песок. Несколько солидных валунов.

— Хорошо. Видите вон ту группу примерно из четырех камней?

— Да, вижу.

— Выберите один из них.

Мерзость какая, подумала Маяковская, но что остается делать?

— Лучше низкий скальный отрог примерно в ста метрах за этой четверкой кам…

— Ладно, — сказал Кёртис и снова отключился.

Возможно, у него не получится, подумала она. Возможно, эта штуковина взорвется прямо у него в руках. И добрый дедушка Ленин спасет нас всех.

— Значит, нам обещают наглядную демонстрацию, — догадался Такахаси.

Она удивленно обернулась. Он держался так тихо, что она и позабыла про японца.

— Да, думаю, так.

— Перекуем орала на мечи?

— Что?

— Неважно, — сказал Такахаси. — Вспышка будет? Глаза поберечь? Отвернуться?

— Гамма-лучи, наверное. Я в этом слабо разбираюсь. — Она опустилась на одну из бетонных скамеек, потом встала опять. — Может, у него не…

Вспышка получилась такой яркой, что Маяковская непроизвольно отвернулась, прикрыв глаза руками. Немедленно вслед за этим пришел звук, ударной волной пронзил ее ноги, колени, громоподобным раскатом сотряс барабанные перепонки — ей почудилось, что уши сейчас лопнут. Она потянулась к скамейке и почувствовала, что та тоже трясется; сомкнула веки и прижала голову к коленям, продолжая, однако, слышать какой-то фантомный визг в промежутках между ударами камней и песка о купол.

Телефон снова зазвонил.

— Да слышу я, — пробормотала она по-русски, цепляясь за скамейку. — Ёб твою мать, я тебя слышу.

Взрывом от купола оторвало крупные грязные куски беловатого пластика, но почему-то не продырявило совсем. От скального выступа не осталось ничего, кроме уплотнения в облаке красновато-коричневой пыли.

Ей вспомнились импортные кожаные пальто в витрине ГУМа, угрюмый красный гранит Мавзолея Ленина на другой стороне вымощенной булыжниками улицы, буйное разноцветье куполов собора Василия Блаженного на южной стороне Красной площади, византийская пышная вычурность Исторического музея на северной стороне. Через полтора часа все это тоже станет пылью.

Телефон продолжал трезвонить.

— С вами все в порядке? — спросил ее Такахаси. У него из ноздри текла тоненькая струйка крови. Она кивнула и посмотрела через его плечо на собравшуюся толпу зевак.

— Вы! — крикнул чей-то голос, женский, но непонятно кому принадлежавший. — Это ваша работка?

Маяковская лишь глядела на них. Такахаси заслонил ее собой.

— Нет, — проговорил он. — Это Кёртис. Ваш парень. Но все уже кончилось. Все будет в порядке.

— Ничего не кончилось, — произнесла Маяковская, но так тихо, что ее не услышали. Когда ей снова удалось поднять голову, толпа уже рассеялась в скопище перепуганных и озадаченных колонистов, бесцельно снующих в искусственных сумерках.

Она встала со скамьи.

— Надо это прекращать. Я вызываю корабль.

— Я бы на вашем месте заглянул в пещеру, — сказал Такахаси.

— В пещеру?

— Кёртис должен быть там. Первое поселение. Системы оттуда феноменально нагружает. Наверняка они именно там.

Маяковская покосилась на телефон, который наконец смолк.

— Хорошо, — сказала она. Поднялась. Ноги дрожали, но она сохраняла способность передвигаться. — Я остановлю его. Я обещаю.

Дом — жилой модуль, в американской терминологии — С-23 словно перенесли сюда из комедийного телесериала более чем полувековой давности. Пригородный коттедж, так это называется, если Маяковская правильно запомнила. Фасад здания был зачем-то ослаблен крупными прозрачными пластиковыми вставками, а вокруг высадили бесполезные декоративные кустарники.

Среди кустарников лежало тело.

— Блок? — окликнула она его осторожно.

— Ага, это я, — отозвался Блок. Маска у него съехала, под глазом набухал синяк. — Риз ушел. В пещеру подался.

— Значит, в пещере транспортер. Блок, ты мне ничего не сказал.

— Там… дети. Не хотел, чтоб им… навредили.

— Заходи внутрь, — сказала она, — времени мало.

Она помогла ему перебраться в дом и уложила в одной из спален. Блок плохо соображал, его отдубасили основательно, но не критично.

— Валентин? — позвала Маяковская.

Он сидел в гостиной и смотрел на нее широко раскрытыми глазами, правая нога нервически подергивалась. Амфетамины, подумала Маяковская.

— Идем. Тебе нужно это услышать.

Она пошла к себе в спальню и вызвала орбиту.

— 22:00, код Памир, код Памир. Перенаправьте меня на «Зарю».

«Заря» была кодовым обозначением калининградского ЦУПа. На базе Фронтера Солнце уже зашло, и приходилось ретранслировать сигнал через порядком потрепанный американский спутник локальной связи, обращавшийся на дальней стороне Марса.

— Вас слышу, — сказал Чаадаев. — Что там внизу творится? Несколько минут назад мы зафиксировали какой-то взрыв. С вами все в порядке?

— Нет, — ответила она. — Все очень плохо…

Кейн вырвался из хватки ребенка-переростка в тот самый миг, когда Риз замерцал и исчез. Он побежал к сияющему порталу, срывая с головы шлем с инфракрасным визором.

— Нет! — заорал он.

Он споткнулся обо что-то во тьме и полетел вверх тормашками, головой в стену пылающих частиц.

Правая рука дернулась в сторону этой огненной стены, приблизившись к ней так, что волоски на тыльной стороне встали дыбом и зашевелились. Затем Кейн обнаружил, что валяется на пенопластовом полу пещеры, а металлический проем портала высится над ним. Энергия, питавшая портал, отключилась. Риза нигде не было видно.

Кейн приподнялся на четвереньки и огляделся. Конусы света выхватывали из тьмы мониторы и всевозможную научную аппаратуру. Зеленые символы сверкали практически со всех экранов. Иллюзия бескрайнего звездного пространства, замеченная Кейном еще от воздушного шлюза, исчезла, не оставив никаких зацепок к расшифровке своей природы: была то голограмма или очередная навеянная имплантом галлюцинация?

Однако высокие чистые голоса продолжали мелодично звенеть в его черепе.

Дети медленно выбирались из сумрака. Некоторые были в лохмотьях, другие — с ортопедическими скобками на конечностях. Кое у кого глаза блестели яростным любопытством, у иных заслюнявленные губы вяло обвисли, выдавая органическое поражение мозга. Одна девочка приблизилась на расстояние нескольких футов и остановилась перед Кейном, склонив набок тяжелую деформированную башку.

— Добро пожаловать в Синхронизированный Город, — изрекла она.

Кейну почудилось, что девочка улыбается.

— Ты Кейн? — спросила она.

— Где Риз? — прохрипел Кейн. — Ты что с Ризом сделала?

Жутковатая девочка покачивалась из стороны в сторону, точно ее тянуло пуститься в пляс от восторга и возбуждения.

— Мы переслали его, — сообщила она. — Мы переписали его и передали по широкополосному каналу.

— Передали по широкополосному каналу? — Кейн сел на пятки и на всякий случай отодвинулся от нее. — Ты сдурела.

— Ты так думаешь? — уточнила она, и Кейн понял, что задел ее за живое, прямо по старой ране. — Ну, я тебя уверяю, я его переслала. Я дала ему единственное, чего он хотел от Вселенной.

— Куда? — спросил Кейн. — Куда ты его переслала?

— Он показал мне базу данных, из которой следовало, что у звезды Барнарда может существовать планета, пригодная для жизни[16]. Если все сработает как надо, он там… будет воссоздан.

Накопитель данных, подумал Кейн. Значит, вот для чего он все это затеял. Значит, Ризу было известно о происходящем на базе еще до высадки, а может, и до отлета с Земли. Очередное предательство.

— Звезда Барнарда?

— Он узнает, как там дела, через 5.886 лет. Конечно, ему самому так долго ждать не придется.

— Господи Иисусе, — произнес Кейн.

Значит, вот он, источник силы, куда большей силы, чем Кейну представлялось. Электричество, заставившее волоски на руке встать дыбом у портала, пронизывало все вокруг. Он стоял в пупе этого мира, у омфала. Корни древа жизни у него под ногами. Отсюда должно излиться водам, наполняющим Вселенную благодатью, жизненною силой и светом преображения.

Он поднялся и ощутил, как электризовалось его внимание: так заряжается конденсатор.

Внезапно девочка дернула головой, и Кейн проследил направление ее взгляда к воздушному шлюзу, где зеленый индикатор сменился красным.

— Кто-то идет, — сказал он.

— Кёртис.

— Откуда ты знаешь?

Она снова помотала головой и указала на лестницу у ближней стены.

— Там мостик наверху. Ты сможешь следить за ними, а они тебя не заметят.

Кейн помедлил.

— Лучше уходи туда сейчас, — приказала она.

Кейн стал подниматься; напряжение рук, необходимое для этого, переходило в болевые импульсы, распространявшиеся по грудным мышцам и проникавшие глубоко внутрь. Наверху действительно обнаружился перфорированный алюминиевый мостик по периметру пещеры. Ширина его не превосходила ярда, а расстояние от потолка — шести футов, так что Кейн был вынужден цепляться за поручень и передвигаться на полусогнутых.

Он переместился в переднюю часть пещеры и замер, когда нога коснулась податливой плоти.

— Здравствуйте, — сказал голос. — Вы с Земли?

Кейн прищурился. На него внимательно глядел мальчишка лет восьми-девяти, сидящий у перил. Верхнюю губу и всю левую сторону носа пересекал грубый шрам от неумелой операции по устранению волчьей губы.

— Да. Меня звать Кейн.

— Avec plaisir[17]. Я — Перо Моего Дяди. А вы говорите по-французски?

В пятнадцати футах под ними открылась дверь шлюза, и в пещеру стали заходить новые люди, по двое: Кёртис и Молли, затем Лена с Ханаи, после них двое из охраны Кёртиса. При виде Молли Кейном овладели страсть и печаль, быстро сменившиеся тревогой. Происходило что-то важное, определяющее; Кёртис готов был сделать свой ход. Кейн с трудом сконцентрировался на словах мальчишки.

— Нет, — ответил он. — Я говорю по-английски, по-японски и немного по-русски.

— Прагматичный выбор, — сказал ребенок. — Французский — чухня на постном масле, пользы от него почти никакой, кроме как для экзистенциализма. Но русские хороши, хороши, чего уж там. Вы читали Успенского?

— Я мало читаю, — ответил Кейн. Девочка с гротескно увеличенной головой говорила с Кёртисом и Молли. Кейн не слышал, о чем именно, поскольку давление в пещере было слишком низким, но понимал, что назревает эмоциональная буря; на глазах Молли выступили слезы.

— Успенский — любимый философ Глаголи. Она оттуда черпает идеи для своей физики, из его работ.

Под потолком стали зажигаться лампы, Кейн отступил в полумрак.

— Кто такая Глаголь? — спросил он.

— А вон, там внизу. Вы не в курсе, что она дочка Кёртиса и Молли?

Кейн покачал головой.

— Это странно. Такое впечатление, что тут все взаимосвязано, соединено некими линиями взаимодействия…

— Успенский пишет: Каждая отдельная человеческая жизнь есть момент сознания большого существа, которое живет в нас.

Кейна ошеломили слова мальчишки. Они на миг пробили мембрану, отделявшую его видения от реальности. Он чувствовал, как его глазами наблюдают за происходящим Парсифаль, доведенный до безумия собственным несовершенством и потерей Грааля, Ямато-Такэру, чей дух пошатнулся, а еще Ясон, фанатичный мореплаватель, которому не удалось проникнуть в суть Сюжета.

— Сюжет, — произнес Кейн.

— Ну да, это некий сюжет. Мы все существуем в пространстве-времени, реализуя его. Просто сюжет. Пройдет семь лет, и в твоем теле не останется ни единой прежней клетки. Что же уцелеет? Сюжет. Сюжет продолжает себя.

— Угу, — протянул Кейн. Мозг его охватило лихорадочное возбуждение, подобное степному пожару. Нейроны активировались будто все разом, прилив электрического потенциала перенес сознание на психоделический уровень. — Сюжет Героя продолжает себя.

— Успенский считает, что героические персонажи — это всего лишь отражения человеческих типов, существовавших еще десяток тысячелетий назад. Он говорит, что мистические силы, управляющие судьбами мира, заставляют их воспроизводиться снова и снова. Вечное возвращение.

На полу пещеры под ними Глаголь вывела Кёртиса и Молли к неожиданно включившемуся световому конусу. Проявилась складная деревянная ширма японской работы, а за ней — алюминиевые корпуса, платы и микросхемы, мотки проводов, дисковые накопители, чипы памяти на цилиндрических магнитных доменах.

Взгляд Кейна приковала одна из плат: лист текстолита размерами восемнадцать дюймов на двадцать четыре, утыканный чипами и увенчанный темно-синей керамической коробочкой величиною с ладонь.

Он начал галлюцинировать по-настоящему.

Откуда-то с тыльной стороны глаз проявилась и очертила себя призрачными линиями схема, раскрутилась, заполнила все поле зрения, медленно поворачиваясь вокруг пространственных осей, и уплыла прочь, вниз, к своему физическому аналогу.

Кейн смежил веки, но сверкающий чертеж не исчез: очерченный зрительным пурпуром на сетчатке, он продолжал поворачиваться и удаляться.

Он покачнулся, открыл глаза и с трудом сохранил равновесие, вцепившись в поручень. Фантомная проекция поравнялась с реальной платой, и под взглядом Кейна, который в восторге и ужасе наблюдал за нею, диаграмма совместилась с оригиналом.

На миг всю пещеру залил ослепительный золотой свет, а нервную систему Кейна пронзил импульс чистейшего наслаждения.

Он пал на колени и затрясся мелкой дрожью.

Он только что узрел свой Грааль.

Молли чудилось, что на ее глазах бабочка претерпевает обратную метаморфозу в гусеницу. Десять лет назад Кёртис был полон сил, красив и благороден, однако в коконе изолятор-бака на контрольном посту превратился в другого человека, сухого и язвительного, эрратического и аморального.

Взрыв скального карниза снаружи довершил трансформацию.

Пока скальное основание не задрожало под ее ногами, Молли не вполне верила, что у них получится. Кёртис ни на миг не утратил самообладания, не растерялся, не предоставил ей шанса преодолеть страх и попытаться остановить его, нарушить равновесие, отогнать висевшее над ними видение приговора судьбы. А если бы такой момент и представился, размышляла Молли, то спутники Алонсо сделали бы все, чтоб помешать ей им воспользоваться.

В продолжение приготовлений к демонстрационному взрыву Кёртис восседал, держа одной рукой телефон, и отдавал в трубку приказы своим подручным под куполом. Молли видела, что Кёртису недостает камер наблюдения; взрыв не покажется ему окончательной реальностью, пока он его на видеоэкране не воспроизведет.

Она была шокирована, поняв, что у Глаголи уже имеются образцы антивещества, чьи удерживающие поля можно отключить. Глаголь сказала, это для опытов или для расширения пещеры. Они приготовили их просто на всякий случай — вдруг пригодится? Молли сочла бы смертельной наивностью создавать нечто, с такой легкостью доступное трансформации в оружие.

Они сидели вплотную друг к другу — отец и дочь-полукалека. Кёртис наблюдал, как Глаголь вводит в компьютер координаты Москвы и модифицирует настройки. Думай, приказала себе Молли. Положение не безнадежно. Молли представляла себе устройство машины и достаточно хорошо знала уязвимые места, чтобы при удачном стечении обстоятельств отключить ее.

Самое очевидное — блок питания и синяя керамическая банка с антивеществом внутри. Молли стояла за спиной Кёртиса, в пяти-шести метрах от стойки с мониторами, дисками и рулонами распечаток. Плата на другой стороне. Если добраться туда, можно полностью выдернуть ее из установки, словно огромную вилку из розетки.

Трудность заключалась в том, что Кёртис не выпускал из рук пушки. Она не боялась умереть, дойди дело до такого, она опасалась напрасной смерти, при которой и до платы-то добраться не удастся.

Молли отклеилась от столешницы, на которую опиралась, и пошла ко входу в пещеру, демонстративно держась подальше от критических частей транспортера. В целом установка занимала участок длиной почти десять метров, а шириной четыре-пять, и ширма в восточном стиле стояла точно в центре, будто увеличенная в размерах доска для сборки детских наборов электроники. На дальней стороне установки, вне пределов досягаемости Молли, находился сам портал. Толстые черные провода вели от него только к главному блоку питания.

Она продолжала перемещаться по пещере, впервые заметив, как в действительности та обширна. Большую часть времени здесь горели точечные источники света, а иногда тускло-красные лампы под потолком, словно Глаголи было неприятно видеть нерушимые каменные стены. Как ни тусклы были потолочные лампы, а они производили впечатление очередного вмешательства в естественную среду, не чуждого жестокости.

У входа в пещеру что-то сверкнуло. Индикатор возле шлюза. Кто-то хотел войти.

Молли покосилась на Кёртиса, который этого не заметил. Алонсо смотрел поверх плеча Кёртиса на дисплей, а за шлюзом наблюдала только Ханаи. Молли как могла быстро двинулась к открытой внутренней двери тамбура, стараясь не привлекать внимания Кёртиса, но не успела подойти и на десять метров, как Ханаи заступила ей дорогу.

— Молли, — сказала та, — не делай этого.

— Ты не понимаешь, что происходит? Ты не осознаешь, что пытаются сделать Кёртис и его слуги?

Ханаи покачала головой.

— Это неважно. Держись подальше от люка.

— Я не пытаюсь выйти наружу. Я просто хочу его закрыть.

— Я индикатор не хуже твоего вижу. Ты не знаешь, кто там. А что, если это русские?

— Ну и что, если русские? — сказала Молли. — Кёртис безумен. Он совсем чокнулся. Он собирается уничтожить Москву. Ты понимаешь, что это означает? Мы не только Фронтеру потеряем — это само собой, — мы начнем войну, атомную войну. Бомбы полетят на города, настанет конец всему. Русские будут вынуждены нанести ответный удар, втянется Морган, даже если не желает того, и так всему придет конец. Все погибнут.

Не успела Ханаи ответить, как Молли аккуратно отодвинула ее в сторону и быстро пересекла отделявшее их от шлюза открытое пространство. Переступив через лежавший на полу пустой скафандр Кёртиса, она нажала кнопку интеркома на стене, переключилась на стандартную частоту связи скафандров и сказала:

— Это Молли. Кто здесь?

— Такахаси. Внутреннюю дверь заклинило или что-то такое. Вы не могли бы ее закрыть?

Молли покосилась на все еще колеблющуюся Ханаи.

— Ладно, закрою. Но проходите внутрь быстро и как можно скорее перебирайтесь в укрытие. У нас проблем не оберешься.

— Об этом мне уже известно, — ответил Такахаси.

Она закрыла внутреннюю дверь и встала спиной к тамбуру, наблюдая за действиями Кёртиса в дальнем углу. Держи голову опущенной, думала Молли, просто не поднимай взгляда. Она услышала, как открывается люк за ее спиной, и выгнула шею оглянуться на Такахаси, который переместился в тень металлического стеллажа.

Ханаи медленно двинулась к нему, словно преодолевая какие-то инстинкты. Такахаси снял шлем и перехватил взгляд Ханаи. Та быстро отвернулась.

— Она все еще на стороне Кёртиса? — спросил Такахаси у Молли.

— Не знаю. Но думаю, что она пытается собраться с мыслями. Думаю, вы знакомы.

— Сегодня утром познакомились, — сказала Ханаи. — Я нашла Диану — то бишь труп Дианы. Думаю, ее Кёртис убил.

— Да, — проговорила Молли, — и я того же мнения.

— Можно ли его остановить? — спросил Такахаси.

— Не знаю, — ответила Молли. — У него пушка. Он способен убить нас обоих. И вообще любого из нас, если давить на него станем.

— А как насчет Кейна? — спросил Такахаси.

— Кейна?

Молли рискнула бросить новый взгляд на Кёртиса; он все еще не поднял головы, но мог в любой момент это сделать. Лена заметила их и направлялась к ним из дальнего угла.

— Если Кейн где-то тут, — объяснил Такахаси, — мы можем его использовать. Он в состоянии остановить Кёртиса. Он на это запрограммирован.

Молли медленно обернулась и окинула взглядом тени у стен пещеры, в лабиринте аппаратуры и мебели. При мысли о Кейне, который мог прятаться там, одурманенный, одержимый навязчивой идеей, порабощенный биотехнологией в собственном мозгу, ее продрал мороз.

— У Кейна прошивка глючит, — сказала Лена. — Он себя воображает в какой-то греческой мифологической фэнтези. Нельзя на него полагаться.

— А на тебя? — спросил Такахаси.

— Смотря чего ты хочешь, — сказала Лена, и Молли ощутила в неожиданном приливе ее гнева накопившееся за время перелета с Земли напряжение. — Я с тобой в этом деле, против Кёртиса.

— Тогда, пожалуйста, придумайте что-нибудь, — проговорила Молли. — Бога ради. Меньше часа остается.

— А с ней что? — Такахаси указал на Ханаи.

— Я помогу, — ответила Ханаи, — но мне нужна защита от Кёртиса. Чего бы это ни стоило. Даже если вам придется забрать меня на Землю.

— С тобой все будет в порядке, — сказала Молли.

— Этого недостаточно. Пообещайте.

— Обещаю, — сказала Молли. — Обещаю сделать все, что в моих силах, чтобы тебя защитить от него.

— Нужно узнать, где Кейн, — проговорил Такахаси. — Я по-прежнему считаю, что это наш лучший шанс.

— Здесь он, — ответила Лена. — По крайней мере, направлялся сюда.

— Тогда я пойду поищу его, — Такахаси сбросил скафандр и бесшумно утянулся в сумрак.

— Лучше разойдемся, — сказала Ханаи. Она смотрела поверх левого плеча Молли. Та обернулась и увидела, что к ним направляется один из телохранителей Кёртиса. Это был Йен. Молли припомнилось, что в качестве подвига Йен предпринял одиночную вылазку к мемориалу Матча[18], на месте посадки «Викинга-1», отсоединил штангу автоматического грунтозаборника и вернулся с этим трофеем.

— Что тут такое? — спросил он. Молли помотала головой.

— Ничего, — сказала она.

— Тогда отойдите от шлюза, гм? — произнес он. — А ты, Молли, иди со мной. Я хочу видеть, чем ты занята.

Он взял Молли за плечо, та яростно стряхнула его руку.

— Не прикасайся ко мне.

Он поднял руки.

— Ну хорошо, хорошо, только отойди, ладно?

Сторонясь его, Молли прошла по захламленному полу и остановилась рядом с Кёртисом. Они с Алонсо рассматривали странного вида многоугольник на экране. Форма эта на миг напомнила Молли «Аполлон», с отведенным немного вправо и вверх теплозащитным кожухом. Затем она различила знакомые линии. Кремль и верхний правый угол Красной площади.

— Феноменально, — произнес Кёртис. — Это какая-то гребаная фантастика.

— Кёртис? — сказала Молли.

— Не начинай.

— Ты можешь уделить мне тридцать секунд? И подумать о том, что делаешь? Ты что, вообразил, будто это видеоигра?

Кёртис оторвался от экрана и оглядел диспозицию своей охраны.

— Йен, — проговорил он, — заткни ее, а?

Молли зыркнула на Йена. Тот нерешительно затоптался с ноги на ногу.

— Что именно я должен сделать?

Кёртис вручил ему «люгер».

— Уведи ее отсюда и присмотри за ней. Если понадобится, используй пушку по назначению. Только, Бога ради, оборудование не повреди.

— Все правильно, Йен, — сказала Молли, — ничто ценное пострадать не должно.

Кёртис развернулся на стуле и бросил на нее взгляд, полный гнева и нетерпения.

— Заткнись!

В углу экрана она видела индикатор времени. 23:11.

Оставалось девятнадцать минут.

— Москва на связи, — сказал Чаадаев.

— Прием, — откликнулась по радио Маяковская. Сердце у нее прыгало, она не знала, ужасаться или кому-то молиться.

— Госпожа Маяковская? — проговорил новый голос. Она узнала его: вице-президент в очках с цветной оправой и джинсах. Она чуть не ответила, позабыв, что задержка в разговоре с Землей составит восемнадцать минут.

— Комитет гос… совет директоров решил не прислушиваться к вашим рекомендациям. Мы заключили, что механизм, скорее всего, размещен где-то на базе Фронтера, а не в отдаленной пещере. Мы также считаем абсурдной идею, что такое сложное устройство могли построить дети.

— Идиоты, — по лицу Маяковской текли слезы гнева. — Идиоты!

— Ваши инструкции таковы. Если вы уверены, что Кёртис не отступит от своих намерений, вам следует уничтожить базу Фронтера лазером. Вы сделаете это прежде, чем истечет названный им срок, и никого на поверхности предупреждать не станете. Кроме того, начиная с настоящего момента и до завершения операции вы обязаны поддерживать постоянную связь с ЦУПом, отчитываясь во всех действиях. Я полагаю, вам все ясно?

— Чаадаев? — позвала Маяковская. Это ему предстояло активировать лазер. — Ты слушаешь?

— Да, — сказал Чаадаев.

— Они спятили. Ты видел, что может натворить это оружие. Пожалуйста, приготовься к отлету.

— Извините, — сказал Чаадаев.

— Что это значит?

— Я согласен с Москвой. К тому же я не вправе подвергать сомнениям отданные мне приказы. Я предложил бы вам заранее подготовиться к заключительному разговору с Кёртисом, надеть скафандр, отослать Валентина в модуль и приготовить его к старту. Мы начнем обстрел с северной стороны купола ровно в 23:25. У вас будет время эвакуироваться на корабль и встретиться с нами.

— Чаадаев, я приказываю тебе отключить боевую установку и приготовиться лечь на обратный курс.

— Извините, — сказал Чаадаев. — Мне правда очень жаль.

Радио отключилось.

Маяковская глянула на часы. Десять сорок пять. Модуль был в режиме ожидания, все системы готовы к немедленному запуску на случай ЧП. Постоянное ускорение, низкая орбита… может сработать.

В гостиной по-прежнему царил сумрак. Валентин мерял шагами комнату, притворяясь безразличным.

— Бьюсь об заклад, ты подслушивал, — сказала ему Маяковская.

Он зыркнул на нее, потом пожал плечами.

— Случайно так вышло.

У нее не было времени с ним ссориться.

— Что скажешь? Каково твое мнение?

— В мои обязанности не входит иметь свое мнение.

Она кивнула и пошла к Блоку. Тот спал с открытым ртом, на лице выделялись синяки и усталые, болезненные морщины. Она аккуратно разбудила его.

— А-а-а-а… что такое? Что?

— Блок, пожалуйста, внимательно выслушай меня. В одиннадцать пятнадцать, то есть через полчаса, ты выйдешь наружу. Ты подойдешь к ближайшей сигнальной панели и нажмешь кнопку эвакуации. Ты понял?

— Эвакуация? — промямлил он сонно. — А что происходит? Почему…

— Ты обязан мне довериться, но не позволь никому и ничему помешать тебе.

Он сел, взялся за шею и со стоном покрутил головой. Хрустнули позвонки.

— Они что, собираются взорвать купол?

— Не задавай вопросов. Как в армии. Ты сделаешь это для меня?

— Да, но…

Она приложила палец к его губам.

— Как только услышишь сигнал тревоги… в общем, проследи, чтобы Валентин выбрался наружу. Если получится.

— Ваш любовник, — произнес Блок.

Маяковская передернула плечами.

— Ах, полковник, эта ваша извечная слабость к потеряшкам… Сделаю, что смогу.

Она ушла и сказала Валентину:

— Я наружу. Нужно внимательно осмотреть то место. Чтобы исключить всякую вероятность ошибки.

— Я с тобой, — сказал он и полез за маской.

— Нет, — сказала она. — Ты… в 23:00 очередной сеанс связи.

— Какое это, блин, теперь имеет значение?

— Все должно быть как обычно, — ответила она. — Понял?

— Ну ладно, — сказал он.

— Код Таймыр. 23:00.

Она устремилась к воздушному шлюзу. Ноги распухли и ныли от прилива крови, вызванного гравитацией. Они не слушались мозга. Маяковская споткнулась на ровном месте и влетела в сырую грядку молодого шпината. Когда поднялась, чуть не вывихнув саднившую голень, комбинезон уже пропитался аммиачными удобрениями.

Она захромала к раздевалке, с трудом влезла в скафандр и протиснулась через шлюз. Ветер набрал полную силу и яростно хлестал ее, вынуждая переносить вес тела на больную ногу. В скафандре, впрочем, она не обоняла ничего, кроме горьковатого аммиачного запаха и потных ноток собственного ужаса.

Она дважды падала во мраке, но поднималась. Позади продолжали маячить огни Фронтеры, позволяя ориентироваться, но модуля она никак не могла отыскать.

Она ударилась шлемом о что-то металлическое, твердое, прищурилась и обнаружила, что это американский МЭМ. Значит, их собственный недалеко. Она поплелась туда, где он должен был стоять, и спустя мгновение заметила кружок света из иллюминатора.

Она прижалась к корпусу, чувствуя, как молча дергает буря за руки и ноги, и откинула крышку магнитного замка. Набрала неверную комбинацию, чертыхнулась, собралась с мыслями и попробовала снова. Каждая лишняя секунда, каждая новая ошибка отдаляли ее от последнего шанса на успех.

Люк откинулся, Маяковская полезла внутрь, а за ней туда проник пылевой вихрь. Захлопнув люк, она рухнула в пилотское кресло, и пальцы сами метнулись к тумблерам на консоли.

Остановить их, только и вертелось в голове, их надо остановить. Далекой частью сознания она понимала, что может быть уже слишком поздно, однако отвергала это понимание. Пока что следует попытаться долететь до «Салюта», проникнуть на борт и помешать экипажу выполнить залп.

Любыми средствами.

Компьютерная система модуля запустила обратный отсчет. Оставалось пятнадцать секунд. Маяковская в лихорадочной спешке возилась с параметрами быстрейшего подъема к «Салюту», а когда модуль качнуло при первом ударе ускорения, прервалась лишь на миг, потуже затянуть ремни.

Вокруг свирепствовал ветер, обстреливал корпус корабля камнями и песком, угрожал нарушить хлипкое равновесие тяги и послать ее кубарем в неизвестном направлении. Она сражалась с регуляторами крена и рыскания, положившись на заржавевшие от бездействия инстинкты летчицы.

— Выше, сука, выше, — прошипела она яростно.

Перегрузка вцепилась в нее, накатила тошнота, но спустя пару секунд турбулентность прекратилась. Маяковская осторожно убрала руки от консоли и стала наблюдать, как автопилот выводит модуль на быструю низкую орбиту. Мимо неслись безжизненные промерзшие равнины. Она мчалась на закат и думала: я сделала все, что могла.

Хотелось бы ей верить, что этого хватит.

Кейн расстегнул нагрудник ПСЖ и достал оттуда «кольт».

Мальчик, назвавшийся Пером Моего Дяди, прижался к стене пещеры.

— Ой бля, — произнес он.

Кейн не обратил на него внимания. Пушка замкнула нейронную цепь, он теперь мог видеть на шаг вперед. Сначала плата, затем, понимал он, все придет само.

Он направился по круговому мостику к лесенке, а ребенок шмыгнул к противоположной стене пещеры.

Но кто-то уже поднимался к ним.

Кейн отступил под прикрытие сумрака, выставив перед собой «кольт» и держа палец перчатки на курке.

— Кейн? — проговорил Такахаси. — Кейн, ты там?

— Заходи, — сказал Кейн. — Медленно. И не заставляй меня нервничать попусту.

Такахаси взобрался на мостик и неуверенно, отведя руки от тела, остановился там. Он обливался потом, а ноздри подрагивали от сдерживаемого напряжения. Кейн никогда еще не видел его в таком разбалансированном состоянии.

— Ты в порядке? — спросил Такахаси.

— В порядке ли я? — переспросил Кейн. — В порядке ли я? Ты вообще чем думаешь, задавая такой вопрос? Вы с дядей меня использовали, точно заводского робота. Вы переставляли меня туда-сюда, словно предмет мебели. Вы даже пытались перепрошить мои гребаные мозги, и после этого ты спрашиваешь, в порядке ли я?

— Остынь, — произнес Такахаси. — Ты думаешь, это была моя идея?

— Ты об этом знал. Ты девять месяцев проторчал на тренажерах, ты знал, что они все еще живы, что у меня в башке гребаный чип, ты знал про ту машину, которая… которая забрала Риза, что его как ветром сдуло… — Метаболизм Кейна пожирал внутренние ресурсы. Он шатался и утирал лоб от пота, а нос от соплей.

Такахаси был в немногим лучшей форме. Его глаза метнулись к фигурам внизу.

— Ты умирал. Имплантация спасла тебе жизнь.

В его словах ощущалась тревожная, требовательная искренность.

— А что касается прошивки, то это дело рук Моргана.

— Какая, на хрен, разница? Я видел твое личное дело. Ебанутая корпоративная лояльность. Морган тебя с потрохами поимел, как и меня. Вот только в твоем случае даже чипа не нужно в башку вставлять.

— Кейн, у меня мало времени…

Кейн повернул револьвер так, что тусклый свет блеснул на металле и очертил барабан.

— В данный момент у тебя ровно столько времени, сколько я пожелаю тебе отпустить. Я могу убить тебя прямо сейчас.

— Кейн, я тебе не враг. И Корпорация тебе не враг.

Такахаси вдруг успокоился, и это испугало Кейна больше, чем если бы тот впал в истерику.

— В Японии, — произнес Такахаси, — компания стала мне отцом и матерью. Ты думаешь, что «Палсистемс» в Хьюстоне почти всем заправляет, но, поверь, в сравнении с тем, как обстоят дела в Японии, это детский лепет. Японский филиал всю Корпорацию уже десять лет в основном и обеспечивает. И там мы не просто за свою зарплату работали. Корпорация взрастила меня, дала мне дом, одежду и машину, а еще то, во что я мог верить, то, для чего я мог работать, то, чему я мог себя посвятить.

Рука Кейна, сжимавшая револьвер, начала дрожать. Внутри черепа возгорелись ослепительные волокна боли, по щекам потек пот.

— Не понимаю.

— Я верен Корпорации, а не Моргану. В совете директоров есть фракции, которые считают транспортер и генератор антивещества слишком ценными открытиями, чтобы их Моргану доверить. Поэтому меня отправили в экспедицию: я должен защитить их, а когда вернусь, отстранить Моргана. Он будет отправлен в отставку, как только совет директоров сойдется на кандидатуре его преемника.

— Преемника?

— Не надо скромничать. Ты понимаешь, о ком я говорю.

— Я не…

— Ты же все время именно к этому и стремился. Ты маневрировал в этом направлении с тех пор, как первую работу на лето в комнате сортировки посылок получил. И Морган знал об этом. После того, что случилось в Северной Африке, он искусственно сдерживал тебя. Он отправил тебя сюда потому, что не верил в твое возвращение, а если бы ты и вернулся, то в любом случае не смог бы ему ничего противопоставить.

— Возможно, он был прав. Эта штука в моей голове…

— Как только мы покончим с этой миссией, программа прекратит выполняться, и в дальнейшем чип не будет иметь значения. Ты можешь сохранить его в нынешнем виде или поставить себе на службу.

— Как? Что ты такое говоришь?

— Ты можешь подключиться к системам «Палсистемс» напрямую и работать со всеми их накопителями. Ты можешь расширить диапазон своих чувств и интеллектуальных способностей. Возможности безграничны.

Кейн потер гудящий потный лоб левой перчаткой.

— Такахаси, ну ты и оптимист. Сначала нужно до завтра дожить, а русские…

— Нам не только о русских беспокоиться стоит, — сказал Такахаси. — Кёртис рехнулся и в данный момент, там внизу, готовится начать Третью мировую войну.

— Кёртис? — повторил Кейн.

— Когда мы уберем его с пути, можно будет забрать себе плату и вернуться с нею в Хьюстон. Нас ничто не остановит.

— Возвращение, — произнес Кейн.

— Что?..

— Сюжет, жизнеутверждающий Сюжет…

— Да забудь ты про этот гребаный Сюжет, у нас времени в обрез, — спокойствие Такахаси явственно нарушилось. — Останови Кёртиса. Забери плату. Ты должен это сделать. У тебя пушка, рефлексы, вся эта берсеркерская хрень, которой наемников обучают. Я навешаю русским лапшу на уши, скажу, что мы готовы к переговорам, задержу их, а мы тем временем проберемся на корабль и поминай как звали.

— Это и есть Сюжет, друг мой. Сразить Чудовище и вернуться с Искомой Наградой. Это и есть Сюжет.

У Такахаси сделался такой вид, словно он сейчас начнет головой о стенку биться. Он начинает верить тому, что я сказал про имплант, подумал Кейн. Он действительно начинает понимать, что я человек конченый.

— Прости, Кейн, — сказал Такахаси. — Не хотел я так с тобой поступать, но придется. Я не смогу сам его одолеть. Никто из нас не сможет.

— Ты что… — начал Кейн, но Такахаси уже смежил веки и проговорил нараспев:

Когда я стану грозным великаном,

Я буду жить в доме с огромным фонтаном,

Чтоб вы, мальчишки и девчонки, не смеялись,

Моих игрушек больше тронуть не пытались.

Кейн оцепенел. Частью сознания он опознал считалку, которую часто слышал от дяди ребенком еще до смерти отца, а другой частью, которая была отделена от первой, — воспринял эти слова как отмычку и раскрыл перед ними замки.

Он смотрел, как его левая рука берется за правую, уравновешивает револьвер, как оба больших пальца взводят курок, и сияющий, будто живой, патрон скользит на одну линию со стволом.

Программа, подумал он, беспомощно глядя, как ноги сами несут его к лестнице. Последнее средство, программа отчаяния. Такахаси, ну ты и ублюдок. Не поверил, что я смогу.

Он поставил ногу на лестницу и аккуратно перенес левую руку с «кольта» на поручень.

Он сделал второй шаг, третий. Плечи поравнялись с полом мостика.

Ударная волна звука чуть не сдула его с лестницы. Он выронил оружие, прижал ладони к ушам, револьвер улетел в груду пластиковой упаковочной пленки внизу.

По всей пещере завыли сирены. Риз натаскал своих спутников на три вида сигналов тревоги Фронтеры; этот сигнал, резкий, на одной ноте, означал эвакуацию из-под купола.

Кейн снова обрел способность мыслить и частичный контроль над телом. Однако настойчивое стремление, ошеломляюще сильное побуждение осталось. Нацелить пушку в лицо Кёртиса, нажать на спусковой крючок, увидеть, что Кёртис умирает.

С расстояния менее пяти футов раздался еще один визгливый сигнал тревоги. Звук исходил из металлического рожка, смонтированного на опоре мостика. Дезориентированный, ничего не соображающий Кейн заметался на лестнице, пытаясь понять, куда упало оружие. Он ощутил, как скользкие пластиковые локтевые сочленения скафандра теряют контакт со ступеньками, куда он оперся; рванулся уцепиться за перила, но было уже поздно.

Его снесло с лестницы вверх тормашками и в сторону, но испуганный крик заглушило ревом сигнального мальстрема.

— Это оно? — спросил Кёртис.

— Да, — ответила Глаголь. — Набери. RUN XLAUNCH, потом нажми клавишу перевода строки, NEWLINE, и машина сделает все остальное.

Молли показалось, что вид у девочки такой, словно ее разъело изнутри, хуже, чем когда бы то ни было прежде. Она стояла рядом с Кёртисом и в сторону Молли даже не глядела.

Кёртис с сожалением отвернулся от клавиатуры и взял телефон.

— Русские по-прежнему на экране?.. Да, отлично… Правда? И что говорят?.. Ты что? Господи Иисусе, дубина ты стоеросовая, какого хера ты не сказал, что не знаешь русского? Найди кого-нибудь, кто знает, и, Бога ради, прослушайте снова эти гребаные сигналы!

Он бросил трубку и обернулся к Алонсо.

— Эти уебаны…

Его прервал вой эвакуационной сирены.

Господи, подумала оцепеневшая Молли. Они это сделали. Они ударили по Фронтере, даже не дождавшись конца отведенного нам срока…

Она увидела, как Кёртис разворачивается к клавиатуре, и поняла, что альтернативные варианты исчерпаны.

Йен стоял вполоборота к Кёртису и не заметил Молли до самой последней секунды ее броска. Удар поразил его в гортань, и Йен, задыхаясь и булькая, свалился на пол. У Молли не осталось времени потянуться за его пушкой.

Кёртис, широко раскорячившись и уперев ноги в пол, согнулся над клавиатурой и тщательно, по одной, нажимал клавиши.

— Кёртис! — завопила Молли, но ее крик тут же съела сирена.

Кёртис задержал руку над клавишей NEWLINE.

Бросить в него было нечем, оружия тоже не имелось, кроме собственного тела. Молли кинулась ему в ноги, используя себя как таран, и когда они начали падать на пол вместе, она увидела, как его правая рука падает на клавишу.

Кёртис упал. Она приподнялась на руках и коленях. По экрану монитора бежали строчки зеленых символов.

Выполнялась программа XLAUNCH.

Металлический дверной проем стал разноцветным вихрем, размывающим темно-синюю керамику канистры, уравновешенной на пороге.

Молли поднялась и тут же почувствовала, как руки Кёртиса смыкаются на ее левой щиколотке. Правая нога, однако, еще была свободна; Молли отпихнула его, потом размахнулась и со всей силы зарядила пяткой ему в промежность.

Наверное, он закричал, но Молли не услышала. Он затрясся, как вытащенная из воды рыба, заметался из стороны в сторону; Молли высвободила левую ногу и ринулась к японской ширме в центре зала.

— Молли, нет! — пронзительно вскрикнула Глаголь на высокой ноте, заглушив сирены.

Молли руками в перчатках ухватилась за плату и вырвала из установки.

Электрическим разрядом ее отбросило футов на десять по полу пещеры, искры полетели из глаз, струйки дыма пошли от рукавов скафандра. Молли перестала дышать, но ей не воздух сейчас был нужен. Она хотела увидеть…

Она подтянулась, цепляясь руками за стену.

Канистра осталась на прежнем месте.

Слава Богу, подумала Молли. Этого удалось избежать. Множества лишних смертей.

Купол, пришла следующая мысль. Неужели русские и в самом деле?..

Ее не держали ноги. Она осела на пол и пинком ноги послала плату прочь по пенопласту.

Сирены смолкли. Внезапная тишина обрушилась на Молли, как удар. Она, вероятно, отключилась на миг, потому что, когда принудила себя снова открыть глаза, Кёртис уже двигался к ней.

— …плату на место, и повторим все снова, — кричал он Алонсо. У него в руке снова была пушка, и ствол смотрел на Молли. — А ты, сучка, сейчас умрешь.

Она вытянула руку и попыталась приподняться, но мышцы отказывали. Пальцы беспомощно скребли по пенопластовому полу.

Глаголь стояла за шеренгой машин и глядела на нее.

Кёртис поднял плату и зажал ее под мышкой. Потом вскинул пушку. Молли тупо смотрела, как он упирает локоть и перемещает плечо под подбородок.

Кто-то вышел вперед и остановился перед нею, так что Кёртис перестал быть виден.

— Нет, Кёртис, — сказала Лена. — Не бывать этому больше.

— Не бывать? — повторил Кёртис. — Они уничтожили купол, убили Бог знает сколько народу, а ты говоришь, что не бывать этому больше?

Молли почувствовала, как ее поднимают с пола, и сумела приподняться ровно настолько, чтобы оттолкнуться и уравновесить себя у стены.

Касание пальцев было странно нерешительным, и Молли увидела, что это ее дочь.

— Прости меня, — проговорила Глаголь. Глаза у девочки раскраснелись, но плакать она перестала. — Я все испортила. Я так перепугалась и разозлилась, я…

— Бывает, — выдохнула Молли. — Ты же просто человек, и всё.

— Не знаю, рада ли я этому, — сказала Глаголь. Глаза ее приобрели отстраненно-напряженное выражение, какого Молли никогда еще за нею не замечала. Она выросла, подумала Молли. Ей осталось совсем немного.

— Знаю, — сказала Молли. — И ты меня прости. Не нужно было от тебя таиться. Сколько бы… сколько бы времени тебе ни осталось, я постараюсь сделать все как лучше…

— Ладно, — сказала Глаголь.

Теперь рука девочки сжимала ее плечо сильным, ободряющим прикосновением. Не помню, подумала Молли, когда в последний раз она касалась меня по доброй воле.

Кёртис поглядел на Алонсо.

— Иди воткни плату на место, — приказал он, — а я постерегу этих сук.

Алонсо не двинулся с места. Он стоял за консолью установки. Молли услышала короткий писк: Алонсо выключил монитор.

— Они правы, Кёртис. Надо остановиться.

— Не могу поверить, — проговорил Кёртис. — Не могу, блядь, в это поверить. Вы собираетесь просто сдохнуть, сложив лапки? Да я вас всех сейчас убить могу.

— Не всех, — сказала Ханаи, занимая место рядом с Леной. — Ты можешь убить одного или двоих из нас. Но ты не можешь убить всех.

Кёртис начал отступать к воздушному шлюзу.

— Я знаю, зна-аю, что вы думаете. Вы все. Вы меня принимаете за Короля-Рыбака или кого-то такого, суки, думаете, я выжат, как лимон, можно теперь мной ритуально пожертвовать и избрать нового короля, и тогда все наладится.

Он натянул нижнюю половину скафандра и был вынужден отложить плату в сторону, влезая в верхнюю.

— Вам легко меня виноватить, — продолжал он. — Но это не моя ошибка была. Я никогда не терял веры. Я всегда верил, что мы способны изменить это место, и по-прежнему верю.

Он снова поднял плату и воздел ее над головой.

— Располагая такой мощью, мы могли бы начать нужные преобразования месяцы назад, возможно, годы назад. Но вы прятали ее от меня, вы мне не доверяли. Теперь она у меня, и я создам новый Марс, как обещал. А если вы не захотите мне помочь, я найду тех, кто захочет.

— И скольким придется умереть для этого? — спросила Молли. Она вытянула правую руку в сторону и мгновение держалась за плечо Глаголи, потом отняла руку и сделала несколько шагов на трясущихся ногах. — Мы же не вправе построить новый мир только затем, чтобы сделать его копией Земли, с расколом на фракции, с войнами и бомбами…

Кёртис смотрел на них с выражением загнанного обезумевшего зверя. Он натягивал перчатки: по одной, держа пушку в свободной руке наставленной на них.

— Даже Морган, — произнес он, — даже Морган не повел бы себя так глупо. Он-то знает, как поступить с такой мощью.

Он сгреб шлем и протиснулся в шлюз ногами вперед.

Корабль, вдруг сообразила Молли. Он собирается захватить корабль Риза.

И ему это по силам. Как, в принципе, и любому из них. В чрезвычайной ситуации хватило бы усилий одного человека, чтобы поднять модуль с Марса, пришвартоваться к Деймосу, дозаправить МЭМ и отчалить на большом корабле назад, на Землю.

— Не… — начала она, но крышка люка уже захлопнулась, а индикатор загорелся красным.

Казалось, никто больше не понимает, что происходит. Они стояли как истуканы: плечи понемногу расслабляются, Фронтера забыта, Кёртиса больше нет.

Молли откуда-то нашла в себе силы передвигаться. Посмотрела на обугленные перчатки, но прикинула, что существенного ущерба скафандр не понес. С трудом натянула шлем — зеленый индикатор на груди вспыхнул в тот самый момент, когда Молли начала накачивать воздухом шлюз.

Оглянувшись, Молли увидела, что люди в пещере понемногу выходят из ступора. На лицах виднелся страх, но скафандр не позволял слышать, о чем они говорят. Индикатор рядом с люком загорелся зеленым. Молли откинула дверцу, пролезла внутрь и снова захлопнула.

Ожидание продолжалось, по впечатлению, бесконечно долго, но в ее мозгу не было ни одной мысли, только агонизирующее осознание неторопливости текущего времени. Потом внешняя дверь наконец открылась, и Молли выбралась в преисподнюю песчаной бури.

Гидравлические моторы притянули люк за ее спиной и захлопнули. Она сделала несколько неуверенных шагов во мраке ночи, ничего не видя, кроме кружащегося в свете нашлемного фонаря песка. Выключила фонарь и позволила тьме окутать себя. Вдалеке, едва различимые в буре, проявились огни Фронтеры.

Она упала на колени и вцепилась в глыбу застывшей лавы, не в силах держаться на ногах от облегчения. Время еще оставалось.

— Прием? — сказала она по рации скафандра. — Прием? Кто-нибудь здесь есть?

Пощелкала переключателями на груди, испытала аварийную частоту.

— ЧП, ЧП! Бога ради, ответьте мне кто-нибудь!

Конечно, никто не откликался. После того, как заревели сирены, все наверняка эвакуировались из-под купола. Она снова переключилась на КВ.

— Это Молли. Мне нужно поговорить с Маяковской, она здесь? Бога ради, если слышите меня…

— Маяковской нет, — отозвался голос в ее ухе. Она узнала второго русского космонавта, высокого блондина.

— Как так нет?

— Слишком поздно, — сказал голос. — Ничего уже нельзя сделать. Нельзя их остановить.

— Нет! — вскричала Молли. Снова вскочила, потеряла равновесие, съехала на четыре-пять метров по склону. — Нет, нет, нужно их…

Она подняла глаза: узкая, как луч прожектора, полоса рубинового света прочертила небо сверху вниз, направляясь к Фронтере.

— Нет! — истошно вскрикнула она, потом еще раз, уже без слов.

Гибель базы нельзя было назвать впечатляющей. Там, где луч лазера врезался в жилые секции, возникала едва заметная Молли вспышка пламени, но прежде чем огонь успевал распространиться, углекислота душила его. Луч равномерно перемещался по всей длине купола. Потом перечеркнул его крест-накрест.

На глазах Молли контрольный пост взорвался, послав во тьму, навстречу пыли, более яркие ошметки бетона и пенопласта. И наконец, перед тем, как исчезнуть, жуткая красная линия чиркнула по резервным кислородным бакам у северной стены, обратив их в слитную раскаленную сферу синего огня.

Она едва заметила, как за ее спиной снова открывается воздушный шлюз, как возникает из него одинокая фигура в скафандре с прибором ночного видения и револьвером в руке.

— Кейн? — позвала она, но человек в скафандре, поведя шлемом вокруг себя, задержался лишь на миг и не ответил ей. Фигура двинулась вниз по склону и вскоре исчезла в песчаном вихре.

Молли прислонилась к глыбе застывшей лавы и закрыла глаза. Она просидела так до тех пор, пока мимо не поползли к пещере первые выжившие.

В двадцати милях от «Салюта», только что ставшего светящейся точкой на экранах, Маяковская дала обратную тягу.

Сначала ее одолел порыв врубить движки на максимум и сбить корабль к чертям с орбиты, но затем здравый смысл взял верх. Еще через мгновение она увидела тонкую, как волосок, красную линию, и поняла, что все было напрасно, а ее усилия ни к чему не привели.

Они игнорировали ее сигналы, но она тем не менее попыталась снова.

— Это Маяковская. Остановите атаку. Вы…

У нее язык отнялся от ярости и фрустрации, она попыталась врезать кулаком по панели управления. Весом тела это движение подкрепить не удалось, вышло оно слабым и беспомощным, так что Маяковская просто вывела себя из равновесия и едва не вылетела из кресла.

Она заставила себя вернуться в прежнюю позу, аккуратно затянула ремни, компенсируя слабую обратную тягу, и сконцентрировалась на стыковке с кораблем.

За двадцать минут ее пронесло над дневной стороной Марса, над западным краем равнины Элизиум и Большим Сыртом. Она смотрела, как бортовая система отсчитывает сброшенные ступени и обнуляет вероятности различных угроз. Одна за другой отпадали мрачные перспективы: недостаточно топлива, чтобы выйти на скорость убегания от планеты, недостаточная высота для стыковки с «Салютом», недостаточная обратная тяга…

Теперь оставалось переживать только за стыковку, но и это больше не имело никакого значения.

Она предала начальство, ввязалась в гонку со временем и проиграла. В прежнюю эпоху ее бы вычеркнули из жизни, лишили пенсии или даже отправили в ГУЛАГ после показательного процесса. Интересно, каков будет современный эквивалент подобной кары? Сошлют на офисную работу в Якутск или автокатастрофу на пустом участке трассы устроят?

Она медленно перевела модуль на более высокую и медленную орбиту, приближаясь к «Салюту» — зеленому цилиндру с коническим навершием. Некогда величайшую радость ей доставляли часы тренировок на летном симуляторе, добытые по блату. Теперь она пилотировала настоящий корабль, испытывая меньше эмоций, чем в самый скучный момент тренировок, пребывая за пределами усталости и эмоционального восприятия.

Аккуратно впрыскивая гидразин из курсокорректирующих сопел, она уравняла нос модуля с причалом «Салюта» и почувствовала, как успокаивающе щелкают стыковочные узлы.

Она потянулась к переключателям, которыми накачивался воздух в переходной туннель между модулем и «Салютом». Ее рука замерла на полпути.

То, что ты замышляешь, сказала она себе, зовется убийством. Нет, не просто убийством, а кое-чем похуже, изменой.

«А как тогда прикажете назвать хладнокровное уничтожение купола?» — огрызнулась она. Там и русские погибли тоже, не только американцы и японцы.

Она возвратила руку на место. По лбу и щекам покатился жуткий холодный пот. Не так просто уговорить себя на подобное, подумалось ей. Это эмоциональное решение, и ты знаешь, что уже потеряла импульс, понимаешь, что на самом деле не станешь так поступать. Вперед, поверни переключатели, накачай воздух, проверь герметичность. Других возможностей нет, не надо о них думать.

Затрещав, ожила рация.

— Госпожа Маяковская, пожалуйста, закончите процедуру наполнения переходного узла воздухом. После этого, пожалуйста, будьте добры поместить себя под арест и сдать модуль…

Нахлынула новая волна гнева и отчаяния. Руки ее метнулись к консоли и набрали последовательность чисел. О числах этих Чаадаев никогда не слышал, они были известны лишь самым высоким функционерам земного персонала. Компьютер запросил подтверждения. Маяковская дала его.

Взрывные болты, удерживавшие дверцу воздушного шлюза, безмолвно отвалились, и модуль затрясся, словно кролик в челюстях пса. Но стыковочные узлы крепко держали ее у «Салюта», и спустя несколько секунд все успокоилось.

Погибли трое человек. Воздух высосало из легких, влагу из кожи, глазные яблоки чуть не вырвало из глазниц.

Они убиты.

Она закрыла глаза.

Вперед, подумала она. Слишком поздно останавливаться. Ты их не вернешь, ничего сделанного не отменишь. Действуй пошагово.

Но доведи все до конца.

Она откинула крышку люка и пробралась на борт «Салюта» по длинному узкому коридору. Ей померещилось, что на корабле полно звезд, что они мерцают и подмигивают в промежутках между медленно вращающимися трупами трех космонавтов; спустя секунду-другую до Маяковской дошло, что эти светлячки — не что иное, как крохотные кристаллики замерзшей крови.

Она протиснулась мимо тела Чаадаева и подключила рацию скафандра к передатчику.

— «Заря», это «Зенит». «Зенит» вызывает «Зарю». Маяковская на связи. Американская база уничтожена. Вынуждена с сожалением сообщить, что ваша информация не соответствовала действительности. Они… — Она остановилась, сняла палец с кнопки передачи, перевела дыхание и продолжила: — Транспортера… не существовало… не существует в природе. Я… изучила скалу, которую они предположительно уничтожили антивеществом. Я обнаружила следы пластидовой взрывчатки и признаки аналогичных закладок в соседних скалах. Это была… обычная подделка.

Она снова отпустила кнопку. Дальше-то что? Топливо в модуле израсходовано, но даже если она сумеет вернуться на поверхность, какая жизнь ей там суждена? Кёртис, вероятно, укрылся за каменными стенами пещеры и уцелел; он сочтет ее виновницей.

А впрочем, и это неважно. Какая жизнь им всем предстоит без купола?

Глаза ее вдруг замерли на цифровом индикаторе. Внешние топливные баки были наполнены еще на Фобосе. Топлива более чем достаточно, чтобы вернуться на Землю, но это, подумала она, наблюдая за гротескным pas de trois[19] мертвецов, уже не актуально.

Она попыталась припомнить. Какой глубины нужен кратер? Достаточной, чтобы удержалось давление в двести-триста миллибар. Не меньше трех-четырех километров. Хватит ли для этого взрыва топливных баков, присоединенных к «Салюту», разогнанных и прикрытых до последней секунды углерод-композитным теплозащитным кожухом модуля?

Неизвестно.

Если и не хватит, подумала она, по крайней мере получится красивый жест. Первый шаг, он же последний.

— «Зенит» вызывает «Зарю». Мы готовимся покинуть орбиту.

Она пощелкала переключателем, имитируя помехи.

— «Заря», у нас проблемы с удержанием высоты. Повторяю, у нас проблемы…

Она выключила передатчик, потом, подумав, врезала по нему гаечным ключом. Ни шагу назад, сказала она себе. Никаких моральных колебаний.

Ей предстояла небольшая проверка решимости.

Она задала бортовой системе курс прямо на плато Солнца, в скованную морозом пустошь, которую в свое время называли Озером Солнца. Погребенный там лед расплавится и испарится при взрыве, добавив атмосфере драгоценных газов. На краткое время эта местность оправдает свое имя, воспылав ярко и жарко, словно звезда.

Если Блок включил сирену эвакуации, выжившие там есть. Первое поселение располагалось в пещере, пещера обеспечивала нужды колонистов до постройки купола — и так будет снова, пока не переберутся в новый дом.

В последний раз она ощутила нажим гравитации: «Салют» нырнул в марсианскую атмосферу, разреженный воздух заскрежетал по теплозащитному кожуху модуля.

Она слушала, как долгая высокая мелодия постепенно взбирается к си-бемоль, чтобы задержаться там после высокого до.

Кейн почувствовал удар по ребрам и шее при падении, но лишь на миг, как вспышку света и секундный гальванический шок. Он перекатился на руках и коленях. Кровь прилила к голове. Вой сирен тревоги был так оглушителен, что Кейн даже высоких мелодичных голосов в голове не слышал. Впервые с момента высадки на Марсе — а сколько времени-то прошло, всего полтора дня? — его разум был предоставлен сам себе.

Но это не имело особого значения. Даже без указующего импланта дальнейшие действия были очевидны: убить Кёртиса, отобрать плату, вернуться на Землю, свести счеты с дядей.

Сирены на секунду стали тише, и Кейн узрел бездонные хрустальные моря крови, куски плоти в кильватере корабля. Узрел пыльный монастырский двор, грязного бородатого коленопреклоненного монаха. Услышал его моление о дожде.

Сирены совсем замолчали, и яростная определенность побуждения снова овладела им. Он пробуравил груду черной пластиковой пленки в поисках оружия. Он слышал лишь голоса в голове, а не те, что звучали в пещере вокруг, приглушенные, неразборчивые, бессмысленные.

Имплант перехватил также контроль над его надпочечниками, возобновив эффект адреногена, введенного Леной. Он ощутил норэпинефриновые мурашки в кровеносных сосудах, почки заныли от напряжения окружающих мышц.

Он увидел револьвер.

Рука сомкнулась на рукоятке, он поднялся, шатаясь, не разбирая дороги, едва осознавая происходящее. Кёртис у воздушного тамбура нахлобучил шлем. Кейн поднял «кольт» и начал совмещать мушку с шеей Кёртиса. Но прежде, чем он мог бы выстрелить, Кёртис развернулся и опрометью шмыгнул в люк.

Он вспомнил про бурю, хотя мысленная картинка была нечеткой, восприятие путали серые волны и сталкивающиеся скалы. Однако он сохранил осознание необходимости шлема с ИК-визором. Шлем валялся где-то неподалеку.

Когда шлем удалось найти, Молли уже скрылась следом за Кёртисом. Кейн ринулся к шлюзу, оттолкнув Ханаи.

— У него пушка! — вскрикнул голос позади. Кейн надел шлем и нырнул в шлюз.

Внутри шлюза виднелись тепловые мазки — следы тех, кто проходил этим путем. Он постукивал прикладом по изогнутому металлическому полу цилиндрической конструкции. Правая нога дрожала в такт.

Наконец внешний люк откинулся.

Он вылез наружу и уставился в направлении Фронтеры. Тут воссияла слепящая колонна белого света, контрастные сенсоры шлема оказались перегружены и обрисовали остальную планету глубоко-зеленой.

— Сукин сын, — произнес он.

Только увидев брызги слюны на внутренней поверхности визора, он понял, что говорит вслух.

Он опустил голову, блокируя руками большую часть света, и разглядел Кёртиса: тускло-желтое пятно смещалось по склону. В нескольких ярдах полусидела Молли, поджав колени почти к самому подбородку и приняв максимально возможное в жестком скафандре подобие позы эмбриона.

Кейн двинулся по склону вулкана, выворачивая ноги для лучшего сцепления со склоном; каждый скачок посылал электрические разряды ребрам на манер болевых телеграмм. Лазер погас, руины купола Фронтеры остались сверкать белым сиянием, и передний план снова оказался в фокусе. Мерзлые глыбы, переплавленный участок — здесь стоял русский модуль, — теплый оранжевый корабль самого Кейна, тускло-красный скафандр Кёртиса, более яркая краснота платы под мышкой у Кёртиса.

Он слышал через динамики шлема тяжелое дыхание Кёртиса. Во тьме и хаосе бури Кёртису приходилось нелегко, и это стало единственным преимуществом Кейна. Если не поймать Кёртиса прежде, чем тот доберется до развалин купола…

Стоп. Нет, Кёртис не туда бежал. Он направлялся к кораблю.

Кейн с трудом перешел на длинные безоглядные прыжки, но позабыл про силу ветра. Когда ноги выскочили на открытое пространство, ветер вывел его из равновесия и отправил в бесконечное падение навстречу камням, такое медленное, что он с запасом сгруппировался, прикрывая грудь руками. Жесткий скафандр принял на себя удар, Кейна кидало и болтало внутри, как игральную кость в стакане.

На груди светился индикатор, но ИК-сканер визора не воспринимал различий между красным и зеленым. Со скафандром все в порядке, сказал себе Кейн. Если бы скафандр получил повреждения, я бы уже знал об этом.

Вставай, приказал он себе.

И встал.

Кёртис уже подбирался к трапу, но Кейн в несколько прыжков сократил отставание до считанных ярдов. Он видел отрисованные в оттенках красного сочленения скафандра Кёртиса и слепо выставленные перед собой руки.

За ним виднелись новые фигуры: около десятка беженцев из-под купола в скафандрах брели в сторону Кёртиса и корабля, подставляясь под прицел револьвера.

— Кёртис! — заорал Кейн.

Кёртис остановился и полуобернулся к пещере.

Кейн ринулся на него, держа перед собой револьвер. Он был в сотне футов, восьмидесяти, шестидесяти футах. Он замедлился, тормозя о пыль, чуть не упал и навел прицел на Кёртиса.

Сейчас, подумал он, и быстро, пока другие под ноги не полезли, пока на линии выстрела никого.

Его шлем вдруг завибрировал.

Он глянул вправо, на юго-восток, и увидел в небе огненный шарик. Объект исчез за горизонтом, близ Сирийского плато, и спустя миг оттуда взошла идеальная белая полусфера, подобная новой звезде.

«Астероид?» — подумал Кейн. Если так, то очень большой, и его падение возымело опустошительный эффект.

Он развернулся в сторону Кёртиса. Тот карабкался по трапу.

— Кёртис! — вскричал он снова и выстрелил из «кольта». Он промахнулся. Пуля чиркнула по корпусу корабля белой жаркой линией. Не успел Кейн выстрелить снова, а Кёртис уже ссыпался на поверхность и пропал за кораблем.

На радиоканале трещали и шипели перепуганные голоса беглецов. Кейн отключился и побежал за Кёртисом. Приходилось лавировать между полуслепыми, дезориентированными в бурю ходячими манекенами, выискивая среди них тающий образ скафандра Кёртиса. Раскаленные руины приближались; анализатор шлема теперь отрисовывал Кёртиса бледно-желтым. Кейн прицелился было, но толпа безнадежно перекрывала мишень.

Кёртис метнулся к восточной стене купола и пролез в оплавленную дыру. Кейн сбавил темп до ходьбы; легкие горели, внимание рассеивалось.

Купол был поврежден и скомкан невосстановимо. Перегретые газы раскидали капли и комки плавленого пластика на сотни ярдов во все стороны, и лишь несколько сотен квадратных футов матовой сморщенной пленки уцелели над перепаленными и обмороженными полями.

В дыре что-то шевельнулось, Кейн едва не выстрелил, но увидел, что это ребенок, девочка, в скафандре низкого давления от шаттла. Движения ей давались с очевидной болью; Кейн понял, что в скафандре на четыре пси у нее все суставы рук и ног жутко ноют под напором азотных пузырей.

Кейн ничем не мог ей помочь. Если доберется до пещеры, боль со временем пройдет. Под развалинами купола положение наверняка еще хуже.

Первое, что он увидел, когда пролез туда, был труп погибшего от эмболии, уже успевший остыть почти до температуры почвы под ногами Кейна. В нескольких ярдах от него валялась рука без признаков тела.

Кейн вспотел. Он понятия не имел, куда запропастился Кёртис. В любой момент тот мог заложить обратную петлю и смешаться с бредущими к пещере беженцами. Кейн все время поворачивался, проверяя, нет ли кого за спиной, и не меньше раза в минуту высовывался наружу — там ли еще модуль? Когда под ногами что-то заскрежетало, ему сперва показалось, что это галлюцинация. Потом он увидел, как трясутся коричневые губчатые стены исковерканных жилых модулей, а куски застывшего пластика падают сверху.

Под куполом живых больше не осталось. Он увидел вспышку тепла и выстрелил, ориентируясь по ней, но потом понял, что это просто теплый воздух вылетел из сдувшейся комнаты.

Колени дрожали от вибрации, передававшейся через подошвы. Балка из упрочненного алюмосплава грациозно приземлилась на землю прямо перед Кейном, и замерзшие початки кукурузы разлетелись на осколки, словно цветные стеклянные скульптуры.

Нужно было выбираться наружу. Он побежал к ближайшей дыре и увидел, как всего в паре дюймов разрывается под выстрелом пластиковая панель. Кёртис, похоже, выстрелил на шум, производимый движениями Кейна. Он бросился на землю и перекатился, держа пушку стволом вверх.

Ничто не двигалось.

Не могу я так больше, подумал Кейн. Рев проникал в уши, пробивался сквозь землю и заставлял вибрировать воздух внутри скафандра. Он приподнялся на локтях и увидел, как Кёртис мчится к модулю.

Выжившие, числом не более нескольких дюжин, стали яркими точками на дальнем склоне близ пещеры. Значит, посторонних нет, подумал Кейн, и права на ошибку тоже.

Ударная волна пришла с юго-востока на скорости звука. Ослепительный белый прилив пыли, пепла и летучих веществ взметнулся миль на десять. Кейна подбросило в воздух и приложило о стену разваленного купола с такой силой, что он на миг потерял сознание, а когда очнулся, гомон голосов в мозгу стал оглушающим, и боль распространилась примерно на дюжину мест тела.

Модуль на равнине каким-то образом устоял.

Он увидел Кёртиса. Тот поднялся с земли и побежал к люку, все еще держа в руке плату.

Он поднял револьвер и выстрелил. Кёртис схватился за ногу и упал.

Он оттянул курок, наблюдая, как ползут поперек визора шлема Кёртиса шаровые узоры отраженного тепла.

Он снова выстрелил, и забрало раскололось, а лицо за ним взорвалось, и в окружающий воздух вылетели струйки пара и капельки крови.

Револьвер выпал из обмякшей руки Кейна. Он отклеился от стены, сделал для пробы шаг, второй. Покачнулся, упал на колени, поднялся и прошел еще несколько шагов.

Первая попытка вырвать плату из пальцев Кёртиса завершилась тем, что он снова потерял равновесие и упал. Колени ударили мертвого Кёртиса в грудь, словно нанося ответный удар по ребрам трупа, шлемом же Кейн, повинуясь инерции падения, врезался в ошметки лица Кёртиса. Он потянул снова. Плата высвободилась.

Все кончено, подумал он. Он находился на пороге Возвращения, архетипического перерождения. Он взялся рукой за трап, перекинул ногу на нижнюю ступеньку. Назад на Землю с платой. Убить короля, жениться на принцессе.

Он потряс головой. Нет никакой принцессы. О чем он вообще думает?

— Такахаси? — позвал он. Рация была отключена.

Он сделал еще один шаг вверх по трапу. Подумал о параметрах орбиты корабля, об эллипсе Гомана, дополнительном к тому, какой привел его сюда, о совершенстве круговой симметрии пути.

Кёртис лежал в пыли под лестницей, подобный монаху из его видения: иссушенный, разбитый, лишившийся своего Сюжета. Тело в кильватере корабля: Эгиалей, брат Медеи[20], убитый с целью задержать погоню мстительного Ээта. Погибшие от эмболии жители разоренного купола. Лена сказала, что Морган управляет тобой. Нарушение симметрии, начало жизни. Когда я стану грозным великаном.

Он хватил шлемом о корпус корабля, пытаясь привести себя в чувство. Где-то в черепе биософтовая начинка импланта шептала его нейронам на языках, неведомых сознанию; сладкие голоса, соблазну которых противиться было решительно невозможно, убеждали его забрать плату и улететь.

Ямато-Такэру знал, подумалось Кейну; его дух поработили точно так же.

Каждая отдельная человеческая жизнь, сказал мальчуган, есть момент сознания большого существа, которое живет в нас.

Мембрана снова разорвалась. Кейн узрел их всех, от Ясона до Парсифаля, и сотни других, и образуемый ими единый Сюжет; единую драму, которую разыгрывали они снова и снова вне времени, так что каждый из них вносил уникальный вклад своего момента в общее целое.

Кейн знал, каким должен быть его вклад.

Когда Кейн разыскал Молли, та все еще сидела на склоне вулкана. Он вспомнил, что нужно включить рацию, но слов не находил.

Такахаси стоял рядом с нею, его сопровождали трое-четверо выживших. Пыль, поднятая взрывом, улеглась, ночь прояснилась.

— Это был корабль русских, — сказал Такахаси. Кейн непонимающе посмотрел на него. — Маяковская. Она разбила «Салют» на плато Солнца. Это и вызвало взрыв.

— Оазис, — произнес Кейн.

— Во всяком случае, зародыш. Если кратер окажется недостаточно глубок, ее дело можно будет довершить, использовав антивещество Глаголи. Думаю, так Маяковская попыталась свести баланс.

— Не слишком… привлекательное предложение, — Кейн оглянулся на развалины Фронтеры, чья температура теперь лишь на несколько градусов превышала температуру окрестной равнины.

— Не слишком, — сказал Такахаси. — Но это первый шаг.

Кейн опустился на колени рядом с Молли.

— Возьми, — сказал он и вложил плату в ее руки. — Построишь корабли.

— Кейн…

— Такахаси, заткнись, — огрызнулся он.

Он мог сказать больше, но времени не было. Позднее он расскажет ей об остальных своих планах, о полномасштабной спасательной экспедиции с грузом еды, лекарств и всего остального. О договоре с «Аэрофлотом», чтобы те их не трогали. Но об этом он намеревался рассказать позднее, по радио, вернувшись на Землю.

— Где Лена? — спросил он.

— Внутри, — сказал Такахаси. — Она остается. Ей предстоит здесь много работы. Все остаются, даже Ханаи. Это неважно. Мы двое управимся с кораблем. Но плату придется забрать. Мы за ней прилетели.

— Разве? — произнес Кейн. — Я так не думаю.

— Кейн?..

— Мы выиграли время, — сказал Кейн. — Эти люди нам нужны, а мы нужны им. Мы справимся.

Кейн не смотрел на Такахаси, но чувствовал, как другой начинает склоняться перед его волей.

— Вперед, — приказал он. — Приготовь корабль к старту. Я через минуту.

Такахаси развернулся и ушел.

— Кёртис? — проговорила Молли.

Кейн склонился к ней, взял ее шлем в свои руки и приложил к своему.

— Он мертв, — сказал Кейн.

Руки Молли сомкнулись на плате, и она вроде бы кивнула под шлемом, потом поднялась и направилась с платой к воздушному шлюзу.

Кейну явилось видение Молли, стоящей под небом Марса: волосы треплет ветер, она в плотной куртке и маске, но на открытом воздухе, и у ее ног жесткие зеленые кустарники.

Видение это породил его собственный мозг, а не имплант. Голоса молчали. Он задумался, услышит ли их Молли, когда настанет ее черед, появится ли призрак Одиссея на видеоэкранах кораблей, которые унесут ее к Ио, Титану и дальше, к звездам.

Оттенки ночи стали выцветать и бледнеть, марсианский ландшафт засиял, словно портал, за которым исчез Риз. Лишь усилием воли Кейн собрал мысли и чувства воедино, когда двинулся вниз по склону. Назад на корабль, назад на Землю, назад в свое королевство.

От автора

Сюжет Кейна — это мономиф героя, детально описанный Джозефом Кэмпбеллом в работе Герой с тысячью лиц (Hero with a Thousand Faces, Bollingen, 1968). Цитаты из И Цзин приведены по изданию Wilhelm/Baynes, Bollingen, 1967, цитаты из Tertium Organum Успенского — по переводу Bessaraboffl/Bragdon, Vintage, 1970[21].

Я в особенности признателен Джеймсу Обергу за его превосходные книги, ставшие для меня важнейшим подспорьем в работе над романом, а именно Красную звезду на орбите (Red Star in Orbit, Random House, 1981), Новые Земли (New Earths, Stackpole, 1981) и Миссию на Марс (Mission to Mars, Stackpole, 1982). Я также часто опирался на Русских Хедрика Смита (The Russians, Ballantine, 1978).

Я выражаю глубокую благодарность Уильяму Гибсону, Эдит Шайнер и Брюсу Стерлингу за то, как они дали мне понять, чего я в действительности хочу. Я также благодарен своему редактору Бетси Митчелл и многим другим моим друзьям за то, что уделили мне время и высказали ценные замечания, в том числе Эллен Датлоу и «Turkey Citizens».

Примечания

1

По современным понятиям, Деймос намного объемистее и занимает почти точно тысячу кубических километров.

2

Ступай же! (яп.)

3

Ну что ж… (яп.)

4

Повторите то же самое, пожалуйста (исп.).

5

Центральная площадь в мексиканских городах.

6

Аптечный ковбой (жарг.) — человек, злоупотребляющий выписанными по рецепту наркотическими препаратами.

7

В оригинале стоит 5/16, что кажется явной ошибкой (нестандартная, очень низкая скорость перемотки), исправлено по смыслу. — Прим. переводчика.

8

По современным данным, марсианские сутки отличаются от земных в сторону удлинения не на семь, а на тридцать семь минут, и фактор пересчета равен не 1.0257, а 1.0275. Возможно, здесь у автора или редактора ошибка. — Прим. переводчика.

9

По смыслу должно стоять третья, после революций 1905 и 1917 годов (считая Февральскую и Октябрьскую за два акта одного события), или даже четвертая, но так в оригинале. — Прим. переводчика.

10

У автора неточность: Жуковка находится примерно в десяти километрах от Москвы.

11

В нашем варианте реальности — Королев Московской области. — Прим. переводчика.

12

В оригинале несколько минут, исправлено по смыслу. — Прим. переводчика.

13

В оригинале, конечно, I’ll be back. Можно было бы подумать, что это аллюзия на Терминатора, тем более бойца Сопротивления там зовут Кайл Риз, однако Фронтера в 1984 г. опубликована раньше, чем вышел фильм, а написана еще за несколько лет до этого. Потому причинно-следственная связь здесь, скорее всего, обратная. — Прим. переводчика.

14

Экклезиаст 1:8.

15

Ты что это тут делаешь? (англ.)

16

Планет у звезды Барнарда пока не обнаружено. Однако в период создания романа пользовалась большой популярностью гипотеза астронома Питера ван де Кампа, который утверждал, что ему удалось обнаружить свидетельства существования в системе звезды Барнарда трех планет. Впоследствии результаты ван де Кампа были проверены на новом оборудовании, в том числе на космическом телескопе имени Хаббла, и опровергнуты. — Прим. переводчика.

17

Очень приятно (франц.).

18

Томас Матч (1931–1980?), американский геолог и сотрудник НАСА, руководитель группы, занимавшейся анализом марсианских фотоснимков «Викинга-1». После того, как Матч пропал в Гималаях (предположительно погиб, сорвавшись со скалы), место посадки этого зонда было переименовано в его честь. Предполагается, что после высадки человека на Марсе там будет возведен полноценный мемориал.

19

Танец втроем (франц.).

20

Так в оригинале. Видимо, здесь ошибка, по смыслу речь идет об Апсирте. — Прим. переводчика.

21

Заменено соответствующими фрагментами из оригинала.

Content

Льюис Шайнер
Фронтера

От автора

Примечания