Павел Александрович Шестаков

Вертеп

Клад

Роман

Труп сидел у колодца, схватившись за стальную рукоять ворота. Голова свисала на грудь, лица не было видно. Можно было предположить, что погибший поднимал ведро и не удержал, выронил. Тяжелая, наполненная бадья устремилась вниз, разматывая цепь и раскручивая ворот, а он замешкался, не отскочил вовремя и попал под вращающуюся рукоять, набиравшую обороты. Первый удар оглушил, потом пришел смертельный. Человек упал на колени, опустился всем туловищем и остался сидеть на согнутых ногах, судорожно сжав в кулаке убивший его металл.

Таким, присевшим у колодца, увидела его на рассвете женщина из соседнего дома. Она вышла на крыльцо, любопытствуя, ждать ли нового дождя после вчерашнего ливня, но туч не увидала, а незнакомого человека в странной позе заметила, заинтересовалась, что за алкаша к соседям занесло, подошла к низкому заборчику и вдруг поняла, что «алкаш» мертв…

Мазин отложил снимок, мельком глянул на другой — крупно выделено лицо, обрамленное длинными, но жидкими, слипшимися в крови волосами, присохшими к впалым щекам, — сталь «испортила фото», смазала характерные приметы. Подумал: опознать будет трудно. Никаких документов при погибшем не нашлось. Иссохший, неряшливо одетый, покойник был, по всей видимости, из приумножившегося в последнее время племени бомжей, он же бич — бывший интеллигентный человек.

Соседка показала, что видит потерпевшего впервые, а хозяева двора вообще ничего не показали, ибо одинокий старик хозяин недавно скончался, дом завещал преклонного возраста сестре, с которой при жизни не ладил, а та жила в городе. В доме же временно и непостоянно обитал с согласия наследницы некий Александр Дмитриевич Пашков, которого соседка уважительно называла писателем. Но и писатель, видимо, в доме не ночевал, на дверях висел никем не потревоженный замок. Скорее всего бич забрел во двор случайно, мучимый похмельной жаждой, однако не справился с непривычным устройством и нашел вместо освежающей влаги нелепую смерть.

Такая вырисовывалась очевидность. Происшествие грустное, но рядовое, рутинное. Оставалось соблюсти формальности, тем более что и настроение Мазина не располагало к отвлеченным размышлениям. Другим, лично его касавшимся, была занята голова. Причем «касавшееся» не свалилось как снег на голову, а скорее обухом по голове пришлось…

Он придвинул к себе другую бумагу. Ее совсем недавно вручил Мазину начальник управления в своем кабинете, присовокупив сухо:

— Вот, Игорь Николаевич, ознакомьтесь и изложите свое мнение.

Бумага, видно, была не из приятных, но кто же посылает в высшие инстанции бумаги приятные?

Начиналась она словами:

«Товарищ генерал!»

Автор или не знал подлинного звания нового шефа, носившего пока еще полковничьи погоны, или — что бывает — хотел польстить адресату. Зато дальнейшее написано было напористо, в лихой обличительной манере.

«Обратиться к Вам меня заставляет чувство долга бывшего офицера милиции и потребность наряду со всеми советскими людьми активно участвовать в революционной перестройке нашего общества.

Как известно, в преодоленные партией времена застоя разъедающая язва негативных явлений затронула и органы внутренних дел. Конечно, в рядах милиции всегда было много честных бойцов, самоотверженно защищавших права и достоинство граждан. Однако воинствующие застойщики, имея высоких покровителей среди бывших руководителей министерства, всячески изживали неугодных, пользуясь клеветническими и провокационными приемами. Среди пострадавших оказался и я.

Будучи при исполнении служебных обязанностей, я по-прямому призыву граждан, зафиксированному в соответствующем акте, пытался призвать к порядку зарвавшегося пьяного хулигана, за что и поплатился. Хулиган, назвавшийся кинодраматургом, а ныне нигде не работающий Пашков нашел защиту в лице приятеля, столичного журналиста Брускова, в результате чего я был вынужден оставить службу и пострадал не только материально, но и мое честное имя. Непосредственным организатором расправы со мной в корыстных целях явился и сейчас занимающий высокий пост во вверенном Вам управлении подполковник И. Мазин, который пользовался особым расположением разоблаченного и осужденного преступника Чурбанова, от которого и получил повышение в звании.

Чтобы мое заявление не осталось голословным, прилагаю статью из газеты, которая в свое время активно популяризовала высокопоставленного взяточника Чурбанова, а теперь пытается выступать с позиций перестройки, вводя в заблуждение доверчивых читателей. Приложенная статья, написанная вышеупомянутым Брусковым, наглядно характеризует связь Мазина с Чурбановым.

Действуя исключительно в интересах гласности и перестройки, я лично для себя ничего не добиваюсь, но хочу раскрыть истинное лицо чурбановца Мазина, чтобы Вы могли с ним объективно разобраться и решить, достоин ли такой человек высокого доверия в наше время, когда от чекиста, как никогда, требуются чистые руки, как говорил Феликс Эдмундович Дзержинский.

Что касается беспринципного работника печати Брускова, то о нем я направляю соответствующее письмо в редакцию.

С глубоким уважением и надеждой на торжество социальной справедливости, бывший лейтенант милиции

В. Денисенко».

Разумеется, за долгие годы службы Мазин притерпелся к жалобам, доносам и анонимкам на собственную персону, но заявление пострадавшего бывшего лейтенанта выходило за привычные рамки, не укладывалось в обычные стандарты лжи и клеветы, скорее это был сюр, что в словаре расшифровывается, как «причудливо искаженное сочетание реальных и нереальных предметов». В данном случае «причудливо» объединялись и искажались факты, образуя абсурдную псевдореальность. Мазин уже давно с тревогой и печалью замечал, что в запутавшейся нашей жизни абсурд все больше утверждается в правах. Тесня здравый смысл и подавляя разум, он успешно питает и обслуживает зло. И хотя Мазин всю жизнь по долгу службы и убеждениям противостоял злу, лично против него зло в подобной форме обратилось впервые.

Он был подавлен и все-таки не настолько, чтобы не удивиться странному и тоже внешне абсурдному соседству фамилии Пашкова в двух таких разных бумагах. И потому Мазин, прежде всего повинуясь профессиональному навыку, подчеркнул в одной бумаге слова — «писатель Пашков», а в другой целую строчку — «хулиган, назвавшийся кинодраматургом, а ныне нигде не работающий Пашков». Потом под словом «ныне» провел еще одну черточку. История, о которой говорилось в заявлении, произошла не менее десяти лет назад, и то, что Денисенко не только не забыл обиды, но и хорошо осведомлен о нынешнем положении своих обидчиков, проливало некоторый свет на личность «пострадавшего».

Сказать, что Мазин знал Пашкова, было бы натяжкой. Всего дважды он его видел и только один раз разговаривал. Видел впервые еще до «истории», когда в городе снималась картина о местном подполье и милиция, как положено, обеспечивала порядок и безопасность на натурных съемках с пиротехникой и каскадерами. Мазина это, правда, непосредственно не касалось, но он полюбопытствовал и заехал на огражденную территорию.

Каскадер в это время готовился прыгнуть с крыши старого дома. Он стоял, ухватившись за трубу, и с беспокойством поглядывал на картонные ящики, выложенные на асфальте, на которые ему предстояло благополучно приземлиться.

Подвыпивший зевака громко хвастался за спинами милиционеров:

— Подумаешь, высота! Только ящики губють. Да я б с такой крыши безо всякой тары запросто б сиганул!

— Вы мешаете, товарищ, — урезонивала зеваку джинсовая женщина из съемочной группы.

— Да, да! Прекратите там реплики! — крикнул и режиссер.

Режиссера Мазин опознал сразу: тот сидел на персональном раскладном стуле с надписью на спинке «Гл. режиссер» и рассматривал каскадера в оптическую трубку, так называемый визир. Зато автора Мазину показал коллега. Пашков, скромный музейный работник, как-то сиротливо держался в стороне, словно не зная, что ему делать среди людей, воплощающих его творческий замысел.

Потом фильм вышел на экраны. Один из многих, не худший по тем временам, но Игорь Николаевич воспринял его скептически, может быть, потому, что, когда на экране герой с пистолетом отважно отрывался от крыши, Мазину вспомнился подвыпивший зевака и его — «только ящики губють…».

Лично с Пашковым Мазина в самом деле свел «беспринципный работник печати» Брусков.

Когда-то очень давно Мазин занимался муторным делом пропавшего старика Укладникова, которого поначалу сочли потерпевшим и даже жертвой, а «убийцей» оказался он сам, да еще и военным преступником в придачу. «Делом» заинтересовался начинающий журналист из областной молодежной газеты. Проявив завидную прыть, он «захватил» Мазина прямо на дому, в собственной квартире. Звали его Валерий Брусков. Игорь Николаевич подумал тогда: «Парень воображает себя репортером, пробравшимся на виллу Брижит Бардо». Но ирония оказалась поверхностной и недальновидной. Брусков вскоре преуспел и из газеты местной и молодежной с ходу вскочил в центральную, широко известную, интеллектуальную и проблемную.

Вторично Брусков обрушился на Мазина с оригинальным редакционным заданием — описать не самый интересный, но нераскрытый случай. Так и сказал, расположившись вполне раскованно в служебном кабинете Мазина, модный, бородатый, в замше на молниях и с какой-то необычной заграничной ручкой, которой постукивал по фирменному газетному блокноту.

— Мы стараемся уйти от стереотипов. Нераскрытый случай! Ведь есть и такие?

— К сожалению, в Греции все есть, — ответил Мазин, не разделяя брусковского энтузиазма и будто предвидя их очередную встречу.

В третий раз Брусков разыскал Мазина не в поисках «случая», напротив, явился с собственным «материалом», который взволновал Игоря Николаевича похлеще, чем иное убийство.

Пришел он не один, а с моложавым и заметно растерянным человеком, внешность которого показалась Мазину знакомой.

— Игорь Николаевич, это мой школьный друг Саша Пашков. Вы, я уверен, слышали о нем. По его сценарию…

— Как же! — вспомнил гостя Мазин. — Даже на съемки заезжал. Вы, по-моему, себя там неуютно чувствовали?

— Поверьте, Игорь Николаевич, сейчас он себя чувствует намного неуютнее, — сказал Брусков убежденно, без всякого налета снобизма, которым грешил, представляя высокоавторитетную газету.

— Что случилось? — повернулся Мазин к Пашкову.

Тот хрустнул пальцами.

— Сам не верю. Был ли мальчик?

— Увы, мальчик был…

Вот что произошло.

В один прекрасный день, а точнее, ранний вечер, который вскоре оказался вовсе не прекрасным, в час, когда начала спадать жара, Саша сидел на веранде дачи своего преуспевшего одноклассника Брускова и болтал с ним в ожидании ужина и какого-то особо вкусного пирога, обещанного к чаю женой Валерия Мариной.

Дача, собственно, была обычным оставленным владельцами крестьянским домом, который Брусков, уже москвич, приобрел за сходную цену в родных местах с целью, как он солидно пояснял, «не отрываться от корней», а на самом деле сбегать время от времени от столичной суеты и чтобы порыбачить в местной, еще не умерщвленной «во имя человека» тихой речке.

Так они и прохлаждались, как вдруг Марина обнаружила, что на чудо-пирог не хватает сахара, пришла в легкую панику и выскочила на веранду с призывом:

— Спасайте, мальчики!

Призыв означал, что нужно немедленно отправиться в сельмаг и докупить недостающий продукт.

Сибаритствующий Брусков, вынув изо рта трубку, которую не столько курил, сколько картинно посасывал, произнес, лениво растягивая слова:

— Мариночка! Ну что за пожар? Может быть, перебьемся?

— С ума сошел! У меня тесто…

— Мучное, сладкое… Не знаем меры…

Идти ему, очевидно, не хотелось, и Саша решил прийти хозяйке на помощь самостоятельно.

— Дайте сумку, Марина. Я сбегаю.

— Сбегай, старик, сбегай, это недалеко, — великодушно разрешил Брусков, устраиваясь поудобнее в плетеном кресле. Вообще, хотя он и признал Сашу с новой московской высоты — все-таки кино важнейшее из… — на равную ногу приятеля, однако, не поставил и потому проявил некоторое хамство по отношению к гостю без угрызений.

Магазин, крепкий, но запущенный дом дореволюционной постройки из потемневшего кирпича, в этот час почти пустовал — к прилавку тянулось всего человек десять. Саша встал за тщедушным мужичком в штанах с бахромой и терпеливо ждал, пока тот отоварится нужным продуктом. Продавщица, под стать дому, крепко сбитая женщина в грязном халате, работала сноровисто, не давая простаивать стрелке весов, и мужичок перед Сашей вскоре уже протянул ей белую сумку, а вернее, наволочку, произнеся искательно:

— Сделай, Дуся, сахарку пять килограммчиков.

— Самогонку небось гонишь? — спросила Дуся неодобрительно.

— Ты что! Баба моя канпоты закатывает.

— Знаю я ваши канпоты! — буркнула Дуся, орудуя совком и гирями.

Саша поглядывал на весы, дожидаясь своей очереди.

— Держи! Канпот!

Мужичок с крестьянской дотошностью перебирал рубли и гривенники с медью, оставшиеся от «разбитой» десятки.

— Ты вроде ошиблась, Дусь…

— Чиво?

— Да ты ж за шесть взяла.

— А тебе сколько надо?

— Я пять просил.

— Бери! Килограмм не заважит.

— Дусь! Ты ж пять мне свесила.

— Еще чего! Протри глаза. С утра залил небось!

Мужичок и в самом деле потянулся пальцами к глазу, а Александр Дмитриевич, только что хорошо видевший, что взвешено было не шесть, а именно пять килограммов и желая сократить грозившие затянуться пререкания, решил вмешаться.

— Простите, вы в самом деле ошиблись.

У Дуси дыхание перехватило.

— Этот еще чего выступает?

— Не злитесь. Перевесьте и увидите сами.

— Буду я каждой пьяни перевешивать! У меня очередь ждет.

— Дуся! Народу-то немного, а ты, ей-богу, пять свешала, а у меня вот сдача с десятки. Сама посмотри! За шесть…

— Свешай ему, Дуся, свешай! А то его баба вместе с банками простерилизует! — хохотнул кто-то сзади.

Дуся прошлась недобрым взглядом по очереди.

— Вам лишь бы за алкаша вступиться. Ложи свою наволоку! Смотрите, ироды!

Сахар снова оказался на весах, и те снова показали пять.

— Я же говорил! — обрадовался Саша. — Я сразу заметил.

— Заметил! Постояли бы вы тут с мое! Заморочили голову, пьяницы проклятые… Забирай свою мелочь и вали, не держи людей!

Довольный мужичок сгреб с весов возвращенные монеты и торопливо слинял из магазина, а Дуся в упор уставилась на Пашкова.

— Вам чего?

— Мне кило. Сахару.

Продавщица насыпала сахар в кулек и подчеркнуто дождалась, пока не определился точный вес, глядя тем временем на Сашу не злобно, но внимательно, будто желая запомнить его на всю оставшуюся жизнь.

— Спасибо, — сказал Саша миролюбиво и примирительно и вышел, с известным удовольствием переживая маленькую победу справедливости.

На даче Брусковы послушали его рассказ и посмеялись.

Уже вкусно пахло чудо-пирогом, когда к веранде неожиданно приблизилась довольно унылая фигура в милицейской форме. Милиционер в помятой летней куртке, глядя поверх голов, приблизил пальцы к козырьку фуражки.

— Прошу извинения.

— Пожалуйста.

— Вот вы, гражданин в клетчатом пиджаке, случайно в магазин сегодня не заходили?

— Заходил, но не случайно. Сахар покупал.

Милиционер кивнул удовлетворенно.

— Понятно. Значит, при вас конфликт произошел?

— Какой конфликт?

— С обвесом.

— Ну, ерунда…

— Не могу знать. Прошу, пройдемте.

— Куда?

— В магазин.

— Зачем?

— Не могу знать. Приказано пригласить.

Саша вдохнул вкусный запах пирога.

— Это обязательно?

— Приказано доставить.

Приказ доставить прозвучал жестче, чем слово «пригласить».

— Я схожу, Валерий. Какая-то формальность, видно.

Брусков поморщился.

— Вечно у нас…

— Прошу, — повторил посланец закона, и Саша подчинился, сказав: «Извините, ребята, это, наверно, быстро», — а Брусков снова поморщился, будто зуб заныл, выбил трубку о перила и поднялся следом.

— А ты куда, Валера? — спросила Марина.

— Да так, на всякий случай…

— Что же произошло? — допытывался Саша у провожатого.

— Там объяснят, — отвечал тот казенно и даже, как показалось Саше, враждебно. Во всяком случае, не так вежливо, как говорил во дворе.

— Сюда прошу! — Он взял Сашу, направившегося к входной двери, за локоть и подтолкнул к лестнице, что вела в подсобку, в подвал. На входе уже висела табличка «закрыто», хотя урочное время и не истекло.

Подвал оказался полутемным сводчатым помещением с цементным полом и рядом ящиков, закрывавших окна. У ящиков стояли трое, один в милицейской форме, в офицерских погонах и двое в клетчатых рубахах с короткими рукавами из той породы мускулистых, что называют амбалами. Оба нехорошо кривили рты.

— Здравствуйте, — сказал Саша, еще не подозревая ничего плохого. — Если вы по поводу обвеса, то продавщица исправила ошибку.

Он, конечно, понимал, что не в ошибке было дело, но строгость стражей порядка показалась ему чрезмерной, и Саша решил уже защитить Дусю, когда она сама приоткрыла дверь и сошла на пару ступеней.

— Этот? — кивнул человек в форме на Сашу.

— Он, — ответила Дуся. — Фулюган.

И будто испытывая отвращение к хулигану, отвернулась и вышла из подвала.

Саша стоял в недоумении, а офицер достал из кармана и протянул ему желтоватый, захватанный жирными пальцами листок.

— Читайте!

Ничего не понимая, Саша прочитал, очевидно, под диктовку написанный корявым почерком, без знаков препинания, текст.

«Акт

Мы нижеподписавшиеся свидетельствуем что сегодня в 16 часов неизвестный гражданин в клетчатом пиджаке и с бородой срывал нормальный ход торговли и будучи в пьяном виде оскорблял продавщицу неприличными словами и угрозами».

Внизу стояли неразборчивые закорючки. Ни полных фамилий, ни других данных о свидетелях в «акте» не значилось.

— Признаете?

Офицер будто выполнял скучную, но необходимую формальность.

— Что?

Сашино состояние можно было определить словами: всего ожидал, но этого?

— Факт хулиганства.

— Какого хулиганства?

— Понятно, не признаете.

— Да что вы!

Офицер показал на него пальцем амбалам.

— Дайте ему как следует.

Повернулся и вышел, как и Дуся.

Амбалы деловито собрали толстые пальцы в массивные кулаки.

— Да вы что? Что вы собираетесь делать?

Вопрос был, конечно, риторический, ибо намерения не вызывали сомнений.

— Не смейте! Я… я… кинодраматург.

Ни раньше, ни потом он себя так никогда не называл. Раньше по скромности, потом само слово корежило Сашу отвратительными и постыдными воспоминаниями.

Но роль свою слово сыграло. Амбалам потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить, насколько опасно это непривычное звукосочетание. Они переглянулись и решили — плевать! Но секунды потеряли, а тем временем сверху, как глас небесный, раздался громкий и самоуверенно требовательный голос Брускова:

— Где мой друг? Я у вас спрашиваю. Я журналист из Москвы. Меня Чурбанов знает!

Вот эта фамилия прозвучала гораздо результативнее, чем жалкий «кинодраматург». Амбалы разжали кулаки и молча отвернулись, будто люди они здесь случайные и ничего плохого в голове не держат.

Офицер распахнул дверь, и Брусков ворвался в подвал.

— Сашка, что здесь происходит?

Саша не нашелся сразу. Сердце колотилось, в голове стучало.

— Все по закону, товарищ журналист. Согласно сигналу. Вот акт, — все тем же рутинным голосом произнес офицер, видя, что его подопечные не успели проявить свои способности.

— Это же филькина грамота! Можете его на экспертизу отправить.

— Ну, зачем… Мы вам доверяем. Возможно, тут ошибка. Нам сигнал — у нас служба. Разбирались. Сами видите, с вашим товарищем все в порядке…

Только выпив у Брускова полстакана водки, Саша немного успокоился.

Валерий же, напротив, выпив, вошел в раж.

— Ну, я этого так не оставлю. Я к самому Чурбанову… Я и здесь кое-кого знаю.

— Брось! Не стоит, — вяло возражал Саша, не веря до конца во все, что только что с ним произошло.

Но Брусков поверил вполне и на другой день потащил упиравшегося Сашу к Мазину, к которому относился с большим уважением как профессионалу и человеку принципиальному, хотя и довольно зашоренному подобно всем, кто носит мундир и погоны. Впрочем, ведомством в погонах Брусков не пренебрегал. В высоких сферах нравились его очерки, имел он грамоту, подписанную Щелоковым, именные часы, возил в машине рядом с аптечкой милицейскую фуражку, подаренную в одной из командировок, в кармане полуслужебное удостоверение, полезное в повседневной практике.

— Это, однако, черт-те что, Игорь Николаевич, — говорил он возмущенно Мазину. — Вы же лучше меня понимаете, что значит авторитет министерства. И Николай Анисимович не рядовой министр, а тем более Чурбанов. Он же Зять! — Слово «зять» было произнесено с заглавной буквы. — А у вас тут — подразумевалось — в провинции — все еще какие-то дикие нравы. Талантливого литератора могут запросто избить, сотрудники милиции воровку из сельмага охраняют! Мы пишем, стараемся, поднимаем престиж, а эти болваны способны так скомпрометировать… Нет, я думаю, в ваших же интересах примерно наказать. Это важно. Представьте такую новость где-нибудь там, на радио «Свобода». Да они так обыграют, такую конфетку сделают…

Мазин выслушал внимательно и согласился. Хотя радио «Свобода» его волновало мало. За то они и доллары получают, чтобы «конфетки» делать. Другое мучило Мазина. Ничем его Брусков не удивил, к сожалению. Был он и без него наслышан. Но на этот раз, глядя на потерянного и подавленного Пашкова, решил сходить к генералу, хотя большой надежды, по правде, не питал, ибо состоял с шефом в отношениях ближе к официальным, чем доверительным.

Генерал был второй большой начальник за время службы Мазина. Первый, легендарный Дед, человек без юридического образования, да и вообще без высшего образования, связал себя с утро с подростковых лет и тогда же впитал на всю жизнь простую, но далеко не всем понятную истину: человек идет в милицию, чтобы бороться с преступниками. И он боролся. И чувствовал «своих» людей, его не отпугивали университетские значки, хотя в душе он и благоволил к практикам. Мазина Дед оценил сразу, еще в малых званиях, поощрял, и тот работал без оглядки, понимая, что делает дело нужное, а начальство это видит и ценит.

Но вот Деда «ушли». Сначала сверху пошел шепоток, что засиделся старик, да и без образования, да и при культе долго прослужил… Короче, новые времена, новые песни. И кадры росли новые, а им дорогу нужно уступать, чтобы, так сказать, не ослаблять поступательного движения. Короче, пошептались и «ушли», соблюдая проформу. Были и благодарственные речи, и призывы «не покидать строя на заслуженном отдыхе», и адреса в красных папках, на которые Дед поглядывал с мудрой тоской во взгляде. Потом он полил в последний раз цветы у себя в кабинете и ушел.

Новый генерал носил университетский ромб, но жуликов никогда не ловил, а выдвигался на ответственных работах и постах. Короче, никакой он был не генерал, а лишь высокопоставленный чиновник, для которого милицейская служба стала очередной ступенькой карьеры, на которую его приподняли, и он выполнял эту службу с той же заинтересованностью и активностью, с какой руководил бы легкой промышленностью или облоно. Был начальник неглуп, а в практике обхождения с людьми и потоньше Деда, погибче. Понимал он и Мазина, знал, что такие работники ему нужны, потому что одними приписками раскрываемость на уровне не удержишь, но видел, что и Мазин его понимает, и потому относился к нему так, как считал наиболее разумным, — работать не мешал, а с поощрениями и выдвижениями не спешил, предпочитая добродушно пошучивать насчет орлов-сыщиков. Бывал у него Мазин только по необходимости.

И на сей раз он появился на ковре по делу, которое счел необходимым. Генерал такого не ожидал, вначале удивился, а потом просто расстроился. Однако Мазина не оборвал, не сказал: «Не лезь не в свои дела», — а выслушал и покачал головой.

— Ах, Игорь Николаевич! Ну что вы за неугомонные люди, сыскари. Разве мало тебе бандитов, убийц, что ты еще в собственной избе сор ворошить хочешь? Это ведь легко мыслится — накажи, уволь из органов, а на деле? Все они люди а, сам знаешь, с людьми у нас не густо. Знаешь, сколько получаем. Для тебя вся наша работа вокруг розыска крутится, а мы-то не только розыск, мы управление внутренними делами. Не зря я зеленую шинель ношу, а не серую. Внутренние дела — это знаешь сколько дел?

— Вот и следует дать по рукам, чтобы дел поубавилось.

— Горячий ты человек. Да что ж, по-твоему, этот Денисенко — так звали офицера, угрожавшего Саше Пашкову, — преступник какой, а ты его выследил? Служака он, ну, недалекий, служит как умеет, мало ли у нас таких? Ему в руки акт, вот и напортачил, не разобрался.

— Какой же это акт?

— А он юрфак, как ты, не кончал. Он, между прочим, от станка, трудовым коллективом направлен.

— Избавиться от балласта хотели.

Генерал вздохнул про себя, как делают люди, в присутствии которых говорят об очевидном, однако не очень приличном.

— И так бывает. Но он мне рапорт написал. Литераторы эти, сам знаешь, с завихрениями, эмоций много. Думаю, конечно, дыма без огня не бывает, но ведь дым всего-то. Никто его пальцем не тронул. Зачем же огонь раздувать?

Мазин напрягся, преодолевая себя, приходилось идти на то, что ему было не по душе.

— Брусков, между прочим, вхож к Чурбанову.

Генерал сразу прислушался, не меняя выражения лица. О Чурбанове он, конечно, кое-что знал, в том числе и то, что самое небезгрешное начальство обязано и любит время от времени показывать себя с лучшей стороны. И Денисенко, ничтожный паразит при раймаговской кормушке, милицейская шестерка, — просто находка для наглядной назидательной демонстрации. Вот и пойдут склонять управление в министерстве.

Шеф взвесил.

— Этот фактор следует учесть. Информация важная. Репутацию коллектива ставить под удар нельзя. Спасибо, Игорь Николаевич, что общими делами болеешь, не замыкаешься в своем розыске. Говорят, в вашей службе больше всего психика деформируется?

— Нет, в конвойной.

— Ну, извини. С тобой-то все в порядке, я знаю.

Разговор закончился результативно, хотя и оставил осадок неприятный. Зато Саша был отмщен, что, по мнению Мазина, было справедливо. Казалось, «дело закрыто». Когда вдруг, как это нередко случается в жизни, оно получило неожиданное продолжение. Через несколько месяцев после инцидента Мазин, придя на работу, увидел на своем столе центральную газету, предупредительно развернутую на нужной полосе и с красной пометкой на полях.

«Что еще?» — подумал он и прежде всего прочитал помеченный абзац, в котором с удивлением обнаружил собственную фамилию.

Тогда он внимательно прочитал всю статью. Точнее, это была не статья, а развернутый отчет о состоявшемся в столице среднеазиатской республики всесоюзном совещании. Совещание ставило целью активизировать деятельность литераторов, пишущих на правовые темы. Присутствовало много важных лиц из министерства и видных писателей из руководства Союза. Доклад сделал первый заместитель министра. Он высоко оценил вклад литературы в общее дело, назвал Германа, Нилина и Адамова, чьи произведения о людях, несущих трудную службу на переднем крае, стали любимыми в нашей читающей стране, потом он, хотя и скромнее, отметил заслуги авторов нового поколения — братьев Вайнеров, Лавровых и еще некоторых, которые тоже завоевали популярность у читателей. Короче, сказано было об успехах в литературе весьма благожелательно, но высокое лицо не могло, разумеется, не высказать и несколько отеческих советов. Особенно оно призвало глубже изучать жизнь, потому что в жизни много подлинных героев, чьи имена и дела достойны быть замеченными мастерами художественного слова. Первый заместитель привел соответствующие примеры и фамилии. Среди них была и фамилия Мазина.

Нужно сказать, Мазин не испытал никакой радости от этого почетного упоминания. Как человек, привыкший к тому, что служба его далека от публичности, он видел в рекламе только помеху работе, а главное, понимал, что о существовании его первый заместитель никакого понятия не имеет и попал в доклад скорее всего с легкой руки вездесущего Брускова, который не зря-таки носил министерское удостоверение и был вхож в пресс-бюро, а может быть, и сам принимал участие в подготовке материала. Короче, Мазин испытал неловкость, а не радость.

Неловкость еще более увеличилась, когда посыпались полушутливые поздравления, а потом последовал вызов к генералу.

На столе в кабинете лежала та же самая раскрытая газета.

— Поздравляю, Игорь Николаевич, поздравляю, — сказал генерал, поднимаясь из-за стола, что представляло собой действие исключительное. Обычно он одобрял подчиненных сидя и сдержанно, опасаясь панибратства.

Мазин как-то неопределенно пожал плечами. Он знал, что генерал, никогда не служивший в армии, требовал, чтобы на похвалы откликались уставной формулой — «Служу Советскому Союзу!». Но тут случай был иного рода, и Мазин чувствовал себя не столько послужившим отечеству, сколько самозванцем.

— Да ты никак смущен? — улыбнулся генерал понимающе. — Это зря, зря… Если такие люди тебя как пример писателям называют, нужно гордиться. Имеешь право. Доклад, сам понимаешь, ответственный, совещание представительное, уровень соответствующий. Меня, между прочим, запрашивали, есть, мол, мнение твою фамилию назвать. Но я разве мог возразить? Ты же среди наших лучших работников. Так что все законно, как положено. Пусть писатели пишут, а читатели читают. Станешь советским Мегрэ. Как, не возражаешь?

Мазин понимал, что возражать нельзя, и улыбнулся улыбающемуся начальнику.

Коллеги еще немного пошутили, поговорили, и жизнь вошла в колею, а вскоре Мазин получил очередное звание, которое полагалось давно и которое никто несправедливым не посчитал. Так ему тогда показалось, о Денисенко он не подумал…

Зато тот думал и помнил, пока не дождался часа и через годы не дотянулся до Мазина…

В руководящем кресле сидел теперь совсем новый человек, помоложе Мазина и даже еще не генерал, выдвиженец перестройки. И хотя на мундире у него красовалось целых два ромба, призванных подчеркнуть разнообразную образованность, выручала она мало. На милицию вдруг обрушился шквальный огонь и сокрушительных фактов, и сплетнических домыслов, и болезненных уколов прессы, и ошеломленный происходящим новый начальник, спеша и даже в некотором страхе, который он тщательно пытался скрыть от подчиненных, старался приспособиться и удержаться в стремительно развивающихся обстоятельствах.

Особенно смущали его старые работники, которых он подозревал во всех смертных грехах, понимая, однако, что дело держится пока все-таки на них и заменить их трудно, хотя замена была соблазнительна, она давала отсрочку, мол, коллектив создается новый, еще не успели, вот освоим… В отличие от прежнего начальства, которое как огня боялось невыигрышного процента, нынешний как раз напирал на плохие показатели, благо гласность позволяла их не скрывать. И он постоянно подчеркивал, какое наследство получил. Приходится начинать сначала, а чтобы начать, нужно избавиться от балласта, от не умеющих мыслить по-новому, хотя как мыслить по-новому, полковник и сам толком не представлял. Замена кадров казалась ему спасительной палочкой-выручалочкой.

— Присаживайтесь, Игорь Николаевич, — сказал он хмуро.

Хмурым он был всегда. Во-первых, работа заедала, а во-вторых, так ему казалось солиднее, более способствовало ответственности момента.

— Вот. Прочитайте и изложите свое мнение.

За годы работы Мазину такого грязного плевка получать не приходилось. Он даже потерялся немного, читая кляузу и просматривая знакомый отчет о совещании, бойко составленный Брусковым. Соответствующий абзац и его фамилия и тут оказались подчеркнутыми, но на этот раз не красным, а черным фломастером.

Мазин положил бумаги на стол.

— Что скажете?

— Я Чурбанову взяток не давал.

Он понимал, что отвечает не так, как следует, но все еще не пришел в себя.

«Да, одно дело сочувствовать оклеветанному, а совсем другое оказаться в его шкуре».

— Это шутка? — спросил между тем начальник.

— Какие уж тут шутки!

— Вот именно. Хорошо, что вы понимаете серьезность предъявленного вам обвинения.

— Откровенно говоря, не понимаю.

— Оставим эмоции. Что вы скажете по существу?

— По существу этот пасквиль подтверждает, что подонка выгнали правильно.

— Кому подтверждает?

— Мне.

— Значит, вы сомневались в вине Денисенко, когда настаивали на его увольнении?

«Ого! — подумал Мазин. — Такое бы мне ни Дед, ни прежний шеф не сказали».

— Я не сомневался.

— А на каком, собственно, основании? Ведь вы, насколько мне известно, лично Денисенко даже не знали?

Мазин понял, что начальник подготовился к разговору.

— Зато я хорошо знал Брускова, который не мог меня подвести. Я знал Брускова много лет, он даже помогал мне в работе, и вполне полагался на него как на свидетеля безобразного случая, когда с благословения сотрудника милиции собирались избить честного человека.

— Собирались? В этом еще нет состава преступления. Да и не Денисенко собирался бить. Я с ним беседовал.

Мазин был возмущен, но он уже взял себя в руки.

— Почему вы считаете его версию более достоверной, чем моя?

Начальник набычился. Ему не нравился все более спокойный тон Мазина.

— Потому что не так давно было совсем нетрудно расправиться с беззащитным человеком.

— С Пашковым — да. А вот зачем мне было расправляться с Денисенко, видит Бог, не понимаю.

— Оставим Бога. Можно найти и земные причины. Вы пошли навстречу Брускову, потому что он мог замолвить за вас словечко Чурбанову, что он и сделал.

Мазин встал.

— Вы понимаете, что оскорбляете меня?

— Игорь Николаевич! Вы пока еще мой подчиненный.

Мазин выделил слова — «пока еще».

«Так тебе и надо, дурак! Служишь, служишь, в слепоте начинаешь считать себя незаменимым, а тем временем подрастают люди, для которых ты что-то вроде старой перечницы, которую можно без большого сожаления спустить в мусоропровод».

— Так точно. Пока. Я уже выслужил пенсию.

Начальник плохо знал людей, он ожидал активного протеста, нажимал, готовясь сломить упорную оборону и, не ощутив ее, растерялся.

— Об этом речь не шла.

— А о чем же?

— Вы разве не знаете, что мы обязаны реагировать? Напишите мне подробно, изложите все как было. Мы не пойдем, разумеется, на поводу у каждого жалобщика.

— А он напишет наверх, что вы чурбановцев прикрываете.

— Вы были лично знакомы с Чурбановым?

— Видел раза два, случалось. Из задних рядов…

— Вот и напишите.

— Разрешите вопрос?

— Конечно.

— Вы хотите, чтобы я работал или ушел?

Шеф вновь потерял инициативу и разозлился.

— Здесь не частное предприятие, такие вопросы по желанию или по произволу не решаются. Мне известно, что вы опытный работник, но уж, извините, и к вам можно предъявить немало претензий.

— Какие именно?

— Те же, что и всему аппарату. Целый ряд негативных явлений скрывался. Вы игнорировали наркоманию, не заметили проституцию, хищения превзошли все пределы. Преступники распоясались. Пресса пишет о мафии, рэкете. Число погибших милиционеров растет. Конечно, это не ваша личная вина, но вы в органах двадцать лет.

— Больше, — поправил Мазин. — Вы правы. Когда я пришел в милицию, я думал, что через пятнадцать лет стану безработным. А оказалось, что через двадцать пять ухожу, потому что не справился.

— Вы еще можете принести определенную пользу.

— Спасибо. Я подумаю, с вашего разрешения. День, два?

— Пожалуйста, я вас не тороплю.

— Разрешите идти?

— Идите.

В дверях Мазин задержался.

— На правах старшего по возрасту и по опыту позвольте дать вам совет. Времена действительно меняются. Мы, конечно, делали ошибки. И сейчас расплачиваемся, хотя и не каждый и не всегда соответственно вине. Но времена меняются, а ошибки остаются и всегда начинаются с какой-нибудь сволочи. Не желаю вам когда-нибудь оказаться в таком положении, как я сейчас. Поверьте на слово, никто за меня словечек не замолвливал, а вот счеты свести, сами видите, желающие находятся.

Игорь Николаевич вернулся к себе, выпил стакан воды и задумался о пенсии. Думал он, конечно, не впервые. Иногда этот неизбежный рубеж его страшил, иногда казался желанным. Даже приходили в голову нелепые, как он понимал, мысли обзавестись дачным домиком и заняться садово-огородным хозяйством. Разумеется, мечта эта была для Мазина чистой маниловщиной. Он был коренным горожанином в третьем или даже в четвертом поколении и в элементарной пригородной лесополосе, где нередко совершались преступления и приходилось бывать по долгу службы, чувствовал себя, как в джунглях центрального Конго. Он мог отличить тополь от дуба, но не овес от ячменя, все грибы казались ему ядовитыми. Обширный мир природы виделся Мазину в основном в общих понятиях — деревья, трава, кусты. И потому он знал, что никогда не увлечется садом или цветами. Он привык хорошо знать свое дело и презирал дилетантизм, любительские радости были не для него. «Что же я буду делать… без дела?»

Но пока дела искали его.

Вошел молодой офицер в штатском. Всем своим здоровым, бодрым и отважным видом он как бы являл готовность идти в огонь и в воду, на бандитскую пулю, в логово мафии и на топор пьяного безумца. Но пока он только положил перед Мазиным тонкую папочку.

— Из ночных происшествий… Со смертельным исходом.

И исчез бесшумно.

«Вот кто будет сидеть в этом кабинете в третьем тысячелетии», — подумал Мазин по привычке с иронией, раскрыл папку и увидел труп, сидящий у колодца.

Фото и сам случай не поразили его. Пахло рутиной, черновой работой, которой в уголовном розыске не меньше, чем в любом виде человеческой деятельности. Но вот слова — «писатель Пашков»…

Мазин посмотрел еще раз обе бумаги, где упоминалась эта фамилия. «Нужно встретиться с этим человеком», — решил он. А потом спросил себя: «Зачем?» Спросил, хотя первый позыв был четким. Слово «ныне» характеризовало Денисенко как человека злопамятного — а в том, что он мстителен, Мазин уже убедился. «Ныне» означало, что Денисенко не упускает Пашкова из виду, а следовательно, может попытаться свести счеты с ним. Каким образом? Если Денисенко станет известно о причастности Пашкова к смертельному случаю, он своей возможности не упустит. Для такого любой формальной связи достаточно. Следовало сообщить Пашкову об этом, предостеречь. Но только ли? Мазин старался всегда быть честным с собой и ответил честно: нет, что-то еще его побуждает. Профессиональная интуиция? Нет, не нужно усложнять. Скорее профессиональная привычка не оставлять без ответа даже самые простые вопросы. Сегодня о Пашкове ему напомнили дважды. Совпадение? Почти наверняка. Но все-таки почти…

«Значит, повидаться с Пашковым?..»

Последние сомнения разрешил звонок телефона, не выцветшего городского, с трещинкой на старой трубке, а яркого, модного, недавнего изготовления, который звонил коротко, громко и требовательно. На такой сигнал полагалось отвечать не мешкая.

— Слушаю, — сказал в трубку Мазин тоном, каким говорят — «Слушаюсь».

И услышал четкий голос.

— Игорь Николаевич! Что-то мне не понравился наш последний разговор.

Тон, однако, был примирительный.

— Давайте к общему делу относиться серьезнее. Может быть, поостынем, а? Нужно ли пороть горячку? Вы сколько лет в отпуске не были?

— В полном лет десять. Недельки по две давали…

— Ну, это же работа на износ! Я так и подумал, когда вас слушал. Сразу нервы чувствуются. Я сам в постоянной запарке. Короче, сходите в отпуск. А обо всем прочем потом найдем время поговорить, если возникнет необходимость. Не возражаете?

«Все-таки самая загадочная на Руси категория — начальство, — подумал Мазин. — Ведь редко найдешь у нас человека, который бы о начальстве отозвался положительно. — Зато граф Бенкендорф, Александр Христофорович, кажется, вполне искренне полагал, что счастье России в том, что все в ней делается по воле начальства. Может, и прав был покойный граф?.. Вот и решило начальство волю свою продумать обстоятельно, без спешки. Тем лучше!»

Решив повидаться с Пашковым, Мазин плохо представлял себе нынешнее положение и образ жизни «кинодраматурга и писателя». Сами слова эти показались бы горькой насмешкой Александру Дмитриевичу, который пребывал в черной полосе неудач и не без оснований подозревал, что и впереди его не ждет ничего хорошего.

Недели за три до того, как фамилия Пашкова была так странно зафиксирована в милицейских документах, Александр Дмитриевич валялся на продавленном диване в своей квартире и размышлял по укоренившейся уже привычке о бедности. Раньше он определял ее симптомы мягче, называл безденежьем, но безденежье — заболевание временное, вроде гриппа, а у Пашкова болезнь прогрессировала, не давая оправиться, и диагноз ему пришлось ужесточить: «хроническая бедность, что в мои годы неизлечимо, подобие СПИДа, который уничтожает волю к сопротивлению. Короче, был Александр Пашков, да весь вышел…»

Однако же был!

Правда, ему и тогда уже тянуло к сорока. Но в то время возраст этот чуть ли не за юношеский считался. И Александр Дмитриевич, типичное дитя инфантильного поколения «семидесятников», назывался просто Сашей и наивно полагал, что впереди если и не вся жизнь, то значительная, а главное, приятная ее часть. Что долгожданная удача — начало полосы удач, а если и случаются осложнения, то «за декабрем приходит май». Он верил, что благие усилия вознаграждаются, а его усилия будут вознаграждены непременно. Несмотря на внешнюю скромность, был Саша скрыто тщеславным.

Жизнь, однако, оказалось, не улыбалась, а подсмеивалась.

Кино! Из всех искусств увлекательнейшее и денежное. Так он думал и, несмотря на жалкую зарплату музейного работника, авансы тратил, не оглядываясь и не заглядывая вперед, считая эти деньги первоначальными, за которыми придут основные, большие. Ведь сценарий режиссер пробил, картину сняли, и фильм вышел с его, Александра Пашко́ва, фамилией, крупно набранной в титрах на ярком фоне пламени, охватившего взорванный подпольщиками театр. Потом была одобрительная рецензия в «Советском экране», а в «Искусстве кино» одобрительный абзац в серьезной статье. Даже в «Кинословаре» энциклопедическом картину упомянули, правда, в общем списке шестнадцати тысяч других, там названных.

Преисполненные оптимизма Саша с режиссером засели за новый сценарий, который Александр Дмитриевич полагал лучшим, чем первый, потому что решил отразить теперь не только известное по материалам, но и лично пережитое и даже некоторую тенденцию, которую режиссер, человек более опытный, встретил, впрочем, прохладно.

Тем не менее замысел и тенденцию вначале одобрили, снова выписали аванс, и Александр Дмитриевич, все еще называвшийся Сашей, чувствовал себя на коне и даже в некоторой эйфории воображал многое.

Но не зря говорят, что конь и о четырех ногах спотыкается. Заметил Саша это не сразу. Конечно, к первому варианту сценария были, как водится, сделаны поправки. Нежелательные (впрочем, разве бывают поправки для автора желательными?), но терпимые. Однако за ними последовали новые, на этот раз «принципиальные». Саша еще не верил в катастрофу, думал, что в кино как в кино, всегда на волоске, но под конец образуется. А вместо этого под конец произошло обсуждение, где было сказано: «Нам это не нужно». Саша возмутился и настаивал, чтобы режиссер шел и пробивал. Режиссер не пошел. Он сразу сник и долго объяснял, почему «это непробиваемо». Саша был потрясен, объяснений не принял, да и вообще не знал, что и думать — то ли в самом деле непробиваемо, то ли режиссер загорелся новой идеей, а в его сценарии разочаровался и предал…

Провал был полный. И то, что полученные авансы списали, не утешило ни на копейку, слишком малы были эти копейки в сравнении с ожидавшимися рублями. Иллюзион обернулся иллюзией.

Но тогда Пашков еще не сломался. Даже показалось: а может быть, все к лучшему? Ведь в последнем варианте сценария, в сущности, мало что осталось от того, чем он особенно дорожил! И Саша принял решение, которое, как он надеялся, поправит положение. Он переделал сценарий в повесть. «В кино массовый зритель, вот они и перестраховываются. А книга потребляется индивидуально, да и редакций больше, чем киностудий…»

Заблуждение было, конечно, от наивности, чего не заподозрила прочитавшая рукопись умудренная редактриса. «Надеюсь, вы сами понимаете, что вещь эту публиковать нельзя», — написала она автору доверительно. Но Саша не понимал, совсем не понимал, он считал, что и так излагает лишь минимум нелицеприятной правды, дальше которой отступить нельзя никак. И никак не мог понять, почему минимум, изложенный на бумаге, недопустим, а максимум, для всех в жизни каждодневно очевидный, никого не волнует.

Чтобы разобраться в непонятном, приходилось, как водится, пить, после чего болела голова и думать ни о чем не хотелось. Благо, не думать никто не мешал. К тому времени Саша разошелся с семьей. Крах закрепил то, что началось на взлете. Сначала он презрел жену с мнимой высоты, потом она ответила тем же, видя, как он барахтается, сброшенный на грешную землю. Произошло, увы, обыкновенное античудо, деформировалась сама память, будто и не было счастливых лет сближения и обладания, когда хватало скромного куска хлеба, не угнетала тесная комната, радовали пеленки на кухне. Целые годы жизни, считавшиеся лучшими, как ветром сдуло. Взамен пришла ежечасная взаимная неприязнь, легко переходившая во вспышки лютого озлобления. Каждый спрашивал себя в недоумении: да как же я не разглядел вовремя это ничтожество?

Жена удивлялась особенно, потому что встретила как раз совсем другого человека, с положением и самыми серьезными намерениями, и горько кляла себя за то, что по глупости пожертвовала молодостью ради неудачника и даже пьяницы.

Да, и это случилось с Александром Дмитриевичем. Правда, не в самой худшей форме, одеколон он по-прежнему употреблял после бритья, а не до обеда, но втянулся уже основательно. Сначала удачи обмывать приходилось, потом нервы гасить, а уж в сплошных неудачах куда денешься?

В музее он тоже давно не работал. Ушел, умчался на волне преуспеяния, а возвращаться ползком стыдно было. Вот и прозябал ныне помаленьку: то в обществе «Знание», то на экскурсиях подрабатывал, то в местных газетах краеведческие анекдоты тискал, но все это оплачивалось скудно, так что часто и рубля в кармане не водилось.

«Чистый мизер!» — подвел он очевидный итог и встал с дивана, потревожив скрипучие пружины.

Досадно было вдвойне. Он только что вспомнил о дне рождения Веры. Едва не забыл. Значит, старость не за горами, уже изготовилась к прыжку и вот-вот прыгнет, пригнет, придавит, разорвет вместе с памятью нити, что пока еще связывают с жизнью. У него было обостренное чувство страха перед старостью, перед концом жизни, в которой не удалось ничего добиться, сделать. Нет, не для человечества, даже для себя…

«Стыдно перед Верой!»

Несмотря на всю странность их отношений, он знал, что нужен ей в этот день. Так уж они устроены, женщины. Им необходимо внимание, хотя бы вот такое — «датское». И Вера довольна, что он помнит ее день. Да и сам Александр Дмитриевич дорожил этим ежегодным ритуалом. Как и всякий обряд, он влиял на состояние души. Пусть на короткие часы, но на душе теплело не только от шампанского. Хотя, по существу, это была очередная «тайная вечеря», очередное грустное прощание.

И вот забыл. Вернее, вспомнил слишком поздно. Нужен подарок, а с его деньгами это проблема. Денег-то просто не было.

Александр Дмитриевич протянул руку к стулу и вытащил из кармана пиджака бумажник, старенький и вытертый, купленный в Риге давным-давно и сохранивший лишь намек на силуэт знаменитого собора. Делал он это, конечно, зря. Прекрасно знал, что в бумажнике, за исключением мелочи да троллейбусных талонов, которые иногда залеживались, ибо Александр Дмитриевич не выносил переполненный транспорт и предпочитал в любую погоду передвигаться пешком, находится последний, «аварийный» трояк. И только. Что и подтвердилось… Деньги придется где-то раздобыть. Не мог же он прийти к Вере с пустыми руками.

Раздобыть!.. Возможность, собственно, была одна — одолжить у матери, — хотя делать это крайне не хотелось. И не потому, что не хотелось обременять пенсионерку-мать, малые суммы для него всегда находились и исправно им возвращались. Мучительны были сами просьбы о помощи. И для него, и для матери. Каждый мелкий кредит в очередной раз подчеркивал, что дела у сына не улучшились, что он был и остается неудачником. Это уязвляло ее гордость. Раньше мать реагировала острее, теперь старалась скрывать свои чувства, но от этого обоим было не легче.

«Ладно! — оборвал Пашков тоскливые сомнения. — Жизнь диктует свои законы, нужно подчиняться». Когда-то давно, когда Саша услыхал впервые эту фразу в старом фильме, он воспринял ее как юмористическую. С тех пор много воды утекло, и фраза постепенно обрела для него буквальный жестокий смысл, не осталось в ней ни юмора, ни даже иронии: жизнь диктовала, а он подчинялся. Так произошло и на этот раз. Одолел себя, собрался и пошел. Жилые строения в городе, где прозябал Александр Дмитриевич, как, впрочем, и в других наших городах, делились на новые, старые и очень старые. Лучше других были старые, сооруженные до начала панельно-блочной эпохи. Новые строились хуже. Очень старые были плохими, однако все еще недостаточно плохими, чтобы пойти под немедленный слом. Снос жильцам только обещали. Большинство из них ждало бульдозеры с нетерпением. Но не в «замке», как называл Саша дом, в котором жила мать. Название подсказал не роман Кафки, а само расположение дома подобно замку, господствовавшему над окружающей местностью. Старый каменный дом на склоне был заметен издалека, с улицы к нему приходилось подниматься по вымощенной истертым песчаником тропинке. Потом на третий этаж по лестнице, из тех, что круты и длинны, вплоть до дверей коммунальной квартиры. Там три комнаты занимали трое жильцов. Две старухи и старик. Все, однако, крепкие, даже двужильные, если учесть, сколько прожили и какие времена пережили. Никто из троих не задыхался так, как Александр Дмитриевич, поднимаясь «на башню». Жили старики дружно, хотя люди были очень разные: интеллигентка-мать, простонародная, даже плохо знавшая грамоту Евфросинья Кузьминична и Пухович, человек неизвестного происхождения, которого обе женщины уважительно называли Доктор. Он и в самом деле играл в этой своеобразной коммуне роль недипломированного домашнего врача. Прошлое Доктора было в тумане.

Поселился Пухович в квартире лет пятнадцать назад, приехал откуда-то с севера с женой, но жена вскоре померла. Доктор остался одиноким, жил замкнуто, говорить о себе не любил. Мать иногда, понизив голос, намекала, что Доктор «пострадал». Однако русский человек в это понятие, как известно, вкладывает очень широкий смысл, и догадаться о сути было трудно. Да Саша и не интересовался. Своего хватало.

Александр Дмитриевич потоптался у двери в последних сомнениях и нажал кнопку звонка. Звонки отражали некую квартирную иерархию. Признанным лидером была мать, к ней следовало звонить один раз. Два звонка вызывали из изоляции Доктора. Три — кликали Евфросинью Кузьминичну. Еще он знал, что на один звонок откликался любой, кто оказывался поблизости. Чужие сюда не ходили, открыть дверь значило оказать услугу Варваре Федоровне.

На этот раз открыта Фрося.

Называли друг друга они тоже согласно табели о рангах. Мать была Варвара Федоровна, сосед — Доктор, а соседка — просто Фрося.

— Здравствуйте, Фрося.

— Заходите, Александр Дмитриевич, давно вас не видели, — сказала она приветливо, как всегда с ним говорила. Да и вообще Фрося была существом, добрым от природы.

В дверях общей кухни появился Доктор с пакетом сухого супа в руке.

— Добро пожаловать, молодой человек. Давненько…

— Добрый день, Доктор. Мама дома?

— Дома, дома. Стучите!

Но мать сама выглянула из комнаты.

— Александр? Я очень рада. Ты нас не жалуешь…

Он поспешил войти к ней.

— Прости, мама, был очень занят.

— Это хорошо, что ты был занят. Над чем сейчас работаешь?

— Я пишу статью.

— Это хорошо. Тебе ведь немало лет, а в жизни нужно закрепляться.

«Какое счастье, что для родителей мы вечно дети. Ну, посмотри она на меня без материнского ослепления! Что бы увидела? Пожилого усталого человека, который уже нигде не закрепится, потому что срок вышел и пар вышел. Ни сил, ни мыслей!»

И тут же возникло недоброе.

«А ты где закрепилась? В этой комнатушке, в коммунальной хибаре, среди дешевой старой мебели, приобретенной по случаю полвека назад, когда они с отцом поженились?»

Вслух этого он, конечно, не сказал, только провел взглядом по облезшим никелированным шарам на спинках кровати, по стареньким учительским книжкам на вращающейся черной этажерке, по фаянсовым тарелкам в посудном шкафчике, по пейзажику, старательно выписанному любительской кистью с плохо различимой надписью: «Дорогой учительнице от признательного ученика Николая». Этого Николая угнали в сорок втором в Германию, где они сгинул, а может быть, и процветает, только не в живописи, конечно.

— Как ты, мама?

— Хорошо.

Слово «хорошо» он слышал от нее очень часто. Мать была гордой и терпеть не могла жаловаться, да и казенный учительский оптимизм, впитанный за много лет школьной работы, приучил к непреклонной бодрости. Саше же за словом этим всегда слышалось — «Все хорошо, прекрасная маркиза!»

Наверное, Варвара Федоровна почувствовала его обычную реакцию, потому что повторила упрямо:

— У нас все хорошо. Вчера Фрося испекла пирог с луком и яйцами. У нее был день рождения. И не мешало бы тебе ее поздравить.

Как бы подслушав соседку, Фрося постучалась в дверь и толкнула ее свободной рукой, в другой она держала тарелку с куском пирога и стопкой красной наливки.

— Александр Дмитриевич, чем богаты, тем и рады. Правда, пирог не такой, как я раньше пекла, старая уже, не уследила, пригорел, мы его поскребли немножко, вы уж не обижайтесь.

— Что вы, Фрося! Это ж мой любимый…

То, что мать сказала «с луком и яйцами», тоже шло от учительской педантичности. В пояснении не было нужды. Сколько он помнил, Фрося всегда пекла на день рождения именно такой пирог и всегда потчевала им в сопровождении вишневой наливки, которую полагала целебной. Убеждениям своим она не изменила и на этот раз.

— Наливочка, вы знаете, очень полезная. Сейчас все осуждают, а я уж так жизнь прожила, и наш Доктор говорит, что наливка не повредит. Правда, Варвара Федоровна?

Александр усмехнулся. Мать никогда ничего спиртного в рот не брала и даже в незапамятной Сашиной юности сурово выговаривала Фросе за подобное угощение.

— Он ведь совсем мальчик, Фрося.

— Да наливка не повредит, Варвара Федоровна.

Теперь мать сказала:

— Меры по борьбе с алкоголизмом приняты очень своевременно. Сколько эта отрава одаренных людей погубила! Достаточно вспомнить твоего режиссера. Да и сам ты…

Об этом сын распространяться не хотел.

— Наливка полезная, — возразил он. — Видишь, и Доктор подтверждает.

Мать против Доктора выступить не решилась, смолчала, а он выпил наливку и поцеловал Фросю в лоб.

— Сколько же вам стукнуло, Фрося?

— И не говорите, Александр Дмитриевич. Со счета сбилась…

— А выглядите хорошо.

— Ой, через плечо плюньте!

Нет-нет, правда, не бойтесь, я по дереву постучу.

— Ну, спасибо на добром слове. Кушайте на здоровье, Саша!

— И вам спасибо. Здоровья вам!

Фрося вышла, а Саша остался с чувством стыда. И тут забыл, не купил даже скромненького подарка этой славной женщине, которая так много делает для его матери, делает такое, что он бы делать должен. А он пришел не отдавать долги, а приумножать, и не столько в деньгах — рубль мать невысоко ценила. Другой счет у них много лет тянулся.

Сложились их отношения давно и навсегда. Отношения самых близких по родству и постоянно далеких и недовольных друг другом людей. Он, правда, отходил иногда, даже винил себя, но винил не за то, за что она его винила, и потому понять друг друга и смягчиться по-настоящему не могли оба.

Когда это началось?

Саша считал, что с того дня, когда он потерялся в магазине. Он был совсем маленький, а магазин огромный, в несколько этажей, переполненный людьми. Покупатели, и довольные, и разочарованные, спешили, безразлично обходя мальчика, который, измучившись тщетным поиском, отрезанный толпой от матери, стоял безутешно, прижавшись спиной к пилону, и даже плакать не мог от растерянности и горя. Саша был такой маленький, что и адреса своего не знал, а жили они далеко, и теперь он чувствовал себя в бурлящей толпе, как Робинзон на необитаемом острове посреди бурного океана.

А люди спешили и спешили вокруг, не замечая его неведомых миру слез, и, может, кто даже и подумал — вот какой послушный, тихий мальчик, поставили его тут, он и стоит, ждет маму!

И вдруг она появилась. Тоже перепуганная и измотанная поиском по этажам и секциям. Они увидели друг друга, но чувства их вылились по-разному. Он устыдился своего страха, моментально растаявшего в радости. «Ну разве мама может пропасть? Это же мама!» И он сказал, смущенно протягивая ей ручонки:

— Я думал, думал, где моя мама? А она — вот она!

Но у нее пережитое выплеснулось иначе. Не радостью, а гневом.

— Вот ты где!.. Злости не хватает…

Он, будто на стену, наткнулся на ее гневный взгляд, и ручонки опустились. Саша не мог понять, почему она так смотрит, ведь оба они нашлись.

Возможно, именно в тот день, увидев его растерянного, жалкого, безмолвно прислонившегося к опоре, испытала Варвара Федоровна первое разочарование в сыне и в своих надеждах. Потом много лет разочарования множились, пока не вылились в рубежную в их отношениях фразу, в крик: «Ты не Пушкин!»

Правда, он и сам ее подтолкнул. Шла очередная нудная стычка с упреками, укорами за несложившуюся жизнь. Саша отбивался лениво, это равнодушие и раздражало, возмущало мать. То, что она внушала, он не воспринимал всерьез, пропускал мимо ушей или пытался свести на шутку.

— Как ты смеешь бравировать своим легкомыслием!

— На Пушкина мать тоже жаловалась.

И тут она выкрикнула, будто среди затянувшейся вялой перестрелки громыхнул нежданный фугас.

— Ты не Пушкин!

Глаза сверкнули, и мать в ярости — хотя чувства она всегда по-учительски стремилась сдерживать и других тому учила, на этот раз не сдержалась — схватила старую школьную ручку со стальным пером и с размаху вонзила в стол. Перо прорезало клеенку, вошло в дерево, и легкая ручка-палочка затрепетала над столом.

Саша смотрел, как она вздрагивает, и вдруг сказал, хотя и не хотел:

— Вот так бы ты и меня проткнула.

— Дурак! Я тебе всю жизнь отдала.

Это была правда. Отдала. Но с условием, которого он выполнить не мог. Условие было простое: быть таким, каким она хотела его видеть, для его же счастья, разумеется. А он не мог… И сознавал, что ему нечем ее порадовать, но сделать ничего не мог.

— Я не просил.

Это тоже было чистой правдой. Никто ее не просил. Даже отец. Отец ехал на фронт со своей частью через их город и получил редчайшую по тем временам возможность провести сутки дома. И она решила сама, отцу ничего не говоря, потому что заводить ребенка в те дни было безумием, и она просто права не имела взваливать на него еще эту ношу там, на фронте. Но она всегда решала сама. Вступая в брак, решила, что ребенок мешает росту и погружает в мещанское болото, а через десять лет, в разгар войны, нужды и разрухи, решила, что ее долг, что бы ни случилось, родить и воспитать ребенка. И, конечно, случилось, отец погиб, ничего не узнав о сыне, но она родила и думала, что воспитала и поставила сына на ноги. А оказалось, не так, не так…

И вот ему сорок пять, и давно уже все сроки сбыться мечте вышли, а мать все не хочет понять и признать его таким, какой он есть, потерпевшим неудачу.

— Как же ты живешь, сын?

Она часто так называла Александра, будто подчеркивала его младшее родственное положение, и это коробило, как коробили его обращения «мужчина» и «женщина», что внезапно появились и вошли в обиход, будто всегда существовали, как «пан» у поляков или «мадам» во Франции. Но в отличие от наследия векового этикета анкетные данные, перейдя в сферу нашего повседневного общения, привнесли в него нечто тревожное, упрощающее человеческие отношения, и это раздражало Сашу, как и «сын» в материнских устах.

Сейчас, однако, не было охоты теоретизировать или обижаться.

— Нуждаюсь, мать.

«Лучше сразу и покончить с неприятным делом. Денег она, конечно, даст, не так уж много мне нужно».

— При твоем образе жизни это немудрено.

«Все-таки без морали не обошлось!» Он вздохнул. Знал, что источник неиссякаемый.

— Если у тебя нет денег, скажи. Я пойму.

— Я честная труженица.

И это он знал, и это была правда, мать, разумеется, не воровала, но слишком часто напоминала об этом.

— Мне нужно всего рублей двадцать.

— Не понимаю, как у взрослого мужчины может не найтись двадцати рублей. Я живу скромно, как тебе известно, но у меня деньги есть. Сбережения всегда необходимы.

— Тогда дай тридцать, если можешь.

Он не собирался просить тридцать, поднял сумму с одной целью — закончить торг поскорее.

И рассчитал правильно, мать прервала поучения. Пошла к старому комоду, где держала деньги, выдвинула ящик и вынула старую сумочку.

— Сколько же, двадцать или тридцать?

— Я отдам дней через пять, дай тридцать.

Он отвернулся к окну, чтобы не видеть, как она отсчитывает трояки. Казалось, что будут именно трешки. Наверно потому, что более крупные деньги он теперь редко держал в руках.

— У меня десятка и пятьдесят.

— Я могу спуститься и разменять в магазине на углу.

— Хорошо, сходи.

Но спускаться не пришлось. В кухне он наткнулся на Фросю.

— Неужели уже уходите? Что так, Александр Дмитриевич?

— Да нет, вот деньги разменять нужно.

— Пятьдесят рублей? А я сейчас посмотрю, у меня должны быть, я вчера пенсию получила.

— Спасибо, Фрося.

— Я сейчас. Занесу вам.

Он вернулся в комнату.

— Фрося разменяет.

Мать посмотрела осуждающе.

— И напрасно. Не стоит никого посвящать в наши дела, даже близких знакомых.

Мать стыдилась его нужды.

— Дела мои всем известки. И в рубище почтенна добродетель.

— Не все так думают.

— Плевать.

— Ты всегда пренебрегал мнением людей, и это очень повредило тебе.

Саша смолчал.

Оба сдержались, оба остались при своем.

«Навеки вместе, навеки разные» — так он формулировал это состояние, когда был моложе и благодушнее. Даже пошучивал: «А что поделаешь? Диалектика. Единство и борьба противоположностей». В душе, однако, в диалектику не верил, надеялся еще доказать, отстоять себя. Не вышло: ничего уже он не докажет, так и будут жить, пока один из них не уйдет, а другой останется дожидаться отмеренного судьбой срока.

«Ну ничего, сейчас Фрося разменяет деньги, и закроем тему».

Фрося вернулась и принесла пять красненьких, будто только с печатного станка, хрустящих, новеньких.

— Вы их не сами напечатали?

— Такое скажете, Александр Дмитриевич. Посчитайте, пожалуйста.

— Разве вы можете обмануть человека, Фрося?

— Да нет…

— Спасибо.

Он протянул деньги матери, а та отделила три бумажки и передала ему, покосившись на Фросю.

Обычно болезненно деликатная Фрося почему-то не спешила уйти.

— У вас ко мне дело, Фрося? — спросила мать.

— Да как вам сказать. Вот хотела с Александром Дмитриевичем посоветоваться.

— Со мной? По секрету?

— Что вы! Какой секрет! Тут у меня давным-давно в шкатулке монетка завалялась…

Фрося протянула руку, и на ладони Саша увидел тусклую желтоватую монету, античную, из сплава серебра с золотом, как определил он глазом бывшего музейного работника. Но чей профиль был увековечен в металле, определить не смог.

«Все забыл, — с горечью подумал Пашков, вглядываясь в греческие буквы. — А ведь когда-то неплохо разбирался…»

— Монета очень старая. Возможно, ей пара тысяч лет, но точно не скажу. Нужен специалист. А что вы хотите узнать?

— Да вот валяется… А может, пригодилась бы кому.

— Вы хотите продать монету?

Фрося заколебалась.

— Да вот если в музей… Если она нужна там.

— В музее мало заплатят.

— Что вы! Мне много и не надо. Польза будет, и хорошо. А барыгам я не хочу. Да и они что дадут? Монета-то не золотая, сразу видно.

— А какая же?

— Да американского золота. Так раньше говорили, вы уже не помните.

— Чем же я могу вам быть полезен?

— А возьмите ее. Зачем она мне? Мне уже помирать скоро. Пропадет, потеряется. Может, для науки пригодится, а? А если дадут какую пятерку, спасибо! Для меня это тоже деньги.

Он и сам не знал, что стоят сейчас монеты у коллекционеров, а что может дать музей.

Мать сочла нужным вмешаться.

— У Фроси непредвиденные расходы. Захар в больнице.

Захар был Фросиным сводным братом, но отношения между ними, как хорошо знал Саша, были вовсе не близкими.

— Что с ним?

Известие о болезни привезла соседка, и из слов ее ясно было, что дела у Захара плохи, с ним случился инсульт, или, как она сказала, удар, отнялись ноги и язык, и, учитывая возраст и нервный вспыльчивый характер Захара, рассчитывать на его выздоровление не приходилось.

«Ты, Фрося, не убивайся, но он не жилец».

Передавая слова соседки, Фрося вытирала глаза краем платка, а Александр Дмитриевич не знал, что сказать. Никакого сожаления по поводу бедственного положения Захара он не испытывал, а изображать сочувствие не хотел. Больше того, считал, что и Фросе-то переживать ни к чему. Но Фрося была человеком простым, со своей логикой мышления, и Александр Дмитриевич признавал за ней право горевать по брату, хотя вряд ли кто на земле принес Фросе горя больше, чем этот ближайший родич, у которого с Фросей был общий отец-забулдыга, не ужившийся ни с первой женой, ни с Фросиной матерью. И Захар, подобно отцу, был крепко пьющим забулдыгой, и тоже с двумя женами не ужился, и тоже имел сына и дочь. Сына, впрочем, на свете давно не было: продолжая генетическую цепочку, он запил в молодом еще возрасте, что-то совершил и нарушил, а потом скончался до времени где-то на морозе на лесозаготовках. Так мужская ветвь во Фросиной семье пресеклась, возможно, и к лучшему, а женская продолжала существовать весьма успешно. Речь, конечно, не о Фросе, ибо она уже много лет безропотно несла крест.

Александр Дмитриевич знал об этом и даже принимал участие в попытке ношу облегчить, но безрезультатно, почему и о Захаре имел мнение определенное.

Лет двадцать с небольшим назад Захар решил выдать свою дочку за Фросиного зятя. Нет, он не ставил целью развести его с племянницей. Зять в это время был уже вдов. Дочка у Фроси появилась перед войной и была лет на пять старше Саши и, как и он, росла без отца — тот тоже погиб на фронте, — что по тем временам было вовсе не редкостью. В Сашиной памяти Даша ассоциировалась с пушкинской фразой «Девичьи лица ярче роз». Увы, цветение продолжалось недолго, хотя вначале все шло хорошо. Даша окончила железнодорожный техникум и устроилась работать на вокзале. Вокзал — место бойкое, и немудрено, что именно там она встретила своего жениха, да не какого-нибудь, а, с точки зрения бедной и скромной Фроси, почти принца. Это был молодой, но уже капитан, летчик. Перспективный офицер ехал в Москву, в академию, и на вокзале, на пересадке, обратил на Дашу внимание. Намерения у капитана оказались самые серьезные. С Дашей они вступили в переписку, а как только предоставилась возможность, капитан приехал из Москвы и сделал формальное предложение, даже лично просил Дашиной руки у Фроси.

Потом Фрося говорила:

— Я все поверить никак не могла.

И в самом деле не нужно было верить. Меньше чем через год Даша умерла в Москве в роддоме, оставив крошку-дочь, которую в память о матери назвали тоже Дарьей.

Так возникло и исчезло короткое обманчивое счастье, в которое Фрося в последний момент все-таки поверила, хотя сердце человека, привыкшего к невзгодам, и подсказывало: не верь, это не для нас, это ловушка. У нас доля другая…

Странное слово «доля» означает вроде бы часть чего-то, то есть понятие ограниченное, но в жизни ей конца нет. И Фросины беды со смертью дочери не закончились. А затеял все Захар.

Предложил он Фросе такое, что показалось ей вначале почти удачей. Захар придумал сосватать за Дашиного вдовца свою дочку Ольгу. Ольга, правда, была чуть постарше, но вполне еще молодая и даже несколько схожая внешне с двоюродной сестрой. То, что мачехой ее внучки не чужая женщина станет, а племянница, и внучка окажется в руках родственных, а следовательно, и с ней не будет разлучена, принесло Фросе в ее горе некоторое утешение, и она даже волновалась и опасалась, что брак не состоится.

Но все прошло гладко. Зять, теперь уже майор, и сам был доволен. И тому, что новая жена сестра покойной Даши, и тому, что ребенок сразу в заботливые руки попадет. Конечно, с грустью, но свадьба состоялась, и все были утешены, а Захар, которого незамужняя дочь начала уже заедать, пить препятствовала, радовался больше всех. Мужик он был привыкший к самостоятельности и жаждавший передохнуть от женской опеки.

Малютка на руках у Ольги отправилась в Москву, куда и Фрося поначалу ежегодно ездила и на Дашу-маленькую нарадоваться не могла, все ждала, когда же та подрастет и первое письмецо бабуле напишет.

Дождалась она, однако, письма совсем другого, которое и показала Саше, не в силах сдержать слезы, катившиеся по сухим щекам.

Писали ей так:

«Уважаемая Евфросинья Кузьминична!

Обращаюсь к Вам с большой и важной просьбой, которую Вы, я уверен, поймете правильно.

В этом году Дашенька пошла в садик. Она умная и здоровая девочка, и Вы можете о ней не беспокоиться. У нее все есть. В том числе и мама. Мы не хотели Вас огорчать, но поймите, мы думаем в первую очередь о девочке. Ей нужна мама самая настоящая, законная. Представьте сами, если девочке скажут в садике: «У тебя мама не родная!» Поэтому Оля официально удочерила Дашеньку, и мы думаем, самое лучшее будет, если девочка будет знать пока только одну маму, ту, которая о ней ежедневно заботится и любит, как самую родную.

Поэтому мы очень просим Вас, не приезжайте в этом году в Москву. Дашенька уже большая и может понять все неправильно. Конечно, Вы ее родная бабушка, но пусть она узнает об этом попозже, когда повзрослеет и во всем разберется.

Что касается нас, то я Вам всегда сын, а Оля дочь, и мы с Вами не разрываем, конечно, а, наоборот, решили ежемесячно высылать двадцать рублей, небольшое подспорье к Вашей скромной пенсии. Только уж Вы нашу просьбу примите. Так для девочки нужно».

И строчка от Ольги была приписана:

«Тетя Фрося! Я знаю, какая ты добрая. Мы всем должны для Дашеньки-сиротки пожертвовать! Обнимаем Вас — Оля и Константин».

— Что же мне делать, Саша?

Конечно, логика в письме была. Не лучше ли ребенку знать одну мать, которая воспитывает, растит? Зачем разбираться до времени в обстоятельствах трагических? Но логика эта и отпугивала. За неомраченное существование предлагалось заплатить и без того несчастной одинокой женщине, принести себя в жертву.

Сначала Саша растерялся, но, когда вгляделся в заплаканные Фросины глаза, увидел, что вопрос ему задан риторический, жертва уже принесена.

Правда, вначале подразумевалось, что отречение назначено временно, на срок. И казалось, что Фрося переносит горькую необходимость довольно спокойно. Александра Дмитриевича удивило, что она даже не попыталась отвергнуть подачку, с его точки зрения унизительную, чечевичную похлебку в обмен на первородство. Потом только, много позже, он узнал, что из полученных денег бабушка ни копейки не потратила, а все клала на книжку, теша себя надеждой, что в день совершеннолетия преподнесет Дашеньке солидное приданое.

Но и солидного приданого не получилось. Деньги Фрося получала меньше двух лет, а потом пришло такое письмо:

«Тетенька родненькая!

Простите нас, ради Бога! Костя получил важное назначение советником за рубеж, и мы на несколько лет уезжаем, это для Дашеньки хорошо, овладеет языком, и приобретем нужные вещи, но так получается, что временно помогать Вам не сможем. Писать оттуда тоже будет затруднительно, это же горячая точка!..»

Тем приданое и ограничилось, не достигнув пятисот рублей.

Больше не было ни денег, ни писем.

Годы шли, наконец Фрося не выдержала, написала по старому московскому адресу, но оттуда сообщили, что адресат давно не проживает. Тогда Фрося бросилась к Захару. Захар адрес не дал, хотя о возвращении Ольги с семьей знал давно, как со слезами поведала соседям Фрося, отказал Захар наотрез.

— И не проси. Нечего в их жизнь сумбур вносить.

— А я как же?

— Твоя жизнь так сложилась. Смирись. За внучку радуйся. Она в особой школе учится.

— Какая еще школа?

Фрося в ужас пришла, потому что представила Дашу в секретной школе, где агентов готовят, и перед глазами возникла знакомая по фильмам картина: враги окружают Дашеньку в каком-то зарубежном городе, а она отбивает последнюю шифровку-морзянку на рации и прижимает пистолет к груди, чтобы выпустить последнюю пулю, не сдаться фашистам.

Но этот страх оказался напрасным. Ни на какую разведчицу-радистку Дашу не учили. Родители устроили ее в обыкновенную привилегированную школу с обучением на английском языке. Потом, правда, выяснилось, что способностей к языку у Даши не оказалось, и, кроме нескольких бойких модных словечек, ничего из школы она не вынесла.

А пока Захар вслед за зятем отнимал у Фроси и любимую внучку.

— Смирись. Кто ты такая? Бурьян необразованный, а девчонка человеком будет. Я ей и дом отпишу.

И Фрося вновь смирилась, хотя и сделала еще одну попытку. Собственно, не она, а Саша попытался, но об этом чуть позже…

Все, однако, кончается, и вот этот самый Захар, обездоливший Фросю, и сам теперь ждет своей участи где-то на замызганной койке в коридоре районной больницы, лишившись движений и речи, а очередные страждущие ждут не дождутся, пока он это жалкое скорбное место покинет ногами вперед.

— В районной он, — сказала Фрося.

Александр Дмитриевич кивнул. Где ж ему и быть? Не в Москву же Захара вертолетом в реанимационный центр везти! Захаров много, а бесплатная медицина на всех не напасется.

— Просил меня прийти.

— Вы же говорили, речь отнялась.

— Отнялась, отнялась. Зоя, соседка, сказала.

— Как же он просил?

— А мычал…

Мычал Захар, правда, невнятно, но соседка решила, что с сестрой проститься хочет. А что ж ему еще перед кончиной может понадобиться? Не иначе, прощения просить хочет. Все-таки нагельный крест носит.

— Проститься хочет. Нужно пойти.

— Пойдите, Фрося, пойдите. Грех не простить, — неожиданно поддержала Фросю атеистка Варвара Федоровна, — а ты, Саша, уж будь добр, реализуй монету, но не через спекулянтов, разумеется.

— Захару на апельсины? — усмехнулся Пашков.

— А что? — встрепенулась Фрося. — Если врачи разрешат…

— Постараюсь, — кивнул Александр Дмитриевич.

Появился предлог уйти поскорее, и он воспользовался им, в который раз грустно подивившись неиссякаемому долготерпению соотечественников. Но отдавать предпочтение Захару он, конечно, не собирался. Сначала следовало подыскать подарок для Веры.

Не так часто приходилось Александру Дмитриевичу приобретать подарки. Не любил и не умел. Точнее, не любил потому, что не умел, а не умел, потому что было трудно. И по ценам, и по выбору. Всегда мучился: то ли берет, понравится или нет, а больше всего опасался, что окажется подарок слишком дешевым. На дорогое же не было денег, круг замыкался…

Из первого магазина Пашков вышел с пустыми руками разочарованным, из второго — раздраженным, из третьего — злым, поругался с продавщицей, которая сразу определила, что он за покупатель. Больше искать не было ни сил, ни нервов. «Плевать! Куплю духи за пятнадцать рублей. Дорого внимание, а не подарок…» Но что же это за внимание, если коробочки, вполне на вид приличные, стоят на полках во множестве никому не нужные, а народ, даже безденежный, дерется за дорогими французскими, если выбросят, конечно. Лично он, да и большинство покупателей, как он подозревал, французские духи по запаху вряд ли отличат от наших, зато по цене каждый дурак поймет, «ху из ху».

«Противно это, и мысли противные, мелкие и бесполезные. Уж ху из ты, Вере прекрасно известно. Нужно оставаться собой. Какой я, такой и подарок», — решил Саша, но облегчения не получил. «Не в профсоюз плачу. Ищу подарок человеку, который так мало их получает… Что-нибудь надо все-таки оригинальное, запоминающееся, чтобы не развеялось парфюмерным нестойким ароматом…»

Пашков опустил руку в карман, и пальцы наткнулись на Фросину монету.

«Как это называется? Кулон, медальон?.. Ну, короче, то, что можно носить на цепочке в качестве украшения… Или брелок?.. Скорее брелок. А что? Вполне пристойный подарок. И не дешевый, между прочим. И оригинальный».

Саша обрадовался, настроение поднялось, но тут он вспомнил, что монета принадлежит Фросе.

«Но она же сама пятерку просила. А я заплачу три, и все дела. Она рада будет, и Вера довольна, и я в порядке. Остается еще пятнадцать рублей, хватит и на цветы и…»

— Скажите, пожалуйста, который час? — спросил он прохожего.

— Без двадцати, — ответил тот, не называя часа. Как-то уже вошло в понятие, если мужик у мужика спрашивает время после тринадцати, то ясно зачем. Даже анекдотец составился: «Непьющих просим приглушить звук, а остальным сообщаем: московское время четырнадцать часов».

Было без двадцати два. «Ч» минус двадцать, как еще изощрялись остряки.

«Если очередь окажется умеренная, возьму бутылку» — обманул он себя, ибо хорошо знал, что станет и в неумеренную.

В следующий раз в «замок» Саша ехал в нелюбимом, битком набитом троллейбусе. Когда машина тормозила рывками, в сутолоке дорожного потока молодая женщина, втиснувшаяся рядом, припадала в его нераскрытые объятия, когда же неопытный водитель круто трогал, поспешая в открывшуюся брешь, Александр Дмитриевич сам невольно приваливался к женщине. Эти незапланированные соприкосновения немного волновали и скрашивали трудности пути. Так и ехали, стараясь не смотреть друг на друга: толчок — рывок, потом снова.

«Не скажите, — подумал Саша, — и наш транспорт имеет свои преимущества. Возможно, со временем это повысит рождаемость в стране». И он уже представил себе заметку в «Вечерке» под названием «Демографический взрыв на маршруте номер семь», но тут соседка энергично «вышла из зоны» и успела проскочить в открывшуюся дверь. На углу что-то давали.

В «замке» Пашкова встретила мать и сразу произнесла осуждающе:

— Ни одну рюмку не упустишь!

— Какую еще рюмку? Я Фросе деньги принес. Как Захар?

— Поминают.

— Ого! Быстро он.

— С его-то пьянством! Удивительно, как до таких лет дожил.

— Ты даже не поминаешь?

— Я заходила, как положено. И тебе не советую засиживаться, у Фроси гостья.

«На то и поминки, чтобы гости были», — подумал Саша, не обратив внимания на то, что мать сказала не «гости», а «гостья».

Варвара Федоровна направилась в свою комнату, а он постучал во Фросину, не вполне готовый произносить приличествующие печальному событию скорбные слова о нелюбимом им Захаре. Ничего подобного, однако, делать и не пришлось. За накрытым столом не ощущалось поминальной скорби. Даже Фрося, повязанная траурным платком, выглядела оживленно, какой он ее давно не припоминал.

— Заходи, Сашенька, заходи, родной!

И такое обращение было несвойственно сдержанной Фросе, и Александр Дмитриевич отнес было его на счет выпитой стопочки, но ошибся.

— Помяни с нами Захара, царствие ему небесное, а Бог судья! Отмучился братец, и то хорошо. А нам после огорчения большая радость. Посмотри, кто приехал, Саша!

Радость сидела в черных модных штанах и с любопытством поглядывала на Александра Дмитриевича.

Может быть, на улице, при случайной встрече, он и не узнал бы ее сразу, как-никак виделись они всего раз, когда она еще школьную форму носила, но здесь сомневаться не приходилось — за столом сидела Дарья.

— Это ж внученька моя ненаглядная приехала, Саша!

— А мы знакомы, бабуля, — улыбнулась Дарья. — Это же вы в Москву приезжали?

— Он, Дашенька, он.

— Я. Здравствуйте.

Она посмотрела долгим изучающим взглядом, так что Пашкову стало неловко, и он брякнул:

— Постарел?

Дарья помедлила, потом протянула как-то со значением:

— Вам виднее.

— А Дашенька-то какая красавица стала, а, Саша?

Если Фрося и преувеличивала, то самую малость. Дарья была, как говорится, в расцвете. Правда, черты лица у нее были чуть простоваты и не хватало в них материнской приветливости, но зато здоровье и молодость присутствовали в щедром избытке.

«Сколько ей? — подумал Саша. — Лет двадцать пять?»

Она легко прочитала его мысль и поправила:

— Двадцать четыре скоро будет. Уже. Короток наш век, а, бабуля?

Восьмидесятилетняя Фрося не нашлась, что ответить.

— Кокетничаете, девушка?

Это спросил четвертый человек, находившийся в комнате. Он тоже сидел за столом, сосед Доктор. И он был оживлен и поглядывал на Дарью с явным удовольствием.

«Что это он на нее пялится? Неужели такого старца расшевелила? Кто бы мог подумать… Или пьяненький?»

Доктор в самом деле казался слегка пьяным.

— И напрасно, — продолжал он, повернувшись к Дарье, — не гневите Всевышнего жалобами. Сейчас ваш звездный час. Пользуйтесь им, не упускайте неповторимые мгновения, которые промчатся, как пули у виска.

— Ах, Доктор… И вы такое замужней даме говорите?

Саша снова удивился. Дарья запросто называла полунезнакомого старика Доктором, как все тут, и, очевидно, кокетничала, играя в его лексикон, ведь вряд ли она в своей компании «дама» скажет. Впрочем, Александр Дмитриевич современным сленгом владел неважно, обходился языком, что в детстве усвоил.

— Я вам скажу, Дашенька, откровенно: вы меня очень заинтересовали.

— Красавица она, красавица, — повторила Фрося счастливым тоном.

Покойный Захар был, очевидно, забыт и сестрой, и внучкой. Впрочем, внучка нашла все-таки нужным успеть на похороны…

— Да, ваша бабушка, Дашенька, абсолютно права, — подтвердил Доктор. — Вы принадлежите к тому типу красоты, который я всегда предпочитал. Увы, в свое время. Знаете, вы удивительно похожи на мою бывшую жену.

— О… — На минуту Дарья погасила улыбку. — Ваша супруга умерла?

Доктор ответил не сразу. Сначала он сказал:

— Ее даже звали похоже. Евдокия. Но тогда простые имена резали слух, и она предпочитала называть себя Дианой. А я ее Диаша, Даша. Вот видите? — Он сделал паузу. — Простите, вы спросили, она умерла?

— Да. Давно?

— Не думаю, чтобы она умерла. Она была моложе меня на двадцать лет и отличалась отменным здоровьем.

— Вот как, — нагловато усмехнулась Дарья, — вы расстались?

Это прозвучало как «она вас бросила», и у Доктора вдруг потухли в глазах игривые искорки, он посмотрел на Дарью очень прямым взглядом. Саша никогда не замечал у старика такого взгляда, твердого и проницательного. И Дарья его почувствовала. Почувствовала, что ее ставят на место, и признала вину.

— Извините, я не хотела.

Взгляд Доктора вновь вспыхнул.

— Что вы, что вы! Мы именно расстались. Хотя и несколько неожиданно для меня. Вы угадали, она меня покинула. Но не по причине разницы в возрасте. — Доктор скривил бледные губы. — У Дианы сработал здоровый инстинкт самосохранения. Знаете, многие животные покидают обреченных собратьев. Люди это тоже умеют. Она ушла вовремя. Вскоре меня арестовали…

Саша слышал нечто о Докторе от матери, но как-то не брал во внимание. Почему-то лезло в голову дурацкое из популярной в детстве книжки — «Пострадал старик, пострадал…». А выходит, в самом деле пострадал.

Дарья кивнула понимающе.

— В жуткое время вам жить пришлось. Теперь все об этом говорят и пишут. ГУЛАГ, да? Это Солженицын название выдумал?

— Почему Солженицын? Название официальное.

— А мой отец не верил. И мне всегда говорил: «С именем Сталина я на смерть ходил. И миллионы. Если бы не он, враги народа нас фашистам выдали бы».

Прозвучало вновь нагловато, наверно, в отместку за взгляд Доктора. Саша ждал отпора. Но Доктор не откликнулся. Спросил только:

— Ваш отец генерал?

— Он скончался в прошлом году. Пресса подкосила. Говорил, не могу эту грязь читать.

— Что ж, он смотрел на вещи с позиции… своей позиции.

— У вас, конечно, другая? Вас ни за что? Теперь говорят, что всех сажали ни за что.

По тону Саша не мог понять, защищает она отца или просто подсмеивается над Доктором.

Доктор ответил неожиданно:

— В отличие от всех меня — за что. С их позиции, разумеется.

Тут Фрося сообразила, что разговор повернул не туда, и вмешалась.

— Да бросьте вы эти страхи старые. Слава Богу, пережили… Вот Саша еще Захара не поминал. И Константина, зятя моего, помянуть нужно. Я и не знала, что и он отлетался. Помянем добрых людей, — сказала Фрося о людях, которые ей ничего доброго не принесли.

Молча, не чокаясь, помянули. Дарья кинула рюмку в красный рот, Доктор протянул не спеша, Саша с удовольствием.

— Ешьте, закусывайте, — просила Фрося. — А ты знаешь, Саша, что Захар учудил?

Он не знал.

— Вот как был сумасброд всю жизнь, так и остался. Он ведь мне дом по завещанию оставил! Представляешь?

Сначала Саша не оценил этой новости.

— В самом деле?

— Представляешь или нет?

— Вы же его родная сестра…

— Да жили-то как собака с кошкой. А у него дочь родная! И получается, не по справедливости опять поступил. Хоть я из-за Ольги много слез пролила…

— Бабуля! — прервала Дарья, беря куриную ножку. — Вы обе хотели как лучше. Все из-за меня.

— Да что ты, деточка! Разве я об этом… Я по справедливости хочу. Лучше б он Ольге дом оставил, чтобы Дашеньке досталось. А мне зачем? Одна колгота мне на голову. Вот мы и у Валентина Викентьевича спрашивали, что мне теперь делать.

Саша посмотрел на Доктора. Это его звали Валентином Викентьевичем, хотя обращались так редко.

— Что же вы посоветовали?

— Ну, я не юрист… Насколько мне известно, на Западе воля покойного не оспаривается, а у нас учитываются так называемые прямые наследники. И дочь, если захочет оспорить завещание, может, наверное, обратиться в суд. Как, Даша, выдумаете, мама поступит в данной ситуации?

Дарья тем временем наполнила свою рюмку и прихлебывала теперь мелкими глоточками.

— Ну, я не знаю. Судиться?..

— Да зачем ей судиться, Дашенька! Если уж так случилось, давайте добром. Давайте продадим его, Бог с ним, будь он неладен, и поделим деньги. Чтобы и тебе досталось.

— Вы предлагаете раздел на три части? — уточнил Доктор.

— Да, а я свою тоже Дашеньке.

Дарья допила последний глоток.

— Бабуля, ты прелесть. Какая я дура, что так мало тебя знаю. Но ты не спеши, ладно? Не спеши. Дедову волю нужно уважать, правильно я говорю, Александр Дмитриевич?

Саша засмеялся, вспомнив одного зануду из музея, с кем привелось работать.

— Что вас рассмешило?

— Один мой знакомый постоянно приговаривал: «Правильно я говорю?» И всегда говорил правильно, ужасный был зануда. Вы на него совсем непохожи.

— Но я тоже всегда говорю правильно.

— Везет вам, — вздохнул Саша.

— А что, собственно, представляют собой владения почтенного Захара? — спросил Доктор.

— Да это ж наш дом был еще до войны, на железной дороге возле моста старого, что партизаны взорвали, а теперь он в городе, хотя там еще не застроили возле реки.

— И участок есть?

— А то как же. Вишня, жердели.

— В каком же все это состоянии?

— Захар был мужик хозяйственный, все справно держал.

— Отличная дача, — добавил Саша. — Я знаю это место.

— Посмотреть бы, — сказала Дарья, — уж больно хвалите.

— А ты съезди, детка, съезди обязательно. Как же тебе не посмотреть!

Саша, сказав «дача», задумался. Вырваться бы из городского пекла, из комнаты, что давит привычной убогостью, как прутики провалявшегося дивана, посидеть под вишней, может быть, еще что-нибудь и написалось бы…

— Вы когда, Фрося, продавать дом хотите?

— Да я и подступиться как — не знаю.

— Стало быть, в ближайшее время там и жить некому?

— И то беда. Разворуют все, нагадют, схулиганить могут. Идолов-то теперь сколько!

— Поджечь даже, — заметил Доктор.

— Не дай Бог!

— Я мог бы пожить там немного. Мне нужно над статьей поработать, — предложил Саша.

Фрося радостно всплеснула руками.

— Ой, да хорошо-то как будет.

И тут Пашков вспомнил, зачем, собственно, пришел в дом.

— Фрося! Я ведь вам деньги принес.

— Какие деньги, Саша?

— Да за монету вашу.

— Продал?

— Вот, пожалуйста, двадцать пять рэ.

Фрося обрадовалась.

— Неужто столько дали?

— Возьмите.

Саша протянул деньги через стол. Водки в тот день он не достал — оказалось, неделя трезвости проводится! Потратился только на цветы и потому принес не пятнадцать, а больше, что, в общем-то, было ему приятно.

— Что за монета? — спросила Дарья. — Царская?

— Можно сказать и так.

— Неужели червонец?

— Нет, античная монета тех времен, когда басилевс означало царь.

— Но все-таки золотая?

— Самоварного золота, — сказала Фрося.

— Ты уверена?

— Да ее ж видно было, такая, без блеску.

— Откуда она у вас? — поинтересовался Доктор.

— Да я ее в грядке нашла. После войны. На нашем подворье.

— Это там, где находится дом почтенного Захара?

Доктор последовательно именовал покойного пьяницу почтенным.

— Ну да.

— Простите, вы говорили, что дом у старого моста, взорванного партизанами. Верно?

— Там, там. Там еще бой был, и сожгли все, а Захар раненый был и скрывался, а потом все построил своими руками.

— Был ранен возле собственном дома?

— Ну да, там же бой был, когда мост взрывали еще в сорок первом.

— Интересно. Куда же он был ранен?

— Да в ногу. Еще бы чуть — и в живот попало.

— Повезло вашему Захару.

«Зачем ему все это?» — подумал Александр Дмитриевич, но вслух свой вопрос не произнес, а Доктор, по-видимому, любопытство удовлетворил и поднялся.

— Не буду мешать общению родных людей. Евфросинья Кузьминична, благодарю за угощение. Думаю, долг вы свой родственный выполнили…

— Как могла, Валентин Викентьевич. Не обессудьте, старалась.

— Все очень хорошо, очень хорошо, даже отменно. А что касается вашего нового домовладения, то верно, посоветуйтесь, не спешите. А Александр Дмитриевич организует временную охрану. Это же сейчас модно, я слышал — интеллигентный сторож. В одной руке Плутарх, другой рукой злую Жучку поглаживает, и дробовик через плечо, а, молодой человек?

Сказано было добродушно, и Саша кивнул.

— Почти, Доктор. Только дробовика у меня нет.

— Вот это жаль, в доме, где на грядках зреют золотые монеты, нужно быть начеку.

Доктор церемонно поцеловал Фросе морщинистую руку, отчего она смутилась, и в дверях уже обернулся к Саше.

— Вы не заглянете ко мне перед уходом?

— Конечно, — ответил Пашков машинально, не успев удивиться. Доктор жил замкнуто, и, насколько знал Саша, соседи у него практически не бывали. Во всяком случае сам он — никогда.

— Буду признателен.

— Пожалуйста. Я тоже уже собираюсь.

Но Фрося возразила. Было заметно, что Доктор, несмотря на любезности, ее сковывал, а вот Саша был свой, и она настояла, чтобы они с Дарьей съели еще по кусочку пирога, а сама побежала ставить чай на кухню. Саша подумал, что хоть он и старше Дарьи на двадцать лет, в глазах Фроси оба они выглядят, вероятно, приблизительно одинаково, ведь оба родились и выросли, когда она была уже давно взрослым человеком.

Дарья достала из сумочки пачку «Мальборо».

— Вы не курите?

Он покачал головой.

— А я дымлю уже десять лет. Однажды отец меня бить бросился, уловил запах… Мать вступилась: «Что ты делаешь! Она почти взрослая девушка!» Ха-ха… Бедная мамуля. Я к тому времени уже женщиной была.

Дарья провела ладонью перед лицом, отгоняя дым.

— Я вас не шокирую? Вы все такие… страусы.

— Спасибо. Это, как я понимаю, еще в школьные годы происходило?

— Вот именно. Счастливые школьные годы. «Ты вчера была лишь одноклассница, ну а завтра кем ты станешь мне?» Помните такую дурацкую песенку из ваших времен?

— А почему дурацкую?

— А почему завтра? Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня. Раз уж школа отстала с половым воспитанием. Так в газетах пишут. Правильно я говорю?

Опять она свое — «правильно»! Впрочем, музейный зануда требовал подтверждения только банальностям, а Дарья, как видно, придерживается более широких взглядов.

— Вам нравится меня поддразнивать?

— И не думала. Просто когда человек вашего поколения слышит правду, ему становится не по себе. С враньем вам легче, привыкли. Ладно. Я надымила, кажется, а? Бабуля все-таки не первой молодости. Может быть, на балкон выйдем?

Балкон был старинный, полукруглый, с выгнутым чугунным ограждением, для красоты к стене прикрепленный, а не картошку хранить. На нем больше двух человек и не поместилось бы.

Дарья огляделась. Отсюда, с горки, была видна в основном старая часть города, крыши отживших, но все еще дающих прибежище людям домишек, где телевизионные антенны соседствовали с печными трубами. Под балкончиком тянулась мощенная неровным булыжником улица с редкими акациями. Многоэтажные дома башнями-вышками окружали поселение, будто взятое в карантин.

— Какое убожество, — сказала Дарья.

С точки зрения приезжего, да еще из Москвы, молодого человека, это действительно выглядело безрадостно. Но Пашков тут вырос и знал, что пыльные акации дарят весной щемящий аромат и, вдыхая его, вновь переживаешь детство, мечты, надежды, хоть ими не суждено было сбыться.

— Я здесь всю жизнь прожил.

«Может быть, потому и не вышло из меня толка? Говорят, человек должен перемещаться. А он? После университета хотел уехать по назначению, но мать воспротивилась, ссылалась на болезни, говорила о его бездушии… Да и самого страшила сельская школа. А тут местечко в музее подвернулось, копеечное, нищенское, но все же дома, где якобы и стены помогают, и он поддался, понадеялся и даже гордился своим выбором, когда закрутилась история с кино. Закудахтал, взлетел… и сел. Вот на этот балкон, как курица на насест, курица, которая может только подпрыгнуть, взмахнув крыльями, поднять пыль и лишний раз подтвердить, что она не птица, как и автор одного сценария вовсе еще не кинодраматург.

Пашков оторвался от своих «вечных» мыслей не потому, что Дарья прервала их, а напротив, потому что она молчала.

— Почему вы молчите?

— А вы уходили…

— Да, уходил. Вы наблюдательная.

— Ну! Это сразу видно.

— Уже вернулся.

— Далеко были?

— Близко, но там плохо.

— Это я тоже заметила.

— Тогда не будем об этом.

— Я не назойливая. Я только спросить хотела. Это вы всерьез — к бабуле в сторожа?

— Такой вариант меня сейчас устраивает. Нужно закончить одну работу.

— Когда же отправляетесь на ранчо?

— Хоть сейчас.

— Лучше послезавтра. Поедем вместе? Покажете мне дом, ладно? Зачем зря гонять бабулю? Правильно?..

— Вы всегда говорите правильно.

— Не могу иначе.

— И поступаете так?

— Поступать неправильно — глупо.

Это наконец задело, будто про него было сказано.

— Зачем же вы приехали?

Дарья бросила вниз непогашенный окурок и посмотрела, как он падает на узкий растрескавшийся тротуар.

— Разве непонятно?

— Не совсем.

Он почувствовал, что и ее задело. Дарья ответила с вызовом.

— Дедушка умер. Этого мало?

— Да какой Захар вам дедушка? Сколько раз вы с ним виделись?

— Меньше, чем вы думаете.

— Дочка родная не приехала. А вы зачем?

— Бабуля рада?

— Счастлива, я думаю.

— Вот и нечего больше думать.

— Извините.

Дарья вдруг топнула каблуком.

— Конечно, я о ней не думала. Я была уверена, она меня забыла давно. А приехала дом посмотреть. Я же вас ясно попросила показать мне дом.

— Наследство, значит? Но Захар вас чуть не подвел.

Дарья вскинула глаза.

— Вы сами видели, все — о’кей.

— Да, бабушка у вас справедливая.

— Даже слишком. Матери за что, простите? Вы меня судите за то, что я от бабули отказалась. А я что? Я ее не знала просто. Вам легко рассуждать. Вы мою настоящую мать знали, а я не только ее, я и бабулю до семнадцати лет не видала. Мать говорила — назойливая старуха, из ума давно выжила. За что же ей треть отваливать?

— За то, что воспитала, — сказал Саша не без иронии.

— Смеетесь?..

Он вспомнил их первую встречу.

Огромная школа в районе-новостройке. Классов чуть ли не на весь алфавит. Звонок, и вдруг возникает нечто из дочеловеческих времен, когда земля была еще во власти вольных животных. Ревущий стан. И бегущий. Большие и малые по коридорам и лестницам. С портфелями, ранцами, кейсами. Великое переселение классов из кабинета в кабинет. Кто там стал на пути, берегись! Учителя затаились, пережидая столпотворение. И кто его выдумал, это достижение педагогической мысли — перемещение трех тысяч за десять минут между четырьмя этажами? Боевая тревога!..

«Конечно, я ее в этом хаосе не найду. Спросить не у кого. Все мчатся. Хорошо, что не стоптали…»

А она сама вышла. Чуть ли не последняя из класса. И удивительно спокойная. Шла и жевала пирожок. И он сразу понял, что это она, он же помнил Дашу-старшую. Та тоже была спокойная, с такими же красными щеками, только улыбалась добрее.

— Девушка, вы не Даша?

— Я Даша.

— Это очень удачно. Мне нужно поговорить с вами.

Долгий взгляд.

— Говорите, я на урок спешу.

— Это очень важно. Вы не знаете…

— Я все знаю.

«Значит, они уже сказали ей! Тем лучше. Задача упрощается».

— Хорошо, что вы знаете. Я…

— Я знаю, кто вы.

— Кто?

— Человек, который вмешивается в чужие семейные дела.

— Но ваша бабушка…

— Мы сами разберемся. Понятно? И не надо! Я из-за вас на физику опоздаю.

И положила в рот остаток пирожка, слизнув с губы кусочек повидла…

Саша тогда с молчаливого согласия Фроси хотел сделать доброе дело, воспользовавшись поездкой в Москву, разыскал нужный телефон, позвонил, но попал на отца. Тот долго молчал в трубку, а потом предложил неожиданно:

— А вы с ней сами поговорите.

К разговору она оказалась подготовленной.

Правда, лед с того дня тронулся. С «назойливой старухой» разобрались и признали де-юре, де-факто же все осталось по-прежнему, вот до этого самого дня, до смерти Захара, до поминок, до странного, но поправимого, как оказалось, по Фросиной доброте завещания…

— Ну, как, едем к деду? — переспросила Дарья.

— Едем, — согласился он и, отказавшись от чая, зашел попрощаться к матери.

— Помянули? — спросила она неодобрительно. — Как, однако, живучи эти старые обряды, пережитки. Конечно, Фрося прощая, необразованная женщина, и я ее понимаю, хотя, признаться, не полностью. Как-никак Захар ничего, кроме неприятностей, ей не причинил и даже стал первопричиной ее семейной драмы. Но раз уж о мертвых плохо не положено, помяни и знай меру. Она собирается и девятый день отмечать, и сороковой. Это с ее-то средствами! Просто безумие.

— Захар оставил ей дом.

Мать пожала плечами.

— От этого дома Фрося не будет иметь ни гроша. Уже решила уступить треть Ольге. Это за что же, спрашивается? В суде легко доказать, что Ольга никогда не помогала отцу.

— Фрося в суд не пойдет.

— Да, конечно, у нее святая душа. Ольга с внучкой ее ограбят.

— Фрося мечтает об этом.

— Еще бы! Внученька соизволила явиться. Как она тебе показалась? В лице и фигуре есть что-то от Даши. Но та была милая, а эта хищница, сразу видно. Как бессовестно! Сначала отказалась от родного человека, а теперь примчалась, чтобы не упустить своего, а вернее, чужого. Оказывается, она прилетела еще до смерти Захара. И откуда только узнала! Но он с ней даже попрощаться не пожелал.

— Захар, наверно, не соображал ничего.

— Напротив. Его ведь выписали. Он дома скончался.

— Ну, мама! Потому и выписали, что мычал. Ясно было, что он вот-вот больничный показатель испортит.

Защитить достоинства бесплатной медицины даже мать не решилась.

— Не буду с тобой спорить. Но Зоя, соседка, здесь была и сама мне говорила, что Захар умирал в сознании, стилягу залетную узнал, но, когда та к нему наклонилась, он голову к стенке отвернул, представляешь? Понял, зачем приехала. Даже в таком грубом человеке совесть пробудилась. Он справедливо завещал дом Фросе, а эти…

— Это их дела, мама.

— Что за беспринципный нейтралитет! Ты со своей аморфностью…

— …Ничего не добился в жизни? Я знаю.

«И мать, как всегда, права. Откуда столько верных слов? Все всё понимают, знают, обсуждают, осуждают, только жизнь по-человечески устроить не могут…»

— Напрасно ты бравируешь своей позицией.

— Какая уж тут позиция! С позиции меня выбили давно. Ну, ладно, по моему вопросу мы друг другу ничего нового не сообщим. Я пойду, мама.

— А о чем вы болтали на балконе с этой девицей?

— Откуда ты знаешь, что мы болтали?

— Видела в окно.

— Значит, и слышала.

— Я не подслушиваю чужие разговоры.

— Там не было никакой тайны. Она, собственно, то же сказала, что и ты. Что приехала за наследством, что предпочла бы получить и материнскую долю, которой та не заслуживает.

— Ну, знаешь!.. Слов нет.

— Она откровенный человек.

— Неужели она тебе симпатична?

— Мне пора, мама.

— Иди, пожалуйста. Тебе всегда не хватает времени на общение с матерью.

— Извини.

— Я привыкла. Не забудь зайти к Валентину Викентьевичу.

— Ты и это знаешь?

— Он просил тебе напомнить.

— Правильно сделал, я уже забыл.

— Не сомневалась!

Так еще одно мелкое противостояние завершилось, и Пашков не без любопытства постучал в дверь Доктора.

Третий совладелец коммунального «замка» представлялся ему всегда положительным стариком с прошлым, отмеченным бурями века, в жилище его Саша ожидал увидеть близкие сердцу хозяина приметы скромной, но с достоинством прожитой жизни, то есть множество старого хлама.

Просторная комната показалась ему, однако, в первую минуту почти пустой. В ней находилось лишь то, без чего нельзя обойтись: диван, он же кровать, стол, шкаф. На чистых и голых стенах не было не то что живописи в багетах, но и ни одной фотографии родных или близких, которыми обычно так дорожат пожилые люди. Ощущение пустоты подчеркивалось тем, что и немногие необходимые вещи выглядели пустыми — на диване не было подушек, на столе вообще ничего, и в этой пустоте бросался в глаза единственный стул, стоявший почему-то посреди комнаты.

— Входите, молодой человек. Кажется, Вас несколько поразило мое спартанское жилище?

Александру Дмитриевичу стало неловко.

— Что вы…

— А вы не смущайтесь. Я вас понимаю. Вы ждали допотопной рухляди, накопленной за три четверти века? «Девятый вал» или «Гибель Помпеи»? Семейный альбом в бархате, а?

— Жизнь заставляет обрастать вещами, — сказал Саша уклончиво, хотя сам отнюдь не оброс.

— И освобождает от них, — возразил Доктор. — Особенно в нашей буче, боевой и кипучей. Иногда это грустно, но, поверьте, приходит час, когда ясно понимаешь — с собой ничего не заберешь. Не стоит предаваться иллюзиям фараонов. Зачем, скажем, мне, человеку одинокому, удаляясь по черной трубе в мир иной, видеть, как дворовые мальчишки рвут снимки моих близких или мусорщик заталкивает лопатой в свою благоуханную автомашину мои последние пожитки? Нет-нет, уходить нужно скромно, не обременяя ближних своим движимым и недвижимым… Кстати, это бывает и чревато. Вот почтенный Захар распорядился домом, и уже возникла ситуация. Вы заметили?

— Признаться, особой ситуации я не заметил. Только Фросе хлопоты.

— Вот именно, хлопоты.

— Но она компенсирована приездом внучки.

— Да, парадокс жизни. Даже недвижимое имущество способно подвигнуть… Впрочем, я бы не хотел злословить, а вы?

— Ничуть.

— Вот и отлично. Пусть делят на троих. Ха-ха! Интересно, в связи с новшествами у магазинов этот термин уйдет из обихода?

— Не знаю.

— Я тоже. Судьба слов загадочна, как и судьба людей. Раньше металл измерялся в тоннах, а теперь, кажется, в децибелах, а?

— Вы не отрываетесь от жизни, Доктор.

— Напротив, это она слишком навязчива. Жизнь, в сущности, бесконечный телесериал. Жаль, что не придется увидеть последних кадров. Может быть, поэтому я и не держу телевизор. Но я не хочу вас задерживать, дорогой Саша.

«По-моему, он впервые назвал меня по имени, раньше я был только молодой человек».

— Я не спешу, Валентин Викентьевич.

Кажется, и Доктору обращение понравилось.

— И прекрасно, — сказал он, потирая руки. — А теперь вопрос, если хотите, политический, даже провокационный, вы выпьете рюмочку коньяку, а?

— Шутите?

— Почему же?

И старик как-то крадучись, почти на цыпочках, подошел к шкафу, отворил дверцу и, согнувшись, погрузился внутрь, в недра. Саше показалось, что он роется в белье, и невольно вспомнился Плюшкин с легендарным ликерчиком. Но Доктор извлек из недр отнюдь не склянку с мухой, а бутылку дорогого и по нынешним временам редкого коньяка.

— Ну как? — спросил он с гордостью.

— Может быть, не стоит? — возразил Саша для приличия.

— Именно стоит, — заверил Пухович убежденно и продолжал священнодействовать. Так же на цыпочках подошел к столу и достал из тумбочки два, несомненно хрустальных, бокала.

— Ну, молодой человек, откупорьте сосуд, выпустим джинна из бутылки. А я пока лимончиком займусь. У меня есть и лимон. Приобрел на рынке.

Разливал старик сам, и Саша заметил, что рука его дрожит — то ли от старости, то ли от волнения.

— Чем же нас потчуют, однако?

Он приблизил тонкие ноздри к краю бокала, вдохнул медленно, оценивая запах, и опустил веки.

Саша ожидал очередного одобрения, но Доктор покачал головой и открыл глаза.

— Увы!

— Не то?

— Не то. По вашему лицу я вижу, что вы не знаток. Вы, конечно, дитя портвейна? «Три семерки» предпочитали трем звездочкам? А я был ценителем. Мне привозили коньяк из Еревана. «Арарат», «Двин»… Да, это были совсем не такие напитки. Вы знаете, что Черчилль пил армянский коньяк?

— Приходилось слышать. Однако по поводу чего мы роскошествуем? Пусть это не «Двин», но стоит-то недешево.

— Не думайте о деньгах, Саша. Вот ваш бокал.

Пашков взял бокал и потянулся к Доктору, но тот остановил его руку.

— На поминках не чокаются.

— Разве мы продолжаем поминки?

— Разумеется. Пусть наш тост послужит некоторым утешением почтенному Захару в лучшем мире.

— Разве и в лучшем мире человек нуждается в утешении?

— Не вижу мира, который мог бы избавить нас от страданий.

— Захару, однако, в нашем было неплохо. Если бы вы его хоть раз увидели…

— Саша! — с недоумением пожал плечами Доктор. — Неужели и мог пригласить вас помянуть незнакомого мне человека?

— Вы знали Захара?

— Представьте! Хотя и подзабыл. Но вы помогли мне вспомнить его. Он действительно был счастливчиком, этот Захар. Пуля прошла буквально в полусантиметре от… Короче, если бы немецкий автоматчик взял чуть-чуть правее, Захар навсегда бы утратил мужские достоинства, а возможно, и жизнь. Но немец смазал, а я, напротив, хорошо знал свое дело, и вот мы поминаем Захара почти на полвека позже. Разве за это не стоит выпить? Берите лимончик, Саша.

Доктор поставил блюдце с тонко нарезанным лимоном прямо на диван, рядом с Пашковым.

— Вы оперировали Захара?

— Да, пришлось немного поковыряться в ране. Ха! Полные штаны крови, представляете?

— Не представляю Захара партизаном.

— А меня? Впрочем, меня вскоре переправили через линию фронта.

— Удивительно. И Фрося ничего не знает?

— Откуда? Если бы не вы… Я сам сижу и ушам не верю. Бой у моста, сорок первый… Вспоминаю: путевой обходчик, прикрывал нас… Под ножом он ужасно матерился и все повторял: «Сожгут хату, мать их разэтак…» Сколько я их резал, а вот этого вспомнил, надо же!

— Значит, вы воевали. А когда же вас репрессировали? Не в тридцать седьмом?

— Нет, это после войны случилось. Но простите, Саша, арест — не самая любимая тема моих воспоминаний. Да-да, не самая любимая.

— Прошу прощения.

— Нет-нет! Сначала штрафную.

— Не возражаю, Доктор.

— Ваше здоровье! Вы ведь историк? И музейный работник?

— В прошлом.

— Я сам люблю историю. Особенно античность. Время мудрости, запечатленной в прекрасном языке, красоты, изваянной в мраморе, драгоценных металлах. Кстати, этот динарий кесаря… То бишь басилевса. Монета, что Фрося нашла на месте нашего побоища. Как жаль, что вы продали ее. Я бы и сам охотно приобрел монету у Фроси. Но она, понятно, не подумала о такой возможности. Зачем монета старику, что варит пакетный суп на коммунальной кухне? Она поступила логично. А жаль. Я бы хотел иметь эту монету.

— Память о боевом прошлом?

— Вы иронизируете? Да, я понимаю, о боевом прошлом должны напоминать боевые награды.

Пашков смутился. Он не любил обижать людей.

— Что вы, Валентин Викентьевич! Я не хотел…

— Не имеет значения. Я-то о другом думал. Не о подвигах, но о бренности их, о временном нашем существовании ввиду краткости жизни. И там, на том поле, они обрывались, жизни людские, а на пропитанной кровью земле лежала пережившая тысячелетия крупица вечности. Скольких она еще переживет? Любопытно, а, Саша?

Доктор покрутил в руке бокал, придавая жидкости вращательное движение, и полюбовался на золотистую влагу.

— Красиво, правда? Пейте, Саша, не смущайтесь. Не нужно пренебрегать малыми радостями. Знаете, ведь большой можно и не дождаться.

Саша пьяновато посмотрел на Доктора.

«Старик прав, большой можно и не дождаться».

— Вот тут вы в точку… Большой дожидаются немногие. Я лично не жду.

— Ну, вам, Саша, рано складывать оружие. В вашем возрасте я чувствовал себя на вершине, был известным человеком, жил в комфорте, имел молодую жену. А потом…

— А потом?

— Сик транзит глория мунди. Слава проходит. Меня забыли.

— Что же случилось?

— Мы ведь договорились, Саша, — мягко напомнил Доктор.

— Верно. Простите.

— Лучше еще по глотку.

Доктор щедро плеснул в Сашин бокал.

— Спасибо, Валентин Викентьевич. Вы знаете, когда местное дамское население окрестило вас Доктором, я…

Тут он запнулся.

— Вы усомнились в том, что я на самом деле доктор? Подумали, что я был участковым врачом? В районной больничке? Нет, дорогой мой. Я был профессором медицины. Самым настоящим.

Саша приподнялся.

— Но сейчас всех реабилитируют, восстанавливают.

Доктор вытянул руки, посмотрел на свои пальцы.

— Поздно, Саша. Этими руками я бы не решился даже удалить вам аппендикс. Поезд ушел.

«Как неожиданно открылся старик… Ушел поезд. И у него, и у меня».

— Обидно. Я не знал. Я бы с радостью подарил вам эту монету.

— Не сожалейте. Пусть это будет самое глубокое огорчение в вашей жизни.

— Нет, обидно.

— Кому же вы продали ее, если не секрет?

Александр Дмитриевич был уже почти пьян, ему хотелось сказать: «Я подарил ее даме», — но удержался от бестактной, как ему показалось, откровенности.

— Фрося просила продать в музей.

— В котором вы работали?

Пашков кивнул.

Доктор больше ничего не спросил, и Саша был рад, что врать не пришлось и дело ограничилось полуправдой. Но было все-таки неловко, и он поднялся, заспешил.

— Благодарю за угощение, Валентин Викентьевич. Коньяк превосходный.

— Рад, что вам понравился, — поклонился Пухович, но удерживать Сашу не стал.

Хотя к вранью Александр Дмитриевич в принципе относился отрицательно, но признавал и исключения. Он считал, что на Востоке нравственные понятия, в том числе правда и ложь, не сталкивались так остро, как на Западе, где личность веками изнемогала в противоборстве добра и зла, и находил, что мудрецы Востока мыслили шире. Не зря же поэт говорил о горьких истинах и возвышающем обмане! Поэтому свой обман Саша считал если и не «святой ложью», то вполне невинной, оправданной неправдой. В самом деле: Фрося получила больше, чем ожидала, сам он решил мучительную проблему подарка, музей же, можно сказать, не пострадал, монета казалась вполне обычной, а те неприятные умолчания, на которые пришлось пойти, с лихвой перекрывались приятным ощущением доставленной радости.

Обойденная в жизни радостями Вера была довольна подарком, хотя и смущена несколько.

— Может быть, лучше сдать монету в фонды? Все-таки это музейная вещь.

— Ерунда. Обычная монета. Проваляется в фондах годы и никогда не попадет в экспозицию. А на тебе ее каждый заметит. Можешь даже включить в экскурсию: «А теперь обратите внимание на этот экспонат, найденный в огородной грядке. Через тысячелетия он доносит до нас аромат античности, пробившийся сквозь живительный слой перегноя. Ученые не исключают, что монета принадлежала одному из первых древнегреческих поселенцев в крае, покупавших огурцы у гостеприимной хозяйки…»

Вера засмеялась, и он был рад, что она смеется.

Это было главное, и не стоило обращать внимания на стариковское любопытство Доктора и на ту неловкость, что сосед заставил его испытать. Так думал Саша, возвращаясь с поминок, и неловкость давно прошла, когда через пару дней внезапно позвонила Вера.

— Саша, вы не можете зайти ко мне вечером?

— Сегодня?

— Если можете.

— Конечно!

Он даже не поинтересовался, зачем, настолько неожиданным оказался звонок. Вера никогда не приглашала его по собственной инициативе. Он бывал у нее только по «традиционным дням»…

Отношения Александра Дмитриевича с Верой были одновременно и простыми, и сложными. Но между ними существовал негласный договор вести себя так, будто сложностей вообще не существует и никогда не было. И они это молчаливое соглашение до сих пор успешно соблюдали, никогда не упоминая о том, что случилось однажды и что людей иногда связывает на всю жизнь, а иногда остается лишь эпизодом, приятным или разочаровывающим — это уж как отложилось в душе или только в памяти.

Вера была лет на пятнадцать моложе Александра Дмитриевича. В определенном возрасте разница эта представляется существенной и воздвигает в отношениях между людьми заметный барьер. Когда она пришла в музей, он считался чуть ли не ветераном, проработал больше десяти лет, а таких было немного, платили в музее гроши, и каждый стремился подыскать место, где заработок получше. Александр Дмитриевич не был исключением, но искал лучшего не на стороне, а в самом музее, из материалов которого и черпал литературное вдохновение. Усилия, как казалось, оправдались, сценарий «пошел», в город приехали киношники, и недавно еще скромный музейный работник Саша Пашков возвысился в собственных глазах, да и среди окружающих. Мечтал он в ту пору о многом, в том числе и о переменах в личной жизни.

Женат Пашков был давно и давно уже в жену влюблен не был. Люди они оказались разные, жена на земле стояла тверже, надежды на славу мужа воспринимала с откровенным недоверием, что его особенно раздражало, потому что в житейских делах она всегда была проницательнее, имела практическое чутье, а он, напротив, охотно обольщался. Но в данном случае успех представлялся верным, ведь фильм снимался, и аванс был получен, хотя и вытек в дружеском общении, на которое он не скупился, преодолевая природную застенчивость. За недоверие к своему успеху он мстил напускным презрением к «ограниченности» жены, она вызывала все большее раздражение, и Саша только обрадовался, когда на время съемок жена уехала из города к матери.

Вера ему понравилась с того дня, когда пришла в музей. Он сразу к ней потянулся, стал даже неумело ухаживать, насколько позволяли натянутые брачные удила, неудачно шутил и мямлил, но впечатления не произвел, в чем она деликатно ему призналась, и про возраст упомянув, и про семейное его положение. С неудачей Саша смирился довольно легко, хотя и не без неизбежного при подобных обстоятельствах разочарования. Особенно обидно было, когда за Верой вовсю начал ухлестывать нагловатый оператор, предлагая сниматься то в групповках, то в массовках. Действовал он напористо и откровенно, однако на людях, во всяком случае, Вера держалась вполне достойно и умела ставить Генриха (так звали оператора) на место, что, впрочем, того совсем не смущало — есть такие характеры, что женское сопротивление всерьез не принимают.

Потом съемки в городе, как положено по смете, закончились, киногруппа отбыла в павильон, на студию, а Вера осталась, и вскоре всем стало известно, что произошло. Саша, понятно, узнал в числе последних, а сначала, конечно, женщины. Начались шушуканье, шепоток, усмешки, ухмылки, все под видом сочувствия, разумеется. Он не замечал скандальчика и потому еще, что решил как раз бросить музей. Жена была против категорически, и ясно стало, что это не рядовая стычка и даже не принципиальная схватка, а финальное сражение, которое, правда, затянулось, пока обе стороны не истощили друг друга окончательно, растоптав и изничтожив все светлое и радостное, что связывало их когда-то.

В один из тех безрадостных дней Пашков встретил Веру на улице и сказал, машинально задержавшись взглядом на ее полнеющей фигуре:

— Цветешь, Верочка.

Она приняла его слова за издевку. Миловидное лицо исказилось некрасивой гримасой, и Вера, не ответив, прошла мимо.

Тут только он заподозрил правду, но все-таки позвонил музейному приятелю.

— Что это с ней?

— Ну, ты даешь! — ответил приятель.

— Что?

— Не знаешь разве? Беременная она.

Получилось хуже нет. Пашков был органически неспособен сознательно обижать, издеваться, глумиться, особенно над человеком беззащитным, а тут ударил как последний пошляк и хам, и что теперь сделаешь? Не побежишь же с извинениями: я не знал, что вы… Тут она может и не смолчать. Потом возникла злость и ревность к оператору, в отцовстве которого он не усомнился, однако спросил:

— Понятия не имел. Кто же?..

— Да кинщик твой.

«Добился-таки своего, проходимец! Подлинно, все бабы дуры, а мужики подлецы… И Вера, конечно, мои слова за мелкую месть сочла!»

Он был искренне огорчен, отвлекли только большие домашние неприятности. Пришел последний час «битвы», и жена сказала;

— Если бы ты знал, как ты мне противен!

— Поищи другого, получше.

Этот аргумент он считал неопровержимым, использовал не раз, но тут сорвалось, не сработало.

— Нашла.

— Что?

— Что слышал. У меня есть человек, который меня любит.

Саша еще изобразил саркастический хохот.

— Может быть, руку и сердце предлагал или попроще что-нибудь?

Она давно уже ненавидела его и произнесла беспощадно:

— Если ты так интересуешься… Попроще он уже получил.

Такие минуты то с обрубленным канатом, то с разбитой вазой сравнивают; короче — не свяжешь, не склеишь… Была, казалось, целая жизнь, и вдруг — ничего. Совсем ничего. После десяти лет, при двух детях… «Невероятно до смешного, был целый мир, и нет его…»

Разделились, однако, мирно, за вещи, весьма скромные и немногочисленные, не бились, после скандалов и оскорблений старались превзойти друг друга великодушием.

— Оставь, мне это не надо.

— Бери, мне все равно…

И только когда она свое и детское вывезла и оба, не сговариваясь, присели в опустевшей комнате, каждый что-то в душе в последний раз пережил, но каждый свое, мелькнуло и прошло, обрубленный канат никто не подхватил.

— Надеюсь, тебе будет теперь хорошо.

— Спасибо. И тебе тоже.

Вот и все. Несложившаяся жизнь кончилась, и лучших лет и лучших чувств как не бывало, все в песок ушло, и песок развеялся. Даже дети с облегчением конец родительского противостояния встретили. Сын вдруг обнаружил, что в классе таких, как он, полусемейных, большинство, и примкнул к большинству, сразу запрезирав тех, у кого «родный папочка», а дочка в новом дворе быстро сошлась с малышней и даже хвалилась: «А у меня два папы». Второй, впрочем, оказался в самом деле порядочным и заботливым.

Так решились семейные дела у Александра Дмитриевича, а с музеем он еще раньше порвал и был теперь доволен, что избавлен от необходимости рассказывать, объяснять сослуживцам сложившиеся обстоятельства.

Но женщины духом покрепче, Вера все пересуды выдержала и в музее осталась. А впрочем, что ей оставалось?..

Однажды Саша увидел ее через витрину в комиссионном магазине. Она стояла и рассматривала детскую коляску. Ему вдруг захотелось загладить ту нелепую прошлую неловкость, и он вошел в магазин.

Сказал откровенно:

— Увидел тебя и зашел.

Она ответила прямо, но с вызовом:

— Я ищу коляску.

— По-моему, эта хорошая.

Он немного сфальшивил. В свое время сам и слышать не хотел о коляске из комиссионки. Говорил жене: «Ты что! Только новую». Но эта была совсем как новая, красивая, не наша.

— Дорого, — сказала Вера.

В самом деле, коляска была не из дешевых.

«Конечно, она нуждается, зверски нуждается. Но неужели эта сволочь не помогает?»

— Может быть, отец купит?

Она посмотрела на него серыми невеселыми глазами.

— Отца у нас нет.

— Но…

— Нет отца, — повторила она твердо. — До свидания, Александр Дмитриевич.

И вышла из магазина.

Снова поступил он неумно и нетактично. Сожалея и стыдясь, чувствуя к тому же ложную вину — будто все неприятности ее от него пошли, от кино, от приезда этого самодовольного хама, как он мысленно прозвал оператора, с которым совсем недавно охотно пил портвейн и чуть ли не в любви объяснялся в счастливом хмельном состоянии, — Саша в растерянности поплелся вслед за Верой, не решаясь догнать ее, и шел так, пока она не свернула во двор дома, в котором жила. Он потоптался немного на месте и обратил взор на «Незабудку», забегаловку-стекляшку из «цветочной серии», воздвигнутую еще во времена «оттепели», за которой многим чудился близкий цветущий май. Тогда-то власти и решили, что старые питейные точки типа «буфет-закусочная» не соответствуют грядущему расцвету жизни, и в полном соответствии с расцветом соорудили на бойких местах стеклянные кубики с заманчивыми ароматными названиями: «Ландыш», «Красная роза», «Белая сирень» и так далее в том же духе. Предполагалось, что в цветущих кубиках будут сидеть за чашкой кофе интеллигентные люди и спорить об инопланетных цивилизациях, до которых после триумфа Белки и Стрелки, казалось, рукой подать. Не все мечты, однако, сбываются. В космосе застопорились на нецивилизованной Луне, да и то не мы, а в стекляшках, правда, и интеллигенты бывали, но не чашка мутного кофе влекла, а другие напитки, что искрились как цветом, так и названиями — от «Рубина» до «Солнцедара». Ну как тут устоять, если и роза, и рубин под одной крышей?.. И не они одни…

Саша тоже не устоял. «Нужно встряхнуться немного», — решил он, чтобы прогнать смущение, вызванное неудачной встречей. Возможность такая была, днями он получил последнюю причитавшуюся за картину сумму и мог позволить себе нечто лучшее «Солнцедара», живительную смесь коньяка с шампанским.

— Коньячок? — ласково спросила толстуха за стойкой и тут же бросила сто граммов на дно чуть заметно наклоненного мерного стакана.

Эта ласковость между пьющими и поящими была общепринята. Народ просил водочки, коньячку, винца и получал все это с милой улыбкой и соответствующим недоливом, который, конечно, не мог смутить находящуюся в предвкушении широкую душу. И Саша к маленькой хитрости со стаканчиком отнесся, как к положенному ритуалу, тем более что коньячок тут же вспенился струей из большой зеленой бутылки, и получился славный напиток, приятный в употреблении и почти неопасный для окружающих.

Приятно пощекотавшая горло жидкость вызвала немедленное успокоение, а затем и оживление мыслей и привела к поступку, для Саши необычному.

«Ну и что? Так и сделаю!» — оборвал он возникшие было сомнения, покинул ласковую «Незабудку» и быстро направился через дорогу во двор, в который недавно вошла Вера.

Первая часть замысла оказалась легко выполнимой. В третьем подъезде он нашел фамилию в списке жильцов и узнал номер квартиры и этаж. Дальше тоже повезло, Саша вошел в магазин за пять минут до перерыва и успел приобрести недоступную Вере по цене коляску. Последний этап операции представлялся более сложным — не хотелось встречаться с соседями. Однако если везет, то уж до конца, никто Саше не встретился, и он благополучно поднял коляску в кабине лифта и, подтолкнув к нужной двери на площадке, поспешно ретировался. Он был доволен собой и решил свой благородный поступок отметить еще одной встречей с милой полной женщиной из «Незабудки», после чего уже невозможно было не удостовериться, что операция удалась.

Из ближайшего автомата Саша позвонил и спросил, как ему показалось, оригинально:

— Вера! Ты не выходила случайно в клетку?

Она ответила, помедлив:

— Я поняла, что это вы… Зря!

И повесила трубку.

Саша был разочарован. Все-таки «спасибо» услышать он надеялся. И даже на большее.

Не вышло…

Откликнулась Вера только зимой.

Никаких звонков в это время Пашков не ожидал, вел жизнь затворническую, но, как думал, полезную, работал, однако, пришли уже и сомнения, и вообще человек к жизни в одиночестве привыкает тяжело и не каждый может привыкнуть.

И вдруг звонок.

«Кто это?»

Возникла и досада, но и некоторое облегчение — можно было оторваться от листа бумаги, на который трудно ложились слова.

— Александр Дмитриевич?

Сказано было неуверенно, голосом человека, преодолевающего себя.

Он не узнал ее.

— Это я… Вера.

— Ах, Вера? Здравствуйте.

Прозвучало обрадовано, она почувствовала, заговорила иначе, торопливо, но свободно.

— Простите. Я, может быть, помешала, но нужно сказать… Понимаете, я как-то нехорошо вам тогда ответила. Помните? Простите. У меня было отвратительное настроение.

— А сейчас?

— Сейчас лучше. Многие помогли. Сегодня малышке полгода, и я вот звоню, всех благодарю, кто помог. Спасибо вам. Конечно, нужно бы пригласить, но…

— Временные трудности?

Она засмеялась.

— Сами понимаете. Называюсь мать-одиночка, но нас-то двое!

— Ну, примите поздравления. Главное, чтобы жизнь вошла в колею.

— А у вас? Вошла?

— Тяну лямку, но не жалуюсь, вам труднее, наверно.

А сам соображал, что, собственно, означают ее слова — «нужно бы пригласить». Косвенное приглашение или всего лишь формула извинения?

— Может быть. Но лямку не тяну. Ребенок — это же огромная радость.

Не без волнения спросил:

— А если я забегу все-таки на минутку? С какой-нибудь игрушкой. Разрешите?

— Ну, такого я разрешить не могу…

Сказано было, однако, не категорично, и он нашелся:

— И запретить не можете, верно?

Пришел он, набрав игрушек и на день сегодняшний, и на вырост, и бутылку шампанского, конечно, захватил, и еще Вере небольшой подарок. Шел и не представлял толком, зачем идет и чем этот визит кончится.

Встретила Вера его скованно. А когда начал вытаскивать подарки, совсем растерялась. Но «зря» на этот раз не сказала. Только:

— Ну зачем вы так потратились…

Узорчатая рижская свечка ей очень понравилась.

— Какая прелесть!

— По случаю Рождества.

— Еще Новый год впереди.

— А Рождество сегодня, западное.

— Вы разве католик?

Получилось, что встретились хорошо, даже шутливо. А потом серьезнее. Зажгли свечу и пили шампанское, не бурно и празднично, а немного грустно, не спеша. И разговор шел неторопливо, с паузами, но за ними не было неловкости, скорее — понимание, что не нуждается в многословии. И на судьбу друг другу не жаловались.

Малышка давно спала, а они сидели и смотрели на свечу, которая медленно, но неуклонно таяла.

Он вспомнил:

Метель лепила на стекле

Кружки и стрелы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

— Откуда это?

— Пастернак. Из «Доктора Живаго».

— Вы читали?

— Да, мне дали почитать.

Она тактично не спросила, кто и что он может сказать об этом запрещенном романе.

Пауза затянулась.

— Кажется, мне пора?

Она не сказала ни «да», ни «нет».

— Не хочется уходить…

— Спасибо за подарки.

— Тебе спасибо. За этот вечер. Я ведь… все один и один.

Он встал и протянул ей обе руки. Ладони сошлись. Она не двигалась. Тогда он наклонился и поцеловал ее, вернее, прикоснулся к губам, ее губы чуть приоткрылись.

— Я останусь? — шепнул он, потому что горло перехватило.

— Если хотите…

Она не сказала «ты».

— Я останусь.

Потом она стелила на тахте, взмахнув простыней, и свеча погасла, но в комнату падал слабый свет ночника из спальни, где спал ребенок. Он хотел помочь ей раздеться, но Вера отстранила его руки.

— Я сама.

Тогда он торопливо разделся первый. Она расстегнула лифчик, и большие, налитые молоком груди опустились и следом на них легли освобожденные от заколок волосы. Она стояла в профиль, чуть наклонив голову и прислушиваясь к тому, что происходило в спальне, но там было очень тихо. Тогда она откинула край одеяла и легла рядом. Он провел рукой по ее холодному телу, она озябла, пока раздевалась.

— Я люблю тебя, — сказал он неуверенно.

— Не нужно об этом. Согрей меня. Мне холодно.

Он приник к ней. Она не отклонилась.

Потом, задыхаясь, он уткнулся лицом в подушку.

Она лежала, дыша тихо и ровно.

Он повернулся на спину.

Хотел сказать, глядя на тень от люстры:

На озаренный потолок

Ложились тени.

Скрещенья рук, скрещенья ног,

Судьбы скрещенья.

Но сказал проще и искренне:

— Люблю. А ты?

И ясно увидел в темноте, как она повела головой.

— Кого же ты любишь?

— Федора.

Это имя он не ожидал услышать никогда.

— Разве не Генрих… отец?

— Нет.

Федор?! Длинноволосый, похожий на Христа художник из киногруппы казался не от мира сего. И никаких заметных знаков внимания Вере…

— Федор?

Снова она повела головой, но теперь уже сверху вниз.

В спальне вдруг шевельнулась девочка. Вера вскочила и бросилась туда.

Саша встал и оделся. Галстук сунул в карман. Она вышла в халате.

— Спит?

— Да, наверно, приснилось что-то.

— Извини, что я… на Генриха. Ведь у Федора…

— Я знаю. Не нужно об этом. Идите, Саша, я боюсь, Ирочку опять разбудим.

— Если я буду нужен, скажи.

— Хорошо. Идите.

Он шел зимней ночной улицей, не замечая мороза, шел скорее ошеломленный, чем обрадованный «победой». В который раз он оказался глупым и слепым. Ревновал к Генриху, обычному бабнику, любителю подобрать без особых усилий «что плохо лежит», и в упор не заметил Федора. Больше того, пропустил мимо ушей прямое его признание. Правда, это позже случилось, после съемок, и Саше в тот момент не до любовных историй было.

Это произошло, когда полностью рухнул его новый сценарий. Рухнул неожиданно, когда уже, хоть и не без потерь, одолел несколько незабываемых этапов, называемых вариантами, и режиссер с будущим директором даже прикидывали предварительную смету. Тут и произошло…

К худсоветам Пашков притерпелся, знал, что говорят там вещи ужасные, но потом все как-то образуется, и потому не сразу понял, что на сей раз вещи ужасные есть подлинно ужасные и не образуется ничего. Впрочем, ужасного было поначалу не так уж много! Вроде бы разыгрывалась обычная игра, когда умные дяди и тети высказывают несмышленышу горькие истины, а потом сходятся на том — что же взять с неразумного, раз он не Феллини? Все, в общем-то, «не Феллини» — картина будет «не Феллини», и замысел, и сценарий, и режиссер. «Не Феллини», но все-таки и не студия Довженко. Что-то есть… Так что с Богом! Снимайте свою «нетленку».

И в тот роковой день обычные благоглупости катились, казалось, своим чередом. Дама в замше сказала задумчиво, что острота сюжета повредит внутреннему смыслу замысла и нужен другой ритм, это не вестерн, нужно дать возможность зрителю не только сопереживать, но и поразмыслить. Мужчина с трубкой, напротив, счел, что будущей картине не хватает динамики, и почему это мы, черт возьми, не можем совместить ритм с мыслью? Нет, не видать нам успеха, пока не научимся профессионализму. И сколько можно предавать анафеме вестерн! Представитель рабочего класса заявил, что он и сам не Феллини, но твердо знает, что искусство должно воспитывать, и тут старшие опытные товарищи должны помочь молодому. Саша все еще считался преступно молодым, ему даже до сорока нескольких месяцев не хватало!

Выступление представителя трудового коллектива он выслушал, как и другие выступления, с пониманием и признательностью. Все шло рутинно, по накатанной схеме.

Но вот…

Новый выступающий сидел позади Пашкова, худсовет проходил в холле, и каждый расположился там, где досталось кресло. Этот оказался в дальнем углу, однако вначале Саша даже не обернулся, слышно было нормально, а фамилия выступающего — Заплечный — показалась забавной, но и только, ничего не сказала, он уже привык, что на обсуждениях присутствуют и выступают люди, о существовании которых не подозревают даже большинство кинематографистов, не говоря уже о зрителях.

— Товарищи! Я вас не понимаю…

Непринужденную обстановку сменило напряженное молчание. Мужчины почему-то подтянули ноги, а женщины поправили юбки на коленях.

— Я не понимаю, почему наше обсуждение происходит в некой безвоздушной атмосфере, в своего рода колбе, наполненной формально-эстетическими построениями.

Саша простодушно улыбнулся безвоздушной атмосфере и колбе с построениями, остальные нахмурились.

— Я призываю вас на свежий воздух, туда, где кипит реальная жизнь. Повседневная советская жизнь, которой я не ощущаю здесь, на нашем совете, и, увы, не вижу в сценарии. И я хотел бы обратиться к автору и спросить: где вы видели людей, подобных вашим героям? У нас? Не верю. Я лично таких «героев» никогда не видел и будущей картины тоже не вижу.

Теперь уже обернуться пришлось, и Саша увидел человека, который заметно отличался от других присутствующих. Все были в основном равнодушны, некоторые лениво-доброжелательны, и только этот смотрел на Пашкова так, будто Саша только что вытащил у него из кармана туго набитый бумажник.

Сравнение показалось забавным, и только позже Пашков постиг, как близко оно к истине. Ведь не о советских же людях в самом деле пекся этот озлобленный человек, он кровно переживал, что сценарий сейчас одобрят и за семьдесят страничек (да какие там семьдесят! Ведь сплошь диалоги!) текста этот выскочка-провинциал получит кучу денег. Такими, во всяком случае, представлялись чужие деньги неудачнику от кинематографа. И он был беспощаден.

— У нас подобных ущербных людей нет! Это не наши люди, и мы не пропустим их на советский экран.

Саша мог возразить, что «не наших» он просто не видел, за рубежом-то никогда не был, даже в Болгарию туристом не ездил, но откровенная злобность подавила его.

«Псих какой-то», — подумал Саша.

Время, когда обсуждался сценарий, назвали впоследствии застойным. Не следует, однако, думать, что застой — это сплошная тишь, не знающая бурных всплесков. С обманчиво мирных склонов нередко обрушивались лавины. Одна из них и погребла Сашу. Он растерянно посмотрел на режиссера, ожидая резкой отповеди «психу». Но режиссер только неопределенно покачал головой…

— Что вы? Почему смолчали? Или наплевать на этого дурака? — спросил Саша, когда они остались вдвоем, ибо члены совета вдруг заспешили по своим важным делам, не приняв никакого решения, потому что время якобы не терпит.

Режиссер снова покачал головой, на этот раз более определенно. Движение означало — нет, не наплевать.

— Может быть, зайдем в «Юпитер», обсудим? — предложил Пашков.

«Юпитером» называлась забегаловка в квартале от студии, место, хорошо знакомое кинематографистам.

И снова режиссер повел головой отрицательно.

У Саши впервые заскребло на сердце, знак был мрачный. Режиссер обычно охотно откликался на подобные предложения. На этот раз он сказал:

— Знаете, у меня, откровенно говоря… Короче, я на мели.

Никогда прежде подобные обстоятельства его не смущали.

— Какое это имеет значение? У меня…

— Нет, лучше в другой раз.

В голосе, однако, не было уверенности, что другой раз наступит.

Они простились, не поставив точки над «и», и Саша зашел в «Юпитер» сам, чтобы перекусить и разобраться в происшедшем.

И разобрался. Точнее, ему помогли.

В «Юпитере» было просторно. Время послеобеденное, но еще не вечернее. Обычная пауза, что Сашу в его настроении вполне устраивало. Взять он решил самое простое — сосиски и портвейн.

— Стакан портвейна.

— Может быть, бутылочку? — услышал он сзади.

Из глубины темноватого зала подошел не замеченный сразу художник Федор.

Если бы Саша знал, что художник в «Юпитере», он не пошел бы туда. О Федоре у них был не так давно разговор с режиссером. Обсуждали будущую киногруппу, в общем, на прежней основе, но о Федоре режиссер сказал:

— Художника я нашел другого.

— Почему?

— Федор сейчас не в форме, — ответил режиссер уклончиво.

— В каком смысле?

— В прямом… Короче, «насчет Федора» начальство распорядилось.

— Что-нибудь случилось?

— Ах, Саша, ну зачем вам наши мадридские тайны? — обнял его режиссер за плечо. — С Федором многие хотели бы работать. А я присмотрел талантливого парня. Правда, с закидоном, дома сюр гонит, но когда надо, может… Может, Саша, может. Поверьте, без хорошего художника мы не останемся.

Самого Федора Саша давно не встречал.

И вот он тут, в «Юпитере». И сразу видно, что значит не в форме. Да какая форма, Федор еле на ногах держался.

— Может быть, хватит, Федя? — спросил бармен, всеобщий знакомый и приятель.

Федор посмотрел на бармена с согласием, но приложил руку к левой стороне груди.

— Не могу.

Бармен взглянул на Сашу.

— Дайте бутылку, — кивнул тот.

— Спасибо, — откликнулся Федор признательно и пошел к столику быстро, стараясь не качаться. Выпил он тоже быстро, а потом опустил голову на руки и так посидел, будто валидол принял.

— Извините.

— Какой разговор! Не чужие ведь.

— Я бы не обратился к вам, но я знаю…

— Что?

— Как что? Вы же с худсовета?

— Да.

— Разве вынос тела не состоялся? Я очень рад. Очень рад.

Выпитое на время стабилизировало Федора. Взгляд собрался, щеки порозовели, и в словах прозвучала почти подлинная радость.

— Да, я рад. Поверьте, я не завистник, меня, конечно, вынесли в белых тапочках, но я вовсю не хотел, чтобы и вас тоже… Я, поверьте, считаю ваш сценарий удачным. Я интересовался. Гораздо лучше, чем первый. Вполне. А я что? У меня обстоятельства… Это от вас не зависит, зачем же мне злорадствовать? Значит, меня неправильно информировали. Сплетни. У нас это бывает. Ведь Заплечный… Какова фамилия, а? Впрочем, это совсем неудивительно. Никаких совпадений. Наверняка из палаческого рода. Так и прозвали. А почему бы и нет? Это тоже профессия. И не самая легкая. Я бы, наверно, не сумел. А его прадеды умели. И он тоже.

Саша, конечно, уже понял, но спросил растерянно:

— Что умели?

— Ну, весь этот набор: колесование, четвертование, на дыбу подтянуть, кнутом вытянуть, чтобы кожа лопнула, а сам живой, показания дал, покаялся. Это всегда ценилось — покаяться. Вот представьте себе, Зиновьев и Каменев не признались бы, что шпионы, а? Что было бы? Сорвали спектакль, а? Значит, вас миновала чаша сия?

— Я не каялся.

— Он не выступал?

— Он выступал.

— Ах, вы-сту-па-ал? — протянул Федор выразительно. — Ну, тогда, Саша, ничего не поделаешь. Игра сделана.

Федор сказал это так уверенно, что Саша сразу поверил пьяному художнику. Поверил и не мог верить. Ведь речь не о денежной потере шла; хотя и она была более чем значительной в Сашином масштабе цен. Все жизненные планы и надежды рушились в одночасье. Как же жить теперь?

— Вы уверены?

Федор вздохнул.

— Возьмем еще бутылочку? Скоро это станет для вас, как и для меня, труднодоступным.

Саша взял.

— Он такой влиятельный человек?

— Заплечный-то? Тля.

— Откуда же у него решающий голос?

— А у него и нет решающего голоса. Он не голос, он рупор. Потому что близок…

Федор протянул палец в сторону засиженной мухами люстры.

— Там… Он изрекает то, что думают там, наверху. А там уже сложилось мнение. И он сообщает мнение. Просто, как пуля в затылок.

— Но почему именно он? — сказал Саша, уныло понимая, что вопрос его глупый и никакого значения не имеет, кто именно возвестит «мнение», зачитает приговор и нажмет курок.

Федор так и откликнулся.

— А какая разница, он или не он? Я же сказал, у него наследственная профессия — ломать позвонки. Он, между прочим, в медицинском учился. Но, сами видите, из костолома костоправа не сделаешь. А тем более писателя. Что, впрочем, не мешает ему быть членом и СК, и СП, и членом худсовета, как видите. Но работает по основной специальности… Ваше здоровье, Саша. Вы мне симпатичны.

— Но зачем ломать позвонки?

— Значит, так нужно, — ответил Федор.

— И ничего не поделаешь?

— Ни в коем случае. Я вам чертовски сочувствую. Вы попали под колесо. Нет, не истории, простое колесо. Хотя, может быть, и истории. Но есть ли разница между колесом истории или какой-нибудь трехтонки Горьковского автомобильного завода? Колесо — оно колесо, Саша. Все думают, что колесо изобрели, чтобы ездить. Ну, на дачу, а если повезет, то и в Крым. Но не всем везет. Одних колесо везет, а других… колесует. Поверьте, я знаю, что такое попасть под колесо.

«Ты знаешь, — подумал Саша недоброжелательно, ибо хуже своего несчастья сейчас не представлял. — Под бутылку ты попал, а не под колесо».

— Не вешайте, однако, нос. Удар сильный, я понимаю, особенно для периферийного человека. Утвердиться в Москве, я понимаю. Но и Москва не рай, поверьте. Здесь тоже не всем сестрам по серьгам. А у вас… У вас там замечательные девушки. Даже не верится, какие у вас встречаются девушки…

Меньше всего был расположен Саша говорить сейчас о девушках, ему захотелось выругаться и уйти.

— Не до девушек, Федор.

— И напрасно. Плюньте вы на Заплечного и его хозяев. Ну кто они в самом деле? Рабы, ничтожества.

— Мне они хребет сломали, вы сами сказали.

— Бросьте! — отмахнулся Федор, но тут же поправился: — Понимаю я вас, понимаю.

— Вы в самом деле выпили лишнего, Федор. Мне пора… собирать чемоданы.

— Саша, милый, переживите это, ладно? Это можно пережить. Посмотрите с другой стороны. Если начальник недоволен, значит, в вашем сценарии что-то есть. Гордитесь!

Довод Саше не показался.

— Утешение слабое.

— А если я о себе расскажу?..

— Лучше о девушках, — оборвал Пашков.

Федор поставил стакан, не допив.

— Как скажете. Кто платит, тот и заказывает музыку. Я хотел о другом, но если о девушках, пожалуйста… Это тоже интересно.

— В самом деле?

— Не иронизируйте. Многие из нас даже не подозревают, что бывают замечательные женщины. Или, как говорят малокультурные люди, очень замечательные. Знаете, Тургенев был совсем не так наивен, как сейчас кажется. Он был художник, видел то, что недоступно обывателю.

— Вы еще о Тургеневе хотите?

— Не о нем. О девушке. Она живет в вашем городе. А вы работали вместе и не видели.

— Пора мне, Федор.

— Понимаю. Я хотел бы передать ей привет, но не нужно. Что такое привет? И зачем я ей вообще? Вы же видите меня?

— Вижу.

— А вы, кажется, всего и не знаете…

— Взять вам еще вина?

— Нет, хватит… А впрочем, возьмите.

Саша покинул «Юпитер», мягко говоря, не в лучшем настроении. О Федоре он тут же забыл и принялся из гостиничного номера интенсивно названивать режиссеру. Но тот исчез. Со студии ушел, дома не появлялся. Жена неизменно и сочувственно отвечала пьяному Саше, что мужа нет и она о нем ничего не знает. На другой день только Саша сообразил, что режиссер тоже напился, но уже не с ним.

Простились они на вокзале. Режиссер пришел проводить бывшего автора до вагона.

— Саша! — Он по привычке обнял его за плечо. — На меня зла не держите. Кино — жестокая штука. А я в самом деле не Феллини, который там, в свободном мире, любой бред снять может, никого не спрашивая.

— Разве я бред написал?

Они стояли на платформе под часами, и стрелки нервически дергались, будто спешили отсчитать последние минуты их сотрудничества.

Режиссер отнесся к вопросу серьезно.

— Смотря с какой позиции взглянуть. Ведь там у вас… Простите, у нас. Ну, короче, нам это кажется нормальным, а им нет. Вы видите в нашей жизни что-то такое, пугающее, а они этого видеть не хотят. Не нужны им эти страхи, намеки на неблагополучие. Нет его в лучшем из плановых государств. Ферштейн? А раз в «жизни так не бывает», выходит, ваш сценарий — бред. Если все видят милого котеночка, а вы крысу, значит, у вас бред, белая горячка. Значит, от вас подальше нужно держаться, вернее, вас подальше держать. Вот они нас и послали… подальше.

— Не мы же одни сценарий одобрили.

— Ну, вы неумолимы, Саша, — сказал режиссер и с надеждой взглянул на прыгающие стрелки. Ему стало скучно. Он не любил объяснять азбучные истины.

— А они от нас, как от зачумленных…

— Неумолимы и просты душой. Они оказались близорукими. Пошли на поводу у вашего таланта, если хотите. И их поправили. А они доверяют впередсмотрящему. Все просто, Саша, пора в вагон.

Саша двинулся покорно к открытой двери, но у самых ступенек не удержался.

— И вы доверяете?

Режиссер вздохнул.

— Я не обижаюсь на вас, Саша. Но у него бинокль. И право журить нас, близоруких… Отечески.

— Отечески?

— Ах, Саша! Мы же с вами так хорошо понимали друг друга. Спросите что-нибудь полегче.

— Хорошо. О Федоре.

— Он не любит, когда о нем говорят. Но раз уж вы виделись в «Юпитере»…

— Да. Откуда вы знаете?

— Я зашел туда после вас. Он испытывает к нам симпатию. Это факт. Но он сказал: «Мне бы ваши заботы». И был прав. Федор погибает, Саша, а мы еще вернемся за подснежниками? Вы же не поставили на себе крест, надеюсь?

— А он? Почему?

— Большая беда. Он попал в аварию.

Саша не понял, подумал, что режиссер говорит иносказательно.

— Какую аварию?

— Обыкновенную, автодорожную.

— Но он…

— Он, как видели… Но сын погиб, а жена того хуже…

«Поезд номер… отправляется», — разнеслось по платформе.

— Пора, Саша.

— Что с ней?

— Он надеялся. Но вот сделали операцию… и ничего, полная инвалидность.

— Неужели?

— Садитесь, пассажиры! — повторила проводница.

— Ну, Саша, гора с горой не сходится…

— Понятно.

— Не дуйтесь, ладно?

Слово показалось ему смешным.

— Не буду.

Состав медленно тронулся, и Саша вскочил на подножку, толкнув проводницу, которая не замедлила проворчать:

— Вот зевают, а потом толкаются.

Пашков протиснулся в неширокое пространство между тамбурной стенкой и могучим телом, забранным в черную шинель — и то и другое оказалось одинаково твердым, — и, приподнявшись на цыпочки, хотел из-за плеча проводницы махнуть рукой, попрощаться, но режиссер в заграничной дубленке, которая, как он уверял, была австралийской, натуральной, сшитой из шкуры кенгуру, уже отвернулся и шагал прочь по перрону.

Конечно, в те дни все, что касалось Федора, прошло если не мимо ушей, то как-то глухо, не задевая по-настоящему нервов. А теперь вот вернулось и прокричало прямо в душу, внеся сумятицу и обиду.

«Ну, ладно, у них возникла настоящая любовь. А жизнь распорядилась по-своему и приковала одну к ребенку-полусироте, а другого к неподвижной жене. Все это трагично и благородно, по-тургеневски, как Федор сказал. И его, Александра Пашкова, Вера не любит — что поделаешь! Но зачем тогда уступила, а если уж уступила, зачем сказала правду, которая больнее лжи? Зачем позвала его? Чтобы отблагодарить за коляску? Расплатиться? Да он ведь ничего не требовал! Или требовал? Сам себе не отдавая отчета? Себе не отдавал, а она чувствовала и посчитала долгом расплатиться? Что же это — повышенная щепетильность или подсознательная проституция, о которой пишут сейчас так много и почти благожелательно? Ощущение тела как разменной монеты, платежного средства? Ведь чувств не было! Или была элементарная потребность в мужчине? А он оказался не тем… И вот разочарование. Чисто постельное. И не удержалась, ужалила… Любишь?» — «Нет. Иди!» Расплатилась за все: и за коляску, и за испытанное разочарование, унижение? За то, что своей любви изменила? За то, что он подкрался, воспользовался положением, купил коляску и пришел должок получить? «Ну, получил и проваливай. Квиты!»

«Квиты!» — не подытожил он, а точку поставил на мыслях, на которые не мог найти ответа. Интеллигентские представления. Плюнь! Действительно квиты и свободны друг от друга. Можешь даже победу записать. Есть же мужики, что списочек ведут. Но ему списочек ни к чему, на пальцах все «победы» сосчитать можно и даже свободные останутся.

Дни до Нового года Саша провел, как сам это иронически определил, в состоянии душевного дискомфорта. А на Новый год его пригласил бывший сокурсник, он не рвался, но пошел. Компания оказалась разношерстной; Саша чувствовал себя чужим, пришлось пить, чтобы сломать барьеры, но тут разве рассчитаешь? В итоге оказался рядом с незнакомой женщиной, а может, их даже сводили? Не помнил. Пили на брудершафт, а часа в два он предложил ей:

— Куда поедем, к вам или ко мне?

— Я не одна.

— Значит, ко мне.

Утром он проснулся и застонал.

«Если не найдется опохмелиться, сдохну…»

К счастью, нашлось. Выпил с отвращением и надеждой. Слава Богу, помогло. Тогда огляделся. Ничто не напоминало о пребывании другого человека. Но след все-таки обнаружился — бумажная салфетка на журнальном столике. Губной помадой было написано: «Меня зовут Марина, а не Вера».

Упоминание о Вере разозлило. Он смял салфетку и выбросил в форточку.

Потом месяца через два встретил новогоднего сокурсника, спросил между делом:

— А как там Марина?

— Марина? — удивился тот. — Да я, старик, ее не знаю. Кажется, она из Курска на праздник к подруге приезжала.

Опять было стыдно, но Марина свое дело сделала, отделила от Веры.

После Нового года Пашков погрузился в литературные занятия, все еще сулившие надежды, и работал с увлечением. В поисках дополнительных материалов пришлось зайти в музей. Увидеть там Веру он не предполагал, считал, что она все еще дома, в отпуске. Но оказалось, что время движется быстрее, чем он ощущал, и они встретились. Во вполне официальной обстановке, а она даже при исполнении, с указкой в руке, только что проводив очередную экскурсию.

Хотя Александр Дмитриевич был давно не юноша, он не изжил окончательно некоторые предрассудки молодых лет. В частности, считал, что близость если и не связывает людей навечно, подобно церковному венцу, однако и не проходит бесследно, и потому не смог не удивиться ровному, обычному «вы», с которым Вера к нему обратилась, встречи вовсе не избегая. Даже о ребенке охотно, и зная меру, сказала несколько слов. А главное — указку держала совсем свободно, ни одним непроизвольным движением не выражая смущения. Указка, как стрелка барометра, показывала на спокойное ровное состояние духа, будто между ними ничего и не было.

Так она определила их новые отношения, ставшие снова простыми, но обоим все-таки нужными, ибо они не прервались, как он было решил в сумятице, а, напротив, вошли в разумно признанные границы, и Саша помнил ее праздники, приходил без вызова, пил чай и уходил в положенное время, прикасаясь на прощание к ее щеке.

И вдруг…

«Саша, вы не сможете зайти ко мне вечером?»

За много лет раздался такой звонок, и, положив трубку, Пашков уже не сомневался, что звонок тревожный.

День он провел, ожидая неприятного, но Вера встретила его почти как обычно.

— Хотите чаю?

— Потом. Сначала, что стряслось?

— Кое-что. Не знаю, как начать…

— Начни с конца.

— Хорошо, — согласилась она серьезно. — Монету, которую вы мне подарили, придется передать в фонды.

«Господи! Испортила песню».

— Вера! Ну что у тебя за повышенная совестливость!

Она жестом отвела его упрек.

— Нет-нет. Тут другое. Сегодня в музей пришел молодой человек лет тридцати, отрекомендовался нумизматом, историком-любителем, которого интересуют античные монеты, бывшие в обращении в Северном Причерноморье…

— Ну и послала бы его в… Причерноморье.

— Вы недослушали. Он сказал, что на днях в музей передал античную монету Александр Дмитриевич Пашков, и эта монета его очень интересует, он хотел бы взглянуть на нее.

— Бедная Вера! — только и мог произнести Пашков.

— Нет, мне повезло. Монета была у меня в сумочке, я собиралась к мастеру подобрать цепочку.

— В самом деле повезло, — пробормотал Саша и подумал: «Только не мне», лихорадочно соображая, кто и как мог узнать о монете. От кого? Фрося? Доктор? Может быть, мать?..

— Пришлось попросить его подождать. Я вышла, вернулась и показала монету.

— И все?

— Нет. У него был фотоаппарат, и он попросил сфотографировать монету. Я не могла отказать, он бы обратился к директору.

— Я понимаю, Вера. Сдай… Попробуй оформить поступление задним числом. Досадно. А как зовут этом нумизмата?

— Валера.

— И все?

— Простите, Саша. Я растерялась и не записала фамилию.

— Понятно. Не огорчайся, Вера. Подарок за мной. И плевать на этого фаната.

— Он мне не понравился.

— Мне тоже. Но я свалял большого дурака. Старуха-то просила продать монету в музей. Вот и похвастала, наверно, что обогатила ваше заведение. Так меня и разоблачили. Поделом вору и мука. Только не осуждай меня за это невинное вранье.

— Я сама виновата, Саша. Я не должна была принимать такой подарок.

— Не будем каяться. Ведь справедливость восторжествовала.

— Не совсем. Это не рядовая монета, Саша, и я уверена, Валера искал ее не случайно.

— Ты не знаешь коллекционеров.

— Зато я знаю другое: эта монета из «клада басилевса».

Вера произнесла название клада и посмотрела на Пашкова, ожидая его реакции.

«Клад басилевса»? Это еще что такое? Неужели тот самый, знаменитый, что украшал музей до войны?»

Пашков вспомнил: клад исчез за год до его рождения, во время оккупации его вывезли немцы, один из уникальных кладов, находка конца прошлого века.

— Эта монета из «клада басилевса», — повторила Вера настойчиво.

— Я вспомнил. Разве немцы его вернули?

— Нет, конечно.

— Тогда монета не из клада.

— Из клада, Саша. Посмотрите лучше сами.

Вера взяла со стола и протянула ему «Археологический вестник» за 1884 год.

— Вот… Я принесла из музея, чтобы показать. Здесь воспроизведены все предметы из клада. Смотрите!

Александр Дмитриевич скользнул взглядом по диадеме и фаларам, четко воспроизведенным на гладкой, почти не потемневшей за сто лет бумаге. Дальше на страницах рядами были изображены все пятьдесят шесть монет, найденных вместе с сокровищами.

— Вот эта! Смотрите!

Вера достала лупу и положила монету на страницу «Вестника».

— Сравните.

Все еще в сомнении, он навел лупу на монету, затем на ее снимок. Монета была та же, что воспроизводилась в «Вестнике».

— Любопытно, хотя и не факт.

— Почему не факт?

— Монеты не чеканились в единственном экземпляре.

— Вот сюда посмотрите. Над ухом.

Он снова навел лупу на страницу. В самом деле, маленький дефект, небольшая вмятина, повторялась в одном и том же месте, над ухом царя, и в оригинале, и в печатном изображении.

— Как тебе пришло в голову их сравнивать?

— Сама не знаю. Когда этот Валера ушел, я заинтересовалась датой, а в «Вестнике» есть статья о датировке находок на нашей территории. Вот и заглянула, потом прошлась глазами по кладу — вижу, что-то похожее. Взяла лупу и ахнула! А вы не поражены?

— Я стараюсь мыслить логично. Предположим, монета из клада. Ну и что? Она могла пропасть еще до войны.

Вера резко повела головой.

— Нет! У клада целая история. Перед войной заместителем директора по науке в музее был Кранц Леонид Фридрихович. Долгое время считалось, что он, как немец по происхождению…

— Я слышал. Он пытался спасти клад, а его оклеветали и даже репрессировали. Что-то в этом роде? А потом он погиб при странных обстоятельствах…

— Да. Но сейчас не в этом дело. Он действительно замуровал клад в стене и, так как был пунктуальным немцем, перепроверил перед этим описи. На последней его рукой написано: «Все перечисленные предметы в наличии — 26 июля 1941 года». Я сегодня подняла эту бумагу. Потому и позвонила. Что, если клад не вывезли?

— И что же?

— Его можно найти.

— Извини, каким образом? Создадим кооператив «Иголка в стогу сена»? Или привлечем пионеров-следопытов?

— Не шутите, Саша. Поверьте женскому чутью, этот Валера относится к монете гораздо серьезнее.

— Но пока его не в чем обвинить.

— Его важно опередить.

Саша ощутил неприятно знакомое по бывшей жене женское упрямство.

— Прости, Верочка, я не капитан Сильвер.

— Я тоже. Но нам нужно вместе пойти и рассказать в музее о соседке и ее находке.

— Они же замучают старуху. Чем она виновата? Ради Бога! Я сам ее еще раз расспрошу, запишу все и принесу в музей. Погоди пару дней.

— Хорошо, Саша. Но терять время нельзя.

«Ну и впутался!» — подумал Пашков.

«Впутался!» — повторил Пашков с досадой, вернувшись домой, но ощущал он уже нечто большее. Беспокоила не только досада на себя за наивный обман и несостоявшийся подарок. Появилось и другое. Конечно, предположение Веры о том, что нумизмат Валера, явный фанат с тараканом, появился в музее в поисках клада, Пашков отверг как бабский бред. «Поверьте женскому чутью!» Было бы у вас чутье, не было бы матерей-одиночек! Однако факт оставался фактом, он держал монету в руках здесь, а не в Германии, куда вывезли сокровища басилевса. До него монета лежала у Фроси в шкатулке, а еще раньше маялась в огороде у моста.

«Может быть, немцы хотели вырастить золотое дерево?» И Саша живо представил себе Буратино в эсэсовском мундире с лопатой на Захаровых грядках. Доводить факты до абсурда было свойством его воображения. Не выливаясь на бумагу, оно деформировалось, сжатое стенками черепной коробки, порождая нелепые фантомы: то демографический взрыв в троллейбусе мерещился, то вот длинноносый эсэсовец в огороде. А за деревьями крадутся лиса Алиса и кот Базилио в партизанских стеганках с автоматами. Тра-та-та! Бой.

«Бой», — повторил Саша и усмехнулся про себя, обнаружив источник очередного всплеска абсурдной фантазии. Доктор рассказывал о бое у моста и философствовал о бренности жизни и вечном металле. Этого, конечно, мало, чтобы найти клад. Тут нужна с вязь более конкретная, если только она вообще существует. Саша одумался и вспомнил о Моргунове.

Михаил Васильевич Моргунов был многолетним директором скромного заводика, выпускавшего метизы, то есть производственного назначения незамысловатые металлические изделия. Когда-то в юности ему довелось быть участником местного подполья, что и свело Моргунова с Сашей Пашковым во время работы над фильмом, где Михаилу Васильевичу пришлось выступить в роли неофициального консультанта.

За десять с лишним прошедших с той поры лет Моргунов, по правде говоря, успел подзабыть автора сценария и потому на его звонок откликнулся без особого удовольствия и радости, тем более что последнее время он находился в расстройстве чувств и мыслей.

Еще недавно Михаил Васильевич, отметивший пенсионный юбилей, но отнюдь не жаловавшийся на здоровье, вполне уверенно смотрел в обозримое будущее. Он твердо намеревался трудиться, пока позволят силы и возраст, и препятствий этому намерению не видел. План заводик давал, погоды в экономике не делал, и директор свое начальство вполне устраивал.

От завистников же Моргунова оберегала очевидная непрестижность «гиганта индустрии», как сам он называл в шутку подчиненное ему предприятие. Жизнь шла в русле давно сложившегося порядка вещей, хотя перестройка была уже объявлена и в застойные годы полетели первые камни, не поднимая, однако, поначалу большой волны.

Перестройку Михаил Васильевич встретил, как многие. Сначала, когда говорилось больше об ускорении, посчитал очередной, но полезной кампанией. «Нас если не подгонять, вконец обленимся…» Но время шло, и оказалось, кампанией не обойдется. То, о чем боялись думать, вдруг прорвалось во весь голос: жить по-старому больше нельзя, полвека возводимое здание, в котором каждый сверчок знал свой шесток, оказалось в аварийном состоянии, и спасаться было предложено каждому самостоятельно.

И этот призыв к самостоятельности Моргунов одобрил, и даже с большей радостью, чем отнюдь не новый призыв ускоряться. Отношение к системе и непосредственному начальству особенно сложилось у него давно. «Без них легче будет», — думал он, надеясь, что реформа снимет наконец путы изнурительной опеки, избавит от безнравственных отношений с министерскими клещами, что постоянно стремятся из тебя что-то вытянуть, заставляют идти на сделки с совестью, подносить мелкие подарки, оказывать услуги, кормить, льстить, докладывать неправду и все это якобы исключительно по дружбе, в интересах общего дела. Тысячи раз думал он о том, совместимо ли «общее дело» с полупреступной фальшью, которой оно обросло, как дно корабля тормозящими ход ракушками, но вот заговорили и об этом, и пожилой директор не мог не радоваться обещанным переменам, ожидая, что работать станет легче.

И он радовался, пока в один — нет, не прекрасный, а грустный для себя — день не понял, что будет не легче, во всяком случае, в ближайшие годы, а ему, Моргунову, гораздо сложнее, ибо как ни осуждал он прежнюю систему, но за десятилетия сросся с ней, как ни протестовала душа, выстрадал и приспособился жить «по правилам», которые, казалось, разработаны раз и навсегда. А они оказались временными, и теперь нужно, не теряя времени, освоить новые, которых толком никто еще не знает. И вывод напрашивался печальный.

Вот на каких размышлениях застал Моргунова звонок Александра Дмитриевича.

— Как поживаете, Михаил Васильевич?

— Перестраиваюсь, — ответил Моргунов, стараясь, чтобы голос его прозвучал бодрее, однако не получилось.

— Заняты, наверно, очень? По голосу слышу.

Время у Моргунова было, но встречаться с пишущим человеком, а Саша в его восприятии оставался именно таким, директору не хотелось. «Что он там писать затеял?»

— Зачем ты по мою душу?

— Хотел бы повидаться с вами.

— Чем же я могу быть полезен?

Пашков не нашелся.

— Знаете, это довольно деликатный вопрос.

Моргунов был человеком, который не мог отклонить деликатную просьбу. Он вздохнул.

— Заходи, коли так. На завод придешь или домой?

— Лучше домой.

Это Моргунову понравилось. Может, не о перестройке писать собрался?

— Давай. Часиков в восемь?

— Как вам удобно.

— Будем считать, решили.

— Спасибо большое.

Комната, в которой бывал Александр Дмитриевич в пору работы над сценарием, за прошедшие годы почти не изменилась. Видно было, что хозяин не приемлет капитальных перемен в быту. Жить в привычной обстановке ему удобнее и проще. Только диван и кресло были недавно перетянуты, пружинили, как новые, да люстра заменена ставшим модным старомодным абажуром.

— Ну, чем могу быть полезен? — повторил Михаил Васильевич, усадив гостя в кресло, а сам развернул стул от письменного стола и сел напротив.

— Как же вы перестраиваетесь, Михаил Васильевич? — спросил Саша, не решаясь сразу заговорить о кладе.

Моргунов нахмурился.

— Что тебе моя перестройка? Я не на главном направлении. Да и старый уже.

— Ну, со стороны старость ваша незаметна.

— Спасибо на добром слове. Чаю хочешь?

— Нет, спасибо.

— А водки не дам. Я, знаешь, человек законопослушный.

— Спасибо. Я и сам стараюсь, — слукавил Саша.

Директор улыбнулся.

— Стараешься? Ну-ну… Змий-то, он мужчина навязчивый. Да Бог с ним. Ты что ко мне? Если о перестройке писать задумал, я, брат, тебе не помощник. На болезни не жалуюсь, но морально устарел. Факт. Ухожу я, Саша.

Пашков удивился.

— Да что это они? Вечно у нас перегибы.

— А никаких, брат, перегибов. Сам резолюцию положил — освободить по собственному желанию в связи с моральным устарением и по случаю достижения пенсионного возраста.

— Не ожидал.

— Хм… Я и сам не ожидал. А вот присмотрелся к себе в свете новых задач и увидел то, чего раньше в суете не замечал… Некогда было. Крутился. Ты знаешь, сколько Госплан показателей спускал нашему брату?

— Нет.

— Тысяч пятьдесят. Это по стране, конечно. Но и на долю моего гиганта индустрии хватало, чтобы, с одной стороны, мотаться, а с другой — жить спокойно. Понимаешь?

— Не совсем.

— И немудрено. Тут целый университет пройти требуется. Чему я обучился? Крутился как белка в колесе. Изо всех сил. А колесо-то все на месте. Но меня это не касается. Мне сказано — крутись, и все дела. Вынь план и положь. Желательно на процент-два с перевыполнением. Зато больше думать ни о чем не надо. Ты через мой двор заводской ходил? Сколько там метизов, и кучами, и штабелями, видел? Конечно, я заинтересованный, чтобы их вывезти, двор освободить. И только. А вот куда их повезут, нужны они кому или нет, это меня уже мало трогает. Так-то вот, дорогой. Мое дело их сделать и от поставщиков для этого все необходимое выбить и получить. Давай, и точка, план горит. И их-то дела меня тоже не больно волнуют. Привыкли мы, Саша, жить по приказу — делай, что тебе сказано. Приказ начальника — закон для подчиненного. По-боевому, по-фронтовому. На фронте приказано взять высоту, вот и берешь, не считаясь с потерями, хотя и не знаешь всего замысла командования. Но там другое знаешь — взял высоту, она твоя, а у противника одной высотой меньше стало; значит, мы вперед идем, а он отходит. А в моих атаках я и предположить не могу, сдвинулись мы с места, если я сто два процента дал, или на месте топчемся, зря металл извели. Может, и не на прогресс я работаю, а на металлолом? Вот как… — Моргунов развел руками.

Александр Дмитриевич возразил:

— Ну, тупики наши сегодня очевидны. Но теперь…

— Погоди! — остановил Моргунов. — Я тоже газеты читаю и в совещаниях участвую, где умные люди вчера одно нам говорили, а сегодня совсем наоборот. Только чувствую, что я лично наоборот не смогу.

— Да ведь это наоборот — не назад.

— Понимаю, понимаю. Но скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Им там, на мостике, поворачиваться легко. Потому что их дело — распорядиться. И пошла команда вниз, с палубы на палубу, а на каждой люди, никем пока не обученные, а в трюме вообще черт-те что творится, сплошь балласт. Вот и выходит: одно дело — скомандовать «право руля», а другое — чтобы каждая шестеренка сработала.

— Неужели вы в себе не уверены? Вас ведь хвалят постоянно.

— Хвалят! За то, что я научился безотказно работать по-старому. Ну что, Саша, если откровенно, мой завод представляет? По технике — преданье старины глубокой. У нас еще немецкие трофейные станки работают. И, между прочим, тянут. Благо, продукция элементарная. Что от нас требовалось, мы и без компьютеров на-гора выдаем. А программное управление знаешь какое? Подхожу к токарю и говорю: «Не подведи, Михеич, конец квартала!» Вот такая программа. И Михеич не подводит. Есть у меня несколько совестливых людей. Понимают. Ну, рвачи есть. Им говоришь: «Нужно!» А он: «Гроши на бочку!» Приходится маневрировать. Понятно, алкаши есть. «Ну, сукины дети, на календарь смотрите? Спуску не будет». — «Даты что, Михал Васильич! Ты нам отец родной. Мы тебе уважаем…» А уважают за то, за что и не требуется уважать, потому что на прогулы сквозь пальцы смотрю, бутылку в цеху не замечаю. Знаю: когда потребую, напрягутся. Других-то где возьмешь? Ну, женщины. Тем послабления нужны. Когда с работы отпустить, когда с садиком помочь. Короче, весь свой контингент я не хуже американского психоаналитика знаю. Вот и пашу, то есть кручусь до поры, потому что сейчас совершенно неизвестно, нужна ли моя продукция, заказчики-то на хозрасчет перестраиваются. А мы? Может, нам лучше вообще закрыться и не мозолить глаза туристам в центре города, не дымить под домами, которые уже выше нашей трубы поднялись? А может, и нет… Вот в Японии, говорят, мощные фирмы успешно с кустарями сотрудничают, слыхал такое?

— Читал.

— Видишь, выходит, не одни флагманы прогрессом ворочают.

— Переходите и вы на японский метод.

— Да какой с меня японец! Ты читал, как в мандариновый колхоз японец приезжал? Спросил первым делом, сколько листьев на дереве на один мандарин приходится. Все и обалдели. Кто у нас листья считать будет? Мы-то и самих мандаринов сосчитать толком не можем, нам гноить их легче. Потому нам и нужен Госплан и министр командир со своими подгонялами, а на месте еще такой пушенный человек, как я, главноуговаривающий — не подведи, ребята… Нет, брат, думаю я правильно, пора демобилизоваться.

— А я так не думаю. У нас сплошь и рядом — хороший уйдет, плохой останется.

— Тоже верно. Но теперь и эти понятия: хороший — плохой скорректировать придется. Вот я сказал тебе — рвачи. Для меня тот, кто хорошо работает, а денег лишних не просит, человек хороший, а если он готов работать, скажем, на двести рублей больше, а с меня за это сотню требует, я на него уже с холодком смотрю; значит, он о своем кармане больше общего блага печется. Так меня выучили, так воспитали, что общее благо бескорыстным должно быть, так я и старался всю жизнь, хотя давно понять не могу, представить, что же это за общее благо, если я женщине в цеху плачу меньше, чем сапоги, которые надеть не стыдно, стоят. Вместо общего блага у меня, Саша, в крови один план пульсирует, а мысли гоню. Любые мысли гоню, указаний жду и разъяснений. Так, может, лучше в парке газеты почитывать, а новое дело своей инерцией не тормозить?

Моргунов промолчал.

— Вот так я о собственной перестройке размышляю. А у тебя, значит, с ней все ясно? Свою-то ты позицию определил?

— Нет, к сожалению.

— Не веришь?

— Ну, если не верить — как жить? Пока больше читаю. Пытаюсь разобраться.

— «Мужики и бабы» роман прочитал? Как труженика на селе извели?

— Прочитал.

— Отцу бы моему почитать… Да уж поздно. Многое у нас поздно делается. Не от японцев мы, Саша, отстаем, от себя, от своих людей лучших, от мыслей, от ума своего, от труда своего… Эх, елки-моталки!

— Отец ваш тоже пострадал?

Михаил Васильевич поколебался.

— Про отца, Саня, я долго не знал ничего… — «Саня» вместо «Саша» прозвучало мягко, доверительно. — Мать мне говорила, бросил он нас. И плачет, конечно. Ну, я понимал это, как положено, — бросил, ей и обидно. Утешал глупо: «Чего убиваешься! Не стоит он твоих слез». А она еще больше плачет. А потом, когда уже не было его на свете, рассказала правду. Они в селе жили, когда я родился. Ну, отец зажиточным считался. Очень уж трудяга большой. Ведь он, да и другие, никого не эксплуатировал. Да и как? Наемный труд запрещен был, земли тоже нигде не прикупишь, государственная, значит, трудом только. За то и революцию защищал, чтобы землю получить и трудиться. Ну а потом, сам знаешь, что началось. Труженик в кулаки попал. А тут еще на отца кое-кто из властей зуб имел, потому что не поднимал руку, как мартышка, за всякую дурость. Короче, решил он так. Развод нам дать, чтоб уехали. Другого пути не нашел. Говорил матери… Да что я рассказываю… Хочешь, я тебе бумагу покажу? У нас же к бумаге всегда веры больше.

— Что вы, Михаил Васильевич!

— Шучу, Саня, хоть и не до шуток.

Моргунов повернулся на стуле, полез в ящик стола и сразу, не роясь, достал пожелтевший конверт и лист, потертый на сгибах. Видно, не раз перечитывал его и держал под рукой.

— Я тебе вслух, а то не все разборчиво. Отец-то не шибко грамотный был.

«Родной мой сын Михаил!

Нужно, чтоб ты знал правду, потому что без правды жить нельзя. Кто живет не по правде, тому плохо, сколько бы он власти ни имел либо денег. А еще важнее знать правду об родителях, кто и что за люди они. Твой отец человек честный, и все, что мать тебе расскажет, верь. Такая у нее беда вышла непоправимая, что ты при живом отце сиротой вырос.

Так, сынок, случилось, что местному крестьянину, который Советскую власть завоевал, а Красная Армия из нашего брата, солдата, что с империалистической войны пришли, чтоб мир и землю, что помещики-эксплуататоры пользовались, получить, сломали жизнь те, что себя коммунистами назвали, а сами народу на хребет сели. Не понравилось им, что жить мы хорошо стали, позавидовали и, чтоб власть свою затвердить, решили нас, хлеборобов, под корень пустить, несмотря на все боевые заслуги и трудовой пот. Что было делать, раз я видел, что участь моя была уже в ихней конторе решена и подписана. Один был выход, тебя спасти, выгнать вас с матерью из дому и развод сделать, что по тем временам было легко, хошь сходись, хошь расходись, а в церкву, где мы с матерью венчались, наш трудовой хлеб свозили и ссыпали. Ну, думал я, сын, что биографию твою сохраню, чтоб в анкетах твоих слова «кулацкий сын» не было, а было — «отца не знаю, бросил в младенчестве». Но поверь, жизнь я тебе сберег, потому когда нас, раскулаченных, на снег с эшелона выкинули, многие дети померли, и ты мог помереть.

А теперь ты живой и, знаю, хорошее положение занимаешь, а я вот при смерти нахожусь, потому что от тяжелой жизни рак у меня образовался. Но я доволен, что так сделал, и тут меня люди уважали, потому что и на здешней холодной земле трудились так, что и здешнему народу пользу принесли. А прожил я тут жизнь один, чтобы вам с матерью верным быть. Так считал по совести. Это мое письмо пусть она тебе после смерти моей отдаст, чтобы ты ошибку не сделал, меня не искал да не признал, потому что повредить себе всегда можно.

Прими мое родительское благословение и пожелание долгой жизни и не сомневайся, что отец у тебя не враг и не преступник, а губителям нашим по их делам воздастся.

Долго душа моя по вас болела, но скоро уже отпустит, и хотя я неверующий, потому что много небожеского в жизни видел, но, может, там когда и встретимся.

Родитель твой Василий Моргунов».

Саша слушал, опустив голову.

«Дерьмо я, а не литератор. Второй раз поражает меня этот человек. Когда-то неожиданной любовью, теперь еще одной трагедией своей жизни, а я все вижу толстяка-добряка районного масштаба и ничего в нем угадать не могу. Что же я написать способен, если личность такого человека разглядеть не могу! Где же у меня творческое зрение, анализ, художественное чутье? Бездарность я серая…»

— Не знаю, что и сказать, Михаил Васильевич. Жизнь часто любые литературные домыслы превосходит. Может быть, вы и правы, что уйти хотите, достаточно на вашу долю выпало.

— Я по сравнению с отцом жизнь прожил благополучную, — возразил Моргунов. — Недавно побывал я на могиле его. В самом деле от рака умер. В больнице в Братске. Но люди из села, где он жил, забрали, в шугу на барже привезли, похоронили на сельском кладбище. Уважали его, крест на могиле поставили. За могилой присматривают… Вот так, Саня. Хороших-то людей много.

— Только видим их плохо, — сказал Саша, угнетенный собственной мыслью.

Не зная ее, Моргунов кивнул согласно:

— Верно, не те на виду мельтешат. Недавно мне у одного прораба по строительным делам пришлось на дому побывать. Квартира — дворец, паркет хоть в Эрмитаж стели. Прикинул я его расходы, что ж получается? Такое богатство только бесплатно получить можно. Ну зачем ему перестройка, скажи на милость? Да он все свои машины, все бульдозеры, экскаваторы, всю технику поперек дороги поставит, чтобы свой паркет защитить… Но есть ведь, Саня, много людей еще и промежуточных, сбившихся, которые не знают, как жить. Душа одно подсказывает, а жизнь в другую сторону тянет. Вот и двоится человек, троится. На собрании один, в семье другой, а с собутыльниками третий. Вот кого выручать надо. Мне, знаешь, плевать, что за границей сейчас компьютеров больше. Они, между прочим, тоже заводская продукция, и кланяться перед ними не стоит. Это дело поправимое. Людскую суть обрести нужно, вот главное. Разобраться наконец, зачем кровь проливали, зачем на снегу мерли, зачем голодали, зачем врали себе красивыми словами — вот что уяснить нужно. Эх, Саша, — одернул вдруг себя Михаил Васильевич, — долгий этот разговор, а зачем ты пришел, я так и не узнал еще, заболтался.

Александру Дмитриевичу снова стало неловко. «Писатель-кладоискатель»! Он пожалел, что пришел, но деваться было некуда.

— Да я пришел… Я все в прошлом роюсь.

— Что ж выкопал?

— Пока ничего, — усмехнулся Саша случайной игре слов. — Спросить хотел у вас как у бывшего подпольщика…

— Ну, мое подполье мы давно перекопали…

— Все-таки. Вы знаете о нападении на железнодорожный мост?

— Кто ж про него не знает?

— Хорошо знаете?

— Плохо.

— Плохо? Как же так?

— Это нападение произошло в самом начале, только немцы пришли. Подполья настоящего тогда еще не было. На мост окруженцы вышли. Наши-то многие попадали в окружение. Ну и пробивались как могли. И урон нанести старались. Вот и рванули мост. Но без нас.

Саша огорчился, но он знал, что Михаил Васильевич предпочитает недоговорить, чем сказать лишнее, и потому решился пойти дальше.

— А можно еще вопрос?

— Конечно, Саша, о чем разговор!

Как только они перешли на общие темы, он уже «Саня» не говорил.

— Вы слышали о «кладе басилевса»?

Моргунов как-то непонятно сдвинул брови.

— А ты что слышал?

Пашков удивился. Встречный вопрос был не в характере директора, человека открытого.

— Простите, Михаил Васильевич, кажется, мой вопрос вас затруднил?

Директор тронул пальцами затылок.

— Верно. Есть одна закавыка. Но, думаю, делу она не помешает. В чем суть-то дела? Клад-то, я слышал, пропал.

— Да, клад был до войны гордостью музея, ценностью мирового значения. Тогда подобных находок насчитывалось редкие единицы. Ну, немцы, естественно, упустить такую ценность не могли и вывезли клад в Германию. Это вы знаете…

Моргунов кивнул неопределенно.

— Короче, клад постигла участь «Янтарной комнаты». Он исчез, никаких следов после войны в Германии не обнаружилось. И вдруг совершенно случайно один мне почти незнакомый человек как-то странно связал в разговоре бой у моста и судьбу клада.

— Что за человек?

— По его словам, участник боя.

— Интересно. И что же он рассказал?

— К сожалению, толком он ничего не сказал.

Моргунов попросил с заметной заинтересованностью:

— Будь добр, поясни. Как возник ваш разговор? Почему про клад заговорили? Почему бой вспомнили?

«Он что-то знает, факт», — почувствовал Саша.

— У моей матери, Михаил Васильевич, есть соседка. Старушка. Они живут в старой коммунальной квартире, и там же еще один старик, тоже одинокий. Живут бедно, говядину на рынке не покупают. Недавно старушка показала мне старинную монету и предложила сдать в музей.

— Сдать или продать? — уточнил Моргунов.

Пришлось отвечать.

— Эта Евфросинья Кузьминична человек очень порядочный, старая трудовая женщина, она просила хоть несколько рублей, у нее брат был в больнице.

— И ты продал?

— Нет, купил. Монета показалась мне ординарной. Много в музее за нее дать не могли. Ну а мне, вы уж поймите меня правильно, нужно было сделать подарок близкому человеку на день рождения.

Тут он приостановился.

— Ты и подарил монету? Женщине, как я понимаю.

— Да. Но соседке я заплатил сколько мог.

— Не сомневаюсь, что ты ее не обидел, хотя она более правильно мыслила. Ну а дальше что?

Называть Веру Пашкову не хотелось. Да и нужно ли говорить о том, что именно она узнала о принадлежности монеты к кладу? Тогда и Валеру придется вытаскивать. А зачем он Моргунову? Сейчас главное важно.

— Не буду растекаться по древу. Соседкин брат умер и оставил ей дом. В огороде этого дома она и нашла монету. Давно еще, сразу после войны.

— Это точно?

— Конечно. Вам в самом деле интересно?

— В самом. Говори, говори!

— И вот на поминках случайно в разговоре выяснилось, что третий сосед, бывший хирург, оперировал во время боя за мост покойного Захара.

— Хозяина дома?

— Он был тогда путевой обходчик.

— Обходчик? — откровенно удивился Моргунов. — И был ранен в бою? А умер только сейчас?

— Я же говорю. С неделю…

Михаил Васильевич сдвинулся на стуле вперед.

— Выходит, обходчик неделю назад умер? — повторил он, с непонятной для Саши настойчивостью интересуясь судьбой «почтенного Захара».

— Какое это имеет значение?

— Сам судить будешь. Сейчас я тебе расскажу кое-что. И покажу, пожалуй. Но начать придется с предыстории…

Несколько лет назад Михаилу Васильевичу Моргунову случилось поехать в министерство. Разумеется, ездил он туда и раньше, и позже, но всегда поездки эти воспринимал как обременительные, ненужные и унизительные. «Гигант индустрии», на котором несколько десятков человек изготовляли стандартную продукцию, вполне мог бы обойтись и без столь высокой опеки.

Однако в столице существовало многоэтажное здание, где сотни людей, из которых можно было бы укомплектовать не один заводик, подобный мини-предприятию Моргунова, оградившись стеклом и бетоном, небедно кормились, имитируя полезную деятельность, а фактически всемерно мешали делу, месяцами рассматривая бумаги, вместо того чтобы решить простой вопрос в течение нескольких минут телефонного разговора. Люди эти прекрасно понимали, что, решая вопросы быстро и по-деловому, они не только ничего не выиграют для себя лично, но даже поставят под удар уютное существование в импортных креслах за полированными столами-самобранками.

Напротив, их низовые подчиненные в отличие от вышестоящего управляющего аппарата в быстром решении вопросов были кровно заинтересованы. Вдоволь намордовавшись и ничего не добившись на месте, они собирались и ехали, чтобы «решить наверху». По опыту они хорошо знали, что заинтересованному от незаинтересованного добиваться всегда трудно, и ехать нужно не с пустыми руками. Понятно, объемы и формы их «признательности» зависели от важности проблемы, но это вовсе не означало, что малым просителям приходилось легче. Так, один коллега Михаила Васильевича, приглашенный приехать в пятницу, чтобы решить вопрос в понедельник, ослушаться не посмел, поил, несмотря на подорванное здоровье, два дня нужных людей в интересах дела, а утром в понедельник скончался, как говорится, сгорел на боевом посту.

После этого печального события Михаил Васильевич решил, что с него хватит, хотя и понимал, что в мире действует закон сохранения, а в данном случае расходования энергии, согласно которому он потеряет здоровье, ходя из кабинета в кабинет с пустыми руками, гораздо больше, чем просители желанные, и может свалиться со стула в приемной с таким же успехом, как и покойный коллега в гостиничном номере.

Но Моргунов был упрям. Он глотал успокаивающие таблетки, массировал под пиджаком грудную клетку и, подавляя желание сказать все, что думает, доказывал очевидные вещи равнодушным людям, в глазах которых выглядел глупым и бесполезным периферийщиком. Однако, убедившись в его непробиваемом упрямстве, кое-что ему все-таки пообещали — что сделаешь с тупарем! — и Михаил Васильевич покинул большую контору измотанным, но не без результата. А главное, унизительная процедура осталась позади, а из трудностей он, как не раз уже бывало, выпутается, хотя на бумаге и придется что-то подтасовать, чтобы отвязаться от лжецов, живущих видимостью жизни и постоянно занятых искажением ее сути, воздвигнувших свои «бумажные» комбинаты, чтобы отравлять среду нравственную не меньше, чем комбинаты химические среду природную.

До отъезда еще оставалось время, и Михаил Васильевич, присев на скамейку в ближайшем сквере, задумался, как использовать оставшиеся часы. Честно говоря, после министерских «деловых игр» Моргунова не тянуло ни в театр, ни на модные выставки. Сердце нуждалось в живом общении, накипело на душе немало. Но где найдешь в этом деловом городе собеседника, чтобы понял, чтобы не промелькнуло у него в глазах — «с луны ты свалился, что ли, старый чудак!». Он перебрал в голове местных знакомых, но к одним идти с бутылкой нужно было, другие жили в вечной замотке, третьи… И тут как ударило: Лаврентьев!

Не видел он Лаврентьева еще со времен киносъемок, хотя адрес его и телефон записаны были в книжке. Много раз собирался Михаил Васильевич позвонить, встретиться, но так до сих пор и не решился. Останавливало прошлое Лаврентьева. Простоватый на вид Моргунов был человеком чутким и интуитивно подозревал, что кроется в этом прошлом нечто тревожное, существуют «закрытые зоны», куда Лаврентьев не хочет или не вправе впустить, и поэтому новая встреча, возможно, и не очень-то порадует бывшего разведчика. И еще саднило вопреки разуму — ну, конечно, не мог он спасти Лену, раз не спас, а все-таки…

Сейчас, однако, Михаила Васильевича обуревали не воспоминания, хотелось поделиться сегодняшними переживаниями с человеком понимающим, спросить: да что ж это на нашей крови замешали? Почему нынешние благополучные такими пустыми, алчными и бездушными выросли, почему бездельники и хапуги убеждены, что они умнее честного и работящего?.. Михаил Васильевич прекрасно понимал, что Лаврентьев скажет то, что и сам он видит и знает, но ведь взволнованному человеку важнее высказаться, чем получить ответы, и он решился.

Конечно, Михаил Васильевич знал, что в Москве без звонка появляться не принято, и этот обычай понимал и разделял, но так уж оказалось, что, заглянув в записную книжку, он обнаружил, что нужный дом совсем рядом, буквально в квартале от той скамейки в скверике, где присел он отдышаться от ведомственных треволнений. Звонить практически не имело смысла, другого времени для встречи у него не было, он мог зайти сейчас или уж в следующий приезд.

«Рискну, — решился Моргунов, — пан или пропал, если застану, видно будет, вовремя зашел или помешал, тогда извинюсь…»

И, поднявшись со скамейки, он перешел ближнюю улицу и оказался у хорошего московском дома добротной постройки, удачно вписавшегося в ряд старинных зданий.

Чистый лифт неторопливо провез Михаила Васильевича между высокими этажами и остановился на площадке, где находилась нужная ему квартира. Но тут возникло сомнение. На всякий случай Моргунов еще раз справился в записной книжке, не ошибся ли? Из-за двери слышался малопонятный гвалт и истошный вопль маленького ребенка. Вопль и подтолкнул Моргунова нажать кнопку звонка, будто его позвали на помощь.

Наверное, он нажал на звонок слишком энергично, потому что дверь сразу распахнулась рывком, без вопроса, без цепочки, и Михаил Васильевич увидел то, что меньше всего ожидал увидеть в квартире Лаврентьева, — молодую женщину в купальнике и резиновой шапочке, с которой по щекам сбегали струи воды.

— Извините, — пробормотал Моргунов.

— Заходите, — нимало не смутилась женщина и, повернувшись спиной, бросилась по прихожей к двери, за которой, видимо, находилась ванная.

У Моргунова мелькнула мысль, что он прервал ее купание и теперь она спешит укрыться и переодеться. Но в прихожей толкалось еще несколько молодых людей, легко одетых и заглядывающих в ванную, откуда послышался голос:

— Давай, давай!

И тут же вновь благим матом завопил ребенок.

В полном недоумении Моргунов, на которого никто не обращал внимания, тоже направился к ванной, хотя и счел уже, что попал не по адресу и все малопонятное, что здесь происходит, никакого отношения к Лаврентьеву иметь не может. Однако с адресом следовало уточнить, и он подошел к молодым людям.

— Во дает! — сказал, улыбаясь ему, бородатый парень в шортах и охотно подвинулся, давая возможность Моргунову увидеть происходящее.

Он не удержался и заглянул.

Внутри другой парень, в очках, держал в руке, опустив в воду, крошечного младенца. Младенец был не то что красный, но уже синюшного оттенка. Он заливался отчаянным ревом.

— Что это? — спросил Михаил Васильевич в полном недоумении.

— Плавать учится, — ответил бородатый, по-прежнему улыбаясь, но уже несколько снисходительно, уловив в новом госте провинциальную ограниченность. И другие посмотрели приблизительно так же. Моргунов огляделся. Дверь в жилую комнату была открыта, на столе стояли полупустые винные бутылки, закуска.

— Не рановато ли?

Все расхохотались, было заметно, что в отличие от младенца его учителя успели согреться.

— Вот вы, например, плавать умеете?

Выросший у моря Моргунов кивнул.

Но бородач, окинув беглым взглядом его грузную фигуру, не поверил.

— Умеете?

Он снова кивнул и снова вызвал смех. Всем было весело.

— По-топориному?

Моргунов не нашелся, что ответить. А бородатый произнес назидательно:

— Потому что вас вовремя не научили, а потом поздно было, и вот результат: к старости излишний вес, преждевременные болезни.

— У меня? — удивился годами не бравший больничный лист Моргунов.

— Ну конечно, — охотно пояснил бородатый.

— А у него не будет? — показал Михаил Васильевич на младенца, которого наконец завернули в пеленку.

— У него не будет. Если родители не расслабятся. А то и сейчас встречаются сердобольные. Детского крика не выдерживают.

«Сердобольные… Это значит те, у которых сердце болит за своих детей…»

— Жестче нужно быть, жестче! Соответствовать жизни, — продолжал бородатый любимую, видно, тему. — Рвать вперед!

— Другие-то тоже будут стараться, — возразил Моргунов.

— Вот именно. Кто кого!

Моргунов хорошо представлял себе, что значит «кто кого». Но тогда понятно было, кто и кого. А теперь кого? Вот этот бородач этого очкарика? За то, что того с месяца в ванне не закалили?

— А если простудится?

Бородатый пояснил. Правда, он сначала оглянулся и понизил голос, чтобы мать ребенка не услышала.

— А как раньше? Рожает баба десять, пятеро остаются. Но живут, как Каганович. Если нужно, и Христа Спасителя в порошок!

Отставший от жизни директор понял, что столь убежденного оппонента ему не одолеть.

— Я, собственно, квартирой ошибся.

— А вам кого?

— Лаврентьева я ищу, Владимира Сергеевича.

— Дарья! Выдай информацию.

И отошел сразу, наверное, не желая участвовать в передаче негативной информации.

Дарьей оказалась та самая молодая женщина, что открывала дверь Моргунову. Она успела накинуть короткий халатик, но мокрую шапочку еще не сняла.

— Вы разве не знаете? Он умер.

Михаил Васильевич растерялся.

— Как же так… Он же молодой… — пробормотал Моргунов, начисто забыв, что Лаврентьев был старше его, хотя, конечно, и помоложе Кагановича. — Как же это? Когда?

— Давно. Несколько лет. Не помню точно. А вы кто?

«Разве расскажешь!»

— Встречались мы… Во время войны. Моргунов моя фамилия. Вы тут живете?

— Я жена его племянника. Но мужа нет сейчас. Он в Афганистане.

— Извините, до свиданья. Не знал я, не знал…

Он повернулся и шагнул неловко, стараясь обойти лужицу на полу. На этот раз никто не засмеялся. Его ухода ждали молча, то ли сочувствовали, то ли излияний ненужных опасались.

— Моргунов! — проговорила вдруг Дарья вслед Михаилу Васильевичу. — Погодите!

Тот остановился.

Дарья стянула с головы шапочку и тряхнула светлыми волосами, будто это движение могло помочь ей вспомнить что-то неясно промелькнувшее в памяти.

— Постойте. Мне ваша фамилия знакома. Сейчас вспомню. Моргунов. Моргунов… Вспомнила! Андрей! Дай стул.

Очкарик притащил из кухни белый табурет.

— Точно! — порадовалась своей памяти Дарья. — Он вам письмо оставил. Когда мы поженились, я в его бумагах видела. Кажется, на антресоли.

Вскочив на табурет, она приподнялась на цыпочках и вытащила пыльную папку.

— Здесь!

Дарья дернула шнурки, распахнула папку, и там прямо сверху Моргунов увидел конверт со своей фамилией, именем, отчеством и адресом.

— Вам? — спросила Дарья. — Вот видите! Здорово получилось?

Михаил Васильевич так не считал; по его мнению, письмо с адресом должны были в ящик опустить, а не засовывать на антресоль, и хотел было уже сказать об этом с досадой, но увидел, что конверт распечатан и пуст.

— Где же письмо?

— Не знаю, — пожала плечами Дарья. — Мы не вынимали. Ох! Посмотрите, он же не заклеен. Значит, нету письма. Видите? Потому и не послали.

В самом деле, заметно было, что конверт не запечатывался, был только подготовлен, чтобы вложить письмо.

Дарья смотрела с сочувствием.

— Послушайте! А может, оно в бумагах? Возьмите их, а? Тут о войне разное. Вам, наверно, интересно будет…

Так нежданно-негаданно попали в руки Моргунова бумаги Лаврентьева, и теперь следовало пояснить Пашкову, кто же был этот человек и что в его записях может оказаться полезным для Александра Дмитриевича. Правда, предстояло в этом объяснении кое в чем повиниться, но Михаил Васильевич преодолел колебания. «Лучше поздно, чем никогда», — подумал он, испытывая, однако, некоторую неловкость.

— Ты, Саша, помнишь, когда твою картину снимали, был здесь в городе с нами недолго один человек, приезжий… Такой не по годам моложавый… Он тут вроде бы случайно оказался твоему режиссеру соседом по номеру в гостинице и как-то с вами в ресторане обедал, когда ты меня привел. Помнишь?

Саша помнил, помнил и то, что режиссер этого человека ценил как германиста, но тот быстро исчез, уехал, и больше никогда Саша о нем не слышал.

— Да, внешне я представляю его, но не больше, даже фамилии не помню.

— Фамилия его была Лаврентьев. Он умер.

— Умер?

— Да.

— Разве вы его знали? Вы же его в ресторане впервые увидели!

— Не совсем так. Меня с ним, Саша, можно сказать, жизнь три раза сводила. Первый раз в войну, потом вот на съемках и еще после смерти его.

— Когда? После?..

— Да-да, представь, можно и так сказать.

И Моргунов, поднявшись, подошел к книжному шкафу, отпер дверцу, найдя на колечке с брелоком нужный маленький ключик, и достал папку с бумагами.

— Вот это третья наша встреча. Печальная. Папку эту мне племянница его передала. Тут записки некоторые, мысли, размышления… Тебе как пишущему человеку это любопытно будет, я думаю, как и чем человек на войне жил. Есть тут и по твоему вопросу, хотя немного.

Саша еще не понимал.

— Да кто ж он был, этот Лаврентьев?

Моргунов покачал головой.

— Был он самый для вас тогда необходимый человек и в то же время бесполезный.

— Что за загадки, Михаил Васильевич?

— Есть и отгадка. Необходимый, потому что он именно и работал в здешнем гестапо.

Обухом по голове — вот чувство, которое испытал Пашков, услыхав эти слова. Живой герой и участник сидел с ним за одним столом, слушал их дилетантские споры, усмехался наивности, незнанию и самоуверенности и прихлебывал боржоми из бокала!

— Ну а режиссер? Он как же?

— И режиссер не знал. Никто не знал, кроме меня.

— Но как же вы!..

— Понимаю, Саша, понимаю. Но я тебе сказал только что — был он для вас и бесполезный человек, потому что если б вы снимать стали, как он знал и видел, никто бы вашу картину на экраны не выпустил.

— Сейчас бы вышла!

— Сценарий бы даже не утвердили.

— Вы так с ним решили?

— Решили, что в твоем сценарии вреда нет и вмешиваться в работу вашу не стоит.

Саша был ошеломлен и возмущен так, что не мог сдержаться.

— Слушайте! Да вы понимаете, что говорите! На кого ж нам беды наши валить, если два участника, знавшие правду, сидели с нами за столом, боржом прихлебывали. И всю мою выдумку, вранье, чушь не только не разоблачили, но и одобрили молчаливо! На кого ж нам жаловаться, что двоедушие, что лицемеров, карьеристов, наркоманов вырастили! На кого?

Моргунов провел ладонью по черепу.

— Спорить с тобой не буду. Видать, всякому овощу свое время. Не шуми. По тем временам и у тебя правды немало было.

— И мы этой кормовой свеклой людей кормили! Да вы понимаете, что вы не только зрителям, вы и мне страшный вред принесли. Лучше бы запретили сценарий, лучше бы на полку, так я бы себя человеком чувствовал.

— За правду пострадавшим?

— А хотя бы! А так что вышло? Пустоцвет! И картина, и я…

В эту минуту Саша совсем не помнил, что пострадать ему за правду все-таки пришлось, и не расцвел он от этого, а может быть, тогда именно в пустоцвет и превратился. А может быть, и то и другое опустошило и выхолостило.

— Ну, не загибай, ради Бога, не загибай. Хотя есть в твоих словах правда, есть. Сейчас-то у нас правды хоть пруд пруди. Но одно дело ее, любезную, задним числом по телевизору сообщать, а совсем другое — на душе носить, да еще втайне. Такая правда горькая и опасная. Вот я тебе про отца сегодня рассказал. Ты слушал, понимал, сочувствовал. А десять лет назад понял бы? Возможно. Ты парень порядочный. Но тем более, какое я право имел в то время правдой этой обременять тебя?

— Не согласен я с вами, Михаил Васильевич, — сказал Саша спокойно уже, но с горечью.

— Спасибо, что так думаешь. Твое дело правду любить, мое — на чужие плечи не перекладывать. Но мою бы ты понял, а вот лаврентьевскую — не знаю. А уж кинозритель наш, на кормовой свекле, как ты заметил, взращенный, и вовсе в тупик бы стал. Я так думаю. Но ты сам разберись. Он об этом пишет — не каждый человеческий поступок можно общим судом судить, есть такое, за что сам до последнего дня отвечаешь. Почитай, короче. А сейчас я про твой клад найду. Ты кладом-то интересуешься?

— Да, конечно, — кивнул Пашков слегка. Интерес к кладу казался ему сейчас мелким, незначительным. — Что там о кладе?

Моргунов нашел нужную страницу.

— Маловато. И противоречит твоим сведениям. На вот, взгляни.

— «Клад басилевса». Был спрятан в подвале между музеем и госпиталем. Анонимный донос. Почему? Клад был изъят и отправлен в рейх. Прорыв окруженцев. Последний вагон упал с моста в реку. Клад тщательно искали, но не нашли. Путевой обходчик расстрелян, дом сожжен».

— Все?

— Все. Он часто так пунктирно записывал. Может быть, развернуть собирался. Но не успел. Однако, выходит, клад не вывезли.

Саша старался правильно оценить неожиданное свидетельство.

— А обходчик, говоришь, жив?

— Не понимаю, — развел руками Пашков.

— В гестапо вряд ли ошиблись, — заметил Моргунов. — Я эту организацию не понаслышке знаю. А что хирург думает? Ты сказал, что он бой у моста с кладом завязал?

Саша чуть покраснел. Пухович ни за столом, ни у себя ни слова не произнес о кладе. О кладе разговор только у Веры возник. А он, не желая называть Веру, взвалил все на Доктора! Но Саша не собирался врать. Он подразумевал, что заговорили о монете сначала на поминках, и Доктор вроде бы оказался в начале цепочки, что к Вере и кладу вывела.

— Я неточно выразился, Михаил Васильевич. Хирург не говорил о кладе. Только о том, что монету там нашли, где Захар был ранен.

— Прости, Саша, но ты-то, ко мне придя, о кладе спросил, что я о нем слышал? Выходит, ты знал, что монета из клада. Не пойму что-то.

Пашков мучился. Не хотел, а соврал и запутался. Что же сейчас делать? Вот тебе и правда! Даже с малой трудно. Но если Моргунов, честнейший человек, с бывшим разведчиком отстаивают право молчать до поры, почему у него таком права нет?

— Михаил Васильевич! Дорогой! Я не зря к вам пришел. У вас доказательство, что клад не в Германии. Спасибо вам огромное. Мои факты, к сожалению, слабее! Вот вы десять лет молчали, прежде чем я о своей картине правду узнал, что копейка ей цена. Не хочу больше дураком выглядеть. Дайте мне хотя бы десять дней, чтобы разобраться с монетой. Сама по себе это ничтожная часть клада. Меня с ней на смех поднять могут. Необходимо уточнить кое-что предварительно, чтобы мне поверили.

— Тут, Саша, делом государственным попахивает.

— Тем более, Михаил Васильевич. Я к вам обязательно еще приду, расскажу, что узнаю, посоветуюсь, возможно.

— Ну, уж раз втянул меня в такое дело, заходи, рад буду.

«Кажется, я слишком много обещаю за последнее время», — самокритично подумал Александр Дмитриевич, покидая Моргунова, и тут же вспомнил, что еще пообещал и Дарье поехать показать дом Захара. Но вспомнил без досады. «Поеду, проветрюсь, авось придет в голову что-нибудь полезное».

До владений «почтенного Захара» проще всего было добираться электричкой, хотя сам дом давно уже числился в городской черте. Встретились они с Дарьей на центральном вокзале, и она сразу же раздражила Александра Дмитриевича слишком откровенной, по его мнению, мини-юбкой в обтяжку. И хотя он не высказал осуждения вслух, Дарья его поняла и засмеялась.

— Кажется, вам мои туалеты не по вкусу?

— С чего вы взяли?

— Спасибо. Значит, мне показалось.

Дарья удобно расположилась в полупустом вагоне напротив Пашкова и перекинула ногу на ногу.

— Вы, мужики, чудовищные лицемеры. Почему я должна прятать красивые ноги? Ведь красивые? Разве я не права?

— Как всегда, вы правы. Но я уже не ценитель.

Она скользнула оценивающим взглядом.

— Бросьте! Вы еще в форме.

— Если ветра не будет…

— Ха-ха! Любите, чтобы вас подхваливали?

— Вы тоже не прочь.

— Прекрасно. Вот и будем говорить друг другу комплименты.

— Дарья! Я вам в отцы гожусь.

— Я сама почтенная мать семейства. У меня дочка есть, муж. Но если хотите, я вас буду папулей называть, ладно?

— Лучше не надо.

— Хорошо, папочка. Дашенька будет умница. Я закрою голые ножки.

И она со смехом положила на колени сумку.

Пашков отвернулся к окну.

— Слушайте! Только не вздумайте жалеть, что поехали со мной. Не смейте думать обо мне плохо. Думайте только хорошо, и вы будете вознаграждены… за примерное поведение.

— Буду стараться.

— Старайтесь, мой сторож.

— Ваш?..

— А как же? Кому принадлежит дом? Я хозяйка, вы сторож. Ну?

— Дом принадлежит Фросе.

— Временно.

— Вы, однако, хищница, Дарья.

— Не забывайтесь, гражданин сторож! Дом, между прочим, дед собирался оставить мне.

— Собирался?

— Даже написал.

Пашков с сомнением пожал плечами.

— Не верите? Зря! Могу признаться: из-за этого я сюда и примчалась. Да, хищница, да! Получила письмо. Дед пишет, что собрался помирать, а наследство оставляет мне, а если умрет до моего приезда, завещание за большой картиной. Есть в доме картина?

— Есть, — подтвердил удивленный Пашков.

— Вот видите.

— Что за ерунда!

— Интрига, а не ерунда, — уточнила Дарья вполне серьезно.

— Фрося? Против вас? Это же невозможно.

— Конечно, невозможно. Он мамуле оставлять не хотел. Ее претензий боялся. А я, балда, не поторопилась, думала, еще потянет старик. Он, конечно, разобиделся и переписал завещание на бабулю. Понятно?

В общем-то, на своенравного Захара такое было похоже. Зол был на дочку, внучка не угодила. А тут еще склероз. Надо же! Завещание прятал.

Картину Саша видел, и забыть ее было невозможно: не по комнате большая, на полстенки шикарная кустарная поделка на античный сюжет, в избытке красок и обнаженной натуры, что всегда смущало скромную Фросю.

— Так что домик мой, хоть дед под конец и погорячился. Я хозяйка. Извольте подчиняться и для начала дайте-ка вашу газету. Я нижу там что-то интересное.

Газету Александр Дмитриевич захватил, чтобы почитать в пути.

Дарья быстро пробежала глазами последнюю страницу.

— Ого! «Тайна клада»!

— Тайна вклада? Охраняется государством? — пошутил Пашков, но заинтересовался.

— Клада, а не вклада. Везет же людям! Вы только послушайте. «Дно траншеи оказалось буквально усеяно золотом. По предварительным оценкам, стоимость найденного выражается солидной цифрой с шестью нулями».

— Это где же такие россыпи?

— «Наш корреспондент побывал на месте находки среди высотных домов строящегося микрорайона…» Строители гребанули! «На глазах изумленных рабочих из опрокинутого ковша посыпались золотые монеты». Ну, вот это уже зря!

— Что зря?

— Что на глазах… Нашел бы один, мог бы все прикарманить.

— Он бы мог получить четверть суммы. Два с половиной нуля.

— Это сколько же по-нашему?

— Четверть миллиона, не меньше.

— Не дали бы, — уверенно сказала Дарья.

— Так по закону.

— Ха! Да зачем же нам правовое государство строить, если мы законы соблюдаем? А пока закон один — давай, давай! Как у того утопленника, что Ходже Насреддину руку протянуть не мог. Не приучен был давать, брать только умел. Так и государство наше.

— Значит, вы бы на четверть не согласились?

— На фига! Я еще из ума не выжила. Мне нули не нужны.

«На сколько же нулей «клад басилевса» потянет, если найдется?» — подумал Саша, но тут радиоголос сообщил: «Следующая остановка — Мостовая».

Сошли они среди многоэтажных домов, и Александр Дмитриевич, давно здесь не бывавший, с любопытством огляделся, ища дорогу. Впрочем, ряд современных зданий оказался всего лишь очередным рубежом, на котором пока закрепился город. Пройдя между юмами, они вышли к широкой лощине, по дну которой текла обмелевшая река. Через лощину были переброшены два моста — железнодорожный и недавно построенный шоссейный путепровод.

— Где же ранчо? — спросила Дарья.

— А вон, внизу. Видите старые опоры?

Саша протянул руку туда, где низину метрах в трехстах от моста пересекал пунктир каменных опор — быков, возвышающихся над водой глыбами замшелого гранита. Старый, дореволюционной еще постройки мост вначале был на скорую руку восстановлен нашими военнопленными, но потом, при отступлении, немцы его опять взорвали, на этот раз капитально, так что после войны решено было строить новый, выше по течению, а у старых опор Захар, уже не обходчик, поставил на пепелище дом, где и дожил свой век. Большие здания подступали к нему с горы, а на противоположной стороне реки разрослись коллективные сады.

— Тут недалеко, под горку. Тропкой.

Вниз он пошел первым. Дарья следом.

— Да тут и шею сломать можно. Погодите, я за вас держаться буду.

— Не бойтесь, мы уже пришли.

Полудеревенский дом, колодец с поржавевшей цепью, старые деревья во дворе — все ей страшно понравилось.

— Шикарно! Дом предков. Гасиенда. А главное, в городе — и не в городе. Смотрите, река рядом, и никого. Слушайте, да ведь здесь без купальника купаться можно.

Александр Дмитриевич огляделся. Действительно, поблизости людей не было. Только на другом берегу возились досужие садоводы.

— Эти не в счет! Дальше забора не видят, — решила Дарья. — Слушайте, я немедленно бегу купаться.

В шкафу в доме нашлось чистое полотенце. Дарья подхватила его и побежала на берег. Александр Дмитриевич присел на старую Захарову койку. Хотел подойти к окну, посмотреть, как купается Дарья, но сдержал себя — сиди, старый дурак! Сдержал не по деликатности, а из опасения, что она заметит его в окне и снова посмеется. Нет уж, хватит.

Он обвел взглядом пустую комнату. Все было, как при Захаре, только картину со стены убрали. Один гвоздь торчал. «Фрося-скромница небось в сарай вынесла», — подумал Пашков.

Вернулась Дарья, неся в одной руке одежду, другой придерживала полотенце, перекинутое через плечо. Больше ничего на ней не было.

— Кажется, я вас опять шокирую?

— Я выйду, одевайтесь.

— Ну зачем? Вы что, голую бабу не видели?

И расхохоталась.

— Помните анекдот? Я сама не помню, отец часто вспоминал. Это еще когда мы арабам помогали. Вот и возник где-то наш советник в бурнусе, а израильский солдат на него пялится. А наш ему: «Ну, чего уставился? Чи ты живого араба не бачив?» Дурацкий анекдот. И ты не бачив?

— Бачив.

— Зачем же уходить?

Александр Дмитриевич все-таки поднялся.

Дарья бросила одежду на стул, подошла к нему.

— Считаешь себя стареньким?

Вторично она говорила ему «ты».

— Я такой и есть.

— А я волшебница, золотая рыбка. Подплыла к нему рыбка и спросила: «Чего тебе надобно, старче?»

Все еще придерживая полотенце, она положила свободную руку ему на плечо.

— Слушай! Я однажды такую кассету видела… Он негр двухметровый, а она блондиночка вроде меня. И раздевает его сверху вниз. Сначала на рубашке пуговицы расстегивает, а потом дальше, а потом на колени перед ним стала. А у него живот такой лиловый, мышцами играет от предвкушения…

Несмотря на меланхолический характер, у Александра Дмитриевича было развито чувство юмора, и он живо представил собственный животик, отнюдь не играющий мускулатурой, и, несмотря на необычность момента, засмеялся.

— Ну что хихикаешь?

— Сравнил себя с негром.

— А ты не сравнивай. Что мы себя вечно сравниваем? То с Америкой, то с Японией. Чем мы хуже их? Вечно хнычем.

От неожиданного у Дарьи проявления патриотизма Саше стало еще смешнее, но она уже расстегивала верхние пуговицы его рубашки.

— Ты, Дарья, чокнутая.

Она протянула другую руку, отпустив полотенце, и оно скользнуло вниз на пол между ними.

— Не бойся… Я на колени не встану. Пойдем в кровать.

Саша отступил на шаг.

— Ну посмотри на меня, посмотри! — Она взметнула руки, приподняв грудь. — Я же красивая. Меня художники умоляли позировать.

Конечно, она была красивой, как не может не быть красивой молодая, хорошо сложенная женщина.

— Ну что же ты? Или тебе женщины каждый день себя предлагают?

«Кажется, я идиотом выгляжу. Престарелый Иосиф…»

И шагнул к ней, стараясь подавить сомнения.

Тело у нее было после купания еще влажное, но очень горячее, билось сердце, и в такт вздрагивала жилка на шее. Он прижался губами к этой жилке.

— Сумасшедшая.

— Нет… нет… нет… Разве тебе плохо?

— Нет… А тебе?

— И мне… и мне…

— Вот видишь, а ты боялся, — сказала она, уже сидя на койке. — Дай мне расческу. Там, на столе, и косметичку.

Она прикрылась полотенцем и стала рассматривать себя в зеркальце.

— Ну-ка, зеркальце, не лги! Кто прекрасней всех на свете?

Он смотрел на нее и улыбался.

— Ты, конечно!

«Как все глупо, но… хорошо».

— Зачем я тебе понадобился?

— Не знаю, — ответила она весело. — Вода, солнце, лето. Разобрало. А тут ты.

— На безрыбье…

— Слушай! Ну сколько можно? Тебе ведь повезло. Я даже не требую, чтобы ты мне хоть несколько слов сказал по-человечески. Знаешь поговорку: «Положил руку на грудь, так скажи хоть что-нибудь!» А не мямли жалкие слова. Ты что, мазохист? Жан-Жак Руссо? Тебя пороть нужно?

— Ну, не думаю…

— И что вы, мужики, за люди? Или наглые, нахрапом лезете, когда не нужны, или трусливые. Вообще без пузырька с вами беда. А с пузырьком еще хуже…

Дарья провела по губам светлой помадой.

— Видишь? Все для вас, чтобы не наследить, чтобы жены ваши спокойно спали.

— Мне-то бояться нечего.

— Ха!.. А как ты перепугался, что я на колени стану!

— Лучше я стану.

И он в самом деле положил голову ей на бедра.

Она потрепала ему волосы.

— Смотри! Лысины нет, а в старики записался. Дай срок, я тебя на десять лет омоложу.

— Спасибо! — произнес он очень искренне.

— Слушай! Ужасно лопать хочется.

В самом деле, о еде они не подумали, собирались-то туда и обратно. И теперь оказались перед выбором — возвращаться или…

— Тут есть магазин. На горке.

— Махнем?

— Пока в магазин обернемся, уже вечер. Домой пора.

— Не хочется?

— Не хочется.

— Зачем же ехать? Заночуем здесь.

Он радостно привлек ее к себе.

— А что бабуля скажет? — вывернулась Дарья.

— Не только бабуля. Там целое общественное мнение. У тебя бабуля, у меня мамуля да еще Доктор.

— И все подумают одинаково?

— Приблизительно.

— Ай-я-яй! А мы скажем: «Если вы думаете так, как я, то как вам не стыдно!» Слушай! Старичье, конечно, что-нибудь подумает, а мы не сознаемся. А не пойман — не вор. Да и в чем сознаваться? Подумаешь! Помнишь анекдот? Как подруги к невесте приставали. «Что у вас ночью было?» — «Да ничего. Разделись, легли в постель». — «Ну а дальше, дальше?» — «А дальше было раньше!..» Пошли в магазин. Могу же я в душную ночь переночевать на даче? А ты скажешь, что вечером уехал. Я, между прочим, умею изумительно врать. Я их заставлю поверить. А тебе лучше попозже появиться, у тебя так не получится, это точно.

— Как же ты добиваешься успеха?

— Просто. Я говорю: «Нет, ничего не было», — и смеюсь в глаза. «Все было, а вы фиг докажете и катитесь к чертям собачьим». Они видят, но обидно, что им врут и так нагло, вот и думают в утешение: «А может, не врет?» Здорово?

— Здорово. Я так не смогу, факт.

— Значит, ты уехал! Бросил беззащитную женщину. Все мужчины подлецы!..

Еда в магазине оказалась дрянь дрянью. Дарья посмеивалась.

— Слушай! Ну почему не называют все своими именами? Ну, колбаса «Отвратительная»? Минтай «Несъедобный»? Пирожки «Медленная смерть»?

— Зато водки навалом! Как бы ты назвала ее вместо «Московской»?

— С водкой все ясно. Два сорта — «хорошая» и «очень хорошая».

Та, что купили, оказалась «очень хорошей». Александр Дмитриевич не только прибавил в силах, но и расчувствовался и говорил слова, которые вдруг захотелось сказать этой женщине, что вихрем вторглась в его все замедлявшееся существование и, как сейчас верилось, в самом деле вернула на десять лет назад.

— Как ты права… Ты счастье, понимаешь, счастье!

— Я-то понимаю, милый, это вам, мужикам, непонятно. Не таете, чего хотите, что человеку нужно. Ты меня чокнутой обожал. Да я не чокнутая, сама жизнь сумасшествие. А вот этот только момент, минуты рядом, это и есть норма, когда люди людьми становятся, на минуту только, а кажется, что на век. Иногда так нам, дурам, кажется, хотя вы дурнее во сто раз.

— Сейчас мы одинаковые.

— На час, милый, на час.

— Ты мне десять лет обещала.

— Десять лет? А ты и поверил? Я же вру изумительно.

Он положил руку на ее грудь и сказал:

— Нет!

— Ну! Удосужился наконец польстить женщине.

— Я правду говорю.

— Я не против. Но ты тяжелый человек.

— Неудачник? Заметно?

— Ну что мне с тобой делать!

— Зачем же ты ко мне?.. Эксперимент вседозволенности? Или просто пожалела?

— Не знаю. Неудачников беречь нужно. Если одни удачливые останутся, совсем пропадем. Удача-то всегда за чужой счет приходит… Ты вот, говорят, пишешь, а печатают других. Не знаю, как ты пишешь, но уж не хуже тех, что печатаются, я думаю.

— Откуда ты знаешь? Фрося сочувствовала?

— Да, бабуля убивается по тебе. И по мамаше. Говорит, такие хорошие люди, а не везет им.

«Как странно, я всегда жалел Фросю, а оказалось, она меня жалеет. И ее внучка, эгоистка откровенная, что-то генетическое, наследственное в себе носит, ведь не могла же она страстью воспылать да мимолетному влечению поддаться — ну какое ко мне может быть влечение? — а вот подарила себя. Жалость унижает? Вранье. Без жалости человека нет».

— Мы с матерью очень разные люди.

— Все разные… У моего мужа дядька был. Немецкую литературу преподавал. Я его видела пару раз, давно, ученицей, мы-то со своим супругом еще со школы «дружили» — вот и видела дядьку. Ну, истинный немец. Постненький такой, чистюля. На кухне все чашки вымыты, книжки на полках по алфавиту расставлены. И странный ужасно. Студентов никогда не заваливал, а они его не любили. Рассказывали: если знаешь, молча хорошую оценку ставит, если не знаешь, тоже положительную, но когда зачетку отдает, обязательно «битте» скажет. Оказалось, он в войну в гестапо служил.

— В гестапо? Его разоблачили? — не понял Саша.

— Нет! Он наш. Внедрен был вроде Штирлица. Это мы только после его смерти узнали. Но, представляешь, как в него дух гестаповский вошел! Двоечников за неполноценных держал. «Битте, мол, швайн тупая!»

Александр Дмитриевич приподнялся.

Дарья провела рукой по его груди, дотянулась до живота.

— Слушай! А ты не пробовал трусцой бегать?

— Погоди. Как вашего дядьки фамилия?

— Такая, как у меня, я же с ним породнилась.

— Неужели Лаврентьев?

— Да ты что вскочил?

— Удивительно! Это, значит, ты Моргунову его бумаги отдала?

— Ну, даешь! Слушай, ты сейчас тоже где-нибудь служишь?

— Нет. Мне вчера Моргунов эти бумаги показывал.

— Надо же! Знаешь, мы их полистали, секретного вроде ничего, так, обрывки из отрывков на вольные темы. То он писал, как в ГДР ездил, то насчет молодежи брюзжал, ну и всякая муть. Да мы все и не читали, почерк мелкий, многое перечеркнуто. Короче, мы решили, что это все личное… Вот и валялись бумаги. А однажды приходит дядечка весь шарообразный, провинцией так и светится. Я, говорит, к фронтовому другу… Короче, Моргунов. Я его огорчила, конечно. Друга-то нету. Возьмите хоть бумаги, пожалуйста. Это же не контрольный пакет акций, зачем они нам? Правильно я говорю?

— Наконец-то неправильно. Возможно, эти бумаги дороже акций.

— Ну?

Александр Дмитриевич натянул брюки.

— Куда ты собрался?

— Никуда. Прикрываю телеса, чтобы мне бегать не предлагала. Иди сюда. К окну.

Дарье фигуры стыдиться не приходилось. Она одеваться не стала.

— Видишь опоры старого моста?

Луна светила щедро, лишь слегка ущербленная серой тенью, и опоры в голубом свете выглядели четко и таинственно, как руины древних замков.

— Ну?

— Мост взорвали, когда по нему проходил немецкий эшелон, а в последнем вагоне везли так называемый «клад басилевса». Вагон в воду рухнул, но клад не нашли, хотя немцы всю округу языками повылизывали. Клад-то был уникальный.

— Откуда ты знаешь?

— Ваш дядюшка здесь служил, в гестапо. А точнее, в тайной полевой полиции, гехайме фельд полицай. Его свидетельству цены нет. Все ведь считали, что клад в Германии пропал, а не здесь.

— Думаешь, немцы проморгали?

— Немцы провели тщательный обыск, допросы и даже расстреляли путевого обходчика, хозяина этого дома. Кстати, путевой обходчик и твой дед — одно и то же лицо.

— Не понимаю.

— Да, тут непонятное. Лаврентьев пишет, что обходчика расстреляли, а он педант был, сама говоришь. Но дед прожил еще четыре с половиной десятка. Хотя и был ранен.

— А это откуда?

— От Доктора, вашего соседа.

— Неужели и Доктор в фельд полицай служил? Это же как в анекдоте про ставку фюрера, все там наши…

— Вовсе не анекдот. Доктор был среди нападавших и деда на ноги поставил.

— Может, деда недостреляли? Так ведь бывало. Из могилы выполз?

— Не был он в могиле! Тогда, во всяком случае. С дедом полная ясность. А вот клад тю-тю.

Дарья повела очень белыми в лунном свете плечами.

— Ну и ночка! Бр-рр… Покойники, могилы, клады. Слушай, мне луна на нервы действует. Страшно. Пойдем ляжем. Я хочу к тебе прижаться.

Он протянул руку и обнял ее.

— Слушай! Если найдешь клад, половина моя законно. Раз дом мой и дядька.

— Согласен…

В эту минуту он мог бы многое ей отдать.

Потом Дарья попросила:

— Дай мне глоток водки… Спасибо.

Она хлебнула и опустила бутылку на пол.

— Все-таки интересно…

— Что?

— Клад этот. Который тю-тю. Выходит, он утонул?

— Я бы тоже так подумал, если бы не Фросина монета.

— Она ее здесь нашла?

— В огороде, через который ты ходила купаться.

— Монета из клада? Ты уверен? Откуда это известно?

— Из «Археологического вестника».

Дарья подумала.

— Нужно обследовать двор.

Саша улыбнулся в темноте.

— Плохо ты Захара знала. Будь уверена, в его земле ни один клад не отлежался бы. Наверняка он тут каждый сантиметр прощупал не хуже немцев.

— Как же, по-твоему, монета в огороде оказалась?

— Не знаю. Мог кто-то уронить, потерять, когда тащил клад.

— Слушай! Я не помню, а что Доктор говорил?

— О кладе он не говорил.

— Что же он монетой заинтересовался?

— Это в связи с Захаром.

— Думаешь? А мне его физиономия не понравилась. Такие вечно себе на уме, скрытничают.

— Ну, на тебя он поглядывал довольно откровенно.

— Ревнуешь? Это хорошо. Значит, я тебя зацепила все-таки… Но ты должен с ним поговорить. Уверена, он темнит. Я чувствую…

«Господи, опять чутье!..»

Саша уже боролся со сном. Охватывала усталость.

— Не спи, — толкнула его Дарья. — Ты должен с ним повидаться. Завтра же. Слышишь?

— Утро вечера мудренее, — пробормотал Саша и провалился в небытие.

Однако утром они слегка повздорили. Александр Дмитриевич собирался стушеваться на несколько дней, не появляться в «замке», а с Дарьей видеться здесь или дома. Но она внесла в их первоначальный план решительные коррективы.

— Приезжай во второй половине дня.

— Зачем?

— Как зачем? Ты же должен поговорить с Доктором. Уверена, у него есть в запасе пара слов за этот клад.

Пашков вздохнул. Он понимал, что повидать Доктора нужно, но сегодня?

— Какие еще проблемы?

— Не хочется так сразу под всевидящие очи.

Дарья расхохоталась.

— Угрызения испытываешь? Ничего. Любишь кататься, люби и саночки возить.

Он поморщился.

— Да ты что? В самом деле скис? Сколько тебе лет?

— Вот именно. Много.

Пояснять подробнее не имело смысла. Его состояния Дарья понять не могла, а уж возможное неодобрение «старичья» вообще игнорировала.

— Плевать на этих ханжей. Делают вид, что в их время детей в капусте находили. Может быть, и в капусте, конечно, но юбку все равно задирать приходилось. Правильно я говорю?

И расхохоталась, довольная шуткой.

Александр Дмитриевич, разумеется, не думал, что его принес аист, однако, представляя неизбежное: строгий пуританский взгляд матери, растерянность порядочной Фроси и понимающую усмешку познавшего жизнь Доктора, заранее чувствовал себя попавшимся с поличным.

— Брось! — отрубила Дарья, взмахнув рукой. — До скорого, и не трусь! Все беру на себя…

Слов на ветер она не бросала.

Позвонил он один раз, матери, а открыла Дарья.

Видно, ждала его и уже вела свою линию. Вела не без удовольствия.

— Александр Дмитриевич! Бедный вы мой! Ну зачем вы сегодня приехали? Ведь вы тут осуждены без снисхождения.

— Я? За что? — подыграл он неумело и сразу заметил, как дрогнули губы у Доктора, тонкие, сухие и прозрачные, но выразительно подвижные.

Вся квартира будто дожидалась его на кухне.

— Ну, вот вы и растерялись, — продолжала Дарья. — Не надо. Я с вами. Я вас защищу! Александр Дмитриевич уехал по моему настоянию.

— Как же так, Саша? Девочка же одна осталась! — произнесла Фрося очень смущенно.

— Вот именно! Как вы могли бросить слабую женщину одну в заброшенном доме, да еще в таком месте? — возмущенно воскликнула Дарья, комически всплеснув руками.

— Правда, Саша. Ведь там страшно, — повторила Фрося.

Кажется, она одна была готова принять внучкину версию.

— Бабуля! В городе такая духота, а там речка, воздух.

— Да там не так уж страшно, Фрося.

— Но-но, Александр Дмитриевич, — перебила Дарья. — Вам стало страшно! Я же видела, как вас страшила ночь под одной крышей с незнакомкой.

— Даша! Что ты это…

— Ах, бабуля. Все в порядке. Ты же видишь, все живы, здоровы.

— Да, к счастью, — сказала мать. — Пойдем, Саша.

— Сейчас. Валентин Викентьевич! Если разрешите, а к вам зайду чуть позже?

— Милости прошу, — совсем не удивился Доктор.

Саша скрепя сердце последовал за матерью. Она плотно прикрыла дверь и бросила на него ожидаемый строгий взгляд.

— Ты взрослый человек, сын, и не обязан отчитываться передо мной. Но я знаю, ты обычно не лжешь, поэтому скажи, пожалуйста, ты действительно ночевал дома?

— Какое это имеет значение?

— Представь себе, мне не безразлично, что думают о моем сыне. Фрося — достойнейший человек, и вы не имели права заставлять ее так волноваться. Она не спала всю ночь. Если ты в самом деле вернулся в город, ты должен был хотя бы предупредить, что эта особа пожелала заночевать в прохладном месте.

— А если я не возвращался в город? — разозлился он.

— Не удивлюсь, если так и было.

— Что ты хочешь сказать?

— У этой девицы на лице написано, что она ни одни штаны не пропустит.

Саша обиделся за Дарью.

— Мама! Ты всегда говоришь, что в ваше время все было высоконравственно. Откуда же твоя проницательность?

Мать покраснела.

— Как ты смеешь! Да, и в наше время были потаскухи и неустойчивые немолодые мужчины, но я не думала, что мой сын…

— Прошу тебя, мама, оставим это! Скажи лучше, ты ни с кем не говорила о монете, которую мне передала Фрося?

Она возмутилась. Впрочем, он постоянно вызывал в ней подобные чувства.

— Какая чушь! Меня никогда не интересуют чужие денежные дела.

Ответ был для Александра Дмитриевича исчерпывающим. Слух не мог пойти от матери, он это и раньше знал.

— И как только у тебя могло возникнуть такое нелепое предположение! А в чем, собственно, дело?

— Все в порядке, мама.

— Какая-нибудь сплетня? Люди всегда готовы охаять самое доброе дело.

— Успокойся. Все в норме. Я забегу к Валентину Викентьевичу.

— Валентин Викентьевич не сплетник.

— Я уверен… Долг я скоро верну.

— Можешь не спешить…

Доктор уже ждал. На столике стояла бутылка, а на коленях Валентина Викентьевича лежало чистое полотенце, которым он протирал хрустальные бокалы.

— Саша? Входите. Горю нетерпением.

— Узнать, где я ночевал?

— Почему бы и нет? Был бы рад вас поздравить, молодой человек.

— Мать только что назвала меня весьма немолодым.

— Ерунда! — произнес Доктор убежденно. — Все женщины, даже ваша безупречная матушка, с годами становятся слишком строгими. Может быть, это просто зависть? Тоска по ушедшим возможностям. Вам не кажется? Я не оскорбляю ваши сыновьи чувства?

— Нет, Доктор.

— Рад, что мы понимаем друг друга. Что касается возраста, поверьте старику: от сорока до пятидесяти — лучший возраст для мужчины. Да, пик, пожалуй, миновал, но миновало и глупое нетерпение юности, всеядность, неумение вкусить весь букет. Только после сорока, по моему глубокому убеждению и опыту, мужчина способен по достоинству оценить все многообразие женской фауны…

— Может быть, флоры? — засмеялся Александр Дмитриевич. Ему была приятна болтовня соседа.

— Нет, друг мой. Я не оговорился. Женщины не растения, в их жилах — горячая кровь. И они становятся знатоками гораздо раньше нас. Они очень чутко ощущают способность мужчины оценить их молодость. Ну посудите сами. Разве может эта очаровательная Дарья осчастливить какого-нибудь пресыщенного современного юнца! А вас может. Ведь может?

— Может, — признался Александр Дмитриевич. — Но я не сказал, что осчастливила, заметьте!

— Пардон! Зачем эти житейские подробности, натуралистические детали, протокольные показания? Не будем спускаться на грешную землю. Останемся в области чистых размышлений. Другое-то мне уже недоступно. Вот смотрите. — Он вытянул руку, лишь слегка прикрытую у плеча коротким рукавом рубашки. — Видите? Вся немочь старости в этой пожелтевшей коже, в дряблых мышцах под ней, в синих сосудах, наполненных холодной кровью… Но здесь, — Пухович поднял руку и прикоснулся пальцем к морщинистому лбу, — вопреки очевидности угасания по-прежнему настойчиво функционируют клетки, работает мозг, этот древнейший компьютер, упорно сопротивляющийся склерозу. У меня хорошо устроенный мозг, Саша. Когда-то я гордился им, а сейчас только удивляюсь. Зачем он продолжает ненасытно перерабатывать ненужную информацию и требует все новой пищи? Мы все-таки машины, Саша. Биороботы. Я часто об этом думал. А вы? Вам не приходило в голову?

— Машины можно было изготовить и посовершеннее.

— Хм… Смотря кто изготавливал. Это смешно и парадоксально, но вы рассуждаете как верующий. Слаб, дескать, человек. Не машина. Разве вы верите в Бога?

— Нет.

— И я тоже. Поэтому и допускаю, что машины плохи. Разве может истинный творец гнать бракованную продукцию? А вот какая-нибудь мастерская в соседней галактике — сколько угодно. Этакий ширпотреб для заселения бесхозных планет. А?

— Мастерская? Даже не завод?

— Это вас унижает? Ну, пусть научно-производственный комплекс, с экспериментальными лабораториями, конструкторскими бюро. Получает заказ освоить небесное тело. Выдаются исходные параметры: удаление от ближайшей звезды, среднегодовая температура, наличие воды, состав атмосферы, ну и все прочее. Начинают трудиться. С малого, разумеется. С амебы, микроорганизмов. Сначала результаты прекрасные. Надежность, высокий КПД, способность самовоспроизведения и самоограничения. Лошади едят овес, а волки лошадей. Но друг друга, заметьте, ни-ни! Вы видели, чтобы кошка убивала кошку? А какие когти! Что стоит выцарапать глаза или вспороть живот! Однако никогда. Как говорится, ворон ворону… Мы эту поговорку в отрицательном смысле применяем. И зря! Животные-то мудрее и даже гуманнее получается, а? Почему?

— Почему же?

— Такими получились. Первая продукция, честь фирмы. Работают подвижники. На износ. Но когда очередь дошла до нас, бедных, ситуация изменилась. Светлые головы, убаюканные успехом, почили на лаврах, расширили штаты, окружили себя бездарными подхалимами, родственниками, позвоночниками. От всей этой шушеры не отбиться. Еще бы! На очереди венец творения. Какими премиями пахнет, какова престижность! А межгалактические командировки? Тут уж талантам делать нечего. Таланты пусть кошек до сиамских кондиций доводят, а за человека новое поколение возьмется. Дорогу молодым! И что же?

Саша поднес коньяк к губам. Доктор сделал паузу и тоже выпил.

— И что же? Сами видите. Напортачили. Там недотянули, тут поспешили, лишь бы поскорее отрапортовать. Вот и сделали недоведенную модель, а на конвейере тоже сбой, поставщики недопоставили разумные гены. Так и поплыли дефектные пробирочки через время и пространство. На каждой штампик — «друг, товарищ и брат», а внутри — «умри ты сначала, а я после». Ну и, понятно, только их выпустили в окружающую среду, товарищ и брат сразу за дубину, за каменный топор и пошли гвоздить по головам и меньших братьев, и средних, и старших. Умри ты сегодня, а я завтра! Не надоело слушать? — прервался Доктор. — Засиделся я в одиночестве, простите болтливость стариковскую. Хочется мыслить парадоксально, иначе скучно очень. К тому же бессонница. А в моем возрасте, если не спишь, конец неизбежный постоянно в мозгах маячит. Вот и отвлекаешься такими фантастическими шутками.

— Черный у вас юмор, Валентин Викентьевич.

Старик метнул короткий взгляд.

— Да уж какой есть. Жизнь подвела. Я понимаю, что гипотезы мои мрачноватые, но это же гипотезы только. В истинные тайны — кто мы, откуда, зачем? — нам проникнуть не дано. Наш удел — секреты малые. Вот откуда, например, ваша монетка в огороде? Ведь вы из-за нее ко мне зашли?

— От вас не скроешься, — признался Саша, немного удивленный проницательностью старика. «В самом деле, мозги варят!»

— Зачем же скрываться? Пришли вы по адресу и вовремя, с удовольствием проговорил Доктор, потирая руки, — хотя и любопытно, что именно вас ко мне подтолкнуло?

— Вы связали бой у моста и эту монету.

— Верно! — обрадовался Пухович. — Да пейте же вы, ради Бога! Наши компьютеры работают по одной программе. Но в прошлый раз я не мог вам сказать того, что могу сейчас. И виноваты в этом вы сами. И вас, и меня, дорогой Саша, заинтересовала эта монетка, но вы по молодости поспешили сдать ее в музей, а я, умудренный опытом, нашел возможность исправить вашу ошибку! И вот результат. Полюбуйтесь!

Доктор с торжеством вытащил из кармана бумажник и извлек из бокового отделения фотографию.

— Она? — И, не дожидаясь ответа, добавил с торжеством: — То-то!

Пашкову не нужно было рассматривать снимок, однако изобразить удивление пришлось.

— Ничего удивительного! Мне оказал любезность один молодой друг. По моей просьбе сфотографировал монету в музее. Ну, что скажете?

— Зачем?

— Не понимаете? Мы же говорили о взрыве моста и об античной находке на месте боя. Должны же вы как музейный работник знать о «кладе басилевса» и о постигшей его участи.

— Его вывезли…

— Но не довезли. Он находился в вагоне, который свалился в поду.

— Вы думаете?

— Убежден. Я еще тогда был наслышан, какие поиски тут учинили.

— Вот и нашли. Нашли и вывезли.

Саша не мог понять, что заставляет его противоречить, даже скрывать правду от Доктора. Тот вел себя откровенно, но как-то уж слишком напористо, и это не нравилось Пашкову.

Увлеченный старик, казалось, не замечал Сашиного внутреннего противодействия.

— А наша монетка? — с ехидцей спросил он. — Немцы оставили ее Захару в компенсацию за сожженный дом? Что-то не замечал я у них обостренного чувства справедливости.

— Но если вы правы… Значит, монета из клада?

— Вот это я и предлагаю вам уточнить. Возьмите фото. В музее наверняка сохранились какие-нибудь описи, документы…

— Узнать можно и без фотографии. Монета ведь в музее.

И Саша снова наткнулся на острый взгляд Доктора. Тот самый, каким тот осадил Дарью, который только что метнул в него самого в ответ на замечание о черном юморе.

— Вы хотите, чтобы об этом узнали все?

Доктор подчеркнул слово «все» и долил коньяка в бокалы, давая Саше время подумать над вопросом.

Знали, однако, уже многие — Вера, Моргунов, Дарья — и Саша поймал себя на том, что это ему неприятно. Он ушел от ответа.

— Предположим, я уточню. А дальше?

Доктор протянул свой бокал.

— Мы посоветуемся, Саша, что делать дальше. Пока следует уточнить. Ваше здоровье.

— Мне кажется, вы знаете о кладе больше, чем говорите.

Пухович повел тонким пальцем, как грозят детям.

— Ну-ну, Саша! Вы мне не доверяете? Мы уже ведем себя, как флибустьеры, не поделившие пиастры?

Саша понял, что допустил ошибку, и попытался отшутиться.

— Скорее шкуру неубитого медведя.

Доктор принял шутку.

— Неплохо сказано. Медведь, увы, пока вне нашей досягаемости, но поохотиться стоит. Стоит, Саша.

— Если только его не убили раньше нас.

— Вот это было бы прискорбно.

— Вы надеетесь найти клад?

— С вашей помощью. Но не подозревайте меня в большой корысти, Саша. Четверть суммы, даже одна восьмая для меня слишком велика. Ха! Я не успею потратить такие огромные деньги. Жизнь коротка, но вечно искусство. В этом моя заинтересованность. Знаете, этот клад произвел на меня впечатление еще до войны, когда я впервые увидел его в музее. Потом он попал в руки фашистов. Было обидно, хотя, если откровенно, война перевернула шкалу ценностей. Вам трудно представить умонастроения тех страшных лет. Люди не думали о кладах, они не думали даже о собственной жизни. Они сражались, Саша. Вот и все. И дороже жизни ценили незапятнанное имя, больше смерти боялись клейма труса, предателя. Окруженцы пробиваются к своим. Выйти, искупив кровью, нанести врагу наибольший урон — вот что ими движет. Очертя голову, эти люди выходят в предместье наполненного врагами города и взрывают мост. Мост, а не клад — вот что ими двигало, вывод из строя стратегической магистрали. Чтобы с этой охранной грамотой, свидетельством верности, неопровержимым фактом, омытым кровью, выйти к своим, предстать перед сражающейся Родиной — ну и органами НКВД, само собой. О кладе и не знал никто из них. И я не знал, что он в поезде. Совершенно случайно бренное пересекается с вечным. Правда, тогда клад скорее представлялся бренными побрякушками, а теперь жизни наши бренны по сравнению с вечными сокровищами искусства. Знаете, перед смертью хочется прикоснуться к вечному, если даже след его сохранился всего лишь в старушечьей шкатулке.

— Но как монета оказалась на Захаровом подворье?

Доктор вздохнул.

— В этом вопрос вопросов, к решению которого, как вы чувствуете, мы нимало не приблизились.

— Жаль, что Захар умер.

— Не думаю, чтобы он был нам полезен. Захар и еще один из местных, кажется, по фамилии Малиновский, прикрывали отход отряда. Они хорошо ориентировались в округе и должны были присоединиться к нам позже, задержав немцев пулеметным огнем и отойдя стороной. Мы ждали их в овраге, ниже по реке. Ну, Захар еле добрался, в промокших кровью штанах, без всякого клада, разумеется, а Малиновский погиб.

— Так сказал Захар?

— Да, он сказал, что Малиновского прошило очередью из «шмайсера», Но, возможно, тот был ранен и немцы добили его.

«Расстрелян обходчик? Вот оно что…»

— Захар бросил товарища?

— Ну, не будем судить так резко. Он мог с уверенностью счесть его убитым. Да и как мог Захар спасти Малиновского? Тащить его на себе? Верная гибель для обоих… Подробностей, Саша, увы, никто уже не узнает. На войне как на войне. Это нужно самому пережить. Так что не спешите бросать камень в Захара.

— Обидно. Все-таки вы могли знать больше. Прожили столько лет по соседству с Фросей!

— Не так уж много. И Захар, как вы знаете, сюда не ходил. А я не люблю копаться в чужих отношениях. Знал, что есть брат. Но зачем мне брат, которого собственная сестра не жалует? Зачем мне знать, где он живет, обитает? Разве это не логично?

Получалось логично.

— Сожалею об ограниченности своих возможностей. Еще несколько капель на прощание?

— Спасибо. Не откажусь.

— Успеха вам, Саша! По-моему, игра стоит свеч.

— О чем вы, Валентин Викентьевич?

— Даже четверть суммы, а? Вы-то помоложе меня. Ах да! Забыл совсем. Этот молодой человек, что сфотографировал монету, собирается приобрести дом. Я сказал ему о Фросиных намерениях. Так что не удивляйтесь, если он туда нагрянет.

— У дома теперь целых две хозяйки. Это их дела, им решать.

— А наше дело — клад, верно?

«Наше дело? Что же тогда мне мешает рассказать ему о записи Лаврентьева? О том, что нет необходимости уточнять происхождение монеты? Монета из клада, и самое верное — официально сообщить об этом в музей. А я веду какую-то сомнительную игру в недомолвки. А тут еще Дарья возникла. Завел молодую любовницу, ищу клады. Что это? Поздняя вторая молодость или ранний маразм? Или вечная инфантильность?.. Господи! Неужели я никогда не поумнею? Пошли хоть каплю разума! Дай хоть в старости разобраться в себе!»

— Мне пора, Валентин Викентьевич.

— Фото не забудьте, Саша!

Добравшись до родного, хотя и жесткого дивана, Пашков устроился в углублении между пружинами, вооружился лупой и принялся рассматривать знакомое изображение на снимке. На душе было смутно. За последние годы он привык плыть по течению и не ждал перемен. Река, что несла его, казалась самой Летой, пусть печальной, но ограждающей от суеты на берегах, где ему не удалось преуспеть. Даже «хроническая бедность» незаметно превратилась в дурную привычку, размышлять о ней стало легче, чем пытаться преодолеть. «Разве я один влачу изо дня в день незавидное существование?» Правда, за последнее время некоторые всполошились, устремились кто в кооператив, кто в кустари-одиночки, стремясь вырваться из прозябания, но в этом вопросе Саша был вместе с народом, возмущенно дожидавшимся, «когда же приструнят рвачей». «Пусть попробуют они, я лучше пережду», — сформулировал он свою позицию словами Высоцкого.

И вдруг по зеркальной поверхности пробежала рябь, порыв ветра качнул лодку, и он схватился за борт, теряя душевное равновесие. Он вглядывался в себя, стараясь разобраться в суетных мыслях, раздумывая, что же делать, лечь на дно лодки и не замечать сирен или взяться за руль и сменить курс… «Шесть нулей» манили, как оазис путника, заблудившегося в пустыне, однако он знал, как часто вместо оазиса видится мираж. «Брось! Не поддавайся сирене. Это же Дарья тебя взвинтила. «Помолодел», и дурь в башку бьет. Не для тебя счастливые находки… А Дарья? Разве сама она не счастливая находка? Но ведь удача, как и беда, не ходит в одиночку. Кому-то же достаются выигрышные билеты?.. А сколько их в мусорных урнах и вокруг них валяется! Утихомирься, старик. И зачем все оно возникло!»

Как и многие сограждане, Александр Дмитриевич с некоторых пор оценивал слово «возникать» противоположно его изначальному смыслу. Казалось, недавно еще звучало оно вполне положительно, даже вдохновляюще, означая по словарю «появление нового». Новый, как уверяли, мир возникал на глазах в нескончаемом многообразии: ракеты и плотины, почины и движения, открытия и победы возникали и росли, как грибы после дождя. Наконец объявили, что возник даже новый человек. И вот тут-то вышла осечка. Именно один из новых в какой-то упущенный историей момент придал оптимистическому слову прямо противоположное значение, раздраженно одернут собрата по новому обществу: не возникай! Дескать, незачем, не нужно, хватит. Сказал и был услышан и понят. Так вдохновляющее слово-лозунг в одночасье превратилось в умоляющий призыв смертельно уставших под камнепадом бесконечных возникновений людей. Новое стало не вдохновлять, а настораживать, теперь от него ждали только новых хлопот и осложнений, будь то грядущая реформа ценообразования или неожиданный телефонный звонок.

«И зачем все возникло!» — подумал Саша о «находках» последних дней, и светлые миражи затянулись темными тучами. Он никак не мог решить, что же делать — плыть дальше, вручив судьбу Лете, или взбунтоваться и поднять на судне пиратский флаг! Поэтому неожиданный звонок — в дверь, а не по телефону — вызвал раздражение: «Ну кто там еще возник?» Вопрос был риторическим. «Вычислить» пришельца Саша все равно не смог бы, настолько не ожидал он увидеть этого человека. Да, и увидев, не узнал. Внешность посетителя ничего ему не сказала.

— Что вам? — спросил он недружелюбно.

— Не узнали, конечно? — откликнулся тот тихо.

— Извините.

— Ничего. Я предполагал. Можно мне войти?

Перед Пашковым стоял бродяга, иначе не назовешь. Но вызывал он не опасение, а скорее жалость, до того изношенным выглядел и слабым.

Саша жестом пригласил незнакомца в комнату.

Человек вошел и, оглядевшись, неуверенно покосился на кресло, будто опасаясь, что сесть ему не предложат.

Эта робость устыдила Александра Дмитриевича.

— Садитесь.

— Спасибо. Но я хочу, чтобы вы меня узнали.

— Погодите…

В движениях, в интонации, в голосе гостя слышалось определенно знакомое. «Но кто же он, черт возьми?»

— Федор я… Помните, мы вместе работали?

Пашкову потребовалось установить полный самоконтроль, чтобы не выдать своих чувств…

Этот Федор ничего общего не имел не только с тем, молодым, модным, щеголеватым, каким предстал перед Сашей впервые, когда их познакомил режиссер в номере гостиницы накануне съемок, но и с Федором, каким он был в «Юпитере», в последнюю их встречу. В гостинице он напоминал Христа периода первой проповеди в Назарете, в «Юпитере» — Христа осужденного, теперь его невозможно было сравнить даже с Христом, снятым с креста. Впрочем, сравнение с богочеловеком было нелепым, перед Сашей стояла развалина человеческая, с лицом, обрамленным редкой тусклой растительностью и обтянутым желтоватой, собранной в морщины кожей. Под стать была и одежда, латка на латке, джинсы с бахромой.

— Здравствуйте, — сказал Саша и, переведя дух, протянул и пожал вялую, холодную и влажную руку Федора, которую, припомнилось, ощущал когда-то как сильную, изящную и всегда горячую.

— Да садитесь же вы.

Федор наклонил голову в знак благодарности и сел.

— Скажу сразу, я рассчитываю на некоторую помощь, но ограниченную и временную…

«Денег будет просить… А у меня нету».

Федор остановился и посмотрел на Александра Дмитриевича, стараясь прочитать его мысли.

— Нет, я не собираюсь вас разжалобить и выпросить денег. У меня есть немного денег. Правда, очень немного, но потребности мои еще меньше. Собственно, я могу вполне питаться хлебом и водой.

— Что вы!

— Да, могу, — заверил Федор.

«А не тронулся ли он?» — подумал Саша.

— Нет, — откликнулся Федор, снова угадав мысль, и пояснил: — Не удивляйтесь, я не ясновидящий, но я хорошо знаю, как меня воспринимают. Да, я на дне, но не подонок.

— Я и сам не наверху, — заметил Саша, смутившись.

— Я знаю. Иначе бы к вам не пришел. Благополучные для меня давно за кругом. Хотя у вас, надеюсь, лучше положение, чем мое, но, может быть, и хуже…

— Сейчас у всех хуже. Так, во всяком случае, уверяют.

— Вы не совсем поняли. Я поясню. Я не идиот, чтобы считать свои муки лучшими в мире. Чиновник умер от страха только потому, что чихнул на лысину начальника. Универсальной шкалы страданий не существует, каждый страдает в одиночку. Но ваше положение лучше, потому что вы переживаете муку собственную. Мне на себя наплевать. Лично на себя. Понимаете?

— Говорите, — попросил Саша, не совсем понимая.

— Я хочу покороче. Или вы поймете сразу, или не поймете вообще. Здесь слова ничего не поясняют. Если вы подготовлены внутренне, вы поймете. Если нет — значит, нет.

— Я попытаюсь, — согласился Пашков, присаживаясь на диван.

— Хорошо. Меня не устраивает жизнь. Не моя, я уже сказал. С моей, сами видите, все ясно. Но жизнь вообще, собственное ее устройство. Понимаете? Вернее, чувствуете? Понять умом это нельзя. Что для вас жизнь? Окружающий шабаш или боль вашей нервной ткани? Еще короче. Вам дадут миллион, о вас будут писать и показывать по телевидению. Вам поставят памятник. Вас это устроит?

Саша согнул и разогнул пальцы, хрустнув суставами.

Федор смотрел прямо, глаза его были широко открыты. Вначале Саша их просто не заметил, подавленный общим обликом нежданного гостя. Да и Федор в первом смущении отводил взгляд. Теперь он смотрел открыто, большими, поблекшими, в темных кругах глазами, в которых прошлое художническое удивление миром сменилось горьким недоумением — ну почему вы все не видите того, что открылось мне?

— Я не знаю, — сказал Пашков. — Я не думал о миллионе и памятнике.

— Это неправда.

— Меня бы устроили тысяч десять и членство в творческом союзе.

— Ого! Ваши дела, оказывается, хуже, чем я думал.

— Значит, есть все-таки шкала?

— Слава Богу, у вас еще сохранилось чувство юмора. Это хорошо. А то я испугался. Значит, вы понимаете, что, если бы вас приняли в союз и дали десять тысяч, вы бы неминуемо превратились в завистника, интригана и негодяя?

Саша улыбнулся.

— Вряд ли. На интриги тоже талант требуется.

— Верно. Я почти получил ответ на свой вопрос. Вы еще человек окружающей среды. Вы не замечали, как люди проболтались, введя этот дурацкий термин? Чисто по Фрейду, который считал, что случайных оговорок не бывает. Окружающая среда! Как точно — окружающая! — вроде сферы, в центре которой — ты. А вокруг елочные игрушки, новогодние конфетки, и все хочется сорвать и съесть. Берегите эту среду, детки, не дай Бог она вылетит в озоновую дыру, что станете хватать? Как ведь проговорились узники планеты, а?

— Разве вас ничто не окружает?

— Нет. Мне противна эта экологическая камера, где каждый борется за миску баланды. Я частица космоса и не приемлю земной жизни. Когда я ощущаю боль, мне больно, когда она притупляется — мне стыдно. Вы понимаете меня? Я хочу, чтобы вы поняли хотя бы на десять процентов. Больше, собственно, и не нужно.

— А что же нужно? Вы говорили о помощи.

— Это вас не затруднит, я сказал. Мне мало надо.

— Вы насчет хлеба и воды? Давайте-ка поедим, кстати.

— Это лишнее.

— Лишнего, к сожалению, ничего нет. Даже выпить нечего.

Федор повел головой:

— Я не пью, я лечился.

— И выздоровели?

— Да, я не пью.

— Ну, тогда чай. Дрянной, правда.

— Если плохой заварить покрепче, можно пить.

— Хорошо. Есть яйца, картошка в мундирах, но вчерашняя.

— Нет, спасибо.

— Баночка шпротов есть.

— Я вижу, вам хочется меня накормить. Я это понимаю. Я как снег на голову и плету непонятное, вам хочется чем-то отвлекать себя, так вам легче. Хорошо. Откройте шпроты. Я раньше любил макать хлеб в масло. Больше мне ничего не нужно. Еда притупляет мысль, вы замечали? Пойдемте на кухню, если вам так удобнее.

На кухне он замолчал на время, сидел, ссутулившись, на табурете и ел хлеб небольшими кусочками, опуская его в масло, налитое из открытой банки в блюдце.

— Спасибо за пиршество. Но я о другом хотел просить. Моя жена умерла. Или вы ничего не знаете?

— Я слышал про автокатастрофу. Это давно случилось?

— Она прожила десять лет. Но рассказывать подробно трудно и бесполезно. Простое труднодоступно. Даже гению. «Какое жалкое коварство полуживого забавлять, ему подушки поправлять, печально подносить лекарства, вздыхать и думать про себя, когда же черт возьмет тебя». Слышали, конечно, тысячу раз и пропускали мимо ушей. Я тоже. Раньше. А теперь каждое слово осмыслил. Гений-то писал понаслышке. Разве бывают полуживые? Бывают или живые, или неживые. Даже я еще живой. Видите, мне нравится хлеб с оливковым маслом, хотя могу и обойтись. А беспомощный жив вдвойне, потому что страдает больше… Да разве несчастного человека забавляют? Нет, не то совсем. И подушками не обойдешься. Ну, тут благополучным представляется судно, ночной горшок… Хотя судно — чепуха. К этому как раз привыкнуть можно. А знаете, к чему нельзя привыкнуть? Вот когда она на тебя смотрит и не судно просит и не лекарство, а просит, да еще не осмеливаясь высказать эту мольбу, потому что это не та просьба, когда червонец одолжить до получки требуется, тут другое совсем. Молит посидеть рядом, хотя и не надеется, что ты сядешь и посидишь просто так, без прямой какой-то надобности, просто посидишь… И вот это труднее всего. Потому что лекарство дать — это действие, сумма движений, напряжений, а сидеть — состояние. И вот тут-то гений и взял реванш за пошлость. Тут он в точку, потому что сидеть и не думать, когда же черт возьмет тебя, невозможно. Вот это вы понимаете?

Саша подумал.

— Я не имею права, наверно…

— Спасибо. Я тоже. Я злоупотребляю…

— Нет.

— Нет? Тогда остановите, если невмоготу станет… Вы, конечно, спросите, неужели было невозможно ничего сделать? В самом свинском, жестоком смысле? Разойтись, сбежать, сдать в какое-нибудь заведение, гарантирующее ускоренную смерть существа, для которого в жизни осталось одно ожидание смерти? Короче, перешагнуть! Сказать — а что я могу сделать? Спасти не могу, а сам рядом погибаю. Ведь мне будущее сулили. И я, между прочим, имел десять тысяч и членом союза был… Что же разумнее — приковать себя и разделить участь обреченного человека или перешагнуть и, как мы ужасно говорим, приносить пользу людям? Ах, как мы говорить умеем, ах, какие слова выучили. Окружающая среда, польза людям! Да разве есть хоть один человек, который живет лишь для пользы людей, даже ближайших? Нет таких, нету! Мы ее по необходимости приносим. По остаточному принципу. Разве вы не думали об этом?

— Думал.

— Ага, это хорошо. Откровенная мысль — вот единственное очищение. Это приближение к истине. Мы все живем для себя. Даже Христос. Вы помните, как он закричал перед смертью Богу: за что, за что? Это же он в самый последний миг осознал, что род людской спасал не ради нас, а потому, что ему это прежде всего самому требовалось и нравилось. Ходил со свитой апостолов, учил, и гордился, и презирал недоучек фарисеев, собственным умом наслаждаясь. Они к нему, недалекие провинциальные хитрецы, с динарием, а он — да отдайте его, дураки, своему кесарю! Скажет и доволен, а спасение — это уже побочный продукт. Все наши добрые дела — побочный продукт. Остаток оттого, что себе берем, даже когда отдаем. Конечно, каждый по-разному оставляет, но не от него это зависит. И мера добра, и мера зла не нами определена.

Он отломил худыми пальцами тонкую корочку и тщательно провел ею по блюдцу, выбирая невидимые остатки масла.

— Подлейте еще, — предложил Александр Дмитриевич, которому больше хотелось выпить, чем есть.

— Достаточно.

Федор подержал в руках корку, как бы раздумывая, съесть ее или нет. Решил съесть и положил в рот. Потом усмехнулся.

— Меня, знаете, превозносили, шептались — чуть ли не святой, такой подвиг! Такое самопожертвование.

— Не так?

— Чепуха. Иначе не смог. Духу не хватило переступить. Думаете, добро всегда сила? Дудки. Замкнулся я, заклинился. Моя ведь вина. Я за руль сел, а машину водил плохо. По такой трассе, в такую погоду… За это нужно было расплатиться с женой, не с кесарем. Тут динарием не отделаешься. Считайте сами — я ее убил прежде времени, ребенка ее убил и мужа лишил. Всего лишил… Вы, наверное, насчет мужа не поняли?

— Не совсем.

— Сейчас поясню. Это тоже просто. Ведь как получилось? Почему я ее домой взял? Почему не отказался, не пристроил куда? Вот тут до конца и сам не знаю. Конечно, совесть — казнился, конечно, любили же мы друг друга, хотя изменял… Но, наверно — и это страшнее, — перед другими хотел показаться лучше, чем был. Тщеславие сработало. Но самое страшное… Я об этом никому не говорил, но вам скажу, потому что теперь кончилось, и я даже не пью, а когда перестаешь пить, иначе все видится. Нет, не думайте, что человек умнеет. Это ерунда. Все в природе в балансе. Где что прибавится, там и убавится… Но какая-то, знаете, новая четкость видения появляется, странно схожая с прежней пьяной нечеткостью. Антимир какой-то, Зазеркалье. Пьяному-то часто кажется, что он умен и смел; вот и тут, но навыворот, так что иногда не понимаешь, трезв ты или снова пьян. Сейчас, например, разве я трезвые речи веду?.. Но не в этом сейчас дело. Короче, я ее взял из больницы, потому что врачи сказали, что она скоро умрет.

Последние слова Федор произнес подчеркнуто и посмотрел на Сашу.

Тот молчал.

Федор добавил тихо:

— Так и было. Если бы мне сказали, что десять лет… Я бы, возможно, повесился, но такую ношу не взял бы на плечи. Понимаете?

Саша попросил:

— Не спрашивайте, понимаю ли я. Что-то понимаю, конечно, но, если я все время буду повторять — понимаю, понимаю, вы мне верить перестанете.

— Верно. Значит, понимаете. Только не думайте, что все десять лет я об одной веревке мечтал. Нет. Тут переплелось… С одной стороны, я суть увидел, увидел, что благополучные, хотя они и в большинстве, и вроде бы жизнь организуют и направляют, на самом деле слепее котят. Это парадоксально, но именно они случайны, благополучные. Это какая-то абсурдная всемирная лотерея, в которой выигрывает большинство. Хотя что выигрывает? Фальшивые купоны.

— Ну, не скажите! — возразил Пашков. — Бывают и самые натуральные… На крупную сумму.

Федор болезненно сморщился.

— Значит, этого не понимаете. Это трудно, конечно. Еще надеетесь? На «Спортлото»? «Спринт»? А вы заметили, что эти билеты в подземных переходах прижились?

— Их и в самолетах продают, под небесами.

— Правда? Я не летал давно. Но все равно, в подземельях типичнее. Вот тебе тоннель, спешишь меж грязных стен, с потолка капает, лампочки тусклые, лица серые, и все хотят счастья. Я это так вижу. Но это к слову…

Чем больше я был с ней рядом, тем больше постигал хрупкость живого. Знаете, перед тем как выехать, у нас произошло… Она уже одета была в пальто, в прихожей перед зеркалом, нагнулась сапоги застегнуть, нога открылась, и меня вдруг захлестнуло. Схватил ее в охапку. Она отбивается: «С ума сошел! Я одета, помнешь, размажешь!» А я распалился. Смешно. Пальто с нее стащил, на пол бросил и ее на пальто… Когда успокоились, она говорит: «Ну какой же ты дурак… Изнасиловал женщину. Измял. Теперь снова собираться. Время потеряли». А я: «Жалеешь?» — «Нет». И так прижалась ко мне, и я вижу руку и грудь… Красиво. Я ведь художник. Я всегда любил в женщине красоту, какую-то неожиданную позу, движение, линию… И я подумал, какая она красивая… А это в последний раз было… А потом катастрофа, дисгармония, смерть красоты, швы, потом пролежни, худая грудь на тонких ребрах. Понимаете? Что мне «Спринт»?.. Я понял: есть только жизнь и смерть, а остальное и не нужно. Мне не нужно…

Федор вдруг сделал резкий жест, будто прерывая себя.

— Нет! Это я вам сейчас говорю. И вру! Потому что я не только мучился. Я жил в двух измерениях. Да, представьте себе! И страдания, и ночные бдения, но и безумия ночные… Я говорил, что я ее и мужа лишил. Да. Потому что изменял… Конечно, на первый взгляд абсурд. Как можно изменять человеку, который… Но это на первый взгляд, на взгляд «окружающей среды», недоумков благополучных. А если вдуматься, получается измена двойная. Ведь когда ты живой и здоровой жене изменяешь, то всегда мыслишка утешающая присутствует: а она? Она тоже может, а возможно, давно тебя опередила, а если и нет, то может… Короче, тут какое-то развратное равноправие. А вот если она не может, то ты подлинно изменяешь. Это понятно?

— Я не думал о таком.

— И правильно делали. Зачем о таком! Об этом лучше, как все. Даже она сама мне говорила: «Найди себе женщину…» И все считали, что я имею право и даже вроде мне полагается. За верность компенсация изменой полагается! Вот научились мыслеблудию! И я с собой хитрил: мол, отдушина нужна, чтобы силы поддерживать. Вроде в чужую постель лезу ради нее же, умирающей… Впрочем, что значит «лезу»? Женщины сами шли. И тут абсурд. Это были по всем меркам хорошие, даже замечательные женщины. Они жалели меня. Ни одна не покусилась, не намекнула: брось ее, давай со мной жить… Нет, не заикнулась ни одна. Но вот что умирающего грабят, что за счет беды меня осчастливливают, тоже ни одна не подумала… Тут тупик. Тут тогда только можно понять, если все боли к тебе сошлись, если самой жизни ужаснешься, а не ценам на рынке.

Федор вздохнул глубоко, заговорил чуть спокойнее:

— Я на вас набросился… Я понимаю. Это мне говорить нужно, а не вам слушать. Но уже немного. Ведь все конец имеет. И моя страшная жизнь кончилась. И увидел я, что не святой я был — так меня одна любившая называла, — а просто жертва автокатастрофы, ничтожный кусочек всемирной живой ткани, которому больше не нужно биться, пульсировать. Только вот стонать еще могу. Почему вам? О вас у меня впечатление осталось хорошее, хотя, конечно, картина, что мы тогда склепали, дерьмо. Все мы тогда суетились, все по десять тысяч хотели и больше. Тут уж ничего не поделаешь. Но я чувствовал, вы что-то за душой имели. Мне вас жалко было, когда вас резанули. Помните, в «Юпитере»? Я помню. Я тогда в отчаянии был, не привык еще к отчаянию. Ваши беды мне пустяком казались, а вот жалко было. Почему-то жалко. Хотя естественнее позлорадствовать было. Я тону, пусть и вам достанется. Так формальная логика обязывала, но жалко… И хорошо, что пожалел я вас тогда. Теперь мне перед вами не стыдно… Это важно. Понимаете?

Саша кивнул.

— Ну, вот и конец излияниям. Теперь совсем коротко. Когда умерла она, было у меня облегчение. И даже иллюзии появились. Кончились ее страдания, я свой долг выполнил, сам еще не старый… Глупо, правда? Взгляните на меня. Это я и есть, Господи! Но трудно все осознаешь. Короче, похоронил и возомнил… Смешно. Из святого в возрожденного вздумал переквалифицироваться. Словом, возродиться для новой жизни. Ох, как мы ее любим, новую! Как готовы из старой выскочить, будто змея из кожи. Но кожа-то не та. Проросла с кровью. Не сбросишь. И я не сбросил, понятно. Хотя взялся сначала на полном серьезе. Пошел от пьянства лечиться. И представьте себе, как доктора говорили, проявил незаурядную силу воли. Все стерпел… А впрочем, вру, не было воли. Срок пришел, свою бочку выпил. Пил-то без устали. Помните, кажется, Александр Третий кому-то телеграфировал: пора бы и кончить. Вот и мне просигналило — пора! А меня снова в пример поставили… алкашам. Смех.

Он часто повторял это слово, но даже не улыбнулся ни разу.

— И тут неожиданное случилось… Ну, как вам сказать? Если примитивно, я увидел мир трезвыми глазами. Но не рассудочными, обывательски лживыми, ищущими самообмана, а теми, что я говорил, в которых трезвая четкость с пьяным бесстрашием соединилась. Короче, навел взгляд на резкость. А это страшно, Саша. Лучше размытое изображение видеть. Десять лет существовал я в мире размытом. В разных измерениях, и каждое только ощущал, потому что вглядеться невозможно было, иначе с ума сойдешь. О чем можно думать, если сейчас умирающую, неподвижную теплой губкой обмываешь, а потом к живой бежишь и совсем другое тело жизнью дышит. Так и мечешься — то лекарство в рюмку, то водку в стакан, а во сне все перемешивается, спутывается… Ну, сны мои такой сюр, что лучше их не касаться… Яви достаточно. На явь я взглянуть осмелился, когда из меня алкоголь вывели и шлаки. Дурацкое слово, правда? Мартеновские печи представляются. Горят и день и ночь. Сталь и шлак. Но когда шлак вывели, стали-то и не оказалось. Остался один очистившийся, обнажившийся мозг, с которого черепную крышку сорвали. А мозгу без крышки нельзя. Он же способен работать только в коробке, в темноте, в бункере. Там он, как в сейфе, наши тайны бережет темные. И от чужих бережет, и от нас самих. Что мы без тайны? Голый среди волков. Наги и беззащитны. Человек-то не столько узнать, сколько скрыть в жизни старается. Чем больше скрыл, тем сильнее. И неизвестно еще, от кого скрыть важнее — от людей или от себя. Я убежден, главная сила в самообмане.

А тут откинулась черепная крышка, я заглянул внутрь и сначала отпрянул. Потому что это был приговор. Понимаете?

— Вы не усложняете, Федор?

— Не понимаете. Слава Богу. Зачем заглядывать в преисподнюю?

— Что же вас там ужаснуло?

— Мне суть открылась. Суть того, что сути нет, — произнес он почти торжественно.

Пашков был разочарован. «Неужели человек не способен постичь ничего более значительного, чем бессмыслица бытия?.. — И тут же одернул себя. — А чего ты ждал от этого спившегося страдальца с очевидно поврежденной психикой?» И сказал мягко:

— Многие разочаровываются в мире, в котором мы живем.

Федор дернул головой:

— Вот так все! Охотно готовы признать несовершенство мира, чтобы возвысить себя. Вот она, сила самообмана! Трагедия мира льстит себялюбию. Нет, Саша, нет. Напрягитесь и сделайте шаг вперед. Наклонитесь над бездной и не закрывайте в страхе глаза.

— Наверное, я не смогу. Скажите сами, что там?

— Там главное. Уродство мира — всего лишь отражение нашего собственного ничтожества. Проекция крошечных монстров на широкоформатный экран. Но, чтобы не видеть себя там, достаточно закрыть глаза.

— Или отвернуться…

— Вот! Вот! Обезьянье решение. Вы уж извините меня, Саша, но я миновал эту стадию. Я предпочитаю самообману самоуничтожение.

— Это вы серьезно?

— Не беспокойтесь. Вам я жизнь не усложню. Мне бы у вас пару дней перебиться. У меня странное последнее желание. Помогите мне!

— Если вы хотите послать мена в хозмаг за веревкой, я не согласен.

— Нет. Я же сказал. В хозмаг я сам. Но сначала мне нужно повидать женщину. Одну женщину.

Пашков понял и подумал, с досадой глядя на Федора: «Зачем она ему? Особенно, если решился… А если все это пустые слова опустившегося слабовольного человека, который говорит о пропасти, а в душе надеется на пристань, на тепло и мечтает веревку не на шею натянуть, а сушить на ней выстиранное белье? Этого ей еще не хватало!..»

— Вы хотите встретиться с Верой?

У Федора тиком вздернуло щеку.

— Вы… знаете?

— Знаю.

— Она вам сказала?

Александр Дмитриевич мог бы сослаться на разговор в «Юпитере», но не стал хитрить.

— Она.

Показалось, что слово в самом деле упало на беззащитные клетки обнаженного мозга. Федор скорчился, болезненно пожал плечами, лицо нервически задвигалось. Когда он рассказывал о себе, то выглядел почти нормальным. Больные, но убежденные глаза скрадывали противоречия сбивчивых слов, вызывали если и не понимание, то желание понять, чувство соболезнования и сопереживания. Теперь глаза потухли, опустились, зато тело пришло в неуправляемое движение.

Наконец он несколько овладел собой и произнес, напрягаясь:

— У вас что-то было, да?

Хотя Александр Дмитриевич ждал этого вопроса, однако он и сам не знал, было что-то или не было, или есть и сейчас.

— Я старался быть ей полезен. Ей ведь трудно пришлось.

— Да, она писала, писала…

— А вы не могли ей помочь, теперь я понимаю.

— Она не просила помощи.

Пашков пожал плечами.

— Конечно, не просила. Она же знала ваше положение.

Федор поднял глаза и снова заговорил уверенно, повторил:

— Она ничего не просила. Она даже запретила мне ее видеть. Я и сейчас приехал без ее разрешения. Но мне это необходимо. Я же говорил… У меня были женщины. Но они отнимали. Жалели и отнимали. И это было мародерство. А она никогда ничего не хотела от меня.

— Даже для девочки?

— Девочка? Какая девочка? Я о Вере…

— А я о твоей дочке.

Неожиданно для себя Александр Дмитриевич перешел на «ты», хотя всегда избегал панибратства, легко маскирующего подлинные отношения между людьми.

На этот раз Федор не дернулся, наоборот, замер, сжался весь, даже куртка на плечах обвисла.

И Пашков сразу и несомненно понял, что он не знал. Не знал, не догадывался и не предполагал никогда.

Тихо и коротко Саша спросил:

— Не знал?

Федор молчал.

— Прости, — сказал Александр Дмитриевич.

— Я не знал.

— Я вижу. Не представлял себе. Прости. Я не должен был тебе говорить. Не имел права. Раз она не сказала, я не имел права.

Он чувствовал себя скверно. «Опять дурак!.. Как теперь поведет себя Федор?»

Тот выпрямился немного.

— Значит, есть дочка?

— Есть.

— А я?

После полубезумного монолога Федора Саша принял было вопрос за риторический, вроде пресловутого мальчика, был ли он. Но Федор всего лишь уточнил смысл услышанного.

— А я? Я есть… для нее? Что она обо мне знает?

Пашков подумал и решил сказать правду:

— Ничего.

Федор покорно опустил голову.

— Да… понимаю, так всегда делают. А что же еще? Папа покинул нас, и не стоит о нем говорить. Что ж, заслужил.

— Нет, не покинул.

— А где же я?

— Ты умер.

И тут он надрывно захохотал, приговаривая сквозь полуистерический смех:

— Меня опередили… Ха-ха-ха!.. Опередили. Я умер раньше, чем решился сам… Меня опередили!

Прервался Федор так же неожиданно, как и расхохотался. Умолк и снова сник.

— Может быть, лучше лечь спать? Я утомил вас, Саша. Раскладушка найдется?

— Да, конечно, да, — обрадовался Пашков. — И ты устал.

Александр Дмитриевич втащил в комнату старую раскладушку, покачал ее, поставил на пол — держится ли? И хотя кое-где пообрывались пружинки, соединявшие брезент с алюминиевым каркасом, тщедушного Федора койка должна была выдержать вместе с матрацем и свалявшейся подушкой.

Оба легли, и оба долго не спали. Каждый знал, что другой не спит, но не трогали друг друга, пока совсем поздно наконец не заснули. Александру Дмитриевичу приснился страшноватый полусон, какие возникают под свежими и тяжелыми впечатлениям только что пережитого. Снилось, что Федор встал и ищет выключатель, чтобы войти в туалет, а он говорит ему, где искать, и свет в прихожей зажигается, и в тусклом свете лампочки, заключенной в пыльный светильник, он вдруг видит, что у Федора в самом деле нет крышки черепной коробки и мозг опален, но самого мозга не увидел, а испугался, что тот простудиться может… Вот так глупо мерещилось, потому что был это даже не сон, Федор действительно вставал и зажигал свет, а тень от светильника падала на верхнюю часть головы…

Завтракали яичницей с колбасой.

Федор выглядел отдохнувшим и говорил почти спокойно, рассматривая что-то на пожелтевшей клеенке, которой когда-то Саша с женой обклеили стены на кухне. Тогда клеенка была светло-голубая, с веселенькими гирляндами цветочков, и они приглашали друзей и соседей, хвалились, как нарядно и жизнерадостно…

— Я вчера много наговорил.

— Наверное, нужно было выговориться.

— Нет, зря. Каждый не только умирает, но и болтает в одиночку, сказано же про глас вопиющего в пустыне.

— Считаешь, я ничего не понял?

Федор развел руками.

— Кто же это знает? Вот говорят, что понимают теорию относительности. Думаю, врут или каждый по-своему понимает. Так и любое слово. Оно же ложь, если изречено… Но я хочу правду. Ты уж не суди, — перешел на «ты» и Федор. — Я, видимо, не люблю детей. Не знаю почему. Или урод… Ну что такое дети? Просто маленькие взрослые. То есть будущие и негодяи, и взяточники.

— А если подвижники, герои, таланты?

Федор сморщился, но не до судороги.

— Ну, как ты это… зашорен. Газеты читаешь, да? О милосердии?

— В газетах о многом пишут.

— Ха… Та же ложь, только с противоположным знаком. Или, если хочешь, раньше знали, что врут, а теперь думают, что не врут, вот и вся разница. Неизвестно, что лучше. Нет, я газет, слава Богу, не читаю. Отвык, как от водки… так хорошо. Зачем чужим умом жить? Свой бы осмыслить… Нет, я не изверг, я понимаю, что не только негодяи растут, но и страдальцы… Конечно, я не ожидал вчера. Но у меня не о дочке первая мысль возникла, а о Вере, ей же гораздо хуже пришлось, чем я думал. Значит, еще раз виноват. Значит, правильно я себя вижу. Суд идет, Саша. Трибунал, тройка, без адвоката. Нужно привести в соответствие… это противоречие. Раз умер, пора стать мертвым. Логично и справедливо. Зачем ребенку живой труп? Но Веру я должен увидеть.

«Его не отговоришь», — подумал Пашков, но спросил все-таки: — Зачем?

— Только успеть… Ну, на улице, например. Я и подходить не буду. Игра давно проиграна.

— Чем я тебе могу помочь?

— Помоги. В музей я не пойду. Может узнать, у женщин цепкая память. Караулить на улице невозможно, при моем-то виде… Ты не собираешься с ней куда-нибудь?

— Мы вместе никуда не ходим. Но я придумаю.

— Придумай. Чем раньше, тем лучше.

— Ну, не спеши.

— Зачем же я тебя обременять буду? Я быстро надоедаю. Да и мне люди надоедают. Извини. И срок мой вышел.

Александр Дмитриевич и сам не мечтал поселить у себя Федора. Но и отделаться от него поскорее не мог. Видел, что тот в самом деле задумал покончить… «Как помешать? Оттянуть хотя бы…» И тут пришла мысль.

— Слушай, у меня есть идея. По-моему, она тебе подойдет. Домик один на берегу пустует. Под моей опекой.

— Что за домик?

— Почти дача. Ты мог бы пожить там немного. Никого не обременяя. Погрелся бы на солнце. Может, и самочувствие…

Федор приподнял руку, повел пальцами.

— Не надо.

— Дело хозяйское. Но мне нужно время.

— Это далеко?

— В городе. Поедем, посмотрим, а?

— Когда?

— Сейчас…

Согласился Федор с недоверием, но, спустившись с горы на берег, изменил настроение.

— Тут что-то есть, — сказал он, войдя во двор. — Не пойму. Что-то тревожное и грустное. Старый дом подчеркивает временность этих коробок на склоне. Мне здесь по душе.

Но жить в доме отказался наотрез.

— Не хочу. Это много для меня. Я боюсь пустых комнат. Лучше я буду ночевать в сарае.

— Там верстак, инструменты.

— Отлично, это мне нравится. А стружками пахнет? И столярным клеем? Мне нравится.

— Вольному воля… Вон там тропинка к магазину.

Федор вдруг перебил:

— Значит, девочка считает, что я умер? Интересно. Помню, была американская картина «Вестерн». Хорошая картина. Там прерии, естественно, индейцы и дилижанс с людьми, который должен проехать через опасную территорию. Ну, обычная ситуация. Наши потом с этой картины «Огненные версты» слямзили. А в этом дилижансе девушка и попутчик, опустившийся человек. Она не знает, кто он. Она рассказывает о своем брате и говорит: «Мой покойный брат». Она думала, что того уже нет. А потом, конечно, индейцы нападают. Стрельба, «кольты», луки и стрелы, все на высшем уровне. Это они умеют. И стрела в попутчика. Кажется, в грудь. Короче, насмерть. У них заблудшие всегда погибают. Не перековываются, как у нас. Но перед смертью что-нибудь произносят… Ну и этот тоже. Прежде чем умереть, говорит: «Вот теперь вы можете сказать — «Мой покойный брат». Здорово! Не хнычет, просто констатирует. Теперь уже можно сказать — «покойный», а раньше ныло преждевременно… Вот про меня сегодня еще преждевременно, но скоро.

— Оставь, Федор.

— Хорошо. Скажи, пожалуйста, зачем тут колодец?

— Хозяин был основательный мужик. Не доверял коммунальным услугам.

— Там и вода, наверно, лучше, чем водопроводная.

— Не знаю, не пил.

— Давай попробуем. Где взять ведро?

— В сарае. Пошли, кстати, освоишься на местности.

Саша нашел в связке, оставленной еще Фросей, нужный ключ и отпер двери сарая. Стружками в самом деле попахивало, но, в общем, воздух был тяжелый, жаркий. Пашков подпер дверь камнем, чтобы освежить будущее Федорово жилье. Вместе с воздухом и сарай проник и свет. Луч висевшего над рекой солнца остановился на прислоненной к стене картине. Это и было любимое полотно Захара, шокировавшее Фросю, которая, как и думал Саша, выставила его из дома.

Федор уставился на картину.

— Я буду ночевать в Эрмитаже?

Неизвестный художник запечатлел в щедрых, хотя и потемневших от времени красках свое видение похищения сабинянок. Мускулистые древнеримские мужики, опоясанные мечами, со зверски-сладострастными бородатыми физиономиями с воодушевлением тащили довольно жирных голых женщин. Те, в рамках приличий, оказывали слабое сопротивление.

Впервые Федор оживился.

— Какая прелесть! Я обожаю кич! Искусство неразвитого вкуса — младенчество души. Уверен, что автор был добр и застенчив, особенно с женщинами. В картине он воплотил дерзкие мечты робкого человека. Как его вдохновляли пышные груди! Сколько волнений принесла эта толстая нога. Ведь он обладал ею, мог написать еще толще, но не позволила природная робость. Спасибо, Саша! Я буду любоваться этим шедевром… пока позволит время. Где же ведро?

Они вышли с чистым ведром, и Федор прикрепил его карабином к ржавой цепи.

— Ну вот… Поехали.

Он начал опускать ведро, но не так, как делают умелые селяне, опустив ручку и притормаживая рукой ворот, а по-городскому раскручивая рукоятку, и ведро легло на поверхность, почти не зачерпнув воды. Пришлось несколько раз подергать цепь, пока оно не наполнилось. Федор начал поднимать ведро медленно, с заметным усилием.

— Давай помогу.

— Не нужно, я сам…

Или сил не хватило, или сноровки подхватить ведро вовремя, но оно вдруг дернулось, будто живое, вырвалось из слабых рук Федора и стремительно помчалось вниз.

— Ах! — вскрикнул Саша.

Федор, однако, успел отскочить и замер, глядя с пристальным вниманием на вращающийся ворот и мелькавшую перед глазами рукоятку.

— Слава Богу, смерть всегда с нами рядом, — сказал он.

Мазин решил не звонить Пашкову предварительно, хотя вовсе не стремился застать Александра Дмитриевича врасплох. Напротив, не хотел сеять тревогу. По телефону пришлось бы неизбежно недоговаривать, комкать информацию, а Пашков, насколько Мазин помнил, был человеком нервным и мнительным, милицейский звонок только испортил бы ему настроение раньше времени. И Мазин отправился без предупреждения, в надежде, что непосредственный разговор с глазу на глаз даст возможность спокойнее разобраться в сути дела.

Впрочем, предмет разговора Игорь Николаевич представлял пока смутно, не исключая и «напрасные хлопоты». По сути, ему вспомнился случай из его давней практики: неожиданная смерть подававшего большие надежды биолога Антона Тихомирова. Труп нашли на асфальте под окном высотного дома. Все говорило о несчастном случае, но умудренный шеф предоставил тогда Мазину отпуск, чтобы тот покопался самостоятельно в обстоятельствах смерти. Дед понимал, что работа пойдет на пользу молодому сотруднику. Так и получилось. Мазин нашел виновника несчастья — самого Тихомирова, который оказался нечистоплотным карьеристом, — и хотя ничуть не поднял процент раскрываемости, для себя открыл многое, в частности и то, насколько истина может не совпадать с, казалось бы, неоспоримой очевидностью.

Тогда Мазин шел на подъем, жадно накапливал опыт, впереди так много предстояло сделать. И он делал, но вот пробил срок, и, вспоминая сегодня давний случай, Игорь Николаевич находил невольно между тем и нынешним своим отпуском чаручающую аналогию. История, как известно, повторяется дважды, и Мазин не исключал, что трагедия одаренного Тихомирова обернется на исходе его карьеры нелепым фарсом, случайной смертью давно уже внутренне погибшего, никому не нужного, опустившегося бродяги. Думая так, он едва не поддался соблазну проехать мимо дома, в котором жил Пашков, но сработал внутренний тормоз, и Мазин остановил машину.

Александр Дмитриевич обитал на пятом этаже пресловутой «хрущевки», приземистого темно-кирпичного дома, из тех, что так охотно поносят сегодня, и был доволен своим жильем. Будь оно попрестижнее, жена не оставила бы ему квартиру, разменяла, и ютился бы теперь непрактичный Саша в микрорайоне у черта на куличках, а может быть, и в коммуналке наподобие материнского «замка», дожидаясь по утрам своей очереди у общего туалета. Теперь же у него были две изолированные комнаты, большой тополь, добравшийся ветвями до балкона, тишина над головой, которую он очень ценил, и ни малейшей зависти к обитателям претенциозных башен, что с трепетом ожидают поломки лифта и набирают ночами воду в пожелтевшие ванны.

О таком философском отношении Пашкова к своему жилью Мазин, понятно, не ведал и поэтому подумал невольно, входя в подъезд: «А кинодраматург-то не роскошествует…» Мысль эту подтверждал и почтовый ящик с номером Сашиной квартиры. Ящик был опален и закопчен, краска покоробилась, распахнутая дверца ничем не защищала втиснутые внутрь газеты. Игорь Николаевич решил, что маленькая услуга не повредит доверительному разговору, и захватил почту с собой.

Отшагав восемь маршей, Мазин позвонил и услышал в квартире смутное движение и негромкие голоса. Уверенный в том, что для грабителей жилище его никакой ценности не представляет, Александр Дмитриевич дверь ничем не укреплял и не обивал, поэтому звуки проникали на лестничную площадку довольно отчетливо.

Наконец прозвучал, видимо, не очень обрадованный визитом голос:

— Кто там?

Вопрос был по нынешним временам не напрасным, однако поставил Игоря Николаевича в некоторое затруднение. Выручили газеты.

— Почта у вас безнадзорная.

— А? Что?

Пашков отворил. Выглядел он наскоро одетым и не везде застегнутым.

— Газеты?

Мазин протянул пачку, ощутив среди газет что-то плотное, наверное, внутри было и письмо.

— Спасибо большое. Знаете, это мучение. Мальчишки ломают замки, даже подожгли недавно. Благодарю вас.

Пашков хотел было закрыть дверь, но тут сообразил, что посетитель не сосед и не случайно забрался на верхний этаж.

— Вы… к кому?

— К вам.

Александр Дмитриевич провел рукой по рубашке и застегнул пуговицу на животе.

— Моя фамилии Мазин. Вы как-то приходили ко мне в управление внутренних дел с Валерием Брусковым.

Хозяин удивленно наморщил лоб.

— Внутренних дел?.. Ах, как же! Помню.

— Не очень приятные воспоминания?

— Ничего. Вы, значит, ко мне? Проходите, пожалуйста.

Пашков бросил взгляд назад и отступил в сторону.

— Я, знаете, один живу. Извините, не все в порядке…

— Не беспокойтесь. Я человек привычный, — заверил Мазин, не совсем понимая, что значит «один живу» и как это соотносится с движением в квартире.

— Нет-нет! Не сюда. Сюда, пожалуйста.

Александр Дмитриевич взял Мазина за локоть и провел мимо ближней комнаты в дальнюю. Там было душновато и пыльно. Заметно было, что обитал Пашков в основном не здесь.

— Присаживайтесь.

Саша положил газеты на журнальный столик, неловко смахнул что-то с подлокотника кресла и открыл форточку.

Мазин присел, поглядывая на хозяина. Мнение, зародившееся в подъезде, подтверждалось, процветающим Пашков не выглядел, да и годы уже печать наложили. Однако бросалось в глаза и нечто противоречащее наглядности, некоторая самодовольная взволнованность, вроде легкого опьянения. Мазин сопоставил слова «один живу» с движением в квартире и усмехнулся про себя. Кто-то укрылся в соседней комнате, и нетрудно было предположить, что находилась там женщина. Конечно, Мазина это не обрадовало, готовился-то он к разговору личному, но, судя по тому, как притворил Александр Дмитриевич дверь комнаты, в которой они уединились, можно было надеяться, что дама не появится, а скорее всего покинет квартиру потихоньку. Однако Игорь Николаевич счел необходимым уточнить:

— Я не помешал?

— Что вы! — взмахнул руками Пашков, и Мазин утвердился в предположении, что гостья уйдет.

— Над чем работаете?

Ему хотелось услышать, как захлопнется входная дверь, и он немножко тянул время.

— Спросите что-нибудь полегче.

Мазин засмеялся.

— Рад бы, но у нашего брата вопросы всегда с нагрузкой. Такие уж мы люди или заботы наши такие…

— Неужели вас ко мне какое-то обстоятельство привело?

Вопрос был глупым, ибо ясно же было, что не на чай и не поболтать о том о сем пришел к нему почти незнакомый и занятой человек.

— Простите, сморозил. Говорите, пожалуйста.

И подумал с недоумением: что еще за напасть?

Мазин прислушался, ничего не услышал и решил времени больше не терять.

— Я вам сначала один фотоснимок покажу. Снимок не очень приятный, но отнеситесь к нему спокойно. Это формальность.

И он достал из конверта изображение бомжа, в предсмертной слабости опустившегося на колени у колодца.

— Что это? — не понял сразу Александр Дмитриевич, и вот эта секунда, когда он искренне не понимал, что видит на снимке Федора, и ввела в заблуждение Мазина, потому что в следующий момент он вынужден был обернуться и переключить внимание на фигуру, без стука возникшую на пороге.

— Здравствуйте, — сказала Дарья, почти потупившись.

Да, конечно, в квартире находилась женщина, но представлял Игорь Николаевич ее несколько иначе…

Когда Мазин позвонил, Дарья лежала на животе на Сашином диване и, болтая ногами, смеялась, уткнувшись лицом в подушку.

— Слушай! Ты кто? Рахметов? Спишь на гвоздях! Мамочки! Если я тут с тобой поваляюсь, мне за месяц синяков не отмыть! Бедный мой муженек. Он подумает, что ты меня бьешь… Ха-ха!

А муженек, между прочим, был совсем уже не в Москве, а примчался вслед за супругой и, как уверяла Дарья, исключительно из ревности.

— Отелло по сравнению с ним тихий пенсионер. Ему никакой Яго не нужен, чтобы придушить бедную женщину.

И Александр Дмитриевич смеялся. За последние дни Дарья овладела им полностью, он даже сравнивал себя мысленно с тургеневским Саниным, что «отдался под нога» роковой Марье Николаевне. Но была и разница, Санин был молод, изменил возлюбленной и имел дело с очень покладистым мужем. У Пашкова же все выходило наоборот, и несли его отнюдь не «вешние воды», а осенние, отчего Александр Дмитриевич испытывал гордость, которая и проявлялась в его самодовольной взволнованности, «Еще не вечер», — уверял он себя в эти дни.

Услыхав мазинский звонок, оба переглянулись, и Дарья спросила:

— Кого это принесло?

— Понятия не имею.

— Ладно. Если отшить не сможешь, не расстраивайся, мне все равно пора.

Решили, как и надеялся Мазин, что уйдет она без лишнего шума. Однако упоминание об управлении внутренних дел вызвало у Дарьи сначала любопытство, а потом и ощущение непонятной тревоги. Сказалось ли «женское чутье», или милиция всегда подобное чувство вызывает, Дарья раздумывать не стала, она была скора на решения и, вместо того чтобы закрыть за собой дверь входную, распахнула внутреннюю и вошла в комнату.

Внешне Мазин проявил ровно столько удивления и любопытства, сколько полагалось правилами выработанного за много лет поведения в неожиданной ситуации, но внутренне удивился немало. Дарья была, что называется, в форме в полном смысле слова, одета с той степенью риска, что не переходит грани, но бьет наверняка. Секрет был подброшен немецким журналом, где утверждались две истины — «лиловый цвет — последнее искушение» и «одежда может подчеркивать фигуру, быть короткой и вызывающей». Иллюстрировались эти аксиомы фотографией манекенщицы, в которой Дарья нашла полное сходство с собственной персоной. Пример был взят на вооружение. Даже поза, в которой она остановилась в дверях, чуть выдвинув одну ногу, соответствовала той, что демонстрировалась в журнале. Мазин, естественно, модами не интересовался, журнала не видел, но вызов почувствовал. «Кажется, я недооценил кинодраматурга», — подумал он с некоторой завистью, однако лицо сохранил и лишь несколько сдвинулся в кресле вперед.

— Александр Дмитриевич, я могу представиться вашему гостю?

Дарье хотелось рассмеяться, так, по ее мнению, глупо выглядел потерявшийся от неожиданности Пашков. «И чего эти мужики вечно боятся!» Но не затянутые в фирму прелести и не шок оттого, что Дарья появилась при Мазине, были причиной растерянности Александра Дмитриевича. Фото, что он опустил на колени, поразило и почти сокрушило его, и он был даже благодарен Дарье за вторжение, за то, что та отвлекла внимание Мазина и дала короткую минуту что-то решить, сообразить, как повести себя, что говорить.

— Да, конечно. Это Даша, — сказал он, переводя дыхание.

— Игорь Николаевич, — назвал себя Мазин, не пытаясь узнать, кто же, собственно, есть эта Даша.

Дарье понравилась его сдержанность, она тут же использовала возможность взять инициативу разговора в свои руки.

— Вас, наверно, удивило присутствие молодой женщины в квартире такого человека, как Александр Дмитриевич?

Мазину хотелось спросить, что она понимает под словами «такого человека», но он только вежливо произнес:

— Ну почему же?

— Какая прелесть! Значит, вы не сплетник? И не удивились тому, что я спряталась от вас? Вы же слышали, что в квартире кто-то есть?

— Слышал.

— Замечательно. Тогда я отвечу доверием на доверие. Я пришла, чтобы убрать здесь немножко.

— Вы не похожи на уборщицу. Или вы из общества «Милосердие»?

Дарья покачала укоризненно головой.

— Ну зачем так? Вы обидели Александра Дмитриевича! Он вовсе не дряхлый старик.

«Кажется, они подсмеиваются надо мной», — подумал Пашков, но мысль прошла стороной.

Дарья пересекла комнату и присела на стул, приняв теперь позу подчеркнуто скромную.

— А уборка просто ответная услуга. Ведь Александр Дмитриевич взялся охранять мой дом.

— Ваш дом? — спросил Мазин с интересом.

— Да, из любезности, конечно.

— Где же он находится, ваш дом?

— Шикарное место. Река. Сад. И почти в центре. Фазенда среди небоскребов.

«Но тот дом оставлен по завещанию старушке…»

— Кому же вы обязаны таким владением?

— Мне его бабуля подарила.

Мазин подумал и решился:

— Кажется, вы взяли плохого сторожа.

— Что вы!

«Замолчи!» — хотелось крикнуть Саше, но он все еще не мог собраться с силами.

Мазин тем временем вынул другую фотографию, пострашнее той, что показал Пашкову, и без околичностей протянул ее Дарье.

— Узнаете?

Может быть, потому, что лиловый цвет бледнит, лицо Дарьи особенно обесцветилось.

— Это… такое страшное… — пробормотала она. — Это… что?

— Человек, как видите.

— Не может быть!

Мазин понял, что Дарья не знает погибшего. Он взял из рук Пашкова первое фото.

— А место это вам знакомо?

И хотя предыдущий снимок заметно напугал Дарью, на новый она взглянула скорее с любопытством, чем со страхом. Посмотрела на фото, потом на Пашкова вопросительно, что ответить? Александр Дмитриевич кивнул слабо.

— Да, это у нас во дворе.

— Но человек незнаком?

Дарья уже оправилась от встряски.

— Первый раз вижу.

Мазин перевел взгляд на Пашкова, взгляд скорее подбадривающий, чем вопросительный, будто он ждал лишь подтверждения Дарьиных слов. И тот подтвердил:

— Не знаю.

Думал он в этот момент не о себе и даже не о Федоре.

«Вера! Как же она? Увидит, узнает, девочка узнает. Теперь вы можете сказать: «Мой покойный брат»? Нет, только не так. Но у него могли быть документы. Ну и что? Зачем он приехал, знаю-то я один. И если я не скажу, никто не узнает. И его похоронят, может быть, в Москву даже отправят… Но о ней не узнают, и она не узнает. Хоть от этого ее уберегу».

— Почему вы показываете нам эти снимки?

— Даша ведь сказала: ваш двор.

— Кто он?

Вопрос сорвался против воли, Саша не смог удержаться, но гон, которым он спросил, давал возможность отступить, изобразить недоумение: «Неужели? На такой фотографии разве можно узнать? Я потрясен…» Впрочем, вряд ли он сумел бы сыграть такое.

Мазин пожал плечами.

— Судя по виду, бродяга. Никаких документов. Я так и думал, что для вас это человек случайный.

Пашков повторил окрепшим голосом:

— Я не знаю этого человека.

Мазин забрал фотографии, а Александр Дмитриевич машинально переложил пачку свежих газет, которую положил на журнальный столик, вниз, на полку вместе с прочитанными.

— Что же все-таки произошло? — спросила Дарья, на этот раз без всякой игривости.

Мазин пояснил коротко.

— Значит, я вам больше не нужна?

— Нет, простите за беспокойство.

— Я пойду. Ладно, Александр Дмитриевич?

Ушла она, очень вежливо попрощавшись.

Мазин проводил Дарью взглядом и вздохнул облегченно. Можно было наконец заговорить о главном, зачем он пришел. А Пашков думал, что вопрос исчерпан, и хотелось ему поскорее остаться одному и выпить полстакана водки, чтобы успокоиться, помянуть Федора и забыть поскорее страшный снимок, на котором вместо страдающего лица и замученных мыслью глаз кровавое мертвое месиво.

— Как мне жалко этого человека! — вырвалось у него.

— Вы впечатлительны.

— Что тут удивительного! Я трупы не так часто вижу, как вы.

— Верно, я привычнее. И к бездомным тоже.

— Какая разница, кто! Мне в каждой смерти колокол слышится хемингуэевский.

— Тот, что по каждому из нас звонит?

— А разве нет? И, простите, меня коробит обывательское высокомерие по отношению к сломленным людям. Не рождается же человек бродягой и алкоголиком. У нас все вверх ногами в жизни. Считают, беды от водки! Глупость какая. Водка от беды! — высказался Александр Дмитриевич раздраженно, видя, что Мазин почему-то не торопится уходить.

— Не будем спорить. Это проблема курицы и яйца. Никто не знает, что появилось раньше, — остановил его Мазин миролюбиво, но не встал, а, напротив, откинулся в кресле.

«Кажется, он не собирается уходить. Что же еще?..»

— Не понимаю. Вы человек занятой. Неужели была необходимость ко мне ехать? Разве вы не могли подослать кого-нибудь или вызвать меня? Или так срочно?

— Вообще-то да. Пришлось поторопиться и даже не мешкать, извините.

— Вы о Дарье? — На секунду Александр Дмитриевич вновь ощутил самодовольство. — Она уже собиралась уходить, нестрашно.

— А вы неплохо устроились… сторожем. Впрочем, это дело не мое.

— Не нужно иронизировать. Вы же видите, что такое жизнь! Вот она, на ваших снимках. Слишком хрупка. Почему же, когда осталось так мало, отказываться от дара?

— Ну, что вы! Я не ханжа. У меня другие заботы. Конечно, такой визит в мои формальные обязанности не входит. Да и не надеялся я, что вы с этим человеком связаны. Но знаете, есть люди, которым ничего не стоит связать вещи несовместимые.

— Зачем?

— Да уж не без цели, разумеется.

— Цель? Какая?

— Навредить, например.

— Мне? За что?

— Вы помните Денисенко?

Фамилия показалась Пашкову незнакомой.

— Нет. Не слышал. Или забыл.

— А он вас помнит.

— Ничего не понимаю. Объясните, пожалуйста.

— С тем и пришел. Хотя… Знаете, когда постоянно имеешь дело с не лучшей частью человечества, развивается подозрительность. Иногда, может быть, и излишняя.

— Вы меня подозреваете?

— Нет, мы, пожалуй, друзья по несчастью.

— Мы? Вы и я?

— Представьте. Есть человек, который нас обоих очень не любит. Однажды мы перешли ему дорогу. Точнее, перекрыли. Вот и нажили врага. С хорошей памятью…

Александр Дмитриевич слушал с большим сомнением. Насколько он помнил, дорогу перекрывали ему, а не наоборот. Промелькнули в голове несколько человек, «завернувших» его рукописи, Заплечный, но все это были скорее носители, чем инициаторы зла. Личными врагами Пашков их не воспринимал, а уж мстителями тем более. Да и при чем тут Мазин?

— Вы не ошибаетесь? В этой жизни я скорее жертва, чем палач.

Мазин улыбнулся.

— Вот-вот. А на чем везут человека к палачу? На телеге. Вы знаете, что такое телега?

— Повозка конная?

— Раньше была повозка, а теперь бумага.

Пашков подошел к книжной полке, вытащил толстый синий том.

— Заглянем в словарь. «Новые слова и значения». Не видели такого? Своего рода надгробная плита на могиле нашего некогда великого и могучего… Вот открываем наугад. Как вам такое понравится? «Картофелехранилище переоборудовали на навальный способ хранения при активном вентилировании». «Сельская жизнь», 15 октября 1971 года. Каково? Великолепие испанского, живость французского, крепость немецкого и так далее, а? Однако ищем телегу. Так… Текстовик, телеболельщик… Каковы перлы, а? А вот и наш гужевой транспорт конца девятнадцатого века: «Телега. Письмо в официальное учреждение, содержащее отрицательную характеристику кого-либо». Она?

— Она самая.

Александр Дмитриевич шутил, вернее, старался казаться шутливым, а сам мучился, понимая, что зря бы к нему Мазин не пришел и существует какая-то отвратительная связь между жуткой смертью Федора и этой проклятой «телегой». Но лучше ничего не спрашивать, а делать вид, что порча русского языка волнует его больше, чем происки действительно неведомого Денисенко. Однако и бравировать глупо.

— Каким же образом мы оказались вместе в этом экипаже?

— Надеюсь, Брускова вы помните?..

И Мазин рассказал обо всем, что собирался сказать. Перенервничавший Пашков, признаться, ожидал худшего и потому испытал даже облегчение.

— Но вы-то отбились?

— Как видите.

— Что же вас встревожило?

— Хотел убедиться, что вы никак не причастны к гибели этого человека.

Мазин дотронулся пальцем до конверта с фотоснимками.

— Что же, я убить его мог, по-вашему?

— Зачем убивать? Такому мастеру компромата хватит и одного знакомства с погибшим.

Перед Пашковым возникло окровавленное лицо Федора, и он дернул головой.

— «Телега», компромат. Неужели нельзя по-русски сказать? «Кляуза», хотя бы.

— Разве кляуза — русское слово? По-моему, латынь.

— Ну, оговор, клевета. Да и с латыни все-таки лучше, чем из «Сельской жизни».

Он творил, а в голове слышалось — «одного знакомства хватит». Значит, серьезно все-таки? И что за напасти!

— Я совсем забыл этого Денисенко.

Александр Дмитриевич напрягся, стараясь представить, как выглядел бывший милицейский офицер. Получалось странно, припомнить толком не мог, а вроде бы видел совсем недавно!

— Ерунда какая-то!

— Что вас затруднило?

— Избыток воображения… Физиономия маячит перед глазами, но не та, давняя, а будто недавно я его видел. Чушь! Он же изменился наверняка. Нет, я бы не узнал его.

— Подумайте, — попросил Мазин убедительно. Возможное появление Денисенко собственной персоной его бы не удивило. И ерундой он бы это не назвал.

— А как его зовут?

— Его зовут Валерий.

— Валера по-нынешнему?

— Ну, вот и вспомнили, — заметил Мазин спокойно, хотя Пашков и не сказал, что вспомнил.

Но он не ошибся.

— Да, кажется, я действительно вспомнил.

— Где же вам повстречался… Валера?

«Как в получасье все изменилось. Так было хорошо. С Дарьей. И вот Федор убил себя. А тут еще какой-то подонок… Он или не он?»

— Я не совсем уверен…

В последней надежде Александр Дмитриевич отделил пошловатые бакенбарды от неприятного лица покупателя Фросиного дома, так неожиданно нагрянувшего не без Дарьиного участия в Захаров двор. Да еще с бутылкой и прямо в компанию.

— Нет, он все-таки. Я видел его там же, где погиб…

Он чуть было не сказал: «Федор».

— Кто?

Пашков кивнул на конверт.

Назвать Федора бродягой или иным осуждающим словом Саша не смог.

Мазин уловил колебание.

«Неужели он что-то недоговаривает?»

И Александр Дмитриевич почувствовал мазинское недоумение.

«Как бы не проговориться… Придется пожертвовать частью, чтобы спасти основное. В конце концов, Дарью он уже видел…» Самодовольства как не бывало! «Павлин старый! Распустил драный хвост. Теперь признавайся в грешках. Именно в грешках, а не в победах».

— Так где вы повстречали Денисенко?

— В доме, который принадлежит Дарьиной бабушке.

— Она его, кажется, своим считает?

— Да. Так и будет. Бабушка сама хочет… Они продадут его, — пояснил Пашков не очень вразумительно. — Возможно, Валера и купит.

— Денисенко появился в качестве покупателя дома?

— Да.

— Вот как… Это неожиданно для вас произошло?

— Я не придал значения… Я не узнал его.

— А он?

— По-моему, тоже.

— Или сделал вид?

— Не знаю. Там была такая обстановка…

Пашков замялся.

— Какая?

Александр Дмитриевич развел руками.

— Мы собрались. Ну, в общем-то, по случаю приезда Дарьиного супруга. Шашлык был и все такое.

— Вот как, — только и сказал Мазин. — Выпили, значит… по случаю?

— Было.

Мазин пожевал губами, но Пашкову показалось, что он презрительно скривил рот.

— Это нарушение?

«Кажется, я свалял дурака, — подумал Мазин. — Зачем я пришел сюда? Чтобы предупредить этого человека о возможных неприятностях? А он пьет водку со своим врагом. Как, впрочем, и с мужем любовницы. Ничего не скажешь, славная компания…»

— И никаких конфликтов с Денисенко?

— Я не узнал его, я сказал.

— А если бы узнали?

«Он меня определенно презирает. Ну и черт с ним! Какое ему дело? Что он знает о Вере, о Федоре? И не узнает! Вот главное. Основное. А частью пожертвовать можно. Или честью? К черту! Не девятнадцатый век. Что он привязался ко мне?»

— Если бы я узнал Денисенко, я бы ушел. Или, по-вашему, мне следовало заехать ему по морде?

— Нет, что вы!

«Кто же в наше время бьет подлеца! Впрочем, почему это время наше, мое? Это их время — Дарьи, Валеры. И драматург устроился с ними? Да, свалял дурака. Времена перепутал. Пора на заслуженный… Которого не заслужил».

Оба чувствовали себя скверно, оба были недовольны собой и друг другом. Оба не понимали друг друга.

«Нужно встать и уйти», — решил Мазин и встал.

— Собственно, у меня к вам все.

— Благодарю, — откликнулся Пашков с облегчением. — Мне не нужно расписаться?

— Зачем?

— Ну, в том, что я не знаю погибшего человека.

— Ах, это… Боюсь, что формальностей не избежать. Я ведь заехал неофициально. Возможно, вас пригласят.

— К вам?

— А что вас волнует?

— И Дарью могут пригласить?

— Понимаю. Не беспокойтесь. О том, что я видел ее у вас, никому говорить не собираюсь.

— Спасибо.

Пашков смягчился.

«Не нахамил ли я ему? Он помогал мне, пришел предупредить. А я предстал не в лучшем виде. Но что тут поделаешь? Стерпеть нужно. Ради Веры. Чтобы не узнала. А если она хотела бы узнать? Может быть, позже я скажу ей?..»

— Простите. Таких людей… неизвестных, неопознанных — сжигают? То есть кремируют?

— Нет. Есть участок на кладбище. Ведь всякое бывает. Что значит неизвестный? Люди не странники в пустыне. Возможно, его ищут или будут искать.

— И заинтересуются могилой?

— Если у него есть родные. А зачем это вам?

Пашков стоял, готовый проводить Мазина, но не смотрел на него.

— Вдруг кто-то в самом деле станет искать.

— Ну, к вам-то вряд ли обратятся.

— Конечно. Ко мне вряд ли. Но вы сами сказали, всякое бывает. А такое трудно забыть. Я Говорил, колокол звонит по каждому. И кто-то может услышать.

— И спросить?

Александр Дмитриевич посмотрел на Мазина.

— Да. Прийти и спросить.

— Если вас интересует, где захоронят этого человека, я могу сообщить вам.

— Если вас не затруднит.

Мазин удивился непонятному интересу Пашкова к месту последнего пристанища бродяги. Судя по его словам, покойного Пашков не знал и не видел живым. «Зачем же ему могила с надписью «неизвестный» и безликим номером? Он ведь, кажется, в совсем других заботах, в кипении жизни, несмотря на близость заката. Дарья, шашлыки под водочку — как в такой суматохе к колоколу прислушиваться? Или он колоколом собственный метроном называет, что упорно стучит внутри, перекрывая звон рюмок? Может быть, я просто подавлен мыслями об отставке и не совсем справедлив к этому человеку? Один раз он уже попадал в переделку. Отделался испугом. Теперь пусть подумает. Я должен был его предостеречь».

— Шашлык, наверно, возле колодца жарили?

— Хотите сказать, где стол был яств, там труп нашли? Нет, там в доме водопровод есть. Из колодца мы воду не таскали.

— Зачем же колодец?

— Да он там сто лет.

— Ветхий?

— Я бы не сказал. Хозяин, хоть и одинокий, к себе строг был, порядок любил. Ваши люди ничего не нарушали?

— В колодце?

— В доме.

— Насколько я знаю, в дом не входили. Соседка показала, что в доме ночью никого не было. А вы сторож с материальной ответственностью?

— С моральной. Придется поехать посмотреть.

Но не дом его волновал, конечно, тянуло увидеть, где погиб Федор.

Мазин будто почувствовал эту мысль. Но сказал буднично:

— Беспокоитесь? Если хотите, могу вас подбросить.

— Сейчас?

— Я на машине.

Оба только что хотели расстаться поскорее. У обоих, казалось, не было оснований спешить «к Захару». И оба решили ехать.

У Мазина укрепилось ощущение, что он поступает правильно.

— Ну, показывайте мне дорогу, — сказал он, садясь за руль.

— Я ездил только электричкой. Нужно к новому мосту, а там вниз, дом у старых быков.

— Понятно. От моста сориентируемся.

В пути помешала перекопанная улица, пришлось объехать, но Мазин хорошо знал город. Иногда это его угнетало. Человек должен менять среду обитания. Однообразие тоже форма порабощения. Он не понял это вовремя. В какой-то момент не хватило воли, стремления выбраться, подняться над рутиной, а теперь уже поздно.

— Говорят, американцы часто переезжают. Может быть, оттого и предприимчивы?

— Или наоборот. Потому и переезжают, что предприимчивы.

— Вам нравится жить в нашем городе?

— Еще бы! Гигантский памятник таким неудачникам, как я. Те, кому повезло, умирают в Москве, — сказал Александр Дмитриевич и подумал, что Федор, которому тоже не везло, приехал, чтобы умереть здесь.

Через несколько минут они стояли на том самом месте, где он умер.

Мазин привычно проигрывал в голове следственную версию: вот человек подходит к колодцу, опускает ведро, зачерпывает воду на глубине, поднимает ведро, хочет подхватить его, чтобы поставить на сруб, наклоняется неловко, под ногами скользкая после дождя глина, он теряет равновесие, ведро вырывается, натягивает цепь, ворот делает неуправляемый оборот, рукоять бьет по голове, удар, еще удар. Однако…

Пашков видит иначе.

Федор стоит у колодца. Смотрит. Куда? В глубину или в небо, где не видно звезд, а тучи плывут низко и быстро? Торопят на ходу. «Ну что ты? Скорее, скорее… К нам. Поплывем вместе, навсегда, над землей к вершинам… Скорее! Одно усилие, и ты обо всем забудешь». Он прислушивается к их голосам. Ведро уже на срубе. Конечно, страшно. Но сверху зовут, подбадривают. «Толкни его и станешь вечной частицей вечной природы. И никаких мук… Ну!» Он толкает, и ворот начинает смертельный круг.

— Однако, — сказал Мазин, прерывая тяжкое видение Пашкова.

— Что? — не понял тот.

Не ответив, Мазин взялся за рукоять и стал опускать ведро. Поднял наполненное и придержал на срубе.

— Пить захотелось?

— Маленький эксперимент.

Он выпустил ведро из рук. Ворот пришел в движение. Мазин смотрел внимательно.

— Что вы обнаружили?

— Старую истину. Самоубийства почти всегда стандартны. Несчастные случайности бесконечно разнообразны. Этот человек не должен был погибнуть. Первый оборот не мог нанести смертельную рану.

«Он прав. Значит, все было еще страшнее. Федор смотрел и ждал, когда же ворот наберет силу. И тогда только направил голову под удар».

— Какая разница, первый или пятый! Вы же видели его голову.

— Лицо выглядит так, будто он нарочно подставлял голову под удары.

— А если подставлял?

— Самоубийство? — спросил Мазин не столько Александра Дмитриевича, сколько самого себя.

— Почему бы и нет? Противоречит схеме? Не укладывается в стандарт?

— Противоречит человеческим возможностям. Вы можете представить себя, принимающим такой массаж?

Пашков подумал.

— Я себя не могу. Не хватит воли.

— При чем тут воля! Зачем такое безумие?

— Стандарт проще?

— Надежнее. А об этом самоубийцы очень много думают. Дело то нешуточное. Люди избегают рисковать жизнью, а уж смертью тем более.

— А если жизнь вызывает отвращение? Разве нельзя захотеть назло ей посмеяться над любой мукой?

Мазин слушал внимательно. Спорить он не собирался. Он чувствовал в возражениях Пашкова нечто выходящее за рамки обычных суждений о самоубийстве и самоубийцах. Какую-то болезненную, как ему показалось, заинтересованность в судьбе постороннего человека. «Почему он убежден в самоубийстве? Неужели и сам подумывает о таком?»

— Выходит, версия несчастного случая вас не устраивает?

— Меня вообще стандартные версии не устраивают. Например, та, что людей, решивших добровольно порвать с жизнью, ненормальными, психически больными объявляют. Какой же нужно быть самодовольной обезьяной, чтобы жизнь нормой считать!

Мазин улыбнулся.

— Другие-то нормы нам неизвестны, даже недоступны.

— Никто еще оттуда не вернулся? Простите, пошлейший аргумент.

— Не будем спорить, Александр Дмитриевич. Мне, между прочим, споры о жизни после смерти нелепыми кажутся. Зачем спорить, если каждому предоставлена возможность лично убедиться? Даже если не хочется…

— Да, к сожалению. Большинству хочется жить.

— А вам? — поинтересовался Мазин.

— Потому я и сказал — «к сожалению», что к большинству примыкаю. Я, знаете, не очень высокого мнения о себе. Плыву по течению. Мыслю стандартно. Предпочел бы с двадцатого этажа броситься, чем под этот ворот угодить. А еще лучше жить и надеяться, как граф Монте-Кристо говорил. Вот живешь, живешь, устал, потускнел, вдруг молодая женщина проведет рукой по усталому телу, и блеснет что-то, покажется, согреет надежда. Думаешь: еще не вечер…

— И плывешь дальше.

— Именно. Вы суть уловили. Самообманешься, поверишь в чудо, в то, что нужен, что еще не все силы израсходованы, и поплыл в надежде, что там, за поворотом… Впрочем, я даже не знаю, чего ждать за поворотом.

— Счастливый вы человек, — произнес Мазин. — Мне вот очень хорошо известно, что за поворотом. Пенсионная книжка и домино в беседке во дворе. «Шесть — четыре? Еду! А Буш все-таки голова». Вы-то еще написать что-нибудь можете. Сейчас вашему брату полегчало.

— Кому как. Да вы не завидуйте. У вас тоже перспективы. Открыть сыскной кооператив «Нить Ариадны» или «Внуки Пинкертона» можете. Подходит?

«Нет, он не думает о самоубийстве. Плыть нравится, тонуть страшно».

— Вполне. «Только загадочные убийства. Бомжей-самоубийц просят не отвлекать от серьезной работы». Если бы вы знали, как осточертела рутина.

— Да что вы! В газетах только и пишут, что наши преступники скоро мировую мафию за пояс заткнут. Хоть тут обгоним и перегоним.

Мазин посмотрел скептически.

— Или снова в лужу сядем.

— Почему? Вон в Брайтон-бич наши преуспели. Уже полиция американская их боится. Значит, можем?

— Мы все можем. Когда страна быть прикажет героем. Но помните у классиков? Может, но не хочет, может, но сволочь… Ленивы мы.

— И нелюбопытны. Знаю. И вы в том числе. Почему вы настаиваете, что этот человек случайно погиб? С самоубийцей-то, наверно, возни больше? Это правда, что ваши люди труп через улицу из одного района в другой перетаскивали?

— Я эту байку лет тридцать слышу. Еще с Московской кольцевой началось… Послушайте, Александр Дмитриевич! Вы говорили, что хозяин здесь строгий был и одинокий, неужели он на качелях качался?

Качели во дворе нелюдимого Захара выглядели в самом деле странно, что и бросилось в глаза Мазину, который о Захаре не знал почти ничего, но атмосферу дома и подворья сразу почувствовал и оценил верно.

— Это Дарья, — пояснил Пашков неохотно.

Конечно же, не Захар привязал веревки и доску к ветке дерева, что почти перпендикулярно к стволу стелилась над землей. Сделал это Александр Дмитриевич, потому что Дарье пришло в голову покачаться, она любила это в детстве. Качели ей понравились, и Дарья заставляла Александра Дмитриевича раскачиваться вместе с ней, смеялась и повторяла: «Двое на качелях». А он умолял: «Отпусти душу на покаяние, представляешь, как я с соседнего двора выгляжу!»

На качелях можно было и просто сидеть, высота позволяла, чем Мазин и воспользовался, подошел к доске и опустился на нее. Веревки натянулись, ветка чуть скрипнула.

— Присядем перед дорогой, — предложил он Пашкову шутливо.

Здесь, на берегу реки, взаимное раздражение почти покинуло обоих.

Саша, однако, не сел. Он смотрел на пустую бутылку из-под водки, прислоненную к дереву.

— Остатки пиршества? — спросил Мазин.

— Нет. Те бутылки остались на веранде. Я хорошо помню.

— Разве это так существенно? Хозяин-то уже не разгневается. Присядьте, пожалуйста. Моя профессия делает человека дотошным.

— Еще вопросы?

— Не идет из головы, простите, ваш собутыльник. Денисенко, вы сказали, появился здесь от вас совершенно независимо. Вы о нем ни сном ни духом не ведали, даже не узнали. Так ведь?

— Так точно.

— Кто же его пригласил дом посмотреть?

— Вас это всерьез интересует?

— Да. Ведь мои интересы иного характера, чем творческие. Вот считается, что Холмс дедуктивный метод применял. Не знаю, почему так считают. Дедукция — путь от общего к частному. Это скорее для искусства путь, от общего замысла к необходимой художественной детали. А мы, напротив, от детали идем к общему доказательству. Поэтому нам не дай Бог деталь упустить, фактик. Лучше в лишнем покопаться, чтобы необходимое не проморгать. Не сложится картина. Понимаете? Вот и тут так, с Денисенко. Может быть, и чистая случайность его появление в вашей компании, а вдруг не так?

— Ладно. Если вы считаете нужным… Пригласила его Дарья, а направил Пухович, сосед моей матери по коммунальной квартире. Продажа дома не секрет. Знал и Валентин Викентьевич.

— Это сосед? Пухович Валентин Викентьевич?

Фамилия Мазину не сказала ничего, но имя и отчество что-то напомнили, однако смутное, отдаленное.

— Да, он упомянул в общем разговоре: его знакомый, Валера, хочет приобрести дом. Ну вот Валера и появился. Это все.

— Пухович молодой?

— Образцово-показательный благородный старик.

— Спасибо.

— Закрыли проблему?

Пашков нагнулся и поднял бутылку. На бело-красной этикетке с изображением известной гостиницы тонким фломастером тщательно, печатными буквами было выведено: «Теперь вы можете сказать: мой покойный брат!»

— Что вас там заинтересовало, Александр Дмитриевич?

У Пашкова сжало сердце.

«Сыщики! Рутина им осточертела. Случай! Лишь бы от человеческой трагедии отделаться поскорее!»

Снова поднялось недоброе чувство к Мазину.

— Меня заинтересовала надпись. Прочитайте!

Мазин взял бутылку.

— Вы придаете этим словам особый смысл?

— Это предсмертная записка погибшего самоубийцы.

— Не слишком ли изысканно?

— Должно быть проще: «Прошу в смерти никого не винить»?

— Не злитесь. Сделайте поправку на художественное воображение. А предположение ваше легко проверить. Труп еще не похоронен, а на стекле наверняка сохранились отпечатки.

Мазин осторожно взял бутылку за горлышко и подумал убежденно: «Он знает этого человека».

— А ты знаешь, — объявила Дарья несколько дней назад, — приезжает муж.

Сказано было в обычной ее беззаботной манере, почти между делом, на кухне у Александра Дмитриевича, где Дарья, накинув вместо халата его рубашку, быстро и ловко резала овощи на окрошку.

На Пашкова, однако, новость произвела впечатление. До сих пор он предпочитал об этом человеке просто не думать; давалось это легко, ведь Дарьиного мужа Саша никогда не видел и был уверен, что никогда и не увидит. Все, что у них с Дарьей произошло, воспринималось Пашковым как удивительная случайность. Удивительная и замечательная еще и тем, что муж в ней существовал вроде бы только для того, чтобы Дарья к нему своевременно возвратилась. Ведь замечательные случайности не могут продолжаться вечно или хотя бы долго. Неизбежную развязку Саша представлял романтично и сентиментально, в атмосфере благодарной грусти. А тут щелчок бича: «На место, старик! Хозяин приехал».

— Пренеприятнейшее известие.

— Да ну? Понравилось у чужой печки греться? Любите вы, мужики, поудобнее устраиваться.

— Почему он решил приехать?

— Я знаю? Он ревнивый, вечно меня подозревает. И вообще не в себе после Афганистана.

— Про Афганистан ты не говорила.

— Всего не скажешь. Короче, дурь какая-то. Мчится вернуть меня в лоно прочной советской семьи.

— Такое возможно?

Она возмутилась.

— Ну, ты наглый. Пасешься на травке и тут же поплевываешь. Чем я хуже других?

— Я не хотел тебя обидеть.

Дарья извинений не приняла.

— Нет, какие вы мужики все-таки наглые! И муженек тоже. Собственник. Думаешь, он святой?

— Понятия не имею.

— А я и не хочу иметь. Живем на свете секунду, да еще от радости отказываться? Ради чего?

Дарья провела ладонями по бедрам.

— Ужас, когда подумаю, что растолстею, постарею, синие жилы на ногах появятся… А ты морали читаешь, дурак!

— Больше не придется. Сдаю вахту законному супругу.

— Ну, законный у меня не моралист. У него рука крепкая. Любому готов шею скрутить, кто на меня глаз положит, и мне заодно.

— Как же ты не боишься?

— Волков бояться… Да ты его сам посмотришь. Послушай, я хочу, чтобы вы познакомились.

— Чтобы он мне шею свернул?

— Ха!.. Тебя он и не заподозрит. Старичок, подумает, с животиком, этот не в счет.

Пашков не то что обиделся, но задумался.

«Черт-те что! Не поймешь этих баб. Если у нее муж в самом деле отчаянный, как же она это так запросто игнорирует? И почему меня выбрала, в самом деле старичка с животиком? Играет? Муж к молодым ревнует, а она подсмеивается… А если б он узнал? Хотя… Ослы мы в этих делах…»

Александр Дмитриевич вспомнил, как давно когда-то у его молодой жены был поклонник преклонных — так ему тогда казалось — лет. Доцент с кафедры, где она лаборанткой устроилась. Цветы дарил, ручки целовал. Умудренный приятель сказал однажды: «Что этот старый ходок вокруг твоей крутится?» — «Да он на тридцать лет ее старше. Шутишь?» — «Ну, смотри…» И Саша смотрел и вместе с женой посмеивался и цветам, и комплиментам. Сейчас бы, наверно, призадумался. Стал ли бы тот, очевидно, опытный женолюб, на цветы зря тратиться? С женой давно разошлись, и не было уже давно остроты чувств, ни злых, ни добрых, и подумалось равнодушно: «Наверное, наставляла мне рога и тоже хохотала со своим старичком: ну куда, мол, ему догадаться, он тебя за мужчину не считает… А тот, наверное, хуже, чем мужчина, был — с какой-нибудь особой похотью. Или выбрыком». Где-то читал Саша, не у наших авторов, конечно, как пожилой богач заставлял проституток на ноги красные подвязки надевать… специально.

— Дарья, у тебя есть красные подвязки?

— Что за глупость? Я же мини ношу. Только с колготками.

— А подвязки сейчас носят?

— Ну, ты настоящий старик. Рубай окрошку, пока не нагрелась. Окрошка — мое фирменное блюдо. Грандиозно готовлю, правда?

— Хорошая окрошка.

— Спасибо. Удостоил…

— Когда же он приезжает?

— Сегодня вечером. Слушай! У меня идея. Устроим завтра пьянку у Захара? Встряхнемся немного в честь приезда Сережки.

— Я бы не хотел с ним встречаться.

— Что значит — встречаться! Встречаешься ты, милый, со мной. А я люблю, чтобы близкие мне люди друг друга любили и уважали. Я уверена, вы понравитесь друг другу. Только не слушай про меня разные глупости. Пресекай! Говори: а мне Даша очень нравится. Он ведь меня любит. Ему приятно будет, что я почтенному человеку понравилась. Значит, не легкомысленная. Правильно я говорю?

— Правильно, — кивнул Александр Дмитриевич.

Он быстро усвоил, что Дарья говорит только правильно, однако она и не подозревала, почему он согласился на эту встречу, думала, что из мужского тщеславия — все они индюки! — а Пашков стыдился больше, чем тщеславился, но прятаться было и вовсе стыдно, а главное, он хотел видеть племянника Лаврентьева.

И увидел его…

Сергей Лаврентьев стоял посреди двора, широко расставив ноги, будто готовился к трудному физическому упражнению, или, наоборот, будучи смертельно пьяным, старался удержать равновесие.

Дарья первая увидела Александра Дмитриевича из окна и крикнула мужу:

— Сережа! Гость идет!

Сережа повернулся всем корпусом, и Пашкову пришло в голову, что он готов прыгнуть стремительно в сторону, упасть, все так же раскинув ноги, и выбросить вперед руки с автоматом Калашникова, встретить гостя длинной очередью, будто не пожилого «с животиком» и бутылкой в кармане Александра Дмитриевича перед собой увидел, но возник здесь на мирной уже сорок пять лет земле живой «дух» с американской ракетой «стингер» или другим, не менее угрожающим оружием, что требует немедленного встречного боя.

Однако была это, конечно, очередная игра воображения. Сергей развернулся, но не залег, а пошел навстречу Александру Дмитриевичу вполне доброжелательно, не подозревая, что мирный гость причинил лично ему больше зла, чем все афганские моджахеды. Дарья, с ее глубоким знанием мужской ограниченности, оказалась права, Сережа в пришедшем соперника не угадал.

— Сергей, — сказал он, протягивая руку, и Александр Дмитриевич ощутил крепкое, но естественное, без хвастовства силой, рукопожатие. Он помедлил с ответом. Назваться Сашей было смешно, по имени и отчеству показалось высокопарным.

— Пашков, — сказал он.

Пронаблюдав состоявшееся знакомство, Дарья, необычайно довольная тем, что может одновременно и потешаться, и быть полезной обоим, вышла во двор.

— Сережа! Это Александр Дмитриевич. Тот самый. Мы ему многим обязаны.

Муж слегка набычился, видимо, состояние обязанности не входило в его жизненное кредо.

Пашков заметил это.

— Что вы, Даша! О чем вы говорите…

— Она сказала, вы тут в роли миротворца выступали… Между бабусей и Дарьей.

— Ну, это давно было. Да и как я мог их мирить? Они всегда были родными.

— Родные-то и грызутся больше всех. А вы правда старухе помогали?

— Больше сочувствовал.

— Выходит, мы хамы?

Похоже было, что Сергей начал заводиться. Но и Александр Дмитриевич не хотел чувствовать себя голубым воришкой и развлекать Дарью.

— Если вы не в настроении, мне, может быть, лучше уйти?

Дарья подошла и обняла мужа за плечи.

— Сережка! Утихомирься. Война кончилась.

— Война только начинается. Но не с вами, — ответил тот примирительно. — Я вижу, Дашка вам симпатизирует. Это хорошо. У нее чутье, я ей верю.

Александр Дмитриевич не смотрел на Дарью.

— Может быть, мужики, шашлыками займетесь? Мясо готово, — сказала она без обычного задора, но тут же воодушевилась:

— Кого я вижу! Наш покупатель. Заходи, Валера, заходи!

Неизвестно почему, Александр Дмитриевич не любил имя Валерий, а уж в панибратской его упрощенной ипостаси — Валера — вообще терпеть не мог. Имя это слышалось ему изнеженно женским, и даже пример Чкалова не помогал одолеть предубеждение. Странно раздражало, что римское патрицианское имя широко распространилось в самых что ни на есть плебейских современных семьях именно в мужском варианте. Балдеет этакий патриций в подъезде с дружками, плевками кренделя расписывает, за каждым словом словечко, что пока только в устной речи распространено, а ему дружки подобострастно: во дает Валера!

Впрочем, Валера, приглашенный Дарьей, не был похож ни на изнеженного римлянина времен упадка, ни на хмыря из подворотни. Это был атлетично выглядевший молодой человек, одетый в светлую водолазку, в дымчатых заграничных очках и аккуратно подбритых бакенбардах.

Кого-то он Пашкову напомнил, но и только. Сам Валера никакого любопытства к Александру Дмитриевичу не проявил. Назвал имя коротко и повернулся к Дарье. Открыл кейс, вытащил бутылку коньяка.

— Вклад в общее дело.

— Богато живете, будущий домовладелец, — сказала Дарья, взглянув на этикетку.

— Другого не было. Да и серьезное дело серьезного подхода требует.

— Верная мысль. Делу время, потехе час. Поглядим фазенду сначала?

— Не возражаю.

— Прошу. А вы, ребята, работайте, работайте! — обратилась Дарья к мужу. — Готовьте шашлык, пока мы делом займемся.

Александр Дмитриевич ожидал от Сергея резкого ответа, но тот неожиданно молча подчинился.

— Где я тут топорик видел?

Они пошли к поленнице дров, заготовленных Захаром.

— Устранились от сделки? — спросил Александр Дмитриевич, впервые почувствовав в Сергее родственную душу.

— Пусть Дашка торгует. Она не продешевит. Купля-продажа не мои дела.

— Я тоже… сметки не имею. А это сейчас в моду входит.

— Много стали о моде говорить. Удобно жить не своими мозгами.

— Афганистан самостоятельности научил?

— Кое-что усвоил.

— Много пережили?

Сергей поиграл топориком.

— Вам не понять.

— Я тоже так думаю. Судить нужно о том, что не понаслышке знаешь.

— Хорошо, хоть это признаете. До большинства не доходит. Сразу в душу лезут. А туда посторонним вход запрещен. Табу!

— Навсегда?

— А вы думали? Дашка говорила, дядькины бумаги у вас. Читали?

Александру Дмитриевичу стало неловко. Кроме короткой заметки о кладе, ничего из написанного Лаврентьевым он еще не прочитал. Да и к кладу интерес притупился, Дарья слишком поглощала. Но этого Сергею не скажешь.

— Не все читал. Он бессистемно пишет.

— Видите! И после смерти душу оберегает. А при жизни на версту не подпускал. Вот что значит переживать настоящее, а не ваш балаган. Острые вопросы? Гласность? Разные мнения… одинаковых баранов. А барану где место? Смотрите!

Сергей начал нанизывать на шампур куски мяса.

— Жестко вы нас судите.

— Суд впереди.

— Над кем?

— А кого на войне судят в первую очередь? Над предателями.

Язычки пламени потянулись к шампурам. Дымок окутал шашлыки, и сразу возник характерно раздражающий ноздри и желудок запах.

— Интересно. Баран жарится — приятно пахнет, а человек горит — противно.

— И таким дымком подышать пришлось?

Сергей мотнул головой.

— Бросьте! Я вам про Афганистан слова не скажу. Это другая планета.

— И там люди.

— Кто? Афганцы? Люди, факт. Но нас к ним не на самолетах перебросили, а на машине времени. Считали, мы им стрелки часов переведем. Только не рассчитали, сколько крутить нужно. Думаете, мы для них будущее? Да для них по большому счету даже ислам будущее, потому что они еще Александра Македонского не переварили.

— Такие первобытные?

— Они? Они из вечности, а мы из всеобщего среднего образования. Улавливаете разницу?

— Приблизительно.

— Потому и говорить бесполезно. Приблизительно — это не разговор. Но если хотите, я вам суть скажу. Мы туда влезли, чтобы их уму-разуму научить, а они, оказалось, такое знают, что мы давно утратили.

— Например?

— Могу и пример, хотя он вам не понравится. Вам ведь такая чушь вроде культуры дискуссий по душе. «Позвольте вам этого не позволить!» А что позволить, никто не знает, хотя вопрос ясен как выеденное яйцо. Если украл, руку рубить нужно, а не в «Литературной газете» о гуманизме пустомелить. Да я чем угодно поклянусь: отрубили бы руку, да еще на площади, все довольны будут. Почему же не рубят? Потому что гуманисты? Высокоразвиты и образованны? Ничего подобного. Экономика пострадает. Как же работать, если у всех по одной руке останется?

— Так уж у всех?

— Посчитайте, кто у нас не ворует?

Сергей резко расколол бревно.

— Перепугались? Баб камнями закидывать — тоже страшно? А на Востоке и рубят, и закидывают. И не боятся, что рабочей силы не хватит или рожать некому будет. Такая кара у них — случай исключительный. Редкий. А наших шлюх попробуй закидай. Памир весь на булыжник переработать — и камней не хватит. Из того же Афганистана ввозить придется, если, конечно, решатся Гиндукуш на слом пустить.

Пашков вспомнил, что говорила Дарья о ревности мужа. Попытался представить, как он закидывает ее камнями. Не вышло.

— Не получится, Сергей. Наши женщины сами кого угодно закидают.

— Дожили.

— Но вы, я вижу, в отличие от афганцев до шариата доросли вполне.

— Я дорос до главного. Плохой человек должен бояться.

— Плохой…

— Опять вам пример нужен? Нас в пустыне интенданты полутухлыми рыбными консервами кормили. И ходят с руками и ногами. Мы с ними до сих пор не расквитались. Знаете, в чем главная ошибка в нашей истории была? В том, что после войны фронтовики власть не взяли. Вот кто должен был страной управлять.

— Генералиссимус управлял.

— Это не фронтовик был.

— Но уж в мягкости его не упрекнешь.

— Не ловите меня на противоречиях. Что было, то прошло. Но если сейчас не очистимся, все пропало. Как только подгнием окончательно, свора со всех сторон ринется и свалит с улюлюканьем. И конец. Ни Рюрика, ни Петра, ни Ленина. Пропадем, как сарматы.

Вот тут Александр Дмитриевич не возразил. «Ох, сколько их, что мечтают загнать нас в дебри, в тайгу, смести с карты «последнюю империю», сколько у них накопилось! Одним острова нужны, других обида гложет, что собственные империи не удержали, третьи завидуют: зачем нам столько земли, которой ума дать не можем, четвертые не могут забыть страха тех дней, когда им Красная Армия на Ла-Манше мерещилась, кому-то исторические счеты свести хочется, кто-то пыжится в злом высокомерии, потому что у него туалет чище, безработные получают больше, чем инженер у нас… Да мало ли еще, в чем мы не угодили? Вот и качнись только, налетят с разбойничьим посвистом… Ну а если в опасении того дня начать сегодня друг другу руки рубить и камнями закидывать, кто же обороняться будет?»

— Недолго мы, Сергей, разговариваем, а наговорили много.

— Точно. Пора кончать. Надоела всероссийская болтовня.

— Сережа! — Дарья появилась рядом и озабоченно прошлась по их напряженным лицам. — Что это вы, ребята? Шашлык нужно весело жарить.

— Готов уже, — сказал Сергей.

— Вот и отлично. Давай шампуры прямо на блюдо, а? Пусть каждый своим займется.

— Тащи, выкладывай, а я руки помою.

И он зашагал быстро к дому, не спросив, чем смотрины окончились, а Дарья шепнула:

— Ну как?

— Порядок. О политике толковали. Я для него старик. Ты права была.

— Тогда он Валерой займется.

— Продала дом?

— Что я, с ума сошла?

— Зачем же звала его?

— Не доходит? Кто в музей ходил монету фотографировать, он?

— Ну и что?

— Думаешь, он о кладе не знает?

— Доктор ему не говорил.

О разговоре с Доктором Саша рассказал Дарье все без утайки, но скептически. «Толком он ничего не знает!» Она тогда спорить не стала, и вот…

— Ну, это еще неизвестно. А если и не говорил, коллекционеру узнать, откуда монета, раз плюнуть.

— Куда ты гнешь?

Пашкову не хотелось говорить сейчас о кладе. «Нашла время шептаться при муже!»

— Интересуюсь, зачем ему мой дом понадобился.

Александр Дмитриевич даже рукой махнул.

— Ну, Дарья, ты в самом деле с ума сошла! Это даже не кота в мешке, а мешок без кота покупать! Он идиот, по-твоему?

— Как бы нам в идиотах не оказаться.

— Ну, не продавай.

— И не собираюсь. И он, по-моему, тоже…

— Покупать не собирается? Зачем же пришел?

— Оглядеться, принюхаться. Я таких типов насквозь вижу.

— Сделай ему глазки, Сергей его в два счета спровадит.

— Запросто. Но еще рано. Приглядись-ка к нему.

— Что я узнать могу?

— Да хотя бы, коллекционер он или врет.

— Эй, вы! — крикнул Сергей, вышедший из дому с полотенцем на плече. — Почему бы вам за столом не почесать языки?

— Идем, милый, идем. Я с Александром Дмитриевичем о цене посоветовалась. Он же человек пожилой, опытный, не то что мы с тобой.

— Я вообще в эти игры не играю.

— Вот именно. Все на бедную женщину.

— Ладно, успеешь, не на базаре торгуешься. Шашлыки остывают.

— В самый раз, Сережа. Как можно! Сейчас убедишься.

Конечно, Дарья говорила правильно. Шашлыки получились отменные. Все это почувствовали, прочувствовали и на время текущие заботы и несогласия оставили.

— Какая прелесть! Пальчики оближешь! — Дарья в подтверждение слов поднесла пальцы к губам. — Признаю, мужики умеют готовить не хуже нас.

— Лучше, — бросил Сергей.

— Слушаюсь, шеф-повар! Вот продадим дом и заживем. Только парное мясо с рынка, а? Я тебе белый колпак куплю. Будешь носить?

— Лучше скалку купи. Подлиннее.

— Ой, грозный муж! Но боюсь, на скалку денег не хватит. Валера-то — покупатель прижимистый. Да, Валера? Правильно я говорю?

— Дом мне нравится, но конъюнктура не в вашу пользу. Предложение превышает спрос. Посмотрите «Коммерческую неделю». Сколько домов продается.

— Но ведь то совсем не такие дома. Там в огороде картошка на грядках, а у нас золотые монеты.

— Не понял.

Валера взял бумажную салфетку и провел по жирным губам.

— Ну как же! Вы ведь интересовались в музее нашей монетой? — спросила Дарья, сияя улыбкой.

Валера чуть поморщился, а Дарья метнула взгляд в сторону Пашкова — вступай, мол, действуй!

— Не знал, что вы так осведомлены, — уходил от прямого ответа Валера.

— Со мной Доктор поделился, — сказал Саша. — Вы знаете нашего соседа?

— Знаком. Почтенный человек. Не мог отказать ему в любезности. Он интересовался находкой.

— Что за находка? — спросил Сергей. — В каком огороде?

— В нашем, Сережа, в нашем. Монетку нашла бабуля и через Александра Дмитриевича передала в музей. Правильно, Валера?

— Нет. Я бы на вашем месте не торопился.

— Почему?

— Это и ежу ясно. Обязательно кто-нибудь скажет, что не одну вы тут монету нашли.

— Целый клад?

— Почему бы и нет?

— Увы! Мы не нашли клад, Валера. Правда, Сережа?

— Чепуха. Какой еще клад?

— «Клад басилевса». Такой называется, Валера?

— Откуда мне знать?

— Но вы же коллекционер?

— Почему вы решили?

— Доктор сказал, — соврала Дарья весело, но Валера на обман не поддался.

— Чепуха, — повторил он, — это старик уговорил меня назваться коллекционером. И про басилевса он говорил. Меня клады не интересуют. Сейчас умный человек свои деньги головой зарабатывает, а не лопатой.

— Как жаль! — вздохнула Дарья комически. — Я так хотела набить цену. Дом с кладом!..

— Это в Англии дома с привидениями продают.

— Бросьте ахинею, — вмешался Сергей. — Давайте-ка еще по одной. Шашлык требует.

— Подчиняюсь, — согласился Валера. — Здоровье хозяйки! Желаю найти клад.

— Какой вы бескорыстный! Уверена, если бы вы нашли, немедленно бы сдали государству.

Саше показалось, что под темными очками Валеры промелькнуло нечто презрительное.

— А вы?

— Мы бы посоветовались, правда, Сережа?

— Заткнись! Мне с вами трудно говорить. У меня товарищи на руках умирали, им воды питьевой не хватало, а тут, кроме как о деньгах, ничего не услышишь. Все помешались. Частники, кооператоры, кладоискатели, идиоты билеты лотерейные скупают, лишь бы обогатиться, лишь бы скорее, лишь бы сразу!

Валера, которому явно не нравился ход разговора, сразу возразил:

— Сколько же можно от заграницы отставать? Нищетой позориться? Вызрела психологическая необходимость жить лучше.

— Ну, давайте, ройте, копайте. А куда ты с кладом денешься? Там же известные ценности. Значит, жулью? А те за границу?

Валера ответил, перейдя на «ты».

— Я сдам государству, ты меня убедил. Почти.

— Почти?

— Конечно. Потому что мне непонятно, почему эти ценности принадлежат государству. Басилевс, насколько мне известно, их Союзу Советских Социалистических Республик не завещал.

— А кому же, тебе завещал?

— Никому. Жлоб был басилевс. Хотел, наверное, чтобы они украшали его в царстве потустороннем. Но не пропустили небесные таможенники, я думаю. Оставили человечеству.

— Всему?

— Ну нет, кому повезет. Советский Союз они, во всяком случае, персонально не оговаривали. Тут до нас и византийцы были, и турки. Нашли бы турки — и с концами. Думаешь, какой-нибудь паша на четверть суммы согласился?

— Паша не нашел.

— Значит, свободная конкуренция. Кому повезет, — повторил Валера.

— За свободную конкуренцию! — предложила Дарья. — Долой Госплан и госзаказ!

Сергей сказал:

— Раньше после третьей о бабах бы завелись, а теперь все о том же.

— О каких бабах?

— Ладно, Дарья. Погрязли вы тут, я вижу. Чистить вас и чистить — вот что нужно.

— Это ты будешь чистить?

— И я. И другие найдутся.

— Ну, знаешь, хватит нам произвола, милый. У нас перестройка.

— Какая перестройка? Сколько времени шум стоит, а толку? «Детей Арбата» напечатали да жулика индивидуалом объявили — и все дела.

— Ты, значит, против перестройки? — поинтересовался Валера с ухмылкой.

— Ты меня на пушку не бери. Я в Панджере…

— Интернациональный долг выполнял?

— Ненавидеть учился.

— Кого?

— Гнусь, которую вы под носом не видите. Проснуться пора.

Александр Дмитриевич наблюдал, как оба накаляются. Почему? Едва знакомы. Один другому дорогу не перешел, ни Дарья между ними не встала, ни мифический клад, никем не найденный. Впрочем, клад все-таки подтолкнул, разжег. Каким-то злым духом оказался. Деньги… Они ведь на Руси мерило не столько богатства, сколько совести. Хорошо это или плохо? История так распорядилась. Веками два полюса: умопомрачительная роскошь дворцов и тощий пахарь, плетущийся с сохой за тощей лошадкой. Цари дарили деньги вместе с людьми. Пожаловано десять тысяч рублей и тысяча душ… Деньги не с трудом, не с заработком в народном мнении связывались, но с произволом, грабежом, неволей, принуждением, обманом, со всем бессовестным. Потому и революция произошла, как на Западе считают, дикая. Больше крушила в гневе, чем созидала, ненавидела все, что с деньгами связано, с богатством, даже культуру, что на выжатом поту господами взращивалась. И громили усадьбы и церкви, национальное достояние, украденное у собственного народа. Проклятьем заклейменный мир голодных и рабов свой мир строить взялся. Но разве раба убедишь, что деньги — это экономический рычаг? Нет, это проклятье, знак сатаны. А сатана силен. Все горнила прошел и выжил, и деньги выжили. Сменили только орла на серп и молот, даже ленинский профиль увековечили. Вот где абсурда гримаса! Понятно, что басилевсы, цезари, короли свое изображение на монетах увековечить старались. Смысл в этом был. Как иначе собственную персону оттиражируешь, чтобы до каждого дошла, если ни телевидения, ни фото, даже печатного станка еще не изобрели! Вот и работали монетные дворы, осчастливливали подданных ликами государей на золоте и серебре. Однако не сообразили вовремя — то, что для благородного металла хорошо, неуместно для бумаги. Но что поделаешь? Золота и королей постепенно поубавилось, а денег и кумиров количество все множилось. И пошли гулять по карманам и кошелькам, сейфам и конвертам со взятками уже не подлинные, а условные знаки людского всемогущества с мыслителями и революционерами, поэтами и художниками, гуманистами и жертвами. На каждом следы грязи, сказал Ленин о долларах с изображением Вашингтона, а недалек уже был день, когда и его профиль на деньгах оттиснули, и пришло время, когда пачки таких бумажек стали во множестве при обысках из воровских тайников изымать…

Александр Дмитриевич одернул себя. Опять занесло!..

Тем временем Сергей и Валера окончательно разошлись.

— Будить собрался? Как декабристы Герцена?

— Народ, а не Герцена.

— А зачем? Народ спал спокойно и во сне снижение цен видел.

— А ты какие цены видел?

Сергей негодовал, Валера держался лучше, старался насмешкой уязвить, избегая слов оскорбительных.

— Я на бесплатный трамвайный билет через двадцать лет не надеялся. Я машину купил.

— На какие шиши?

— На которых написано, что они обеспечиваются золотом и драгоценными металлами. А ты, между прочим, читаешь, что на наших деньгах написано?

— Ну?

— Про золото — начиная с червонца, а на трояке, например, — всем достоянием Союза. Улавливаешь разницу? У кого настоящие деньги, у того золото, а у кого казначейский билет, если жить хочешь, обеспечивается тем достоянием, что в руки попадет. Можешь с производства унести, тащи! За те деньги, что в получку платят, имеешь право на все достояние.

— Вижу, пока мы воевали, жулье ума набралось, теорию подвело?

— Да, дураков поменьшало. Зато скулят громко — как жить будем, если цены повысят? Пропадем!

— А ты не пропадешь?

— Нет. Повысят цены, компенсации дадут, значит, и денег на руках больше появится. Вот и потекут из рук в руки.

— К тебе? А другие?

— Пусть крутиться учатся, привыкли к государственному подаянию. СССР! Собес советских социалистических республик. Лучшая в мире богадельня, где старухи на ночь тапочки под подушку прячут.

— Делягам дай волю, вы и из-под подушки достанете!

— Нам вдовьи копейки ни к чему. Отдайте, что гноите.

— Тебе отдать, тебе?

Александр Дмитриевич подвинул бутылку, налил стопку, выпил.

«Ну сколько можно! Озверели в спорах. И все вокруг проклятого рубля. Одни: запустим его на полные обороты, перетерпим высокие цены и заживем с полноценным, конвертируемым, в американском комфорте! А другие: не дай Бог! Все перетерпим: и бедность, и колбасу, что кошки не едят, лишь бы богачей не было! Спорят и не замечают, как и те и другие в согласии терпеть едины. То есть все мысли с завтрашним днем связывают, а нынешний, невозвратный, неповторимый день каким-то бросовым считают, хотя он-то и есть жизнь подлинная. Как Дарья, например, подлинная, а конвертируемый рубль вроде клада, что всех нас заразил…»

Александр Дмитриевич встал.

— Ох, споры, русские споры… Выйду на воздух.

Еще в дверях он заметил во дворе человека. Тот шарахнулся было, но, узнав Пашкова, остановился.

— Федор? Зачем ты? Мы же договорились, ты сегодня у меня ночуешь.

— Я был у тебя. Вот ключ. Я ждал. Но не могу. Я приехал. У меня дело. Очень важное. Вы еще долго?

— Не знаю. Разговоры долгие.

— Хорошо. Я на берегу подожду. Темно уже. Не увидят.

Федор исчез за деревьями.

Саша не знал, что исчез он навсегда.

Александр Дмитриевич вернулся, но в дом не вошел. Из комнаты слышалось:

— Вы со своими принципами нас на сто лет от цивилизации отодвинули.

— По-твоему, цивилизация — беспринципность? Или деловым всегда хорошо? У вас и с принципами деньги есть, а без принципов еще больше.

Выскочила Дарья — злая, взвинченная, почти пьяная.

— А ты еще спрашиваешь, почему мы мужьям изменяем. Да все вы дикари, монстры, идиоты, живоглоты!

— Успокойся! Пусть души отведут.

— Куда они их отведут? Сцепились, как на собачьей свадьбе. А ты в сторонку? Кислородом ночным дышишь?

— Дышу.

— Я же тебе сказала, посмотри на Валеру!

— Насмотрелся.

— И что?

— Он же рассказал. Это Доктор все выдумал.

— И ты ему веришь?

В соседнем доме зажегся свет.

— Видал? Уж соседи на наш цирк глазеть собираются.

— Что особенного? Позавчера в городе ограничения на водку отменили. Помнишь анекдот: потуши свет, любимый, а то подумают, что мы выпиваем? Уже устарел.

Дарья вдруг обхватила его за шею.

— Потуши свет, любимый…

Александр Дмитриевич оглянулся на дверь.

— Тронулась.

— Почему? Пошли в сарай и посмеемся над ними, с их водкой, перестройкой, принципами, кладами. Ну, миленький, изнасилуй меня, так хочется!

— Дарья, ты прелесть. Я тебя люблю.

— Врешь, если изнасиловать не хочешь.

— Ну, это ты напрасно. Я сейчас…

— Ладно, прости. Ты хороший. Интересно, если б ты был моим мужем, я б тебе изменяла?

— Не знаешь?

— Не знаю. Вы, конечно, наши враги и подлецы. Но иногда так хочется подчиниться, носки стирать, вкусное что-нибудь приготовить.

— Твой муж сам вкусное готовит.

— Шашлык понравился? Это он любит. Я его побаиваюсь все-таки. Если он меня поймает когда-нибудь, зарежет и шашлык изжарит.

— Глупая.

— Дашка! — гаркнул Сергей с порога.

Она повернулась медленно, лениво.

— Что, мой прекрасный воин?

— Зачем ты эту тварь позвала?

— Ты про Валеру? А по-моему, он симпатичный.

— Убью я тебя, Дашка.

Она распахнула руки.

— Бей меня, режь меня. Я хочу, чтобы ты шашлык из меня сделал.

— Напилась.

— Почему? Вспомнила случай. Насильник отрезал женщине груди и изжарил шашлык. Следователь ему говорит: «Как вам не стыдно?» А тот в ответ: «А вы такой шашлык пробовали?»

— Псиша!

— Не больше, чем ты. Александр Дмитриевич! Правда, Валера привлекает? Он на артиста похож. Такой современный, волевой, мужественный.

— Дарья…

— Ну что, покоритель Гиндукуша? Александр Дмитриевич, вам нравится мой муж? Сначала привел в трепет душманов, а теперь меня.

— Даша, вы немножко перебарщиваете.

— В самом деле? Ах, я совсем растерялась. Я просто не знаю, как себя вести. Я буду советоваться с вами. Вы такой положительный. Можно я буду называть вас дядя Саша? Или просто Саша? Ты не возражаешь?

Сергей сделал стремительный выпад. Дарья отлетела метра на два и плюхнулась на траву.

Александр Дмитриевич бросился и повис на Сергеевой руке.

Тот опустил руку.

— Это я за вас ее… Вы бы на такую наглость ответить не решились.

Да, он, конечно бы, не решился. Но Сергей, к счастью, не подозревал, почему.

— Все равно, прошу вас.

— Плевать. Кошка. Сейчас встанет.

Дарья встала на четвереньки.

— Мяу!

И высунула язык.

— Вот видите! Но я на нее не злюсь. У нее есть душа, — неожиданно заявил Сергей. — Я ей многое прощаю, хотя и заслуживает… Заслужила, Дарья?

— Бьет — значит, любит. Правда… Саша?

И снова отлетела на траву.

На этот раз Дарья не поднялась на четвереньки, напротив, вытянулась, как на пляже, подложила руки под голову и пояснила спокойно:

— Александр Дмитриевич, не беспокойтесь, пожалуйста. Он меня каким-то цирковым приемом бьет. Мне не больно, но лечу далеко. Ему так больше нравится. Смех. Цирковая пара на арене.

«Вот я тебя сейчас тресну, Бим!» — «А ну-ка, Бом». — «Ах! Какой ужас, я избит, Бом. Это ты меня избил! Как же мы будем выступать вместе?»

Из света в темноту выплыл Валера. С бутылкой.

— Загораете? Разве уже взошло солнце?

Дарья поправила юбку.

— Лунные ванны.

— Я не помешаю?

Никто не ответил.

— Спасибо. Боюсь, меня не совсем правильно поняли. Сейчас все спорят и заводятся с пол-оборота. Ты, Сергей, не подумай. Я тебя уважаю… Ты проливал кровь. Мы с тобой можем и не согласиться, но ты человек…

— Сам знаю.

— В этом и смысл. Человек себя знает. Я за тебя выпить хочу. Не хочу уходить с камнем за пазухой. У меня другие враги есть.

Валера посмотрел на Пашкова и взмахнул бутылкой.

Взгляд и жест Александру Дмитриевичу не понравились, хотя на свой счет он их и не принял.

«Ну, понеслась душа в рай, — подумал с досадой. — Пошли по новому кругу».

Остальное наутро на тяжкую голову вспоминалось трудно. «И почему я не ушел? Зачем пил из горла во дворе? А потом еще в комнате. Как забыл про Федора? Как такси ловил ночью?»

Потом он целый день приходил в норму, давал себе твердые обещания завязать, страдал, но вечером появилась Дарья и утешила — Сережка, оказывается, укатил в соседний город к другу-афганцу, она все время только о Саше думала и не представляет, как они расстанутся. И снова было хорошо, пока не пришел Мазин.

Несмотря на то, что Мазин нажал кнопку звонка дважды, открыла Фрося.

— Извините, пожалуйста. Я к товарищу Пуховичу. Он здесь живет?

— Да, в нашей квартире. Но он за молоком спустился. Скоро вернется. Посидите, подождете, может?

— Спасибо, лучше я его встречу.

— Магазин тут направо, — подсказала добрая Фрося.

Конечно, был риск и не встретить, а повстречав, не узнать Пуховича, но ждать на коммунальной кухне не хотелось. Мазин спустился на улицу и пошел направо и вскоре обнаружил магазинчик, в единственную витрину которого отчаянно билась неразумно залетевшая внутрь черно-зеленая муха. У прилавка стояло человек семь, в основном женщины, толстяк с двумя гигантскими сумками, набитыми стеклотарой, и успевший отовариться сухопарый старик с молочными бутылками в авоське. Он разговаривал с молодым человеком, расположившимся спиной к витрине. Ясно, что Пуховичем мог быть только покупатель с авоськой. Мазин решил подождать, пока он закончит беседу, и отошел в тень, под акацию.

Вскоре старик вышел и двинулся по тротуару. Он не выглядел ни дряхлым, ни усталым, но двигался медленно, чувствуя меру своих возможностей, продуманными экономными шагами. И каждый из этих шагов, как показалось Мазину, преодолевал не расстояние между ними, а время, год за годом двинувшееся вспять, хотя старик и шел навстречу. И когда он приблизился на двадцать восемь шагов, а время на столько же лет отодвинулось, Мазин сказал негромко:

— Здравствуйте, Валентин Викентьевич.

Старик остановился, посмотрел пристально, не откликаясь на слова Мазина, поставил авоську осторожно, чтобы не свалились бутылки, достал очки из кармана пиджака и заправил дужки за уши, из которых торчали кустики седых волосков. С минуту он рассматривал остановившего его человека, потом очки снял, удостоверившись, что перед ним именно тот, кого он видит.

— Здравствуйте. Не ожидал, признаться. Не ожидал.

— Я тоже… Могу я вас побеспокоить?

— Отчего же нет? Больше, чем вы меня побеспокоили в свое время, уже не побеспокоите, Игорь.

Нет, он не забыл отчества Мазина. И не собирался подчеркивать разницу в летах, ведь молодым-то Игоря Николаевича считать теперь было смешно. Но когда-то, очень давно, произнося официальное имя и отчество, человек этот внутренне выше Игоря Мазина не поднимал. И теперь произнес машинально то, что вжилось в мозг, а не только помнилось.

— Профессор, — невольно откликнулся и Мазин словом из прошлого.

— Простите, по вашей милости давно лишен. Сейчас меня называют просто Доктор. И совсем не доктора наук подразумевают, а обыкновенного человека, имеющего какое-то отдаленное касательство к медицине. Можете и вы обращаться — Доктор. Так проще.

— Мне проще — Валентин Викентьевич.

— Благодарю. Помнится, у вас были развиты добрые чувства, значит, должна сохраниться и своеобразная признательность. Как-никак я вашей карьере начало положил.

Со стороны могло показаться, двое знакомых, что не виделись с неделю, о повседневных мелочах толкуют. Но молодой человек, который разговаривал с Доктором в магазинчике, а теперь сидел за рулем бежевой «лады», думал иначе. Он включил мотор, но с места не трогался. Руки чуть-чуть вздрагивали на баранке…

— Чем же я обязан, Игорь? Ведь наша встреча не счастливая случайность?

— Нет, не случайность. Я заходил к вам, в магазин меня соседка направила.

— Фрося? Кто бы мог подумать! Такая почтенная женщина и секретный осведомитель! Хи-хи…

— Не шутите, Валентин Викентьевич. Между прочим, искал я не вас, а Пуховича.

— О… это на законном основании. Супруга поделилась. Здесь, в городе, мне не хотелось носить прежнюю фамилию. Однако что же мы стоим? Вы шли ко мне, пойдемте же!

По лестнице старик поднялся, как и шел, неторопливо, переступая со ступени на ступень, не учащая дыхания. Повернул ключ в замке и провел Мазина через пустую кухню. Оба, разумеется, не видели, как внизу, неподалеку от дома, остановилась легковая машина…

— Прошу, хотя, как в прежние времена, принять, конечно, не смогу. А впрочем, по случаю такой встречи рюмка коньяку найдется. Ха-ха! Признавайтесь, вы сейчас подумали, как же долго люди живут!

Мазин улыбнулся.

— В моем нынешнем возрасте эта мысль приятная, внушает надежду.

— Не знаю, — отозвался Доктор жестко. — Ваше поколение послабее. Мрут в одночасье. Прямо на боевом посту. Вы, значит, тоже еще при исполнении? Трудитесь, трудитесь, а преступность-то растет. Зачем вы жизнь на такой сизифов труд потратили? Ведь преступность в природе человека.

— По себе судите?

— Ах, дорогой Игорь Николаевич! Неужели вы думаете, что я, как у вас говорится, признал вину? Напротив, утвердился в правоте. Но я не злопамятен и достаточно разумен. В вас лично я вижу лишь руку судьбы или случая. Однако не носителя справедливости, нет.

— А как же две прерванные вами жизни, и, вы же знаете, не только две…

— Тех, других, спасти было нельзя. И неизвестно, кто оказался большим страдальцем — они, обреченные, которым я только облегчил неизбежные предсмертные муки, или я, которого обстоятельства сделали вечной жертвой. А два подонка, наркоман и прогрессирующий алкоголик, просто негодяи, один убийца, другой вор. И вот зато, что я избавил общество от двух опаснейших преступников, меня — заметьте, что я скажу! — меня, человека, который мог бы спасти десятки полезных людей, лишили этой возможности! И если вы спросите, не снятся ли мне по ночам, как вы изволили выразиться, прерванные жизни, я отвечу вопросом на вопрос: а вы, уважаемый гражданин юрист, социальный ассенизатор, никогда не думали о тех, кто ушел из жизни раньше положенного срока только потому, что вы отправили меня в места весьма отдаленные? Пусть погибнет весь мир, лишь бы торжествовала юстиция? Так вас учат? А ведь человек и есть отдельный мир! Сколько людей на земле? Пять миллиардов? А звезд во Вселенной? Несть числа. Что же получается? Если погибнет пять миллиардов людей, жизнь прекратится. А если угаснут пять миллиардов звезд, мы с вами, может быть, этого и не заметим, а?

— Вы противоречите себе, Валентин Викентьевич. Убитые вами тоже входили в эти пять миллиардов.

— Я расплатился за них.

— А мой счет еще не оплачен?

— Я сказал, что не держу зла. Я не на вас желчь изливаю, я только удивляюсь, почему все звезды не погасли, глядя на нас сверху. Или вас раздражает, что я ставлю нас на одну доску? Пардон, если оскорбил благородные чувства! Меня, конечно, как вас, к закрытому распределителю не прикрепят, паек вместе с персональной пенсией не выпишут. Я не среди тех, кто расталкивает женщин перед прилавком, чтобы взять без очереди синюшного цыпленка. Пардон, и прошу к делу. Я даже не буду предлагать коньяк. И не только потому, что он гораздо худшего качества, чем в прежние годы, но и потому, что он мне теперь не по карману. Его у меня просто мало.

— Я не претендую.

— Вот и хорошо. Зачем нам пить вместе? Мы ведь никогда не понимали и не поймем друг друга. Хотя… Вы не представляете, как я там хотел иногда увидеть вас и поговорить.

— Вам было важно выговориться? Я понимаю.

— Ну, милый Игорек, ни черта вы не понимаете!

Впервые за многие годы Мазин почувствовал себя в дурацком положении. Что он мог ответить на «милого Игорька»? «Здесь вопросы задаю я»? Вскочить, возмутиться? Он взял себя в руки.

— Какой же я милый Игорек, профессор? Я почти старик. И вовсе не милый… для вас особенно.

Бывший профессор потер лоб длинными пальцами.

— Простите. Я не ерничал. У меня, знаете, с тех пор остановилось время. Ведь вы мою жизнь пресекли. Но раскаяться я не могу и не хочу. И я говорю вам: человек преступен. Он неизбежно убивает себе подобных, только одни это делают собственными руками, а другие, как вы, чужими. Другой разницы между нами я не вижу. Полжизни я ждал возможности сказать вам это. И, слава Богу, дождался. Сидя вот в этой камере смертника! — Он оглядел свою полупустую комнату. — Знаете, чем старик отличается от смертника? Тому еще есть куда апеллировать, а старику уже некуда. Приговор Господа Бога обжалованию не подлежит.

Пухович отвернулся к окну, опустив плечи и ссутулившись. Мазин вспомнил его другим, в отлично пошитом синем костюме, с усмешкой на волевом лице, готовым спасать свою жизнь любыми средствами, лишь бы не попасть в ту самую камеру, из которой еще можно апеллировать. И не попал. Тогда…

Вспомнились и Зайцев, и Живых, убитые этим незаурядным, очень способным в бывшей своей профессии человеком, известным хирургом, носившим еще собственную фамилию — Филин. Конечно, Зайцев был преступник, который чуть не посадил на скамью подсудимых ни в чем не повинную женщину-кассира, выкрав из сейфа немалые деньги. И Живых был наркоманом тогда еще, когда наркоманы представлялись экзотическими персонажами зарубежного образа жизни. Да, оба не украшали человечество. И прежде чем Филин раздавил Живых своей машиной, тот убил честного и настрадавшегося в лагере и ссылке человека, которого сам признавал и считал выше себя… Но цель у Филина была одна — спасти жизнь, благополучие, меньше всего помышлял он о человечестве. И не погиб, теряя почти все, спасся и дожил до «камеры», где нет решеток и параши.

— До сих пор Господь был к вам снисходителен.

— Так вы считаете? — Филин снова ожил. — Потому и в суд не пришли приговор послушать?

— Мы редко бываем в судах. Наше следствие предварительное.

Филин с удовольствием потер ладони.

— Вот это справедливо. Предварительное! Представляю, если б оно окончательным было! Уж вы бы меня под вышку подвели как пить дать. Ведь подводили?

Мазин никогда не пекся о жестокости, но если уж говорить откровенно…

— Если говорить откровенно, я думал, вам реально грозит исключительная мера.

— Ха! К счастью, нашлись люди справедливые.

Игорь Николаевич помнил, как вытянул Филина адвокат. Он, разумеется, интересовался процессом, хотя и не ходил в суд. Конечно, защита строилась на заслугах профессора, зачитывались благодарственные письма людей, утверждавших, что они спасены человеком, который попал в трагические жизненные обстоятельства… А общественное мнение тогда было склонно прощать. Только что иссяк поток возвратившихся с Севера, с Колымы, и переполненная чаша страданий взывала к милосердию. Филину сохранили жизнь. А дальше понятно — высококвалифицированный хирург и там на вес золота, ясно, что не одних бандитов и убийц резать пришлось, но и кого-то из лагерного начальства спас, на ноги поставил, вот и вышло облегчение участи.

Филин понял, о чем думает Мазин.

— Интересуетесь, как я свою беду пережил? В человеке много живучести. Пришлось приспособиться. С Дианой Тимофеевной я брак, понятно, расторг. По своей инициативе, ей ведь чистая фамилия нужна была. Но вела она себя благородно. Посылки присылала. Почему-то решила, что она меня на преступление толкнула, что я ревновал к этому дегенерату Зайцеву… Глупо, конечно. Типичная женская логика… Ну а потом Фемида развязала глаза, сочла, что с меня достаточно, и разрешила покинуть пространство, окруженное колючей проволокой. Я вышел. Но, как понимаете, со шрамами, и не поспешил в родные края! Что меня здесь ждало? Обывательские взгляды и шепоток за спиной. Я пожил еще там. А что? Люди всюду обитают, а следовательно, и недугами маются. Кто-то же должен их лечить? Я и лечил. И меня снова ценили. Нашлась женщина, которая меня понимала и великодушно предложила свою фамилию, что не возбраняется законом. Я принял ее предложение, и мы прожили почти десять лет… Это были неплохие годы, пока она не заболела… Но ее мне не удалось спасти. Не удалось. Вот тогда я и понял, что ля комедиа, так сказать, близится к фините. И решил провести остаток дней на юге. В тепле. Времени прошло много, а память у обывателя короткая. Он сенсациями кормится… И я приехал сюда, и вот обитаю в этом замкового типа строении по соседству с двумя славными пожилыми женщинами, и смотрю на круговращение жизни, ни о чем не сожалея…

«Неужели не сожалеет?»

Снова потянулись воспоминания. Вот он, Мазин, совсем молодой, мечтает об опасном и таинственном деле, и вдруг — сразу два. На стадионе в толпе после футбольного матча ножом в спину убивают неизвестного человека. А в кассе научного института прямо из запертого сейфа исчезает почти тридцать тысяч рублей, да так, что и заподозрить никого немыслимо. Как они завелись тогда с Сосновским, красавцем приятелем, имевшим самые серьезные виды на дочку заместителя директора института профессора Валентина Викентьевича Филина! Рвались в бой, и не зря, пробивались к успеху шаг за шагом.

И наступил день, когда молодой Мазин вошел в кабинет Филина, и тогда казавшегося ему стариком, хотя профессор был моложе нынешнего Мазина, чтобы сказать ему, «что игра против всех», которую тот вел, проиграна. И тот согласился и захотел выйти из игры навсегда. Он попросил разрешения выпить «лекарство», но Мазин понял, что в пузырьке, и не дал ему умереть. «Зря ты, старик», — сказал потом Сосновский. Ему всерьез нравилась дочь Филина, и если бы тот «ушел», избежав суда и широкой огласки, он бы женился на ней. Но Сосновский был прагматик, сделал правильные выводы и не женился. Да и из розыска вскоре перебрался в науку, преуспел, и теперь Мазин часто может видеть его на экране телевизора. Сосновский убедительно разъясняет, как совместить гласность и перестройку с новыми юридическими подходами к правовому государству, в чем мы ранее ошибались, а впредь не ошибемся… Мазин такие передачи недолюбливал, знал, что как ни крути, а опять ошибемся и нарубим дров, и даже щепки неизбежны…

Иногда Мазину казалось, что он в самом деле зря обрек профессора на позор, не дал возможности наказать самого себя. Но вот сегодня подтвердилось, что совсем не зря. Произошло такое, чего Мазин по молодости лет и бедности опыта и вообразить не мог; ну как мог он тогда представить, что «старый» Филин и позорный процесс выдюжит, и в заключении не загнется, и вообще всю его, мазинскую, активную жизнь переживет, да еще старые обиды через столько лет выскажет!

Он не удержался и заметил:

— Вы, помнится, собирались в тот вечер в кабинете «лекарство» принять?

Филин свел брови над переносицей.

— Ха! Вот оно что! Я к вам с упреками, а вы мне жизнь спасли. Это любопытно, не спорю. Лет десять я вам эту служебную прыть простить не мог. А теперь что ж, приходится признать, что долгая жизнь имеет и преимущества. Примите признательность!

Филин поклонился, сжав тонкие губы.

— Но вы, я думаю, одними чувствами не удовлетворитесь? Вам требуется нечто более существенное? Раз уж вы почтили меня воспоминаниями…

— Да, Валентин Викентьевич. Я по делу, разумеется, и, говорил уже, не ожидал увидеть здесь именно вас. Дело мое по прошлым нашим масштабам, возможно, и незначительное…

— Ну-ну, — прервал Доктор, — не скромничайте. Незначительных у вас не бывает. Я убежден. И если позволите, попытаюсь догадаться, что же вас ко мне привело.

С самого начала Мазин видел, что если старик и поражен их встречей, то само появление должностного лица его не удивило. «Привык к нашему брату?.. О чем же догадывается?»

— Пожалуйста, скажите. Если ошибетесь, я внесу ясность.

— Вас интересует «клад басилевса»!

Старик смотрел почти с торжеством, а Мазин, неопределенно улыбнувшись, будто соглашаясь с бывшим профессором и в то же время не подтверждая своего согласия, пытался побыстрее вспомнить, что же он знает о кладе.

Собственно, помнить он был должен. Потому что держал в руках в свое время бумагу с анонимным доносом.

«Как мне стало известно, в городской управе работает бывший заместитель директора местного исторического музея Леонид Кранц. Считаю своим долгом сообщить, что Кранц нелоялен по отношению к новому порядку и германским властям. Совместно с сообщником он замуровал в стене, отделяющей здание музея от школы, исторические ценности, известные под названием «клада басилевса». Цель акции — сохранение клада до возвращения большевиков.

Подтвердить то сообщение и помочь в обнаружении и изъятии клада может ныне арестованный и находящийся в распоряжении гестапо Федор Живых, который совместно с Кранцем принимал участие в сокрытии ценностей».

Это и был первый ход в «игре». Цели своей он достиг вполне. На второй день допроса облитый холодной водой, чтобы вернуться в сознание для новых пыток, Федор Живых прохрипел, сдаваясь: «Будь они прокляты, железки проклятые», — и указал место, где находился клад. С Кранцем расправились своеобразно. «Сокровища возвращены цивилизованному миру» — так называлась заметка в местной газете, подписанная «Леонид Кранц, служащий городской управы, искусствовед». Когда она фабриковалась, Кранц уже находился на полпути в один из концлагерей на территории рейха. Будучи фольксдойчем, он имел право на германское правосудие.

Все это, однако, происходило во время войны, и хотя именно тогда начался трагический ход событий, погубивших не только Живых и Кранца, но и не имевшего к военному прошлому никакого отношения Зайцева, в памяти Мазина закрепились в первую очередь непосредственные преступления Филина, а предыстория осталась историей, отодвинутой в давнее прошлое. Да и о художественных памятниках думали и сожалели в то время гораздо меньше, чем в наши дни. Так пропажа клада стала всего лишь одним из эпизодов шумного уголовного дела.

— Боюсь, что прошлое порядочно выветрилось из вашей памяти, — заметил Филин.

Мазина раздражали постоянно пробивающиеся в тоне старика нотки превосходства.

— Главное я помню. Клад выдали вы.

— Позвольте! — провел рукой, как бы отстраняя обвинение, Филин. — Категорически с вами не согласен. Это даже суд в такой форме не утверждал. Выдал клад Живых. Я ограничился мерой минимальной.

— Чтобы спровадить Кранца в концлагерь, сначала в немецкий, а потом и в наш?

— Нет-нет. Вы не юрист. Кранц все-таки работал в управе, и многое доподлинно установить не удалось. Теперь, когда закон начинает занимать фундаментальное место в нашей правовой жизни…

— Это я знаю, Валентин Викентьевич, — прервал Мазин.

— Хорошо, хорошо. Останемся на разных позициях.

— В чем же ваша? — спросил Мазин, выигрывая время, чтобы понять, почему Филин заговорил о кладе.

— Опять не сойдемся. Но позвольте. Да, я совершал преступления. И понес положенное по закону наказание. Следовательно, даже формально я больше не преступник. По сути же, и Зайцев, и Живых сами погубили себя. Но вы этого никогда не признаете, потому что не способны понять главного в моей трагедии. Я всегда только защищался! Если хотите, все, что я делал, было самообороной, которую, возможно, я несколько и превысил.

— По-вашему, суд статьей ошибся?

— Ирония? Другого не ожидал. Однако попробуйте приподняться над предвзятостью. Разве не мог я после навязанного под дулом пистолета грехопадения, которое вопреки разуму поставило меня формально чуть ли не в один ряд с палачами, разве не мог я избрать иной путь? Порвать с советской властью, в прочность которой, кстати, в те дни мало кто верил, изъять клад и уйти в глубокое подполье, погрузиться в небытие, чтобы со временем вынырнуть в одной из экзотических стран вроде Парагвая в качестве местного богача, какого-нибудь дона Филино? А? Это ведь получше звучит, чем жалкий Пухович. Но я здесь и доживаю свой век в убогой лачуге, потому что мне и в голову не пришло ограбить, присвоить исторические ценности.

— Ну, профессор! — невольно воскликнул Мазин.

— Я не профессор, Игорь, я уже говорил вам, я Доктор. И в этих стенах это скорее кличка, чем специальность.

— Хорошо, пусть Доктор. Для меня это не кличка. Я прекрасно знаю, что вы получили степень по праву. Но тем более… С вашим-то умом стоит ли убеждать меня, что вы жертва собственного патриотизма?

— Позвольте, этого слова я не произносил. Я никогда не любил громких слов. Чем громче человек говорит, тем меньше он верит. Но вы верующий, вы христианин, Игорь! Да! И не возражайте, пожалуйста. Сейчас многие бросились в церковь. Кто отмаливает грехи, кто суетится с сумой на паперти. Но они такие же христиане, как я буддист. А вот вы христианин. Не из иконописных, а истинный, ограниченный догматик, повязанный заповедями, игнорирующий и насилующий природу человека, большевик третьего века.

«Неужели он во все это верит? Или постоянно убеждает самого себя?»

— Успокойтесь, Валентин Викентьевич. Я знаю, как относились к христианам в Риме.

— Рим нес цивилизацию, а христиане догму. Догма побеждает, потому что человек слишком слаб, чтобы вынести бремя свободы. И меня раздавила догма. Мою жизнь, но не мои принципы. Я не взял эти ценности, потому что всегда предпочитал деньги заработанные деньгам украденным. Вы прекрасно знаете, я никогда не был аскетом. Мне ближе эллинское восприятие мира, язычество. Если хотите, я эпикуреец, но не современный наживала, я всегда довольствовался тем, что имел. И сейчас меня не тяготит бедность…

— Не слишком ли далеко мы удалились от современности, Валентин Викентьевич?

— Неужели современность вам не осточертела? Ведь она имеет постоянную тенденцию ухудшаться. Даже в криминальном мире. Вспомните хотя бы наш поединок. Это была борьба достойных противников, а сейчас? Мне страшно подумать, что вы можете заниматься фальшивыми талонами на стиральный порошок! Кстати, как насчет мыльных пузырей? Их еще не распространяют по карточкам среди несовершеннолетних граждан? Нет-нет, не убеждайте меня, что история движется по восходящей. Сколько бы ни ругали Сталина или Гитлера, они были хороши хотя бы тем, что при них стоило бороться. Люди отдавали жизни. И за, и против. А кто отдал жизнь за Брежнева? Болото, болото, Игорь Николаевич! Один фарс разоблачений чего стоит! Кого разоблачаем? Только себя! Но я, Игорь, выше такой современности. Подобно Канту, я поражаюсь мирозданию и человеку. Кстати, кто направил вас в мой замок?

Мазину не хотелось хитрить, хотя он понимал, что старик немедленно использует его незнание, чтобы лишний раз уязвить, продемонстрировать мнимое превосходство. «Игра» вошла в его плоть и кровь, жила в нем изначально, в генах. Но Мазин, прожив жизнь и опасных играх, в душе не любил их. И потому, отбросив соблазн использовать профессиональный опыт, сказал просто:

— Валентин Викентьевич! Расскажите все сами.

Но тот не принял откровенности.

— Ага! Не верите.

— Кому?

— Источнику информации. Надеетесь выжать побольше из меня? Клянусь, я жалею, что выпустил этот пробный шар. Боюсь, это мыльный пузырь. Плоды стариковской бессонницы.

— Что же все-таки вам приснилось?

— Да ведь вы должны знать, раз вы здесь.

— Я не все понимаю.

— А я? Тем более. Но этот клад, если хотите, боль моего сердца. Да, представьте себе! Мне вовсе не жалко немцев, о которых вы так пеклись, разоблачая меня. Но клад… Это серьезно. Это частица вечности. Я всегда сожалел, что в исчезновении клада есть и моя вина. Доля вины.

— Доля?

— Разумеется. Что же выдумаете, я мечтал передать его фашистам? Я был уверен: после войны клад вернется в музей.

«Что за мешанина! Как могут настолько перепутаться наглость с наивностью?»

— Клад не вернулся.

— Да! Так думали много лет. И смирились. Немцы вывезли, и концы в воду. В самом буквальном смысле. Вагон с кладом рухнул в самую настоящую воду, и несмотря на то, что наша река отнюдь не Марианская впадина, найти клад на этой скромной глубине немцам не удалось.

— Они утверждали другое.

Филин улыбнулся хитровато. Он не скрывал, что не верит Мазину.

— А монетка, что вас ко мне привела?

— Монету вы нашли?

— Ну, зачем так, Игорь? Зачем милицейские приемы? Монету сразу после войны нашла моя соседка, честнейший и бескорыстный человек, нашла в огороде своего брата, возле старого моста. Когда мост взорвали, вагон в реку и свалился. И я там был, ни меда, ни пива не пил, а латал раненых, о кладе не подозревая. Ну, поле боя за противником осталось, мы, так сказать, планомерно отошли бегом. Потом немцы речку по песчинке перебрали, по капле процедили. Если бы они нашли клад, зачем им монеты по грядкам разбрасывать, а?

— Вам соседка сказала про монету?

— Ну вот! Опять… Она ее в музей сдала. Через Сашу Пашкова, очень интеллигентного человека, а я узнал, заинтересовался, попросил другого молодого человека фото сделать с монеты, чтобы сверить, уточнить. И подтвердилось — она самая, из клада, а как в огород попала, убей Бог, понятия не имею. Хотя и подумалось: а вдруг! Чего не бывает… Размечтался возвратить сокровища цивилизованному миру, а? Ха-ха!

— Собирались лично клад разыскивать?

Филин замахал руками:

— Игорек! Вспомните мой возраст!

— Почему же официально не заявили, хотя бы в музей?

— О чем?

— О предположениях.

— Ну, из мыльного пузыря кусок мыла не сделаешь. Факты важны, факты, которые вещь упрямая. Помните? Умел вождь мысль выразить. «У нас не было авиации, теперь она у нас есть». Есть авиация — факт. А от клада одна монетка в огороде. Улавливаете разницу?

— Но кое с кем вы делились?

— А как же! Что я сам могу? Кто же из них до вас раньше добрался? Саша?

— Почему именно он?

— Он монету в музей сдавал, он знал, откуда она, наконец, в Захаровом дворе Саша чуть ли не сторож. Ему и карты в руки.

Но Пашков не сказал Мазину ни слова. И Мазин не стал вводить Филина в заблуждение.

— Саша мне ничего не сказал.

— Позвольте, — удивился Филин. — Что значит, не сказал? У вас был с ним разговор?

— Разговор был, но по другому поводу.

— Совсем вас, Игорь, не понимаю. О чем же вы с ним говорили? Зачем ко мне пришли? Или вы меня подозреваете, что очень забавно и даже смешно. От кого же узнали? О времена, о нравы! Как только запахнет деньгами, запах распространяется молниеносно.

— Клад — это деньги?

— Увы, для большинства ваших современников прежде всего деньги. Да еще настоящие, валютные, не наши, неполноценные.

— Нравы поносили всегда. Правда, раньше уверяли, что деньги не пахнут.

— Раньше, Игорь, раньше. Люди стыдились. Старались не замечать дурных запахов.

— Профессор, я давно понял, что вы моралист, — прервал Мазин не без насмешки. — Но какова ваша версия клада?

Филин развел руками:

— Сожалею, сожалею и сожалею. Особенно когда вижу, что такой человек, как вы, вынужден тратить драгоценное время… Простите великодушно, по зрелом размышлении понял, что увлекся.

— Где же, по-вашему, клад?

— У меня есть предположение. Однако опять придется касаться людских слабостей и пороков, а вам тема эта не по душе.

— Ничего. Я привык. Насмотрелся и того и другого.

— И тем не менее вас до сих пор шокирует природа человека. Странно. Но взгляните на факт трезво. Два человека остаются прикрыть отход отряда и на какое-то время выпадают из нашего поля зрения. Один — Захар, брат моей соседки, недавно скончавшийся, был ранен и лично мною прооперирован. Второй — некий Малиновский. Считается погибшим. Но никто не видел его трупа.

— А Захар?

— Захар сражался, как говорили, до первой крови. И счел себя вправе уйти. Почему же его напарник должен был сражаться до последней? Была ночь. Он мог отползти к берегу, прийти в себя. Немцы тоже притихли в темноте. Откуда мы знаем, где валялась коробка или ящик с кладом? Вагон разворотило. Могло расшвырять содержимое взрывом…

— Прямо в руки Малиновскому?

— Почему бы и нет? Возможно, он принял решение, которое отверг я, и благополучно обитает по сей день в одной из экзотических стран.

— И клад там?

— Увы.

— Мне кажется, Валентин Викентьевич, что вы и сами не вериге в свою экзотическую версию. Да и полное противоречие в ваших словах — с одной стороны, вы мечтаете клад найти, чтобы грех замолить, а с другой — убеждаете, что клад в Парагвае находится. Какую же версию вы мне предлагаете? Дон Фелино или сеньор Малино?

— Вам выбирать. Посоветуйтесь с тем, кто сказал вам о кладе.

— Вы сами, Валентин Викентьевич, сказали, только вы. Поджидая вас под магазином, я о ваших розысках и понятия не имел.

— Все это правда… или снова прием?

— Чистая правда. Сами проговорились.

Филин приоткрыл рот и молчал долго, не контролируя выражение помертвевшего лица.

— Проговорился… Значит, глупый старик и только. Значит, не только тело одряхлело, и мозг… А я гордился. Вот оно как приходит. Был хомо сапиенс, стал…

Он затруднился найти нужное слово.

— Зачем же вы пришли ко мне?

— Я собирался спросить о Денисенко.

— Денисенко? — переспросил Филин.

— Эта фамилия вам ни о чем не говорит?

— Не знаю… Возможно, запамятовал.

— Запамятовали или не знаете?

Лицо Филина вновь приняло осмысленное, даже напряженное выражение, казалось, он напрягал память.

«Или прикидывает, стоит ли говорить правду».

— По какому вы, собственно, поводу интересуетесь?

«Любопытно, что Пашков сначала тоже не отреагировал на эту фамилию, хотя оба прекрасно его знают. Что же делать? Напомнить профессору о человеке, которому он порекомендовал купить дом?»

Мазин подумал и решил — не стоит.

— Если вы не знаете Денисенко, нет смысла говорить о поводах.

Филин смотрел растерянно.

«Не знает, что делать. Ну что ж… Его воля».

— Сожалею, что побеспокоил.

— Я хотел бы быть полезен.

— Вы помогли мне.

— Чем?

— Историей о кладе.

— Сомневаюсь, что вы не знали…

— Поверьте. Но теперь знаю.

— Будете искать?

— Мое дело преступников искать, а не клады.

— Ах, Игорь! — Профессор уже взял себя в руки. — Пока вы бьетесь, очищая человечество от недостойных, участь его предрешена. У нас даже состоялась на эту тему любопытная беседа с Сашей Пашковым. Не в людских силах изменить общество, в самую суть которого вкралась изначальная ошибка.

— Кто же ошибся?

Филин многозначительно поднял палец.

— Небесная канцелярия?

— Не шутите. Вы знаете, что сказал кардинал Ретцингер?

— Откуда мне знать о кардинале Ретцингере? От церковных проблем я далек.

— Он говорил не о церкви, а о природе вещей. «С помощью смертоносного вируса истерзанная земля очистится от людей». Вы интересуетесь СПИДом?

— К счастью, только в неслужебное время.

— Не спешите радоваться. Я внимательно рассматриваю эту проблему.

— В каком плане?

— Собираю материалы, опубликованные в печати. Я обратил внимание еще на первые публикации. Тогда американцев разоблачали, что они якобы вывели вирус в лабораториях… Потом про мужеложцев заговорили, тоже, мол, их нравы… Ну а потом серьезнее, серьезнее, а сейчас уже и повизгивание началось, легкий озноб, грозящий смениться критической температурой. Очень любопытно. Хотите заглянуть в мое досье?

— Спасибо. Я читаю газеты.

— Как хотите. Однако, по мнению специалистов, это катастрофа глобального масштаба. Есть о чем подумать.

— О чем же выдумаете?

— Лично мне, как вы понимаете, опасаться катастрофы не приходится. А вот как остальные, интересно. Кто кого? Команда СПИДа против сборной человечества?

— За кого же вы болеете?

— Я объективный болельщик. Пусть победит сильнейший.

— То есть СПИД?

— Ну, не делайте из меня человеконенавистника! Просто любопытно дожить до конца света. Не каждому такой шанс предоставляется.

— Неужели верите?

— В свой шанс? Боюсь, староват. Но потянуть немного хочется, чтобы дождаться, пока игра пойдет в одни ворота. Года два-три, а? Как вы думаете?

Филин засмеялся негромким смешком.

— Такое каждую тысячу лет происходит. Ждут конца света.

— И не могут дождаться? Верно. Но сейчас шансы возросли.

— Не у каждого. Между прочим, во дворе дома, где жил Захар, погиб человек.

Филин отреагировал моментально и коротко:

— Кто?

— Не знаю. Не установлено.

Мазин встал.

— Еще раз спасибо за информацию. Жаль, если сказали не все. Но вы, как я вижу, больше верите в судьбу, чем в уголовный розыск. С ней я вас и оставляю.

— Погодите, Игорь. Я не понимаю вас. Этот человек, что погиб… вы связываете его смерть с кладом?

— Повторяю, профессор, до встречи с вами я ничего не знал о кладе.

— Но теперь…

— Стоит подумать. Простите, что задержал.

Наверно, Филин предпочел бы, чтобы Мазин не спешил. Но слова о судьбе уже были сказаны.

На окраинной улице было по-прежнему тихо и малолюдно. Только поодаль от дома стояла машина. Мазину показалось, что он ее недавно видел. Да, кажется, возле магазина. Мазин скользнул по машине взглядом. Водитель дремал, наклонив голову на плечо.

«Если ты вернешься домой цел и невредим, то я буду считать, что Господь простил тебя…»

Эта фраза всплыла в памяти Мазина из очень далекого прошлого, потому что читать беллетристику при его работе, а тем более перечитывать не было никакой возможности, и даже поток внезапно разрешенных сенсационных книг, о которых все только и говорили, бурлил стороной рядом, и ему постоянно приходилось выслушивать удивленное: «Не читали? Не может быть!»

Однако не только в недостатке времени было дело, сама действительность понеслась похлеще книжного потока, и не хотелось занимать мудрости, хотелось самому разобраться, почему всю жизнь считал он себя человеком полезным, делающим нужное дело, а оказалось, что не только он, но и целое поколение сделали в лучшем случае мало и недостаточно и даже, как считали многие, совсем не то сделали и вреда принесли больше, чем пользы. На этот вопрос ответить ни «Дети Арбата», ни даже «Доктор Живаго» не могли, такой вопрос нужно было задавать собственной совести, сколь бы ни был жесток возможный ответ.

Ответ предусматривал и ответственность, и Мазин все отчетливее видел, что и сам он, и многие, что работали рядом с ним, совершенствуясь в рамках службы, все больше сужали до этих рамок и чувство ответственности, закрывали глаза на жизнь общества в целом. Общество воспитывает, мы подчищаем брак. По видимости, так оно и было, сначала будущий преступник садится за парту, а потом уже в тюрьму. Считалось к тому же, что общество свои функции выполняет отлично, и недалек час, когда мазинская профессия перейдет в разряд отживающих, вроде тех ассенизаторов, что он помнил по довоенному детству. Погромыхивая по булыжнику пахучими бочками на колесах, они разъезжали по городу, ничуть не смущаясь своего занятия, ибо было оно необходимым людям и приносило честный заработок. Что ж, и профессию Мазина называли социальной ассенизацией, но вот предмет его труда вопреки наивным опасениям некоторых идеалистов, «лекторов по распространению», не только не ушел из бочек в канализационные трубы, а, напротив, начал вздувать люки, выплескиваться там, где и не ждали.

Когда Мазин впервые надел форменный китель с плотно облегавшим худую шею синим воротником, существовала еще довольно четкая грань между преступником и непреступником. Смешно сказать, с закоренелым вором в законе легче и понятнее складывался разговор, чем вот один из недавних, например, с женщиной, в которой и женщину-то признать было трудно, хотя ей и двадцати трех не исполнилось. Тупо и убежденно повторяла она:

— Умру. Ну и что? Ваше-то дело какое? Я вашей прекрасной жизнью жить не хочу. И лечиться не буду. Зачем мне лечиться…

И он сокрушенно понимал: умрет, и ничем он ей ни помочь не сможет, ни покарать за тех, кого успела она посадить на иглу.

Или другая, совсем непохожая на первую и вовсе не собирающаяся умирать, а наоборот: полная желания жить на всю катушку, обслуживая иностранцев за деньги, несравнимые с трудовой зарплатой, вчерашняя школьница-медалистка и редактор стенгазеты…

Или мальчишка с сонным лицом, любитель мороженого, которого посылали обворовывать квартиры только потому, что по малолетству он не мог был быть наказан подобно совершеннолетнему. И он шел, а потом ел с большим удовольствием пломбир.

Когда-то императрица Елизавета Петровна полагала, что взяточник — единственный преступник, достойный смерти. Что бы, интересно, сказала она об учительнице, которая через классного активиста дает наказ родителям, что должны они подарить ей на день рождения?

Когда же началось это стирание граней? Нет, не в один день и не в один год. Сначала над подобными курьезами посмеивались, хотя нужно было вовремя тревогу бить. Не били. Принимали дела к производству, действовали в рамках, гордились успехами частными, а чувство гражданское притуплялось. Пропади оно все пропадом! Мне и своего хватает. А у них там родители есть, школа, комсомол, коллектив и так далее и тому подобное. «У них»… Будто «они» на Луне находятся, а не через дорогу или в соседнем доме. Вместе со средой окружающей чахла и духовная, утвердилось всеобщее отчуждение, и люди разбегались в собственном «коллективе», как звезды во Вселенной, и не там происходил «большой взрыв», а здесь, где и преступник, и честный мастер своего дела становились одинаково чуждыми обществу, умудрившемуся преобразовать законы нравственные в геометрические, где, как известно, прямые, по здравому смыслу не пересекающиеся, могут в иных измерениях свободно сойтись и поменяться местами.

Мазин понимал, разумеется, что подобные деформации ни лично он, ни даже тысячи подобных ему предотвратить не могли, но и освободить себя от ответственности зато, что, как ни боролся он с бывшим профессором-убийцей Филиным и с бывшим продажным милиционером Денисенко и оба получили, как казалось, по заслугам, ни того, ни другого жизнь ничуть не изменила, прямые сошлись и пересеклись. В лучшем случае он сможет вновь поставить их перед лицом закона, когда случится то, что должно случиться. И Мазин подумал о том высшем суде, идея которого так увлекает писателей и философов и вызывает ироническую усмешку у тех, кто связал жизнь с составленным людьми уголовным кодексом.

Подумал и вспомнил слова из любимого когда-то романа Дюма: «Если ты вернешься домой цел и невредим, то я буду считать, что Господь простил тебя…» Так сказал убийце Кадруссу бывший Эдмон Дантес, ставший графом Монте-Кристо. Но Господь не простил Кадрусса.

Мазин обернулся. Только что дремавший водитель успел проснуться и двинулся в противоположную от Мазина сторону. Однако отъехал он всего на несколько метров и номер машины еще был виден…

— Вас ждет женщина в приемной — вот первое, что услышал он по телефону, войдя в кабинет.

— Кто такая?

— Она сказала, что фамилию ее вы не знаете, зовут Дарья.

— Выпишите пропуск.

Пока Дарья оформляла документ, Мазин пытался предположить, что привело ее в управление. При любом варианте получалось что-то важное.

— Разрешите, Игорь Николаевич?

На этот раз выглядела она предельно скромно — беленькая кофточка и умеренной длины юбка без всяких разрезов. Усевшись напротив, Дарья поправила юбку и спросила:

— Не ждали?

— Нет.

— И повидаться не хотелось?

Мазин ответил сухо:

— Боюсь, пришлось бы.

Она вздохнула без всякого кокетства.

— Я сразу поняла. Подумала, если гора все равно начнет искать Магомета, не лучше ли выйти навстречу?

— Спасибо за любезность.

— Никакой любезности. Только необходимость. У меня к вам просьба. Если хотите, условие. Только не отвечайте что-нибудь милицейское, вроде — условия ставлю я. Условие чепуховское. Для вас. А для меня совсем наоборот.

— Слушаю ваш ультиматум.

— Хорошо, что у вас есть чувство юмора. Но я, поверьте, прошу очень серьезно. Я боюсь, что наши отношения… Вас не смущает это слово?

— Я понимаю наши отношения как служебные.

— Конечно, конечно. Хотя и жаль… Простите. Вот дурацкий характер, правда?

— Не знаю.

— Все-то вы знаете, потому и пришла просить. Умоляю. Мой муж не должен знать, где мы впервые встретились.

— Боитесь мужа?

Дарья посмотрела очень серьезно.

— Любому другому сказала бы — да. И не соврала бы. Он очень ревнивый и скор на руку. Даже убить может. Но это мои дела. Мои грехи и наказание мое. Не за себя я боюсь. Я за него боюсь. Я ему не хочу боли… Не говорю уж о том, что он себе же убийством жизнь сломает. Ну, короче, люблю я его. Вам этого не понять. Поверьте на слово. Можно у вас закурить?

Мазин не любил, когда у него курили. Много лет назад первый шеф в своем кабинете вывешивал плакатик, состряпанный художником-самоучкой, — череп с папиросой, зажатой между беззубыми челюстями, и элегическая надпись: «Я мог бы жить еще». Мазин уже не помнил, как влияла на него эта наглядная агитация, в основном она вызывала шутки молодых сотрудников, но не курил он никогда, скорее все-таки природа распорядилась, а не шеф.

— Курите, — кивнул он Дарье.

— Вижу, вам это не нравится, но я имею право на волнение.

— Считайте, что ваше условие принято. Сейчас я вижу вас впервые. Зачем же вы пришли к незнакомому должностному лицу?

С каждым словом Дарья интересовала его все больше.

— Мне бы не хотелось, чтобы и Саша, Александр Дмитриевич, пострадал.

— От вашего мужа?

— Нет, от вас, конечно. Вы же не зря лично явились к нему с этими снимками?

— Формальность.

— Ну зачем вы так? Я ведь в вашей профессии кое-что понимаю. Немножко, но понимаю. Год на юрфаке проучилась.

— Простите, коллега.

— Не коллега я вам. Ушла.

— Чем же мы вам разонравились?

— А чем мне у вас заняться? Розыск — дело не женское. В адвокаты я по характеру не гожусь, в суде на взятку могу клюнуть. Что ж остается? В нотариальной конторе юбку протирать или с дебилами в детской комнате? Нет уж, баба с завязанными глазами не по мне. Я открытые предпочитаю.

Мазин засмеялся.

— Не сошлись с Фемидой?

— Слишком строг закон, «дура лекс». Ну а я не такая уж дура. Но хитрости не люблю. Приемчики не люблю.

— Зачем же вы поступали на юридический?

— У отца друг в приемной комиссии был. А я тогда еще отца побаивалась. Вот и проявила послушание. Временно, как видите.

— Что же вы предпочли нашему бесперспективному делу?

— Командно-административную систему.

— Неужели? Ее-то вовсе хоронить собираются.

— Мыши кота собирались хоронить, — ответила Дарья.

— Понятно. Занимаете ответственный пост? Привлекает кабинет?

— Не кабинет, а туалет. Там у нас такие шмотки бывают, что и бывшей «Березке» не снились. Общий рынок. Послушайте, почему вы занялись моей анкетой, а делом будто и не интересуетесь?

— Я сам из системы. Куда ж нашему брату без анкетных данных!

— Я вам нужна? — перебила Дарья.

— Конечно. О том, что погибший у колодца человек известен Александру Дмитриевичу, вы знали до моего прихода или он вам потом сказал?

Дарья засмеялась.

— До или после? Послушайте! Мой папаша страшно любил глупые анекдоты времен своей молодости. Вот… Приходит девушка на консультацию и спрашивает, как ей предохраниться. Врач говорит: «Пейте минеральную воду». А она: «Когда — до или после?»

— Вместо, — ответил Мазин. — Неужели смешно?

— Смешно то, что я долго не могла понять, что же тут смешного. Маленькая была, представляете? Ну ладно. Короче, не до и не после, а вместо. Я сама узнала, без него. Еще сигаретку можно? Сейчас самое интересное начнется.

Мазин вырвал лист из блокнота, не отрывая фломастера от бумаги, изобразил череп с папиросой, подписал внизу: «Я могла бы еще жить», — и показал Дарье.

Она посмотрела.

— Забавно. Так вы мой труп после эксгумации представляете?

— До эксгумации еще есть некоторое время.

— Спасибо, тогда закурю.

Дарья чиркнула спичкой.

— А вы молодец, умеете снимать напряженку. Мне ведь не хочется влезать в эту историю. Скверная история, правда?

— Не исключено. Говорите, пожалуйста.

— Короче, за день или два до этого несчастного случая был у нас на фазенде междусобойчик.

— Отмечали что-нибудь?

Мазин помнил, что пили по поводу приезда мужа, но было любопытно узнать, что скажет Дарья.

Ей вопрос не понравился.

— Какая разница! Ну, скажем, деда поминали. Девятый день вас устроит? Я вам по делу, а вы…

— Дело точность любит.

— Пожалуйста. Приезд мужа праздновали. Могу я отметить приезд собственного мужа? — спросила она с вызовом.

— Еще бы! Весело было?

Дарья затянулась.

— Как всегда. Шашлык, сивуха, умные разговоры, потом дурная башка. Злят меня пьяные мужики. Как заведутся со своей политикой. Они и раньше такие были, а уж при свободе! Неси что хочешь, бояться некого. Ну а мой после Афгана вообще взрывной. Тут еще покупатель явился. Я же дом продаю…

— Я знаю. Кто же покупает?

— Да это не по делу! Валера какой-то. Его сосед направил. Короче, они с моим завелись, слушать тошно. Я к окну отвернулась, а Саша вообще вышел. Ну, мне и показалось, что он с кем-то во дворе разговаривает. Я тоже вышла — никого нет. Я злая была, всех обругала. Потом, понятно, мировую пили, потом жарко мне стало, а эти опять за свое. Я взяла полотенце и пошла к речке. Окунулась, поплавала, вроде бы полегчало. Одеваюсь, вижу поодаль на берегу вроде мужик сидит на корточках. Я испугалась и бегом. А прибежала — думаю: ну и дура. Может, он по нужде присел, а я панику устрою? Таки выбросила из головы, пока вы не появились.

— Человек был похож на погибшего?

— Этого утверждать не могу.

Мазин ожидал большего хотя бы потому, что Дарья пришла вступиться за Пашкова, отвести подозрения, а пока только осложняла его положение.

— Как я понимаю, это была присказка, а сказка впереди?

— Правильно. С тем, что могло по пьянке померещиться, я бы не пришла. Я сразу увидела — дело серьезное. Поговорили мы вроде бы коротко и ясно, труп опознать не можем. О чем же вы с Сашей еще говорить остались? Не просто же так, о погоде. Подумала. Ничего придумать не смогла и решила поехать на дачку. Все-таки почти хозяйка. Имею право. Правильно я говорю?

— Безусловно.

— Приехала. Все спокойно, птички поют, речка течет. Я, правда, боялась, что под колодцем лужа крови…

— Ранения были специфические.

— Понимаю, из головы много крови не набежит, а малую дождем смыло. Короче, вижу, крови нет, спокойнее на душе стало. Ведь когда не видишь страшного, его вроде и нет, правда?

Мазин согласился с этим житейским наблюдением.

— Тогда я дом осмотрела, а вдруг бродяга там поорудовал? Нет, все на месте. Но хозяйский зуд покоя не дает. Что значит собственник? Страшное дело! Вот нас сейчас к рынку тянут. Народ не позволит, правильно?

— Ни за что. Рынок только в вашем министерстве в туалете решением Моссовета останется.

— Не издевайтесь над бедными женщинами! Примерочной-то у нас не предусмотрели, а по всем комнатам мужики-бездельники. Обжили офис, как тараканы. Им бы на завод, а они окопались покомфортнее. Как же мы с такими людьми коммунизм построим, а?

— Дарья, может быть, о коммунизме потом?

— Ну вот! Строили-строили, а теперь — потом? Нет, народ верит. Идеалы же должны быть? Светлое будущее! Иначе куда идем?

Она горестно вскинула глаза.

— Лучше скажите, куда вас собственнический зуд привел.

— В сарай, — ответила Дарья. — У деда везде был полный порядок. И ключи на месте. Смотрю, от сарая одного ключа нет. Было два, хорошо помню. Кому понадобился? Я взяла ключ, подошла к сараю. Там вроде тоже порядок, на замок заперт. Но я отперла на всякий случай. Смотрю и сразу вижу, кто-то там ночевал.

— Что же вы увидели?

— На полу матрац, одеялом старым прикрытый, и подушка.

Дарья посмотрела на Мазина.

— Как вам это?

— А вам?

— Мне ясно. Человек ночевал с Сашиного разрешения. Больше ему ключ дать было некому. Вы нашли ключ? У покойника?

— Ключа при нем не было.

— Как же так? Он вышел, запер сарай… Так я понимаю.

Иначе понять было трудно. Сарай милицию не заинтересовал, потому что был заперт, а ключей никаких при погибшем не нашлось. Но при нем вообще ничего не нашлось…

— У него в карманах было пусто.

— Совсем?

Мазин подтвердил.

Дарья присвистнула.

— Ни фига! Как же так?

— Представьте себе.

— Представить-то я могу, но кто ж ему карманы почистил? И когда чистили, до или после? Смерти, я имею в виду?

— Зря вы нас покинули, Даша. У вас бы пробился талант.

— Уже фонтанирует. Что же случилось?

— Наша версия — несчастный случай.

— Так измочалило случайно? Хотя все бывает. Слышали, одна баба вилку проглотила? Пришла домой ночью, хватанула в темноте кусок мяса из борща и проглотила вместе с вилкой. Об этом даже в газете писали.

— У нас другой случай, Даша. Александр Дмитриевич, между прочим, считает, что это самоубийство.

— Считает?

— Даже уверен.

Дарья подумала.

— Если уверен, значит, самоубийство, — подтвердила она убежденно.

— Он и вам сказал?

— Мне он ничего не говорил. Я и не спрашивала. Раз сам не говорит, значит, имеет причины. Не люблю в душу лезть.

— При чем тут душа?

— Сами же догадались, что для него это не случайный бродяга. С тем, наверно, и пришли.

Тут она заблуждалась. Не из-за бича пришел Мазин к Пашкову, но в данный момент ее убежденное заблуждение помогало делу, и опровергать его Мазин не стал.

— Все-таки почему вы о душе заговорили?

— Потому что уверена: для Саши тут все непросто.

— О чем-то знаете?

— Кое-чем могу поделиться. Только поймите меня правильно. Я вам этот след даю, чтобы вы насчет Саши не ошиблись.

— Не сомневайтесь. Наши интересы совпадают, — заверил Мазин, ничуть не лукавя. — Давайте след.

— Бабу ищите, как французы говорят.

— Женщину, — поправил Игорь Николаевич и глянул на Дарью. — Разве еще не нашел?

— Я сама нашлась, — напомнила Дарья. — Но теперь не те времена, чтобы одной обходились. Я вам более нужную подскажу.

— Кто же это?

— Найдете, посмотрите. Я ее в глаза не видала.

— А информация надежная?

— Не сомневайтесь. Из первых рук. И откуда у вас, мужиков, эта болезненная страсть душу изливать в постели? Знаете, иногда ужасно обидно бывает. Лежит он с тобой, подлец, получил все, что хотелось, и вдруг про свою школьную любовь разливаться начинает. Ну, хорошо, если про школьную, а то ведь и про нынешнюю может… А попробуй о себе заикнуться, он еще и возмутится. Глупые вы очень. Пора баб в руководство выдвигать, поучили бы вас уму-разуму.

Игорь Николаевич засмеялся.

— Дарья! Вы чудо. Ну кто бы взялся меня поучить? Я в последнее время себя все более тупым чувствую, — пожаловался он, почти не преувеличивая.

— Найдите женщину. Гораздо полезнее, чем водку хлестать. И для ума, и для здоровья.

— Водки я за жизнь не так уж много выхлестал. Но согласен. Дам объявление: «Глупый старик ищет учительницу жизни». Подойдет?

— Карточку не забудьте запросить. А то явится такая мымра, что и учиться не захочется.

— Это важно, Дарья. Спасибо. Так в чем же проговорился недоучившийся у вас Александр Дмитриевич?

— Была у него женщина, с которой они не сошлись почему-то.

Дарья приостановилась, улыбнулась с хитринкой.

— Еще одну сигаретку. Не возражаете?

— Шантажистка.

— Век вашу доброту не забуду. — И продолжала деловито: — Вы говорите, у погибшего ничего не нашли. Это не подтверждает самоубийство. Он все сам уничтожил, в тот же колодец выбросил. Не хотел, чтобы его опознали. Допускаете? Не все же предсмертные записки пишут. Я бы, например, никому не писала. На кой мне ляд кто нужен, если я насовсем удочки сматываю? А он вообще опустившийся человек. Правильно я говорю?

— Возможно.

— Точно. Но в таких сборах волнуешься наверняка. Можно что-нибудь и позабыть. Я в Сочи ехала, и то фен забыла. Представляете?

— А он что забыл?

Дарья открыла сумочку и протянула Мазину маленький кусочек бумаги, обрывок газеты, на котором был написан номер телефона, не совсем понятное слово «муз.» и заглавная буква В.

— Это я нашла, когда матрац забирала. Под подушкой. Напрягла способности и решила: муз. — музей, а В. — это Вера, та самая, что Александра Дмитриевича до сих пор волнует. Ну как? Кого лишился уголовный розыск?

— Потеря бесценная. Только вот… Может быть, бумажонку сам Александр Дмитриевич обронил?

— Шутите? Он этот номер во сне помнит…

О кладе в разговоре не было сказано ни слова.

В музей Мазин заходил в последний раз около тридцати лет назад по делу профессора Филина. С тех пор дела текущие постоянно отвлекали его от исторического прошлого края, но, обладая хорошей памятью, он без труда заметил происшедшие здесь перемены. Вместо тенистого скверика у ампирного особняка, в котором размещался музей, Мазин увидел залитую асфальтом площадку для экскурсионных автобусов. Расположенных в свое время на лужайке между вековыми липами скифских баб оттащили к чугунной ограде и выстроили в ряд позади литых петровских пушек, установленных на явно современные лафеты. Бабы стояли, сложив руки на животах, и осуждающе поглядывали на боевые орудия. Чем-то это напоминало демонстрацию женщин за мир, из тех, что так охотно показывает телевидение из-за рубежа.

Миновав миролюбивых скифянок, Мазин не стал использовать служебное удостоверение, приобрел в кассе билет и вошел в здание на общих основаниях. Внутри тоже произошли перемены. В большом зале, где он помнил экспозицию античности, время сдвинулось в далекое прошлое, через широко распахнутые двери застывшее чудовище с полуклыками-полубивнями не очень гостеприимно рассматривало посетителей.

Зато в вестибюле совсем другое существо, оживленное и добродушное, несмотря на преклонный возраст, энергично жестикулировало у застекленной витрины, на которой были выложены книги и фотографии. Оживленное существо оказалось местным писателем, открывавшим собственную юбилейную выставку. Понятно, что на такого рода мероприятие собрать добровольцев непросто, поэтому почтенного старца окружала не толпа восторженных библиофилов и почитателей, а всего лишь группа принаряженных в отутюженные галстуки пионеров, очевидно, десантированных с одного из автобусов, стоявших на площадке на месте бывшего сквера.

Обходя юную поросль, Мазин уловил несколько фраз писателя:

— А вот здесь, дорогие робята, на этом снимке я среди бойцов ЧОНа.

Снимок был маленький, и среди взвода вооруженных людей обнаружить будущего мастера слова было непросто, поэтому писатель указывал на одного из чоновцев сморщенным пальцем.

— Вот я, вот! Мы, ребята, с оружием в руках беспощадно боролись с бандитизмом и кулацким саботажем, но вскоре партия объявила новую экономическую политику. Вы, конечно, знаете, что такое нэп, ребята?

Ответила полная дама со строгими учительскими чертами лица:

— Конечно, они знают, Григорий Кузьмич. Вы же знаете, ребята?

Дама оглянулась на учеников.

— Знаем, — подтвердили те хором.

— Вот и хорошо, — обрадовался писатель. — Завидую я вам, как много вы теперь знаете… Значит, вы знаете, что новая экономическая политика сразу оживила жизнь в стране, заменив продразверстку продналогом. Знаете?

— Знаем, — ответили ребята, отводя честные глаза.

Мазин тоже отвел глаза и увидел скромно одетую женщину с указкой, которая стояла поодаль от писателя. Он остановился и услышал:

— И закончить я хочу, ребята, словами о тех великих свершениях, которые совершаются, и ленинские идеи вновь торжествуют, хотя мы и упустили… Но перестройка…

— Может быть, у ребят будут вопросы? — спросила женщина с указкой.

Школьники переминались с ноги на ногу.

Учительница сочла, что отсутствие вопросов нехорошо.

— Наши ребята робеют перед вами, Григорий Кузьмич. Они впервые видят писателя. Но я уверена, все они хотели бы знать о ваших творческих планах.

Мазин подумал, что, учитывая преклонный возраст юбиляра, вопрос прозвучал не совсем тактично, но ошибся.

Поблекшие глазки писателя блеснули чоновским огнем.

— Конечно, конечно. У меня большие планы. Все мы, советские писатели, должны жить в гуще жизни и вместе с народом бороться. Сейчас особое значение получила борьба за сохранение природы. Вот взгляните на это чудесное животное…

Он, видимо, давно заметил клыкастое чудище в соседнем зале и сейчас устремил туда радостный взгляд.

— Посмотрите на этого благородного красавца, которого мы уже не встретим среди нас!

«И слава Богу!»

Мазин живо представил себе такую встречу, в которой «благородного красавца» ни на какой прием не возьмешь, стрелять пришлось бы, а потом писать длинные объяснения.

— И я сейчас специально для вас, ребята, работаю над книгой, как сохранить для нас братьев меньших, и верю, что никто из вас никогда не ударит собаку, не обидит кошку…

Тут он наконец закруглился, завершив своеобразный переход от беспощадного уничтожения классовых врагов до защиты кошачьего поголовья, и все облегченно вздохнули, и даже печальное лицо скромно одетой женщины, которая, как оказалось, проводила встречу, несколько прояснилось, и она выразила писателю признательность от имени музея.

Как верно предположил Мазин, грустная и скромная женщина оказалась той самой Верой, к которой он и пришел к самому закрытию музея, чтобы поговорить, не привлекая излишнего внимания. Он коротко представился, сказал о необходимости задать несколько вопросов и вышел, чтобы дождаться ее у крайней короткой, напоминающей бочонок пушки-мортиры.

Вышла она быстро.

— Вам в какую сторону? — осведомился Мазин.

— Я недалеко живу.

— Мне хотелось бы поговорить с вами.

Странно, но Вера не удивилась и не спросила, зачем она понадобилась Мазину.

— Да, конечно. Только… Вам придется меня извинить, у меня не прибрано.

Мазину было бы трудно вспомнить, во сколько квартир прибранных и неприбранных приходилось ему входить без приглашения, но распространяться об этом он не стал.

— Всеобщая беда. Современная жизнь оставляет мало времени на уборку.

— Да, ужасно мало. Хотя я сейчас и отправила дочку к бабушке, но знаете, одиночество еще больше расслабляет.

По делу они не говорили. Мазин не спешил, разговор предстоял сложный, а ее, кажется, больше огорчал беспорядок в квартире, чем сам его визит.

На лестничной площадке Вера попросила:

— Подождите минутку, пожалуйста. Я мигом. Хоть немного…

— Не беспокойтесь, подожду.

Мазин остался в недоумении перед закрытой дверью. Предстояла очередная неожиданность. В этом он уже не сомневался. Но какая? Дарья ни словом не обмолвилась о кладе. Почему? Болтливый Александр Дмитриевич интимные тайны доверил, а случай из военных времен от огласки уберег? Не придал значения? Предположим. Но о монете говорилось и дома, у бабушки. Значит, и она не придала значения? Было и сплыло? Больше затронула смерть человека, который узнавал и хранил телефон Веры? Почему? Поспешила на помощь Пашкову? Или ревность скрытая? Сама Вера о смерти не знает. Иначе повела бы себя с большим волнением. Впрочем, погиб человек, может быть, для нее случайный, и судьба его особых переживаний не вызывает. Правда, она грустна. Или все-таки озабочена, хотя и восприняла его появление почти как должное…

Размышления Мазина прервал требовательный вопль большого серого кота. Нетрудно было понять, что это решительное животное относится к тем полудиким созданиям, что ведут борьбу за существование во дворах, на крышах и в подворотнях и отнюдь не нежатся на пуховичках у сердобольных обожателей домашней фауны.

Вопль свой кот издал, направляясь к дверям Вериной квартиры, подозрительно и недоброжелательно оглядывая на ходу Игоря Николаевича, — ты, дескать, чего тут дожидаешься? Едва дверь приотворилась и щель достигла необходимого минимума, кот, и без того тощий, сумел как-то особенно сжаться и проскользнул в квартиру, опередив Мазина.

— Пожалуйста, заходите.

— Вы управились очень быстро.

— Только смахнула со стола в кухне. Вы не возражаете, если я приглашу вас на кухню?

— Я уже забыл, когда людей приглашали в гостиную.

На кухне, вопреки предупреждениям хозяйки, все было в полном порядке, ни одной тарелки в мойке, ни крошки на клеенке, покрывавшей столик. Нарушал порядок лишь кот, который решительно занял позицию у холодильника и царапал дверцу лапой.

— Еще минутку, — попросила Вера. — Нужно утолить этого зверя, иначе он слова сказать не даст. Он большой нахал, но зато неприхотлив. Сегодня тебе придется обойтись хлебушком, дружок. Рыбки я купить не успела.

Кот все понял и несколько омрачился, бросив взгляд на Мазина, будто догадываясь, что лишился рыбки по его вине.

Вера накрошила в блюдце ломоть батона и полила молоком. Кот принялся за еду. Хотя он был и голоден, но ел с достоинством, а может быть, хлеб не возбуждал хлопотливой жадности. Однако своего кот добился, собственные дела решил в первую очередь и притих.

— Догадываюсь, почему вы пришли, — услыхал Мазин и оторвал взгляд от насыщавшего утробу животного.

Почти так же, но с большей напористостью сказал ему Филин. Мазина немного покоробило. «Какая уж тут «Нить Ариадны». Я и рот раскрыть не успею, а им все намерения мои ясны!»

— Потому вы меня по пути и не расспрашивали?

— Я же должна показать сначала.

— Показывайте, — согласился Мазин, готовый к тому, что ему представят инопланетянина, пришвартовавшего к лоджии «летающую тарелку».

Оказался, однако, не инопланетянин. Собственно, она уже держала это в руке, смятый почтовый конверт. Мазин счел его за ненужную бумажку, которую Вера собирается выбросить. Нет, бумажка предназначалась не в мусорное ведро. Вера развернула конверт и положила на клеенку желтоватую монету.

— Вы хорошо видите?

Мазин в эту минуту глазам не верил, но ответил сдержанно:

— Не так хорошо, как раньше.

— Сейчас я принесу лупу.

Мазин подержал монету на ладони — античная, благородный металл. Неужели?!

— Вот лупа.

На монете был изображен длинноволосый, довольно привлекательный мужчина, похожий на солиста из современного ВИА.

Вера пояснила:

— Это Митридат Шестой Евпатор, он трижды воевал с Римом, царь Понта, владел Крымом.

— Там закололся Митридат? — вспомнил Мазин.

— Не совсем так… Он хотел отравиться, но яд не подействовал, потому что он много лет приучал себя к ядам. Тогда он приказал рабу убить себя. А на обратной стороне Пегас, Митридат считался покровителем искусств.

Кот между тем слопал все наполнявшее блюдце, подобрел и начал бесцеремонно тереться боком о ногу Мазина. То ли проявлял доброжелательство, то ли блохи беспокоили.

— Это очень умный кот, — сказала Вера.

Зверь тотчас же посмотрел на нее с благодарностью.

— Не сомневаюсь, — ответил Мазин без должного восторга, и кот, безошибочно уловив интонацию, взглянул на него с осуждением.

«Интересно послушать, что бы он сказал об этой монетке, но придется спрашивать хозяйку».

— Прошу вас, расскажите, как она к вам попала?

— Вас сам факт интересует? Конечно, я понимаю, я должна была сразу обратиться, но поверьте, я нашла ее только утром. И целый день думала, а тут и вы.

— Не волнуйтесь! Лучше по порядку.

— Да-да, я понимаю. Лето сейчас, очень жарко…

Вера остановилась, и Мазин понял, что в отличие от Дарьи она нуждается в помощи.

— Да, жарковато, — поддержал он спокойно.

— Пекло! Ночью тоже очень душно, поэтому я оставляю лоджию открытой, хотя сейчас все боятся. Знаете, квартирные кражи…

— Знаю, — кивнул Мазин.

— Монету бросили в лоджию. Со двора. Ночью. Кажется, во вторник. Я очень чутко сплю, потому что трусиха. Сразу услышала, вскочила. Но темно, тихо, внизу никого. Я подумала, хулиганы камень бросили. Конверт я не заметила, он между цветами упал. Я на лоджию цветы комнатные вынесла. А сегодня вышла полить и увидела конверт, а в нем монету.

— Только монету? И ничего больше?

— Да, никакого адреса, никакой записки.

«Она должна была сказать — «ничего не понимаю»! Но не сказала. Значит, имеет предположение или знает, почему монету бросили…»

Мысль Мазина работала скорее лихорадочно, чем четко. Неожиданность оказалась гораздо неожиданнее, чем можно было предположить. Игорь Николаевич многое повидал на служебном веку, но такое, чтобы в квартиры забрасывали золотые монеты, случилось в его практике впервые. Обычно золото следовало обратным маршрутом.

«Что же делать? Признаться, что пришел узнать о погибшем, а все, что услыхал, полная неожиданность? Стоит ли? Конечно, Вера не преступник Филин, перед которым он просто права не имел до конца раскрыться, умалить авторитет. Авторитет был необходим, чтобы оставить Филина в состоянии неопределенности, сомнений, растерянности. Здесь напротив. Авторитет нужен, чтобы помочь этой, безусловно честной, но в чем-то, кажется, напутавшей женщине обрести уверенность. Ни в коем случае не надувать щеки, не изображать всезнайку! И все-таки придется рискнуть. Когда-то говорили, что риск — благородное дело».

— Монета из «клада басилевса»?

Вера наконец обрадовалась. Видно, ей было не очень понятно его поведение.

— Конечно! Потому и ко мне.

— А зачем? Или за что?

Мазин задал эти вопросы, откладывая главный, о судьбе клада.

— Не знаю, может быть, это предупреждение или угроза. Смотри, мол, и у тебя совесть нечиста.

— Разве?

Радость на лице Веры погасла, и оно вновь стало печальным.

— Если ошибка приводит к опасным последствиям, можно ли считать себя невиновной? Вы пришли ко мне первым, а должна былая.

— Мы встретились после того, как вам забросили монету. Ошибка была допущена раньше.

Игорь Николаевич не подчеркнул вопроса в последней фразе, оставляя возможность подумать над ответом. Но Вера ответила сразу.

— Раньше. Вы все знаете?

И хотя последние слова прозвучали четко вопросительно, за ними слышалась убежденность, что он, несомненно, знает.

Тогда Мазин сказал:

— Нет, не знаю.

Разговор чем-то напоминал недавнюю беседу с Филиным. Снова неожиданности, сомнения, трудный выход на правду. И в то же время все было не так. Идя к Филину, Мазин понятия не имел о кладе; идя в музей, подозревал, что смерть неизвестного с кладом связана. Скрывая незнание от профессора, старался узнать, что тот хочет скрыть; недоговаривая Вере, стремился поощрить ее откровенность. Наконец, признаваясь в лукавстве, над Филиным чувствовал победу, сознаваясь Вере, испытывал неловкость.

— Я знаю только одно: клад «всплыл» со дна реки, и я пытаюсь добраться до тех, кто знает об этом больше меня.

— И все?

— Все.

— Вы не нашли клад?

— Нет.

Вера наклонила голову и прикрыла глаза пальцами.

— Я надеялась, что ошибка поправима, хотя и понимала, что очень ошиблась, что неправильно поступила… Но если бы клад нашли… Получается, что его нашли преступники? Это я виновата во всем, я! Не представляю, что со мной теперь будет… Всю жизнь меня преследуют несчастья, и даже винить некого. Неужели я хуже всех?

Мазин не представлял суть ошибки, но ему было жаль Веру. Не требовалось особого знания людей, чтобы увидеть в ней не преступницу, а человека, попавшего в беду, да к тому же, в силу характера, склонного и вину и беду преувеличивать и терзаться.

— Как это началось?

Вера подняла голову и доверчиво посмотрела на Мазина. Кот, видя, что кормилицу обижают, смотрел жестче.

— С подарка.

— Говорите, говорите! Разберемся вместе.

Не очень гладко, однако вполне доступно, постепенно обретая управление чувствами и словами, подбодренная, Вера рассказала, что есть человек, который к ней очень хорошо относится и раньше так относился и помогал, когда она с маленьким ребенком одна осталась, но между ними ничего нет, он только хороший друг и считает необходимым поздравлять ее с днем рождения, хотя она всегда возражала против трат на подарки, но все-таки, как и каждой женщине, приятно… И вот недавно, в очередной день рождения, он принес античную монету, чтобы она сделала какое-нибудь украшение, она не хотела брать, потому что место такой вещи в музее; но он уговорил, сказал, что монета обычная, нашла ее в огороде знакомая старушка Бог знает когда, и в музее она затеряется среди многих подобных и пролежит десятки лет в фондах, где ее никто и не увидит…

Пока рассказ Веры не вязался с тем, что было известно Мазину. Филин говорил, что монета в музее.

— И вы взяли?

— Да, взяла.

— Это и была ошибка?

— Да, но я тогда и не думала…

— Не волнуйтесь. Налить вам воды?

— Может быть, чаю или кофе выпьем? У меня есть растворимый.

— С удовольствием.

Вера поставила воду на газовую плиту. Было видно, что пауза ей нужна.

— Вот сахар, печенье.

— Спасибо. Себе наливайте.

Вера сделала небольшой глоток.

— Я должна все рассказать.

— Конечно. Я слушаю.

— Такое только со мной бывает. Буквально через день в музей приходит коллекционер, молодой мужчина, и просит показать монету, которую якобы сдал Саша… Так зовут моего друга…

Мазин не спросил фамилию. С самого начала было ясно, что речь шла о Пашкове. Новым оказалось то, что в музей Пашков монету не передал.

— Как же вы вышли из положения?

— К счастью… Нет, к несчастью, монета была со мной. И я показала ее и даже дала сфотографировать. Я не могла подвести Сашу, хотя и не понимала, что произошло. Вы считаете, это ужасно, да?

— Пока это попадает под категорию ошибки. Вы, конечно, решили тут же сдать монету, правда?

— Еще бы! Но меня удивило внимание коллекционера именно к этой монете, которую мы считали самой обычной.

— Значит, это вы установили, что монета из клада?

— Да! По «Археологическому вестнику» и старой описи. Вы не представляете, что я пережила. Я позвонила Саше. Я обычно не звоню ему первая: Так у нас сложилось. Но я должна была, и я позвонила. Он сразу пришел, я все рассказала. Он был удивлен не меньше моего. Конечно, он согласился, что монету необходимо сдать. Он ничего не знал о коллекционере, который приходил в музей. Решил, что это обычный фанат, каких много среди коллекционеров, но как тот докопался до монеты, Саша не знал.

«Посланец профессора», — подумал Мазин.

— И вы сдали монету в музей?

В ответе он не сомневался.

Вера поставила чашку на блюдце.

— Она до сих пор у меня.

Мазин сказал только:

— Не понимаю.

У Веры дрожали губы.

— Это самая непростительная ошибка. Саша решил, что нужно взять у старушки письменное подтверждение находки, что он сам все подготовит, чтобы не волновать ее официальщиной и опросами, и тогда уже, с этой бумагой, мы сдадим монету. Речь шла о паре дней, хотя я чувствовала беспокойство, мне не понравился этот коллекционер…

— Валера?

Мазин вспомнил и сопоставил: Филин просил молодого человека сфотографировать монету, и он же направил на подворье Захара покупателя. Одного и того же? Конечно!

— Валера? Так его зовут?

— Вы знаете? А я даже не спросила фамилию.

«Сыщик-всезнайка! — подумал Мазин. — Элементарные факты не смог сопоставить. «Покупатель»-то прекрасно знал о кладе! А Дарья про него — «не по делу»! По делу, милая, по делу!»

Досада чуть улеглась. Из густого тумана проступили наконец неясные еще, правда, контуры.

— Фамилия его Денисенко. Но сначала о вас. Вы говорили о паре дней…

— Да, через два дня Саша позвонил и сказал, что замотался, что не успел, а о кладе беспокоиться нечего, напротив, он разузнал что-то интересное от какого-то доктора и собирает дополнительные сведения, что этот доктор и послал Валеру, думая, что монета в музее. Короче, все в порядке, нам повезло, мы сделаем музею хороший сюрприз, но в ближайшие дни он в полной замотке.

«Дарья или клад? Что замотало?»

— Что же вы подумали?

— Очень удивилась. Обычно он бывал подчеркнуто внимателен, даже если я ни о нем не просила, а тут ставил меня в такое двусмысленное положение. Какой-то доктор и Валера считают, что монета в музее, а она все еще у меня. Это же почти кража. Я предчувствовала плохое. Так и случилось. Когда я увидела, что в конверте еще одна монета, я была потрясена. Целый день я звонила Саше, но он не отвечал. И только вечером я поняла — клад нашли и мне сообщают об этом, чтобы я молчала. Конечно, я не стала бы молчать, только не знала, с кем раньше поговорить, с директором музея или в милицию обратиться. Вы меня опередили и теперь имеете право мне ни в чем не верить.

— Я верю. Вы подозреваете Денисенко?

— Только он знал, кроме нас. И он мне очень не понравился. Я говорила вам только правду… Но можно спросить? С Сашей ничего не случилось?

Мазин хотел сказать: погиб другой человек, — но подумал, что с нее на сегодня хватит. И поставил вопрос иначе:

— Не беспокойтесь. Разрешите, я немного отвлеку вас от клада. У вас был близкий человек, который бы относился к вам, ну, скажем, так же внимательно и заинтересованно, как Саша?

— Нет, мне не везло в личной жизни, — ответила Вера просто.

— У вас ребенок.

— Вы хотите спросить о его отце? Его здесь нет. Он очень несчастный человек. Его сломила жизнь. Зачем это вам?

«В самом деле. Тем более когда я еще не осмыслил, а она не пережила того, что мы оба вдруг узнали».

Мазин ушел от ответа…

Полночи он не спал, а когда невыспавшийся пришел на работу, окончательно пробудил его звонок Дарьи.

— Алло! Это я. Узнали? Значит, я произвела на вас впечатление. Что еще нужно бедной женщине! Между прочим, я по делу. Тут наша коммуналка в волнении. Пропал старичок сосед, вы не посоветуете, куда обратиться? К вам? Чудесно! Оптимальный вариант. Вот что значит вовремя завести знакомство!

Вера волновалась напрасно. С Сашей ничего опасного не случилось. И в то же время нечто произошло. Внутренне, незаметно для окружающих. Однако именно окружающих, в том числе и Дарью, он в те дни не хотел ни видеть, ни слышать. Потому и выключил телефон. Впрочем, на звонок Веры он, конечно, откликнулся бы. Но о такой возможности Пашков не подумал.

Началось со смерти Федора. Не с фотографий, показанных Мазиным, а с надписи на этикетке. Она убедила окончательно, хотя сомневаться и не приходилось. Но вот бывает — все знаешь, все известно несомненно, а осознание случившегося не с фактом приходит. Штришок, мелочь ударит как обухом, и все, что протестовало, не смирялось, поставит на место: да, произошло и прежнего не будет. Никогда. Так и Пашков, наткнувшись на короткую иронично-грустную, прощальную фразу, понял, что не только Федора не будет, но и собственной его жизни убыло, причем не будущей, а прожитой, даже лучшей, когда они так наивно готовились принять на плечи сладкое бремя славы.

Жалел он, в сущности, не Федора, а себя, и был прав, ведь Федор, как раньше мудро говорили, отмучился и перешел в другое измерение, не знающее ни наших радостей, ни печалей, а Саша Пашков остался, и утратил, и понимал, что впереди предстоят одни утраты. Об этом думал он весь обратный путь в машине Мазина, который любезно предложил подбросить его домой, потому что оставаться на «фазенде» Саша не хотел и не мог. «Гори она голубым огнем! Что мне тут охранять, а работа и подавно не пойдет».

Но и дома работа не пошла. Другое заполняло душу, звон колокола, который напомнил, насколько оставшаяся жизнь коротка, и врет Дарья, не прибавит она к назначенному ни десяти лет, ни месяца.

«А что из того? Разве секрет для каждого из нас, что живем не вечно? И все-таки очередного провожаем с абсурдным ощущением, что это он ушел, а тебя иная участь ждет… Как глупо. Рабство страха смерти! Кажется, Эйнштейн говорил, что способность покончить с жизнью — свойство благородной натуры? Федор выглядел опустившимся человеком, а нес в себе это свойство. Разве я смог бы такое? Нет, моя участь — «неотложка» и койка в реанимации…»

Саша представил больничный коридор и равнодушного санитара, привычно толкающего каталку, а в ней он сам, уже не кокетничающий возрастом старик, которого везут то ли в палату, то ли в морг. Видеть подобное было противно, и он заставил себя вспомнить времена, наполненные жизнью, когда они с Федором, работая над картиной о людях ушедших, себя в числе подобных не предполагали.

Впрочем, некоторые из героев тогда еще были живы. Лаврентьев, например. Саша со стыдом подумал, что, замотавшись в суете своего обманного счастья, он так и не удосужился до сих пор прочитать, что писал Лаврентьев, хотя и брался и листал рукопись. Но писал тот действительно странно, страницы не составляли единого целого, даже не были собраны в хронологической последовательности, некоторые начинались очевидным продолжением предшествующей мысли, а начало было неизвестно где, Лаврентьев даже не нумеровал листы.

Саша прилег, скрипнув жесткими диванными пружинами, и, положив рукопись на пол рядом, взял наугад одну из станиц.

«Кто перепутал все это? Он сам? Или Дарья с мужем рылись, выискивая интересное?» Хотелось думать именно на них, равнодушных к чуждому родственнику. Но это было глупо. Рукопись-то он взял у Моргунова. И, будто в подтверждение, на странице, что держал в руке, Саша прочитал:

«Михаил Иванович!»

Пашков пробежал глазами по строчкам.

«Я долго думал, прежде чем сесть за это письмо, и скажу откровенно, не знаю еще, сумею ли отправить его вам или побоюсь. Вот если бы наверняка знать, что умру скоро, а вы поживете, я бы написал на конверте: «Передать адресату после моей смерти». Это был бы лучший выход. Но, увы, никому не дано знать счет своих дней.

Итак, я боюсь. Боюсь нанести вам еще раз боль после всего, что взбудоражило вашу душу по ходу этих киносъемок, которые я наблюдал так неожиданно и с каким-то двойственным чувством. Наверное, и у вас, как и у меня, не раз возникало чувство протеста, коробили фальшь, наивность, зашоренность. Не раз мне хотелось сесть за стол с этими, в общем-то, симпатичными молодыми людьми — режиссером и автором — и сказать: «Ребята дорогие, не так все было. Много жестче, много трагичнее, неблагополучнее и героичнее в то же самое время, потому что героизм был не подвигом, то есть одноразовым всплеском человека над собственной природой, но необходимостью и нормой поведения, а этого человеку нынешнему не понять, и не потому, что он хуже или слабее, как мы иногда высокомерно считаем, а просто потому, что условия той жизни и нынешней настолько несхожи, что и сравнивать поведение людей, по сути, не приходится, а потому и требовать от авторов проникновения в иную реальность почти бессмысленно, к тому же они делают произведение в основном для ныне живущих. Машины времени не существует, и не нужна она. Каждому свое. Свое время, своя жизнь, своя судьба.

Удивительно, мы выросли и действовали в такое время, когда страшное было повседневностью, но каким-то необъяснимым образом, по диалектическому принципу единства противоположностей, сочеталось с огромным подъемом духа, который, возможно, шел от известной слепоты, однако выдерживал любую проверку на прочность.

Теперь живут иначе. Оба наших автора — и кинематографист, и сценарист, — конечно, искренне хотели осмыслить эпоху и её людей и отдать им должное, но ведь каждый, и я видел это и чувствовал, прежде всего был озабочен мыслью о собственном успехе, о том, чтобы картина «получилась», то есть была бы «здорово сделана» и повыше оценена и современным зрителем, и, конечно же, начальством, от которого зависит сама возможность показать ее зрителю, не говоря уже о будущих поощрениях, наградах и тому подобном, чем все сейчас так озабочены…»

Запись обрывалась на оборотной стороне страницы. Наверно, автор считал ее черновиком, наброском, но чувствовалось и намерение продолжить написанное, речь, по всей видимости, шла о большем, чем мнение о картине. «Не знаю, сумею отправить или побоюсь…» Не мог же он бояться высказать мнение об их халтурной поделке или ее авторах, о которых говорит так снисходительно. Впрочем, обижаться не на что. Пашков и не был задет. Конечно, о себе думали, о своем успехе.

Александру Дмитриевичу захотелось прочитать дальше, но очередная страничка начиналась словами:

«По дороге в Иену я увидел на обочине могилу немецкого солдата, и она больше всего поразила меня в поездке. Здесь нигде нет памятников погибшим в вермахте, что, я убежден, несправедливо и вызывает недобрые чувства у немцев, которые так заботливо следят за нашими захоронениями. И вдруг в глубине Тюрингии, моей родины по легенде, которую я повидал впервые через двадцать лет после войны, — обычная фронтовая могила с деревянным крестом и даже старой германской каской. Оказывается, разрешили захоронить останки неизвестного солдата только потому, что первыми сюда пришли американцы, и он погиб в бою не с нами!

В этой могиле мне увиделось нечто символическое, даже мистическое, будто я вижу собственную могилу из той, другой жизни, что прожил в разведке на той стороне. Ведь если та жизнь была на самом деле, то и завершить ее должен солдатский крест, а не урна из московского крематория…»

Запись относилась к поездке в ГДР, и Саша, откладывая страницу за страницей, продолжал искать, пока не нашел наконец продолжение текста, что был обращен к Михаилу Ивановичу.

«Странно, когда-то любой поступок, любую жертву и ошибку оценивали не меркой собственного существования, но тем, насколько выполнен долг перед будущим, чтобы именно они, нынешние, стали счастливы. Ну что ж, если смотреть со стороны, жертвы себя оправдали. Они кажутся благополучными, одеты, обуты, сыты, получили много интересного — телевизоры, магнитофоны, начинают покупать машины и прочее. Все стало доступнее, даже любовь. Но стало ли доступнее счастье — я не знаю…

Не хочу, однако, выглядеть старым брюзгой и осуждать высокомерно молодых только за то, что парень не бежит в атаку, а девушка не вытаскивает раненых из-под пуль. Они отдают нам должное, стоят у вечных огней, возводят монументы — даже с помпезным избытком, — снимают кино. И я не посмел сказать: «Нет, не так!» Хотя и выглядел глупым и смешным в их изображении. Но там был Шумов, собственно, единственный человек, о котором им было известно кое-что достоверное. Он в самом деле взорвал театр. Он был героем, а я нет. Если бы они знали правду обо мне, это…»

Тут Лаврентьев прервался, не подобрав нужных слов, и, пропустив строку, продолжал:

«Кстати о правде. Принято считать, что правда всегда лучше обмана, но, думаю, все свойства человека в первоначальном природном замысле лишь целесообразны и потому нейтральны, вне морали. Обман — одно из защитных свойств. Нужна ли правда раковому больному? Впрочем, сам я предпочел бы ее знать…

Ту правду, в которой я побоялся признаться вам с глазу на глаз, знал Шумов и, как ни странно, подонок Огородников.

Да, Михаил Иванович, он сказал правду. Лена была убита моей рукой. Убита в тот момент, когда ей, как и мне, казалось, что близка к свободе. Но он сорвал побег, и это обрекало ее на смертные муки и неизбежную смерть. Отдать ее на пытки или прервать жизнь неожиданно, другого выбора не было. Поверьте, только ужас перед ей предстоящим поднял мою руку.

Трудно мне дается это признание. Не знаю даже, нужно ли оно? То мне кажется, что, скрыв правду, я не вас пощадил, а просто струсил, то подозреваю себя: а не хочу ли получить у вас своего рода индульгенцию, отпущение греха? Разве не страшнее для вас было бы знать, что я не решился на выстрел и отвез ее на расправу? Но, повторяю, нужно ли знать вам это вообще или признание мне необходимо, а не вам! Потому и не решил еще, прочтете вы это письмо или нет. Вряд ли я смогу опустить его в почтовый ящик…»

Можно было бы сказать, что Саша не поверил своим глазам. Но он поверил, и стало больно и стыдно. Будто снаряд взорвался и отшвырнул его куда-то в топь, где он, живой, еще не в силах нащупать твердь под ногами. Зачем дал мне это Моргунов? Да еще без малейшего намека… О кладе толковали… А он сначала письмо отца прочитал, а этим в дорогу снабдил. Зачем? Ткнуть мордой в подлинную жизнь, чтобы не лез со свиным рылом в калашный ряд, не брался, не осмеливался зарабатывать на фальшивом товаре или как там у нас во время разговора было сказано — кормовой свеклой зрителя кормить! Но говорил же сам: на свекле взращенный зритель охотно ее потреблял. И если б и разрешили такое показать, представляю возмущенные письма: «Как осмелились советскому разведчику руки окровавить чистой кровью?!» Вот и сплелось в одну веревочку: я на потребу свеклу парил, зритель жевал, а Моргунов с Лаврентьевым боржом прихлебывали и смотрели со стороны.

Впрочем, выходит, и Моргунов о Лене правду не знал. Ну конечно, теперь только знает. А разве Огородников обвинял Лаврентьева? Он его и не узнал, а говорил о каком-то Отто. «Молодой был, но отличался особым усердием, гитлерюгендовский выкормыш».

Пашков вспомнил, как во время съемок режиссер неизвестно откуда выкопал старичка, божьего одуванчика с виду, который назвался «участником Сопротивления», работал якобы переводчиком в гестапо, выполнял задания Шумова и рассказывал о Лене, девушке, которую любил совсем тогда юный Миша Моргунов и которая погибла, схваченная в облаве. Однако Огородников не говорил, что убил ее лично Отто. Нет, он только сказал, что план освобождения Ф провалился, и Лену расстреляли на берегу моря. Конечно, он во многом врал, они все это подозревали, но теперь ясно, что не только не «участвовал», но подлинно служил в гестапо и сорвал план Лаврентьева, и у того не осталось выхода…

«Почему же написал Лаврентьев, да еще так убежденно: «Подонок сказал правду. Лена убита моей рукой»? Только одно напрашивается: он настолько пережил разговор, в котором Огородников «консультировал» киногруппу, что подлинные воспоминания затмили, исказили сказанное, и Лаврентьев ушел в уверенности, что узнал переводчик Огородников «гитлерюгендовского выкормыша Отто» и назвал убийцей в присутствии Моргунова. Но как же должен был мучиться своим поступком этот человек, чтобы столько лет не избавиться от страшного воспоминания! И не решаясь никому доверить его…»

Пашков сел на диване, уставясь в листы бумаги, лежавшие на полу.

«Что же он еще пишет?»

Саша поднял записи и разложил на письменном столе. Нашел слова:

«О своей вине.

Шумов, единственный, суду которого я доверял, сказал, что я не должен казниться, но он сказал не только это.

О Шумове. Почему его мнение для меня так важно, особенно теперь?»

Между предшествующим текстом и новым существовала прямая смысловая связь, но этот почти не походил на письмо, скорее собственные размышления.

«Мы с Шумовым делали одно дело. Оба за линией фронта, оба в масках. Оба готовые убивать и умереть. Он говорил, что заветом на всю жизнь стало для него письмо матери из белогвардейской тюрьмы. Она писала — дело прочно, когда под ним струится кровь.

Но однажды мы сидели в моей, то есть в немецкой служебной машине, в маленьком и тесном «опель-кадете», на берегу моря, где время от времени встречались. Конечно, мы часто виделись на людях, но по делу встречались только так. Положение было, может быть, самое скверное за всю войну. Осень сорок второго. И хотя фронтстабилизировался и Сталинград держался, было хуже, чем год назад. Тогда еще многие надеялись, что вот-вот произойдет долгожданное, до войны обещанное чудо: застрочит пулемет, полетит самолет и помчатся лихие танки, громя врага. Теперь мы знали, что и зимние успехи к перелому не привели. О немецких возможностях мы с Шумовым были проинформированы лучше, чем о своих. Немцев мы видели изнутри, во всем размахе военной мощи, а что про своих знали? Потеряна едва ли не важнейшая часть страны. А пленных сколько? Найдутся ли силы сдвинуть эту махину на тысячи километров вспять, до Берлина, ведь война такая, что соглашением кончиться не может. Но жили вера и надежда, что наши бойцы — слово «солдат» у меня тогда с фашистами, ну, еще с белогвардейцами ассоциировалось — передюжат все-таки хотя бы потому, что враги, при всей силе и дисциплине, завоеватели, одержимые шаманскими идеями. Я же видел, что голубоглазых у них ничуть не больше, чем у нас. Зато справедливость наша, и если не выдюжим, то исчезнем не только с политической карты, но из самого проклятого «жизненного пространства». Вот и верили, видя каждый день «лучшего в мире немецкого солдата», глядя в кино еженедельную хронику «Вохеншау», слушая сводки с фронтов под победные марши. А из нашего эфира если и выловишь что, то «после упорных боев оставили…».

Такая обстановка была, и Шумов, как и я, всю эту тяжесть испытывал и вовсе не подбадривал меня как младшего. Он в моем возрасте сам воевал, а не в младших клерках начальству прислуживал.

Мы говорили о взрыве театра и прикидывали, сколько там немцев будет, и, конечно, хотелось, чтобы их было побольше. Когда с практической частью покончили, я, помню, сказал:

— Если получится, это наш вклад в победу будет. Как вы говорили, дело прочно, когда под ним струится кровь.

Шумов посмотрел на меня, и в темноте мне показалось, что он улыбнулся. Это было неожиданно, потому что я знал его суровым, хмурым. Характер сказывался, пережитое, сама обстановка, да и в маску его входила желчность спеца-антисоветчика в черной шляпе-котелке.

И вдруг улыбается.

Теперь-то я понимаю, что не от веселости, но тогда одно видел — улыбку.

— Я очень долго эти слова, как ты, понимал — то есть что речь об их крови идет. Даже призывом отомстить считал. Ведь мать погибла. И сейчас кровь за кровь. Короче, вроде бы все ясно и философствовать не время. Но я думаю, победит не тот, кто чужой крови прольет больше, а тот, кто своей не пожалеет.

— Разве мы жалеем?

— Да нет, младший ты мой штурмфюрер, тут уж не приходится и еще много придется. Конца-краю не видно. Иногда, знаешь, мне не по себе становится. Если посчитать хотя бы ту, что на моих только глазах пролилась… Страшная картина получится.

Я не понял его. Слова сами по себе вроде бы и были понятны, но смысл их для меня еще не созрел.

— Льем и льем. Выхода нет, и на замесе этом, конечно, здание свое воздвигнем, а вот кто в нем жить будет? Не малокровные ли?

Ответа он не ожидал. Сказал:

— Ну, поехали, торчать нам тут не с руки.

Я фуражку поправил на лбу, чтоб сидела как влитая, как и подобает по прусской традиции, хотя я, по легенде, из Иены происходил, Тюрингии, города Шиллера и Гёте. Это меня выручало, ко мне снисходительно относились. «Ты образованный парень, Отто, что с тебя взять?..»

И еще один разговор вспомнился. Тоже в машине. Натолкнул на это воспоминание актер, который играл Шумова. Он сказал, жаль, что Шумов ухаживал за певичкой — она в варьете выступала и погибла при взрыве — только из конспирации. Для картины интереснее было бы чувства их усложнить.

Мне тогда эта мысль почти кощунственной показалась. Певичку-то я воспринимал ничтожной шлюхой, а Шумов… Отмел решительно, чем артиста разочаровал, но потом стал вспоминать, думать. И вспомнил разговор после гибели Лены. Меня тогда почти в истерике трясло, было одновременно ужасно и стыдно, что я свою слабость не могу обуздать.

— Перестань! В нашем деле без крови не обойтись. И я понимаю тебя, понимаю. Плачь, не стесняйся. Это не ты ее убил. Они убили. А то, что мучаешься, хорошо. Если человек через убитого с ровным сердцем перешагивает, гораздо хуже… У меня в гражданскую был случай. Вернее, уже после, когда банды действовали, заговоры. Конечно, песенка была спета, с нынешними немцами положение не сравнить. Однако много и у них преданных своему делу сражалось. Не все разложились. Мы, конечно, добровольцев и грабь-армия обзывали, и драп-армия. Но я тебе скажу, победа и тогда немалой кровью далась… Многие до последнего… Уже ясно время пробило, а они будто и на часы смотреть не хотят.

Короче, вышел я на контакте одной организацией. Вижу, шансов у меня нет, а охота голову сложить большая. Мне там женщина запомнилась, девица, собственно, по возрасту. Была сестрой милосердия в «Ледяном походе», а за кордон почему-то не ушла… Нас ненавидела бесповоротно и, я бы сказал, проницательно. Меня сразу засветила, хоть я довольно удачно нэпмана играл. Но она как рентген.

Не знаю, почему они ей не поверили. Должно быть, перебарщивала в фанатизме. Или, как говорится, Бог спас. Но, если враг убежденный, его невольно уважаешь. И я хотел ее живой взять. Чтобы сказать, даже поспорить, доказать, что зря они все это, что народ не с ними… Не пришлось.

Он рассказывал для меня, но я так в свое погружен был, что слова мимо летели, хотя слушал, и даже внимательно, в то время я обязан был внимательным быть каждую секунду, от этого жизнь зависела… И потому в памяти осталось, хотя вспомнил вон когда! Недавно совсем.

— Не пришлось, — Шумов говорит. — Ее главарь банды прикончил. Банды подлинной, уголовной. Техник по кличке. Между прочим, известная в те годы личность. Он ее и застрелил. И она его убила. Как все произошло, не знаю. Мы тогда на криминалистику не напирали. Одним классовым врагом меньше, и все дела… А она уже при последнем выдохе мне таким злым шепотом: «Как я вас ненавижу!»

Поверь, я потом несколько дней сам не свой ходил. Ведь это я так устроил, что попалась она в ловушку и на бандитскую пулю напоролась. Дура ты, думаю. Гражданская война кончилась, народ победил. Какая жизнь скоро настанет! А ты?.. Зачем с обреченными связалась? Вот так. И врага жалко бывает. Тебе, понятно, во сто крат труднее. Так что поплачь, если слезы есть! Себя не казни. Не ты ее убил, а они.

И этот разговор, как и первый, затерялся в тех страшных буднях, когда не хватало времени думать, сравнивать. Да и годы и разум другие были. Было время разбрасывать камни, а не собирать. Но и это пришло. Собирать. Думать.

Он сказал «не казни себя» потому, что другого сказать не мог. Но, думаю, знал, что не казниться я не смогу. Теперь-то я уверен, понимаю, что Шумов и в самый разгар мясорубки сознавал, чувствовал, что нет у нас права отнимать чужую жизнь, хотя миллионы людей весь двадцатый век только этим и занимаются. И может быть, право на чужую жизнь есть главный вопрос всей человеческой истории. То, что чуждо зверю, который никогда не лишит жизни себе подобного, для нас повседневность. Под вечное проклятие человекоубийства подведен фундамент теории и аргументов. Горячо обсуждается сейчас возможность «усыплять», чтобы сократить страдания тяжело больных, обреченных людей. Эта дискуссия мне особенно тяжела, ведь я своего рода практик такой «гуманной» теории.

Конечно, надежда на то, что Лена могла спастись, была фантастической и нереальной, но ведь происходит в жизни и фантастическое, и нереальное, и не в нашем праве подменять судьбу. Самое страшное в том, что любое «гуманное» убийство замышляется из побуждений эгоистических. Врачи и родственники готовы «усыплять» прежде всего, чтобы освободиться от тягостных обязанностей, а потом уже из сочувствия к страдальцу. И сам я, сдирая с кровью логическую шелуху «здравых» аргументов, вижу в темной глубине собственной души ужасную картину: я застрелил Лену потому, что мне было легче видеть ее мертвой, чем истязаемой.

Это понимал Шумов, говоря «не казни себя». Другого сказать он не мог, но сам поступил иначе.

Он погиб вопреки нашему надежно выверенному плану и собственной уверенности в удаче. Погиб, потому что задержался в «театре» и был вынужден осуществить взрыв ценой собственной жизни. Некоторые из выживших рассказали, что перед взрывом из здания пытался убежать следователь русской полиции Сосновский. Его застрелила охрана. В это же время была убита и артистка, «певичка». Я не знаю, как связаны эти события. Сосновский очень подозревал Шумова, он мог арестовать, даже застрелить его, но не бежать под пулями. Однако он бежал, значит, боялся гибели неизбежной. Видимо, он узнал о взрыве. Но не от Шумова же! Тогда от кого? От артистки? Значит, она знала. Кто же ее убил — Сосновский или Шумов? Немцы считали, что Шумов. И я тогда видел происшедшее в такой последовательности: артистка узнает, Шумов вынужден ее ликвидировать, но теряет время и возможность спастись самому.

А если он потерял время, пытаясь спасти артистку?

В те годы подобная мысль показалась бы нелепой. Спасать жизнь ничтожную, подвергая риску жизнь необходимую и «полезную»? Я ставлю это слово в кавычки вовсе не потому, что сомневаюсь в пользе дела, которое защищал Шумов. Несомненно, он был крайне необходим как опытный профессионал-разведчик. Однако теперь я не могу делить людей на полезных и бесполезных. Или мы перестроим самую свою суть, так легко выдающую нам права агента 007, либо окажемся в общей могиле, где уже не отличишь полезных от бесполезных и вредных. Начинаем-то обычно с вредных, которых уничтожить велит якобы сама справедливость во имя спасения самой жизни, однако за вредными неизбежно возникают бесполезные. Кто, как не они, первейший рассадник вредных? Вот и оправдана ликвидация зловредной почвы. А дальше что? Откуда в почве ядовитые семена? Явно — из отдельных, нетипичных, некогда полезных, а затем разложившихся, поколебавшихся. Ну, продолжить легко. До нуля.

Шумов это понял и попытался разорвать роковую цепочку. Он умер, а я жив. Я тоже был готов отдать жизнь, но только «с пользой» за великое дело, в котором струится, увы, не моя, а мной пролитая кровь…»

Этими словами заканчивалась последняя из найденных страниц.

Александр Дмитриевич положил ее на стол.

«Нет, это не Моргунову адресовано. Начал Моргунову, понял, что не сможет, и стал для себя продолжать. Да и зачем, по большому счету, Моргунову правда о Лене, а тем более о самом Лаврентьеве. Слишком глубоко он на дно забрался. Застрелил, потому что так было легче… Представляю, что подумал Моргунов! Он ведь, в сущности, благополучный человек из тех, что в любых коллизиях находят свое место в жизни и приживаются несмотря ни на что, потому что все сложности мира для них вовне находятся, а не внутри. В этом смысле Лаврентьев и Моргунов антиподы.

Моргунов отдал мне бумаги перемешанными. Не дочитал, не разобрался? Возмутился? Решил, что мне они больше пригодятся, чем ему, потому что для меня жизнь тоже в основном внутри сосредоточена? «Разгадал». Почему бы и нет? Этот простоватый Моргунов не проще сложного Лаврентьева. Может быть, он и есть тот загадочный русский человек, что веками поражает Европу и, как славянофилы утверждают, обладает мудростью, которая интеллигенту-книжнику, самокопателю неведома? В таком случае он вовсе меня носом не тыкал, а согласно природной мудрости поступил: пришло время — бери читай, разбирайся, а было время, когда ни к чему это было. Он чувствует время, потому что внутри его живет, а мы снаружи. Мы им управлять хотим, то ускорить, то направление изменить, а они, как древние мореплаватели, отошли от берега и положились на Бога, а не на спутниковую связь: в шторм напрягаются, в штиль надеются, при попутном ветре отдыхают, не ропщут, как бы ни трепало, знают, что и они — часть природы и не стенать нужно, а толково парус ставить и руль держать в любую погоду. Он всегда был на месте, этот Михаил Иванович. И хотя сегодня чуть хнычет: мол, другим пора место уступать, лукавит наверняка. Не зря же фразой обмолвился о том, что у японцев мощные фирмы с малыми производителями сотрудничают. Глядишь, и покажет нашим перестройщикам, как перестраиваться надо, если время пришло…

Лаврентьев — дело другое. Не мудрость, а живое страдание, хотя и мудрствовал полжизни. Столько лет рана кровоточила, и никто не знал, не ведал. Почему мы так мало о людях знаем, а им несть числа! Тот же Шумов. Взорвал театр с вражескими солдатами и офицерами, пожертвовал жизнью. Таким мы его сколотили из фанеры и засняли на пленку. Откуда нам знать, какую роль в этом театре сыграла маленькая певичка, может, и в самом деле шлюха. Впрочем, что такое шлюха? Дарья — шлюха?.. Жаль, что Лаврентьев предложение актера «усложнить чувства» отмел решительно. Да и в записках он Шумова «офилософил», вроде тот только и думал, можно ли «бесполезных» ликвидировать. Нет, без личного не обошлось, хотя не исключено, что подспудно жгло, как торфяник горит, долго и непереборимо. Не зря же еще женщину какую-то из гражданской вспоминал. Наверное, мучился ее смертью, как Лаврентьев смертью Лены, но Лаврентьев самоедствовал, а тот, возможно, долг вернуть хотел. Певичке жизнь спасти. Тоже не вышло… А мы на съемках, когда эту актерку снимали, больше заботились, чтобы фашистское знамя, что на сцене висело, помятым не выглядело. Один черный котелок Шумова и перекочевал из жизни на экран. Остальное как «увидели», за то и продали…

Нет, мне уже этих пластов не поднять, напрасно Моргунов надеется. Он-то, возможно, и перестроится, а я нет. Способности не те. И не может писатель сотрудничать со временем, как директор завода, — сегодня по плану, завтра на рынке. Писатель с жизнью пуповиной связан, а не временем, если писатель, конечно. А я нет… И переквалифицироваться в управдомы не смогу».

Александр Дмитриевич провел пальцами по клавиатуре пишущей машинки. Все слова, перенесенные им из головы на бумагу за последнее время, показались сейчас особенно тусклыми и вымученными. Он вытащил заправленный в машинку лист, смял и бросил под стол. Не хотелось думать, не хотелось писать, не хотелось никого видеть. Он прошелся по комнате, вышел в прихожую, посмотрел, заперта ли дверь, заглушил телефон и, как не раз уже делал, отключился от внешнего мира.

Миновало больше суток, когда самозаключение нарушил требовательный длинный звонок в дверь. Если бы Пашков знал, кто звонит, он бы на звонок не откликнулся. Гость оказался не только незваный и нежелательный, но поначалу вызвал даже скверный страх, какой возникает у людей, знающих за собой вину и не готовых к расплате. Александр Дмитриевич с трудом попытался страх подавить и сказал Дарьиному мужу, пожаловавшему без приглашения, по возможности приветливо:

— Заходите.

Сергей вошел и оглядел комнату.

— Холостякуете?

— Заметно?

— Лишнего ничего. Бабы вечно к избыточности стремятся.

Он бросил взгляд на письменный стол, увидел машинку.

— Помешал? Работаете?

Александр Дмитриевич испытал облегчение. Судя по тону, гость убивать и даже бить его не собирался.

— К сожалению, нет. Работа не клеится.

— Почему?

Вопрос показался Пашкову прямолинейным и упрощенным, но он ответил, что думал:

— Таланта не хватает. Да и трудно сейчас писать, все пересматривается.

— Чем же трудно? Сейчас такое пишут, что раньше и в дурном сне не снилось. Вот про нас только, про афганцев, не могут.

Об этом кто-то из вас должен сам написать.

— Нас не научили.

— Писать не научишь. Само должно прийти.

— Приходит-то многое, переживаний через край, а главной мысли нету. Зачем мы там были?

— Объяснений сколько угодно.

— А нужно одно. А может, и не нужно объяснений. Ты же солдат, тебя подняли по тревоге, мигом к бою, марш-марш, меньше думай, слушай команду; если повезло, вернулся живой, с руками-ногами, порадуйся и забудь. А пионерам скажи, что выполнял интернациональный долг.

— Себе вы так не говорите?

— Бессмыслица. Почему долг? Кто кому был должен? Если мы выполняли долг, значит, мы им нужны. Но мы же говорим, что они нас позвали. Значит, мы для них старались. Значит, это они нам должны, верно? А за что? Мы-то душманов все равно извести не смогли. Да и кто бы смог? Брежнев с Устиновым крепкого дурака сваляли, на чехословацкий вариант ориентировались. Но чехи — народ цивилизованный, и тут мерки другие… Сначала нам нахамили. Брежнев товарища Тараканова как родного принимает, обнимаются, целуются. Тот — домой, а его — бац! Пристрелили. Брежневу обидно. Решили хулиганство пресечь, да и к нефти, чего уж темнить, поближе подобраться. Так что резон вроде был. Но одно не учли — государственную границу с межпланетной спутали… Ну, об этом мы уже говорили. Говорим много, а главной линии нету. Как жить, никто не знает, кроме шкурников.

Пашков от опасений тем временем отошел. Не про Брежнева б с Устиновым Сергей толковал, если бы с личным вопросом пришел разбираться. Но зачем тогда?

— Вы, Сергей, у друга гостили?

— Да видите же, никак от наших афганских разговоров не отойду. Но эта тема не ваша.

— И об этом вы говорили.

— Виноват, повторяюсь. Психологи считают, что у нас, как у американцев после Вьетнама, свой синдром появился. Ладно, закрыли тему. Есть другая.

— Слушаю вас.

— Это вы Дашке голову задурили?

Снова засосало: «Неужели все-таки влип?»

— В каком смысле?

«Буду все отрицать. Единственный выход».

— Я про клад.

На этот раз отлегло решительно.

— О чем речь, Сережа?! — воскликнул Пашков. — Это же сокровища капитана Кидда. Говорят, он несколько кладов зарыл, которые до сих пор разыскивают.

Сергей оживления Александра Дмитриевича, естественно, не понял, однако оно ему не понравилось.

— Я серьезно. С вас началось.

— Ну, если точнее, с Дашиной бабушки.

— Старуха — человек темный, дело вы раздули.

— Каким образом? Я вас не понимаю, Сергей. У вас ко мне претензии? Объяснитесь!

— Вы верите в этот клад?

Александр Дмитриевич поколебался. Нет, он не собирался обманывать Сергея, но после смерти Федора и чтения лаврентьевских записей история с кладом утратила дразнящую привлекательность, суровая жизнь вторглась в суетный иллюзион и пристыдила — ну чем забавляешься, чем душу тешишь, срок-то отмерен!

— Клад существовал когда-то, но не думаю, что сейчас его легко разыскать. Хотя мне как человеку, что писал о войне, об оккупации, все это любопытно.

— А Дашка верит.

— Дом теперь ваш. Вам и карты в руки. Испытайте счастье.

— Вы это серьезно? Один уже испытал.

Говорилось определенно о Федоре, но Александр Дмитриевич уточнил:

— Вы о погибшем бомже? Он о кладе не подозревал.

Сергей набычился в своей манере и перешел в атаку:

— Лапшу на уши вешаете?

Пашков терпеть не мог жаргона, особенно модных словосочетаний.

— Не понимаю вашей лексики, Сергей. Чем вы взволнованы?

— Милицию не терплю.

— Милиция приехала и уехала.

— А кто к бабкиному соседу приходил? Чувствуете, как глубоко копают? В обход идут.

— Кто приходил к Доктору?

— Не участковый, будьте уверены. Берите выше.

«Мазин? Неужели он ходил к Пуховичу только потому, что Доктор направил Денисенко покупать дом?»

— Им ясно было сказано, что ни старуха, ни Дашка убитого в глаза не видели, зачем же этот шеф появился?

— Он приходил по другому делу.

— Послушайте, вы все время говорите такое, что знать не должны. А знаете. Бомж о кладе не подозревал. Шеф по другому делу… Откуда вы знаете? Вы убитого опознали? Откуда вам известно, что его не убили?

— Милиция сама несчастный случай предполагала.

— Так они вам правду и скажут.

Пашков смотрел на этого взрывного парня и пытался представить то, что представить не мог, потому что не только в Афганистане, но и в Ташкенте никогда не был. Однако попытался. Жара, сушь, скалы, песок, соль на спине, дым над кишлаком, кровь в сапоге и пули, пули… И каждая в него нацелена, чтобы добить, не выпустить с планеты, куда занесло, потому что кто-то где-то проложил ошибочный курс. Получалось стандартно и невыразительно, будто плохо переснятые фотографии из популярного журнала. Но парень-то существует и был на планете, а сейчас сидит в комнате, и он перед ним виноват.

«Не понимаю, что его так завинтило. В самом деле синдром, что ли? Врать ему нельзя. Да и зачем?»

— То, что они говорили, неправда. Но они не врали. Они ошиблись. Он покончил с собой.

— Собственная версия? — не поверил Сергей.

— Я этого человека знал.

— Ну!

— И разрешил ему заночевать в сарае.

Сергей переваривал услышанное.

— Зачем?

— Бомж — человек без определенном места жительства. Ему негде было жить, и он не хотел жить. Он решился покончить с собой, у него были причины. Я оставлял его у себя, он отказался. Тогда я понадеялся, что у реки, на воздухе у него станет легче на душе и он переменит решение, но, как видите, не переменил.

— Серьезные причины были?

— Да, поверьте на слово.

— А милиция…

— Милиции я не сказал. У него нет родных, он нездешний. Хотел уйти без огласки. Но я надеялся…

— Судьбу отвести? Так не бывает. Я там убедился. Но смерть больно волевая. Я бы не смог. Разве что сзади кто за руки держал.

— Кто его мог держать?

— Тот, кому выгодно.

Пашков пожал плечами.

— Я вижу, вы мне не совсем верите. Думаете об убийстве. Но зачем, скажите, пожалуйста?

— Не знаю.

— По-моему, вы не можете забыть насильственные смерти. Вас они и тут преследуют.

— А тут людей не убивают? Это у человечества в генах записано. Крови не избежать. Важно только, кого и за что.

Пашкова поразило, как столкнулись слова Сергея с мыслями Лаврентьева.

— Ваш дядя думал иначе.

— Листал я его исповедь. Там мало что поймешь. Не то изливал душу, не то очень о ней беспокоился. Натворил что-то не по своей вине, выхода не было, а потом мучился, в баптиста превратился.

— Он считал, что убивать людей нельзя.

— Хм! Сейчас многие в эту «индию» подались. Какой-то роман был американский. Там один ногу занес, чтобы таракана раздавить, а другой ему: «Что ты делаешь! А если это твой дедушка?» И вы так думаете?

— Как я понял, если дедушка жив, тараканов давить можно.

Сергей снова хмыкнул, на этот раз мягче.

— Вижу, дядькины бумаги по адресу попали. Я не в него пошел.

— Вначале и он «не в себя» был.

— Значит, у меня все впереди. Но вы меня, между прочим, не убедили.

— В отношении человекоубийства?

— Просто убийства. Бомжа вашего.

— Да на чем вы основываетесь?

— Не знаю. Если бы основывался, к вам бы не пошел. Но есть солдатское чувство опасности. Вам этого не понять. Вы сейчас с иронией… Вспомнили что-нибудь литературное. Вроде мужик что бык, втемяшится ему какая блажь… Верно? Вам бы за машинкой сидеть, а я творческий процесс нарушил. Вы даже на звонки не отвечали.

— Я выключил телефон.

— Вот видите!

Пашков улыбнулся.

— Сережа! Машинка эта хуже клада. Ищешь, ищешь золото, а находишь медяки.

— У вас, писателей, скромность в ритуал входит?

— В чем я еще вам могу пригодиться? — спросил Александр Дмитриевич, оставляя вопрос без ответа.

— Еще? Вы мне пока совсем не пригодились. Только запутываете.

Пашков наконец обиделся.

— Я сказал, что знал.

— Слышал. Но согласиться не могу. Вот вы мне уверенно очень говорили, что милицейский шеф приходил к соседу по другому делу, с кладом не связанному. Так?

— Заверяю.

— Каким образом?

— Ну, Сергей, вы в самом деле как тот мужик. Знаю я шефа лично!

— Тю-тю! Это уже другой разговор.

— А вот этот разговор вас совсем не касается.

— О! Но вас-то касается?

— Дело прошлое. Вы тогда еще школьную стенгазету выпускали.

— Я стенгазету не выпускал, в учком не входил. Так что не крутите!

— Хорошо. Вы пришли, вы взволнованы, настаиваете, что-то вас беспокоит, я скажу.

— Внимание гарантирую.

— Спасибо. Несколько лет назад, довольно давно, нынешний покупатель вашего дома…

— Стоп! Неужели Валера?

— Валера, Валера… А что значит стоп? Больше не говорить?

— Наоборот! Каждое слово на вес золота.

— Не переплатите! Короче, Валера служил в милиции, и у меня был с ним конфликт. А шеф, как вы его называете, помог мне выйти из унизительного положения, в результате чего Валера потерял службу. Однако сохранил обиду, хотя на злопамятство у меня прав больше. Но я забыл зло и даже его физиономию забыл. Поверьте, в тот вечер, когда он появился в вашем дворе, его внешность только напомнила мне нечто прежде знакомое, и не больше. Хотя он меня узнал и замыслил какую-то каверзу, как предположил шеф. Вот по этому делу он и заходил к Доктору, который Валере или симпатизирует, или протежирует, не знаю почему, но сами видите, про дом он ему сообщил…

— И ни слова о кладе?

— Кто кому? Доктор Валере или шеф — его, кстати, Игорь Николаевич зовут, — Доктору? Второе исключено. Игорь Николаевич о кладе ничего не знал.

— Сами-то вы ничего не знаете!

Произнес эти слова Сергей не грубо, а скорее устало, будто намучившись с Пашковым и его бестолковостью. Не обидел, а удостоверил факт.

— Сергей! Это уже наглостью попахивает.

— Не нюхали вы наглости. Ведь чепуху говорите! Сам этот старик, Доктор ваш, слышите, сам и рассказал, что Игорь, или как там его, приходил поговорить по поводу клада. Андестенд?

Пашков повел головой удивленно.

— Нет, не андестенд. Кому говорил? Вы не путаете?

— Путаю? Он мне лично говорил. Какого б… я к вам и пришел? Пашков развел руками.

— Ничего не понимаю. Что он ему мог говорить? Давайте обсудим последовательно.

— Обсуждать нечего. Мне все понятно.

— Что именно?

— Первое: вы лопух. Обижаться позволяю. Второе. Валера — вошь более опасная, чем мне сначала показалось. За эту информацию спасибо.

— Я же вам не сказал, в чем конфликт заключался.

— Это мне без разницы. Я суть усек. А вам советую пошевелить мозгами. Чао!

— Уходите?

— Вы что, по-итальянски не понимаете?

— Я вас не совсем понял.

— Что о кладе знаете?

— Новое? Откуда?

— А если не знаете, зачем Дашке голову задурили? В уголовщину втягиваете?

— Она знает то же самое, что и я.

— Зато другие что-то еще знают. Гуд бай! По-английски вы, кажется, запросто?

Александр Дмитриевич не ответил.

Проходя мимо кухни, Сергей бросил:

— Хлорофос в мусоропровод спустите. Ваш-то дедушка умер небось?

Пашков запер дверь и вернулся в комнату.

«Бедная Дарья. Как она с этим психом сосуществует? Скверный анекдот. Волну поднял. Хватит, хватит! С меня хватит. Пусть ищет кто угодно — Дарья, Доктор, Валера, пусть Мазин ищет, если Сергей прав, и он к Доктору по поводу клада приходил. Откуда узнал, кстати?.. Но с меня хватит. И так дров наломал. Уголовщина! Загнул, конечно, история уж явно абсурдный характер приобрела».

Он почувствовал, что разнервничался. В комнате было душно. Александр Дмитриевич наклонился и взял с полки журнального столика газету из тех, что положил еще по приходе Мазина и забыл прочитать в наступивших волнениях. Взял и взмахнул у лица, чтобы вызвать движение воздуха. Из газеты выпал конверт.

«Александру Пашкову» — было написано полупечатными буквами.

«Что за письмо? Ни адреса, ни штемпелей».

Александр Дмитриевич разорвал конверт.

«Саша, я нашел клад…»

«С помощью смертоносного вируса истерзанная земля очистится от людей». Эти слова незнакомого Мазину кардинала Ретцингера были воспроизведены старческой рукой в верхнем правом углу папки, которая лежала на столе перед Мазиным. Ниже значилось — «Досье по СПИДу». Игорь Николаевич потянул тесемочки и убедился, что папка содержит то, о чем и говорил ему Филин — вырезки, выписки, даже самодельные графики, все о «чуме века». Изучать материалы Мазин не собирался. Глянул только на верхнюю вырезку и прочитал подчеркнутое: «По данным Всемирной организации здравоохранения, количество больных в мире превысило сто тысяч человек. Ученые считают, что реальное количество пораженных значительно больше». Слова «значительно больше» были подчеркнуты двойной чертой и отмечены латинскими буквами NB и восклицательным знаком.

«Нота боне…» Важно — так обычно переводим. Но можно перевести хороший знак… Какой смысл был ему ближе? Тревожный или радующий? Но так или иначе — до конца света ему дожить не удалось».

Мазин закрыл папку и посмотрел в окно филинской комнаты. В синем небе снижался в направлении аэропорта пассажирский самолет, внизу мальчишки гоняли мяч по булыжнику, по стеклу озабоченно ползала пчела. Все были заняты своим, конец света снова задерживался. Бывший профессор его не дождался.

В этом Мазин был уверен твердо, хотя и отдал, разумеется, необходимые распоряжения о розыске. Не надеялся он и обнаружить труп. Не имело смысла убивать Филина, если оставалась возможность найти, опознать тело и установить причину смерти. Это убийца понимает не хуже его, Мазина.

В комнате Доктора Игорь Николаевич находился один. Надлежащие формальности были соблюдены. «Я тут подумаю немного», — сказал он, отпуская сотрудников и понятых, при которых осматривали помещение. Мазин заранее знал, что скоропостижно скончавшегося старика в комнате не обнаружат. И следов бегства тоже. Как говорится, был и весь вышел, вот и все, что можно было узнать из осмотра о хозяине квартиры. Вышел, не прихватив ничего нужного, на месте были паспорт, сберкнижка, известная соседям одежда, в шкафу початая бутылка коньяку да вот эта толстая папка с тесемками, зафиксировавшая первый тайм любопытной для жильца игры «СПИД против сборной человечества».

Захотелось достать початую бутылку и выпить полстаканчика, но этого Игорь Николаевич позволить себе не мог. Смахивало бы на мародерство, ибо Мазин считал себя виновником смерти профессора, хотя мертвым тот пока и не считался.

«Интересно, куда он девал труп? Сработано, разумеется, добротно, легкодоступные места вроде городских свалок или ближней лесополосы исключаются. Река тоже коварна в наше экологическое время, то мелеет почти до ручья, перехваченная недалекой плотиной, то бурлит водосбросом, разбрасывая по берегам все, что в пути захватит и из глубины вытащит. Нет, «захоронения» традиционные, что убийце-новичку прежде всего на ум приходят, бывший работник милиции если и рассмотрел, то отверг наверняка. К тому же человек он современный, зарубежные боевики смотрит, так что придумал убежище надежное, исходя из возможностей промышленной цивилизации. Развозить расчлененку по мусорным ящикам такой не станет…»

Вдали маячили над крышами стрелы подъемных кранов.

«Вырастет очередная башенка, потащат жильцы скарб на этажи, паласы постелят, телевизоры включат и будут смотреть, как где-то там, у них, звероподобные мафиози очередную жертву в бетон замуровывают. Взмахнет руками новоселка, выбежав на минутку из кухни, где за пирогами в духовке следит, и скажет: «Вот подлецы, что придумали!» И ни ей, ни мужу, с удобствами устроившемуся на диване, в голову не придет, что в собственном фундаменте в одном блоке арматура с костями вперемешку…

Возможен, конечно, и не жилой дом, а Дворец культуры с танцами на костях…»

Этот сугубо реалистический сюр прервал стук в дверь.

— Можно к вам?

В комнату заглянула Дарья.

— Да, пожалуйста.

Он ее ждал.

Дарья сказала громко, чтобы на кухне слышно было:

— Бабушка вам холодного компота прислала. Сегодня жарко очень.

И, притворив дверь, тихо и быстро сообщила:

— Нет его!

Мазин считал необходимым срочно поговорить с Пашковым, но тот на звонки по-прежнему не отзывался, можно было предположить, что отключил телефон. Утром, когда осматривали квартиру, Мазин шепнул Дарье, чтобы она съездила и пригласила Александра Дмитриевича, а он задержится и подождет. Но вот вернулась ни с чем.

— Нет его. Я даже с соседями говорила, никто с утра не видел и не слышал, хотя у них слышимость на уровне века, и машинку слышно и вообще легко понять, дома или нет.

Мазина известие не обрадовало. С учетом того, что и Вера не могла дозвониться, появились основания для тревоги. Дарья, однако, несколько успокоила.

— Ушел утром.

— Сегодня?

— Наверняка. Вчера у него молодой мужчина был. Соседка-сплетница видела. Она через глазок постоянно подглядывает. И меня, конечно, знает, стерва, но сделала вид, что в первый раз видит.

Чисто дамская сторона информации Мазина не заинтересовала, другое было любопытно: что за мужчина Пашкова навестил?

— Вы не спросили, как выглядел мужчина?

— Пыталась. Но та чушь понесла. По описаниям, на моего Сережку смахивает.

— Смахивает? Почему чушь?

— Что вы! Сережка? Там? Да он бы раньше из меня шашлык изжарил.

Того, что Сергея могла привести к Пашкову не ревность, Дарья, видимо, не допускала.

— Вы с мужем о кладе говорили?

На лице у Дарьи появилась досада.

— О каком кладе?

— Вижу, он в курсе… О том кладе, что мне решили не рассказывать.

— Это же легенда допотопная, — оправдывалась Дарья.

— Все легенды на реальной почве зарождаются. И люди, между прочим, в них охотно верят.

Мазин смотрел без упрека, она смущенно.

— Под газом, бывает, и верят, а всерьез…

— Муж верит?

— Наоборот, глупостью считает! Мне мозги промывал. Говорит, глупость, но… опасная.

— Правильно говорит… во второй части.

— А я, выходит, скрыла?

— Все в порядке, коллега, — успокоил Мазин и добавил мысленно: — «Если бы не два трупа».

— Старичка-то найдете?

Мазин отвернулся.

— Нет.

— Шутите?

— Ничуть.

— Да вы что! Не могли ж его убить.

— Почему?

— Слушайте, вы так говорите, будто уверены.

— Допускаю.

— Кому же он помешал?

— Служебная тайна, Даша, — сказал Мазин неохотно.

— Вы о нем что-то знаете?

— Знаю.

— Тоже тайна?

— Нет, думаю, это не сможет остаться тайной. Не хочется только соседок, хороших женщин, разочаровывать.

— Он сидел? Они знают. Ну, кто у нас не сидел? Они его за это уважают.

— В самом деле? Считают, в тюрьме он за правду страдал?

— А за что?

Дарья немного играла в простоту. Мазина она видела из-за приоткрытой двери, когда он приходил к Филину. Тогда и почувствовала неладное и решила сходить в управление. Оказалось, дело не кончилось, даже усугубилось, и ей захотелось узнать побольше.

— Кто же он такой?

Мазин долго молчал. Не потому, что хотел скрыть прошлое Филина, просто трудно ему было о нем говорить. Все одно вспоминалось — машина на улице, а он проходит мимо.

— В прошлом уголовный преступник.

— Дарья!

Дверь отворилась без стука, и вошел Сергей. Если теперь его и толкнула ревность, то зря — ничего подозрительного он не увидел, Мазин стоял у окна, а Дарья устроилась в кресле.

— Ну что? — откликнулась она грубовато, потому что муж помешал узнать самое главное.

— Что ты здесь делаешь?

— Не видишь? Компот принесла.

— Сидишь зачем?

— Это я попросил вашу жену задержаться. У меня возникло несколько вопросов, — сказал Мазин.

— О пропавшем?

— Да.

— Что вам у нее спрашивать? Говорите со старухами, они его как облупленного знают, а Дашка видела два раза.

Мазин обратился к Дарье.

— Вы идите, пожалуйста, а вас, Сергей, я попрошу задержаться на минутку.

— Сколько угодно.

Дарья вышла неохотно.

— Вы расспрашиваете тех, кто ничего не знает. Я его вообще в спину только видел.

— Старухи, как вы назвали соседок, несмотря на то, что видели каждый день анфас и в профиль, навряд ли знают больше.

— А вы знаете?

— Знаю. Но все же спрошу. Вы хоть и в спину видели этого человека, каким он вам показался?

Сергей отмахнулся.

— К спинам не присматриваюсь. Но мнения невысокого.

— Почему?

— Я обо всех стариках мнения невысокого. Сразу вопрос возникает: как это до своих лет дожил? Через столько исторических мясорубок прошел — и живой. Выходит, или стучал, или пресмыкался, или душу прятал. Иначе в вашу эпоху не прожить было.

— Я не его поколения.

— Брежневец? Еще хуже. Раньше хоть верили во что-то, а вы уже так… — Последовал неопределенно-пренебрежительный жест.

— Спасибо, — сказал Мазин.

— На здоровье.

Мазин глянул жестко.

— Вы зачем вчера к Пашкову ходили?

Дарьин муж вскинул брови.

— Красивый удар. Но не на такого напали. Проболтался кинодраматург?

— Я его не видел, к сожалению. Иначе бы у вас не спрашивал.

— Откуда знаете?

— Видели вас там.

— Наблюдение установили? За кем? За мной или за ним?

— Случайно узнал. Так зачем ходили?

— Запах смерти чувствую… На расстоянии. Хотел разобраться. Как видите, не зря.

— Считаете, сосед погиб?

— Я другого имел в виду. Того, что у колодца прикорнул.

— О нем что думаете?

— Я о себе думаю. Мне трупный запах вот где сидит… — Сергей постучал ладонью по затылку. — Я как знал, что тут неблагополучно, вот и приехал за женой. Она за наследством, я за ней. Пора ноги отсюда уносить.

— Опасаетесь?

Мазин понимал, что Сергей не из тех, что опасаются, спросил, чтобы увидеть реакцию.

— Я-то? Пусть лучше другие побаиваются. Мне все это противно. И все.

— Присядьте, расскажите.

— Постою. Что мне вам рассказывать? Вам даже известно, где я был вчера.

— Не в этом дело. Вы приезжий, видите со стороны.

— Понятно. Я до армии в газете курьером кантовался. Там это «свежая голова» называется.

— Пусть так и будет. Что же «свежей голове» на ум приходит?

— Психи. Ищут клад. Над пропастью ходят. И не хотят глаза раскрыть. Пашков клянется, что бич самоубийством покончил.

— Говорили об этом человеке?

— Так получилось.

— Что же он вам сказал?

— Вам наврал, знает его отлично, но больше ничего не сказал.

— Это очень интересно, я и сам был уверен, что они знакомы. Зачем только скрывать потребовалось?

— Он к этому парню хорошо относился. Иначе не пустил бы его ночевать.

«Дарья сказала? И обо мне сказала?»

— Откуда вы знаете, где он ночевал?

— Пашков и сообщил. Я же не допрашивать его пришел. Вот и открылся человек. Я не милиция, со мной и поделиться можно.

— Кто же он такой?

— Бич? Я же говорил, не сказал. Сказал, был человек в таком состоянии, что жить не хотел. Жизнь переехала. Сам нездешний.

«Его здесь нет. Он очень несчастный человек. Его сломила жизнь. Зачем вам это?» — вспомнил Мазин.

«Вот и пригодилось! Так просто? Вера, Пашков, бомж — треугольник? Ну, не сегодняшний, конечно. Когда же линии встретились? Конечно, когда бомж еще был человеком. Сколько лет ее дочке? Это установить нетрудно. Бомж знал Веру в то время. А сейчас взял телефон. Конечно, у Пашкова. Они были в хороших отношениях. Что же их связывало, несмотря на Веру? Он нездешний. Бывал, приезжал? Похоже, по времени совпадает со съемками. Отец ребенка? Узнаем, обязательно узнаем… Если верно, только он мог бросить монету в лоджию. Простился перед смертью? Но не хотел объявляться. Потому и Пашков молчал? Однако спрашивал, где хоронят бездомных… Но это их личные дела. А мое? Он нашел клад».

— И его убили? — добавил Мазин вслух почти непроизвольно и не пожалел об этом.

— Кто же сам голову под дробилку подставит, если голова на плечах есть?

— Головы, Сергей, по-разному устроены. Бывает внутри такое, что со стороны понять трудно.

— Убийство-то вы допускаете?

«Обязательно нужна повторная экспертиза. Халтурить стали, черти! Нашел клад. Его убили? Где клад, уже не скажет. Спрятан или в новых руках?»

— В моей практике многое допускать приходится.

— Да, вижу, мужик вы въедливый. Не то что Пашков.

— А что Пашков?

— Драматург. Выдумать драму ему легче, чем под носом увидеть. Поверхностный. Уверен, что вы сюда, в квартиру, не из-за клада приходили.

— И об этом был разговор?

— Был.

— Вижу, ты тоже въедливый, даже чересчур. Пашков правду сказал, я, когда сюда пришел, о кладе не думал.

— Старик натолкнул? — И, не дожидаясь ответа, добавил уверенно: — Небось лепетал, что важную находку подозревает, что сокровища народу необходимо возвратить.

— Не народу, а цивилизованному миру, — поправил Мазин.

— На все человечество размахнулся?

— Так писали в немецкой газете, когда этот старик выдал оккупационным властям, где спрятан клад.

— Ого! — не удержался Сергей. — За это, значит, пострадал?

— Не только, — ответил Мазин, не вдаваясь в подробности.

— Понятно, — протянул Сергей. — А перед смертью совесть заела? Хотел отыскать и на блюдечке с голубой каемочкой?..

Мазину стало муторно. Так и Филин объяснял свой интерес к кладу. А он ему не поверил. И отправил под нож. Мазин сдавил челюсти и едва не скрипнул зубами. Не поверил, потому что не мог поверить, повязанный прошлым, прошлым поединком с профессором, прошлыми его преступлениями. Не поверил, что меняются люди. Тоже почуял запах опасности. Но запах тянулся через десятилетия, а не сегодня возник. Вот в чем дело. И этот парень, «свежая голова», в старике жертву видит, а он только преступника увидал. Неужели ошибся старик? И были они с Валерой не сообщники, а партнеры, вернее, Филин так считал, а Денисенко хитрее оказался и стремительнее. Увидел их с Мазиным и решил: старик не в сговоре, выдаст, разболтает, опасен. Вывод напрашивается. Какое же возражение против этой версии? Конкретно одно. Филин сказал, что Денисенко не знает. Но тот вообще не рекламировал фамилию. И Вере в музее не назвал… «Как же я его на смерть отправил? Знал, на что иду, или в Монте-Кристо играл? Но я-то полицейский чиновник, а не граф, я Жавер в крайнем случае. Меня с преступником закон связывает, а не личные отношения…»

— Выходит, по-вашему, Филин — так настоящая фамилия старика, Пухович он по жене — жертва преступника, который пытается захватить клад?

— Кто же еще! Лучше бы не рыпался, как Дарьина бабушка говорит.

— Про Филина?

— Что вы! Для них он святой человек. Недуги пользовал. Исцелял.

«Тоже правда. Сколько же он людей за жизнь вылечил, спас от смерти? По-настоящему. Не так, как я его тогда, когда не позволил «лекарство» выпить. Получается, я его спас и я же погубил? Спас, когда вышку он все-таки заслуживал, а погубил в момент единственного, может быть, благородного поступка?..»

— Вы, я вижу, не стали бы рыпаться? Помогли бы вы найти клад, если б имели возможность?

Сергей подумал.

— А зачем? В музее такие вещи, конечно, смотрятся. Памятники культуры называются. Хороша культура, когда один всю жизнь под себя гребет и даже на тот свет унести печется, вместе с женами, рабами, даже лошадьми, невинной скотиной! Вам бы хотелось при той культуре уровень духовный повышать? Ну, в музее ладно, пусть школьники программу по истории осваивают, не помешает. А вот кровью эти побрякушки отмывать, простите, не интересуюсь. Пусть лежат там, где их бросили или зарыли, благо не ржавеют…

— Клад нашли, — сказал Мазин негромко.

— Нашли? Вы?

— Нет, к сожалению. Но он найден. Возможно, бичом, а где теперь?

— Валеру за гланды берите. Больше некому.

— Нужно найти Пашкова. Без него доказательств не собрать.

Искать Александра Дмитриевича было между тем бесполезно. Ни один проницательный сыщик не мог предположить, что Саша находится на рабочем собрании, где решается судьба маленького по городским меркам заводика. Сидит в последнем ряду и ждет, пока выступит и освободится директор, Михаил Иванович Моргунов.

Народ теснился в крошечном клубе, где все было, как и много лет назад: стол президиума на невысокой сцене, покрытый выгоревшим давным-давно зеленым сукном с пятнами еще чернильного происхождения, фанерная трибуна, за которой Михаилу Ивановичу было неловко, потому что грузная его фигура никак не могла полностью укрыться за этим экономным сооружением, да и опереться на нее он опасался, еще хрустнут тонкие ножки. Позади протянулся бледно-розовый транспарант с универсальным, на все случаи жизни, обещанием всемерно одобрять внутреннюю и внешнюю политику жизни государства. Инструкторы из руководящих инстанций не раз призывали транспарант обновить, и Михаил Иванович соглашался, но то руки не доходили, то размышлял: а какая в нем крамола? Одобряем же… И год за годом приходили, сидели и дремали на деревянных скамьях в зале люди и одобряли все, что произносилось с хилой трибуны.

Но не на этот раз. Когда Саша протиснулся в зал, там выступал хорошо одетый молодой человек, брезгливо державшийся чуть в стороне от замызганной трибуны. Он сразу взял быка за рога и честно признал, что многое одобряли зря и бездумно и в результате экономика отстала, и даже в далеком Таиланде уже что-то выдающееся выпускают, а на заводе «Красный метиз» много лет невыдающееся гонят, да и, как выяснилось, никому не нужное. И потому, исходя из требований дня, вверху посоветовались — а там, не посоветовавшись, ничего не делают — и, учтя интересы народного хозяйства в целом и города в частности, которому давно уже в центре не хватает нужных площадей, чтобы успешно решить проблему жилья для трудящихся… Ну и так далее, а короче, завод — да и какой это завод по нынешнему масштабу? — решили закрыть и снести, чтобы очистить воздух, и построить дома, и разбить сквер, и тогда всем будет хорошо.

— Всем-то всем, а нам?

Вопрос после такой убеждающей речи, которая с каждым произносимым словом все больше нравилась самому докладчику, прозвучал бестактно и почти неприлично.

Представитель руководства, однако, знал, что существуют теперь демократия и гласность, и оборвать или высмеять узкомыслящего нельзя. Он улыбнулся только терпеливой, снисходительной к ограниченности отдельных граждан улыбкой и пояснил, как поясняет малышу опытный взрослый дядя:

— Неужели вы думаете, товарищи, что о вас не подумали? Мы, товарищи, живем в обществе социалистическом, а не там…

И он показал куда-то в неопределенность, возможно, полагая, что именно по ту сторону заводской трубы и находится пресловутый Таиланд.

Но задала этот вопрос не капризная занудливая малышка, а пожилая женщина в сером халате в масляных пятнах, и не там ее интересовало, а здесь.

— Вот и скажи, что придумали?

— Ну что вы, товарищи! Вашим вопросом серьезные люди занимались. О каждом труженике подумали. Вот вы получите пенсию.

— Мне до пенсии еще семь лет.

Докладчик смутился, неухоженной женщине в спецодежде он на глаз прибавил десять лет, что, как известно, и мужчине бывает неприятно.

— Извините. Я ошибся, но мы каждую кандидатуру проработали. Молодые смогут переквалифицироваться, все получат выходное пособие, зарплату за два месяца, пожилые уйдут на законный отдых. Даже досрочно. А вы знаете, когда там выходят на пенсию?

— В Таиланде, что ли? — спросил парень, ковырявший отверткой в ухе, видимо, чтобы лучше слышать докладчика.

— Про Таиланд я вам точно не скажу, а вот в Норвегии, развитой капиталистической стране, с семидесяти лет. Вот вам, товарищи, капитализм без прикрас.

— А я слыхал, там безработный пособие больше нашего директора получает, — буркнул сзади мужик непередового типа.

— Откуда вы это слыхали? С чужого голоса говорите. Само слово «безработный» — не наше. У нас безработицы нет и быть не может. У нас перераспределение рабочей силы. У нас люди требуются везде. Возьмите хоть кооперативы и индивидуальную трудовую деятельность.

— Ой, кооператив! Я там ценник видала, суп три сорок стоит.

— Вот давай туда, Надюха, сразу разбогатеешь, личность свою поправишь. А то тебя начальство за старуху держит.

В рядах хохотнули.

Возник разнообразный гул, парень поднял отвертку, прося слова.

— Как же так! То с нас давай-давай. Выполняй, перевыполняй, а теперь не нужны стали? А вас когда сокращать начнут, начальников? Только в кино показывают, как вы на улице с дудками побираетесь.

Молодой человек в импорте взметнул обе руки.

— Товарищи! Товарищи! Я понимаю. Вы здесь проработали не один год. Родные стали… Я все понимаю. Но, товарищи, нельзя же так неорганизованно. И у нас сокращался аппарат. А кинокартина, которую вы имеете в виду, нетипичная, это выдумка, сон показан, никто у нас побираться не будет. Но нужно учиться культуре дискуссий, а не разжигать страсти. Можете вы сказать, что предприятие ваше рентабельное, что оно способно без дотаций существовать в период хозрасчета? Можете ли вы, дорогие товарищи, экономически, с цифрами в руках доказать, что приносите пользу обществу, а не существуете за счет государства? Давайте так вопрос ставить, а не кино друг другу рассказывать.

И сел с достоинством.

Александр Дмитриевич, чуть отвлеченный собранием от собственной проблемы, думал с горечью: «Ну почему вот такой разлом в стране образовался, старшие и младшие, начальники и подчиненные, почему субординация вооружает вышестоящих монополией на правоту; раз вверху — значит, лучше знают, и, до верха дотянувшись, сразу вырабатывают они тон превосходства, снисходительности в лучшем случае и хамский окрик в худшем. И в мысли и чувства несогласных с ними не вдумываются, потому что они старшие, а те не доросли…»

Пашков вдруг услышал:

— Да вот у меня есть кое-какие цифры.

Это Михаил Иванович взял слово, и молодой начальник ему улыбнулся, видимо, рассчитывая, что получит поддержку от «своего» и в то же время поглядывая на пожилого Моргунова, как на мастодонта, чья песенка, в общем-то, спета.

Директор осторожно коснулся трибуны большими ладонями.

— Дорогие товарищи! Мы с вами, сами знаете, сколько проработали, и меня знаете. Последнее время жилось мне нелегко, потому что я государственными интересами жить привык, и раз в государстве новое движение началось к лучшему, то меня как руководителя, пусть и небольшого предприятия, оно затрагивает впрямую и требует определить позицию…

Михаил Иванович вздохнул.

— Ну, определил. Новые времена — новые песни, видно, и певцы нужны новые. С флейтой на асфальт я, конечно, не собираюсь. Хотя богатств на нашем гиганте индустрии и не нажил — кто-то здесь правильно сказал, у них пособие выше, — но и не бедствую и на законный отдых готов. Кстати, что это за законный отдых? И почему его многие так боятся? Вот незаконного, ну, там козла забить в рабочее время, прогулять, опоздать, опохмелиться, извините меня, хоть многие и записались в общество трезвости, — этого у нас почему-то не боятся. А законного опасаются…

Посмеялись добродушно.

— Короче, вижу и по настроению, что народ моего возраста, а тут его немало, предпочел бы отдых незаконный, в рабочий день и с малой хотя нашей, но все-таки не всегда зря платой. И это, между прочим, безобразие, и скажу по совести, как мы жили, жить так нельзя, и лучше уж бульдозеру под нож.

Тут загудели, но Михаил Иванович пресек шум.

— Погодите, погодите! Думаете, я любоваться приду, как нас с лица земли сносить будут? Нет, дорогие мои, нет… Я вас знаю, и грехи ваши знаю, и поблажки свои, как грехи ваши покрывал, знаю, но люди мы, как везде люди. Так почему нам про Таиланд говорят? И там люди, и было время, мы эту страну в отсталых числили, а себя в передовых. И водки наверняка больше пили, чем они. Они, говорят, роста в основном небольшого, много в них не войдет.

Снова засмеялись.

— Но вот что-то там у них произошло, и нам уже ставят в пример. Как говорится, спасибо за науку. Учиться никогда не вредно ни у кого. Но, может, сначала самим головой подумать? Я лично в Таиланде не был, а подумал и пришел к выводу: можем мы еще своему отечеству и себе службу сослужить.

Все притихли.

— Вот у меня кое-какие расчеты составлены, где я делаю такой вывод: может наш завод еще приносить пользу без иждивенчества, и ломать его рано, пока мы не в мировом масштабе, а в собственном городе во многих простых металлоизделиях нуждаемся.

— А во что они государству обойдутся? — бросил молодой недовольно, ибо директор не туда гнул.

— До тех пор, пока по команде производим, будет продукция дорожать, это факт.

— Но предприятие-то ваше государственное; не забывайте. Мы систему не ломаем, мы перестраиваем.

— Государственное в том смысле, что нужное государству, а не чиновникам, которые гордятся общественным строем. А нам нужно гордиться трудом своим. Имеешь возможность сделать полезную и прибыльную вещь, тогда и строй такой, что можно гордиться.

— Ну, знаете, если бы вы не собирались на пенсию…

— На пенсию я не рвусь.

— Позвольте, товарищ Моргунов, мы ваш вопрос обговаривали, — сказал представитель руководства с обидой.

— Не ходи, Михваныч! — заорал парень с отверткой. — Еще поработаем, потрудимся.

— Ну, вы на поддержку здоровые, а вот на работу…

— А как работать предлагаешь? — спросила Надюха.

— Вот я скалькулировал немного. Зачитать?

Михаил Иванович достал и развернул бумагу.

— У нас, товарищи, две беды. Поставщики и заказчики.

Все расхохотались, и даже начавший было выходить из себя вышестоящий молодой человек вежливо улыбнулся.

— Как же это вы, Михаил Иванович, представляете себе современное производство без поставщиков и заказчиков? Так, знаете, средневековый крестьянин работал — острижет овцу, сам себе валенки сваляет, лыка надерет, лапти сплетет. Сам поставщик, сам и заказчик.

В зале продолжалось оживление.

— Ему мы только завидовать можем. Лыко-то из Норильска не завозили, а лапти он в Туркмению не отправлял. И хорошо знал, что за морем телушка стоит полушку, да рубль перевоз. Вот я и прикинул, что, если мы сырье не будем завозить, используем здешнее да профиль свой изменим применительно к городским потребностям, нашу доступную по цене и нужную продукцию местное производство и торговля с руками оторвут.

— На вашем-то оборудовании?

— На нашем оборудовании компьютеры мы, конечно, выпускать не сможем, но человеку, кроме компьютера, ох как много нужно! Гвозди нужны, а их нету, сковородка хорошая нужна, чтобы картошка в ней не горела, утюг обыкновенный в дефиците. Спросите-ка у людей, сколько они покупают, сколько достают, а сколько воруют! Да чего спрашивать, сами знаете. Так что не исчерпал наш завод своих возможностей. Пока вы будете большую перестройку делать, отрасли и гиганты к новой экономике приспосабливать, мы людям на нашем лилипуте еще много полезного сделаем. Только не мешайте! Дайте, что по закону положено, самостоятельности!

— Чтобы консервировать отсталость? За кустарщину боретесь?

— А вы поинтересуйтесь, сколько в той же Японии малых предприятий пользу приносит! В Таиланде не знаю, а по Японии такие данные имеются.

Тут кто-то из рабочих молча двинулся к трибуне с решительным видом. По всему было заметно, что прениям близкого конца не предвидится. Саша, слушавший сначала с интересом, интерес постепенно утратил, свое ему показалось много важнее, чем эта дискуссия-перебранка из тех, что возникали теперь повсюду с преобладанием эмоций, а не трезвого расчета. Да и как рассчитаешь? Сам Пашков был бы рад сносу заводика, мозолившего глаза в самом центре города, но понимал и то, что без компьютера еще кое-как перебиваемся на восьмом или другом месте после Таиланда, а вот без утюга и мыла становится уж подлинно невмоготу. «Перетянет Михваныч одеяло на себя, самурай советский», — подумал Пашков и тут только заметил, что давно уже вдыхает нечистый воздух — не из заводской трубы однако, а из находящегося поблизости туалета. Поморщившись, Саша вспомнил стишок, который в восемнадцатом году в Питере писали контрреволюционные элементы в фабричных уборных.

Не беритесь созидать новый лучший мир,

Не умея содержать в чистоте сортир!

«Подумать, сколько лет прошло, а запах не вывели, и снова о будущем митингуем!»

Он поднялся и не без усилий выбрался из клуба. Посреди двора высилась разноцветная клумба, огороженная побеленным кирпичом, вокруг были вкопаны в землю несколько зеленых скамеек. Саша присел на одну из них.

«Зачем я, собственно, сюда пришел? Советоваться с Моргуновым, как поступить с кладом? Будто я не знаю, что он мне скажет…»

Александр Дмитриевич вытащил из кармана и в двадцатый раз принялся читать письмо, которое знал уже почти наизусть.

«Дарья!

Мне становится совсем плохо, видно, смерть не за горами. Это мне не страшно, потому что каждый человек живет, живет и помирает, хотя молодые этого не знают. Так что и я скоро помру, а ты после смерти сразу должна будешь исправить мою большую ошибку, потому что ты у меня главная наследница, хотя и племянница, а все равно что внучка, потому что мачеху твою, родную дочь, я не люблю, а Фрося старая и глупая.

Я, Дарья, ошибки этой не хотел, но так получилось. В сорок первом, когда зашел до нас немец, я, как и все люди, хотел с ними, гадами, воевать по возможности. И вот пришли ко мне люди окруженцы, которые прорывались к своим, и им нужно было через реку ночью прорваться, а для этого захватить мост. И еще они хотели его взорвать, чтобы нанести врагу важный урон, нарушить связь и коммуникацию. Они просили меня помочь, и я согласился, чтобы после с ними уйти, потому что я эвакуироваться не успел. Железнодорожников держали до последнего момента, потому что эшелоны на восток отходили, а немец прошел клещами севернее, прорвался, и мы не успели, а он уже тут и был очень силен, много техники и солдат. Пока окруженцы по балкам стягивались и на степных хуторах, немец сразу вперед попер, им наших и ловить было некогда, и людей, наверно, не хватало. А нас немцы обязали службу нести и у моста охрану поставили, но небольшую, потому что они в то время верили, что победа за ними, да и партизанам у нас прятаться негде, место открытое, степное, вот они и не боялись.

Нес я эту принудительную службу, смотрел на ихние наглые морды, что они нас за людей не считают и не боятся совсем, и думаю: ну, получите и вы свое, не беспокойтесь. А когда человек пришел от окруженцев, я говорю: давайте, ребята, мы их гробанем как следоваить, будут помнить. Сначала мы наблюдение установили, когда у них охрана сменяется, когда дрезина патрульная ходить, все рассчитали, и получилось, что, имея возможность, мы свой план осуществим.

Короче, наши ночами подтянулись. Многие лодками, кто и вплавь, переправились. Кое-кому я одежонку нашу форменную одолжил, на складе захватил несколько комплектов перед нашим отступлением, и, значит, мы подготовились.

Ночью подошли со всех сторон, приказ был — оружие не применять, чтоб не стрелять, а кончить их бесшумно, а после мост взорвать. Для этого у нас все было в ажуре.

Короче, наши их взяли так аккуратно, что те и не охнули, и стали мост минировать, там у окруженцев был минер один, он придумал снаряды связками вязать и взорвать одну за другой, короче, спец был. И все шло хорошо, уж взрывчатку начали класть, как вдруг поезд идет, которого мы не ожидали. И тут произошла неувязка, потому что пришлось взрывать раньше сроку, но думали, поезд рухнет в реку, так еще лучше.

Но получилось, что не так вышло, и рвануло под пролетом, когда состав уже почти весь на той стороне был и только последний вагон обрушился в воду, но на мели. А в составе много немцев вооруженных было, и они сразу на нас пошли, а тут и из города подкрепление жмет, и, короче, наши стали уходить, а нам с одним парнем, которому я тоже форму дал, командир приказал задержать их пулеметным огнем. Считалось, нам легче будет уйти, потому что мы железнодорожники, а не красноармейцы.

Пулемет мы поставили возле вагона, что свалился, расчет был, что оттуда они огня не ожидают. А возле опрокинутого вагона чего только нет, и ящик запломбированный, я его поставил ребром на случай, чтобы от осколков…

Ну, бой идет, наши отходят, отбиваются, тут мы, значит, с этим парнем с фланга как врежем, и немец подрастерялся, особенно в темноте, не поймет даже сначала, откуда мы бьем, потому что вагон нас закрывает. Короче, мы их задержали, пока наши по берегу по ярам отходили, а туда немцы сразу сунуться не решились, потому что местность для них незнакомая, палят в божий свет, как в копеечку, во все стороны и длинной очередью и по нас полосанули, и значит, так получилось, что напарник мой тяжело раненный, пулемет тоже из строя вышел, кожух пробило и замок заклинило, а другая очередь мне по ноге и по ящику пришлась.

А немцы уже тут, я за вагон отполз, ни живой ни мертвый. Ну, думаю, сичас каюк, но немцы по-своему орут, увидели пулемет и парня раненого, тут один его резанул со «шмайсера» — и каюк, и они на берег по отмели побежали, и слышу стрельба дальше пошла, а я сижу и вижу, как они к дому моему, гады, побежали и тут же дом подожгли, наверно, чтоб светлей было, и дом мой горит, а я под вагоном сижу и тут вижу, что в разбитом ящике, мать честная, монеты и еще, и все золотое.

Немцы, выходит, эти солдаты про золото не знали ничего. Когда затихло, я ящик этот взял и потянул потихоньку. А куда итить? И ящик тяжелый, и кровь с меня бежить, ну, я взял его и в колодец бросил, потому что с ним бы мне далеко не уйти.

Перевязался кое-как, рубаху разорвал и низами берегом начал пробираться, своих искать. К утру совсем обессилел, прилег, вроде забылся и тут слышу, люди. Думал, немец, оказались наши. Они все-таки отбились и бродили, собирались кучками и меня подобрали. И там один хороший человек оказался военврачом из госпиталя, и он уже меня подлатал, и так я живой остался.

Вот тут и стал у меня вопрос, что и с этим золотом делать. Ну, я тебе так скажу. Я его, конечно, присваивать не собирался. Но мысли разные были. Скажи кому, а времена такие, не знаешь, кому доверять. Думаю, помолчу пока, ну а потом вышли к своим, потом я в армии оказался, там про эти дела думать некогда, живым бы остаться, а там видно будет.

Ну, остался. Вернулся на пепелище гол как сокол. Думал-думал, а про золото это, хоть ему и цены нет, никто уже не вспоминает, потому что в газете объявили, что фашисты его вывезли, и никто поэтому и не ищет.

А оно у меня лежит. Ну, лежит и лежит. Подойду я к колодцу, посмотрю, постою и никак ума не сложу. Ну что с ним сделать? Было боязно. Ну, объявлю, а с меня донос, почему раньше не сдал, почему не заявил? Ведь в Сибирь угодить можно. Вот и живу как собака на сене. Мне оно вроде и не очень-то нужное. Обстроился, жизня наладилась. Да мать его, думаю, так… Мало ли всяких кладов по земле лежит, пусть и этот полежит. Немножко мне все же приятно, что я вроде богач. Хотя что с ним делать? На базар не понесешь, с иностранцами связываться еще хужее, это как измена родине. И сказать некому, потому что родня у меня некудовая. Что сестра, что дочка. Одна простая, другая больно жадная. Думаю отдам ей, так еще и в тюрьму сядет по дурости.

И вот что я в конце концов придумал.

Пусть лежит оно до моей смерти, а после пусть так будет. Нужно по справедливости. Перед кем я виноват? Перед Фросей, конечно, потому что ты ее внучка, а тебя вроде бы мы и забрали у нее. Она теперь старуха, в богадельню, слышал, собирается. Но, думаю, меня переживет. Я дом ей отписал, пусть продаст и доживает на эти деньги дома, а не в богадельне. Мачеха твоя в генеральшах пожила, я ей отписывать ничего не хочу.

А вот тебе я это золото завещаю.

Но Христом Богом прошу, такое мое условие. Ты его найди будто случайно и сдай государству. Получишь хорошие деньги, я справки наводил, деньги большие. И совесть чиста будет.

Если же это не исполнишь, счастья не будет тебе.

А находится золото в колодце. Я ему хороший ремонт сделал, в стенке там тайничок, а чтоб вода не обмелела, провел туда трубу от водопровода, в сарае под стенкой старьем заваленный кран. Его перекрыть нужно, и вода из колодца уйдет. Тогда можно спускаться и брать.

Письмо это, как прочитаешь, сразу сожги, чтоб тебя никто не заподозрил. Находи клад после моей смерти через некоторое время и заяви и сдай. Деньги получишь, и уважение тебе будет.

А если дом понравится, выкупи у Фроси, она много не возьмет, будете с мужем на лето приезжать.

Вот и все.

Дед твой — Захар.

Дай тебе Бог здоровья!»

Письмо это Саша взял там, где и оставил его Захар.

Но раньше была записка, которую написал Федор и бросил в конверте, вернее, засунул в одну из газет в почтовом ящике.

«Саша, я нашел клад. Хотел с вами поговорить — не получилось. Тогда во дворе. Тем лучше. Это знак. Мне он не нужен. Мешает осуществить необходимое. Он на месте, взял только одну монету. На случай, если не увидимся — общение дается все труднее, — ключ у сабинянки — помните, какая нога! Нашли его мы с вами, поэтому мою часть вознаграждения передайте Вере и дочке. С этим мне легче уйти.

Ваш покойный брат (во Христе!) — Ф.»

Он писал — «помните»?

Конечно, Александр Дмитриевич помнил шикарное полотно Захара, выставленное Фросей в сарай. И помнил разговор с Дарьей, когда впервые ехал с ней на «фазенду».

«Дед пишет, что собрался помирать, а наследство оставляет мне, а если умрет до моего приезда, завещание за большой картиной… А я, балда, не поторопилась, думала, еще потянет старик. Он, конечно, разобиделся и переписал завещание на бабулю. Понятно?»

Так они оба и понимали: Захар написал завещание, припрятал по осторожности за картину, а потом разобиделся, волю свою изменил, «переписал на бабулю» и, закрыв тему, отошел…

А речь-то о другом в завещании шла. Не зря мать говорила об умирающем Захаре: когда Дарья к нему наклонилась, он голову к стенке отвернул. Нет, не отворачивался Захар, а пытался на картину указать! Но не заглянул за полотно никто, кроме Федора… Его, как художника, что-то заинтересовало. И наткнулся. «Ключ у сабинянки». А сам Федор что задумал, сделал и ушел вслед за Захаром, позаботившись о своей дочке перед смертью…

К дому Захара Саша помчался на такси. Спешил и волновался. Неужели найду? Оказалось совсем просто. Письмо Захар свернул несколько раз вдоль и втиснул между подрамником и богатой багетной рамой, там, где ее почти касалась волнующая нога.

Странное впечатление произвело завещание на Александра Дмитриевича. Бросилось в глаза, что сама суть дела — где клад и как им распорядиться, — изложена в немногих строчках, а история боя у моста описана много шире. Почему? Пашков догадывался. Завещание-то было своего рода покаянием, хотел объяснить дед внучке все обстоятельства своего поступка, как сложилось, что присвоил он клад, значение которого понимал и вернуть хотел, а побоялся и пережил и страх, и угрызения совести, и самодовольство скупого рыцаря, что такой ценностью обладает.

Но пришел час, и стало все на место. Теперь только поднять из колодца и… Тут начиналось трудное. Хотя клад завещан Дарье, Захар, понятно, не принадлежавшую ему собственность государства внучке завещать права не имел, и она, следовательно, ни при чем. Но он-то, Александр Дмитриевич, с внучкой в определенных сношениях находится и воспользоваться вознаграждением, обделив Дарью, морального права не имеет! А с другой стороны, скажи он правду, согласится ли она сдать клад государству? Или делиться с незнакомой Верой и дочерью случайно обнаружившего клад бродяги?..

Получалось сложно. И даже мучительно. Настолько, что в какой-то момент захотелось избавиться от необходимости принимать решение. «Пойду и посоветуюсь с Моргуновым. У него голова совестливая, как скажет, так и сделаю…»

И, будто услышав проклятый вопрос, вышел из зала и присел рядом Михаил Иванович, вытирая платком вспотевшую голову.

— Не выдержал нашего прения? Я видал, как ты на галерке маялся. Молодец, что не ушел. Вот тебе истинная жизнь, смотри, если писать собрался.

Так понял Моргунов цель Пашковского появления на заводе.

— А вы что ж ушли?

— Я на минуту, кислороду глотнуть. Уж больно меня судьба завода забирает. Не уступлю я этому хлыщу из новомодных, что нас закрывать пришел. Слыхал его? Не дурак! Они сейчас не за то, чтобы все по-старому оставить и всей братии положение и места сохранить. Понимает, подлец, что потери в их шайке неизбежны, вот и не бубнит об избиении кадров, старых согласен за борт, а сам уже вперед вырвался, перестраивать — так перестраивать, завод снесем, парк разобьем и вперед, сиамцев догоним и перегоним! Насчет Америки-то подзаткнуться пришлось. Теперь у нас Таиланд на прицеле. Слава Богу, думают, на их век хватит. Таиланд не догонят, глядишь, Гвинея-Папуа вперед рванет. Снова будет кого перегонять. Лишь бы не себя. Себя-то перегонять да перестраивать труднее всего! А придется. Придется! Никуда не денутся. Пришло время по совести жить, а, Саша? Согласны?

«А что, если на мой вопрос скажет Михваныч: «Ни ты, брат, ни Дарья твоя и никто другой клада не находили. Находили его Захар да Федор и до ума не довели. Так что, если по совести, сдай золото безвозмездно. На случайных деньгах богатеть не стремись. Пришло время по совести жить, а, Саша? Согласен?» Что же я отвечу ему? Соглашаться придется. И это единственно верное решение? Нет, упрощенное…»

— Пойдем, я тебя в президиум посажу. Представлю как литератора от общественности. Пойдем.

— Что вы, Михаил Иванович. Мне отсюда слышно.

— Ну, как знаешь. Слушай, однако. Жизнь-то меняется!

И Моргунов пошел к дверям, где народ перед ним уважительно потеснился.

Рано утром Мазин вышел в лоджию, чтобы сделать обычный комплекс упражнений. Занимался он по всеми забытой системе доктора Анохина. Брошюра с описанием системы, переизданная в Харькове в двадцать третьем году девятым изданием, попалась Мазину очень давно и произвела впечатление. «Жизнь гигантскими шагами мчится вперед. Кто не успел, кто немного утомился — тот отстал, тот пропал», — писал автор, к тому времени уже умерший, во введении-завещании, будто подтверждая собственной судьбой верность печального тезиса. Называлась брошюра «Волевая гимнастика», смысл системы заключался в том, чтобы свободно управлять физической нагрузкой, ибо каждое движение можно делать без напряжения, а можно и преодолевая себя, точно в руке тяжелая гиря. Свобода воли в зависимости от собственного состояния и привлекла Мазина. Он привык к системе и делал упражнения ежедневно, разнообразя по обстоятельствам реальную нагрузку.

Еще в постели Игорь Николаевич почувствовал, что большая нагрузка сегодня не пойдет, душным было утро, усталым тело. Однако он привычно принял заданное положение, вдохнул воздух и… опустил руки. Воздух не подкрепил его утренней свежестью. На соседней лоджии курил сосед, снизу тянуло непросохшей краской, над ближайшей магистралью поднималось голубоватое облачко смога. Но главное сопротивление возникло внутри. Такое случилось уже не в первый раз, но сегодня он почувствовал, что преодолеть себя не сможет, потребуются слишком большие усилия, которые не окупятся.

«Приехали!» — сказал себе Мазин и вспомнил, что автор системы призывал побеждать, но не насиловать природу. Когда-то ему казалось, что этот совет — излишняя осторожность. И вот… «Если возьмусь как следует, могу и загнуться». Игорь Николаевич опустил руки и вернулся в комнату. «Придется ограничиться душем».

Душ, правда, немного подбодрил, и тотчас наполнили голову все придавленные было усталостью проблемы. И прежде всего темная история с кладом, которую формально можно было бы и проигнорировать, ограничившись розыском пропавшего Филина, но как ищут пропавших, Мазин знал хорошо. Знал он и другое, что отступить на формальную позицию гораздо хуже, чем опустить руки в лоджии. Там оставалась надежда отдохнуть, дождаться прохлады, вернуть постепенно с избытком израсходованные силы. Но в делах профессиональных опустить руки было для Мазина равносильно добровольному заявлению об уходе на пенсию.

Разумеется, Игорь Николаевич никогда не мнил себя суперсыщиком, знавал и неудачи, и ошибки и хорошо понимал, что жизнь есть жизнь, но одно дело поражение в поединке, где исчерпаны возможности, и совсем другое — не найти сил, чтобы использовать возможности. Сейчас, похоже, с ним происходило нечто подобное.

История с кладом разворачивалась хотя и быстро, но по законам затяжной болезни, все было почти ясно и в то же время…

В старой шкатулке у старой женщины нашлась залежавшаяся на сорок лет старинная монета. Монету решили сдать в музей, но бывший музейный работник распорядился по-своему, подарил монету близкой женщине, не ведая ее ценности и последствий такого поступка, не подозревая, кто живет в одной квартире с его матерью, что за человек почтенный старец, уважительно именуемый Доктором. Разумеется, появившись в поле зрения Филина, прошедшего большую «игру» человеческими жизнями, монета не могла вновь затеряться. Он увидел, услышал и сделал выводы, а чтобы уточнить их, направил в музей другого человека, молодого, но близкого по духу… Тут в общей картине возникала невыписанная деталь — отношения Филина и Денисенко, степень связывавшего их доверия, совместно ли замышляли или нашла коса на камень? Скорее всего, как водится, вор у вора собирался украсть дубинку, то бишь клад. Денисенко оказался энергичнее, возраст, как ни кинь, — преимущество реальное, и при первом же опасении сообщника устранил.

Тем временем запах больших денег распространился и повлиял на поведение людей, узнавших о кладе. Начались умолчания. Понятно, цели и надежды были разные, но головы слегка помутились, факт.

Неожиданным детонатором событий стал неизвестно откуда появившийся бич, сломленный человек, решивший прервать собственное существование. Прервал ли он его, однако, сам или?.. Очевидно, он и обнаружил клад. А если не клад, а одну монету только? Одну — старушка, одну — он, но обе попали по иронии судьбы в одни руки, к Вере. А что, если Денисенко Филина не убивал? Мог же Господь управиться с ним и без помощи Валеры? Отказало сердце в малолюдном месте… Где? Нет, Мазин был уверен в другом.

Ладно! А где мечется, мотается свободный художник Пашков, заваривший всю кашу? Он особенно нужен и необходим, хотя бы потому, что и Денисенко сгинул! То есть не то чтобы сгинул. На поверхности все спокойно и объяснимо. Мазин не мог, разумеется, заниматься поисками Денисенко лично. Но были законные основании повидать его и выяснить, что известно Валере по поводу исчезновения Филина. Отрицать все тот будет, конечно, начисто — никакого Филина не знает, а случайно и поверхностно знаком с Пуховичем. Но тут у Денисенко козыри не сильные, номер-то машины Мазин засек… Работа, однако, предстояла немалая, тем более что Денисенко дома не обнаружился.

Побывал у него сотрудник, которому Мазин доверял полностью. Придя по адресу, тот застал буквально распахнутую дверь, однако за дверью ни трупа, ни следов поспешного бегства, как и в комнате профессора, не оказалось. Напротив, оказалась весьма приятная женщина средних лет с фаянсовым чайником, из которого она поливала цветочки на подоконнике. Дама охотно сообщила, что она соседка Валерика — так здесь звучало это имя, — что Валерик милейший любезный молодой человек, каких в наше время так мало, и что он отправился на рыбалку на несколько дней, а соседке с полным доверием оставил ключ, чтобы она позаботилась о цветах, особо нуждающихся в нынешнюю жару в своевременном поливе. Вот и все!

В комнате все было в полном порядке. И ценные вещи вроде японской видеоаппаратуры, и обыкновенные штаны, небрежно перекинутые через спинку стула, подтверждали, казалось, невинный характер отлучки хозяина. Но где же находится сам рыболов? Сказал, что едет на озера. Если соврал, а это скорее всего, то хоть вертолетом прочесывай озера, Валеру не обнаружишь. Не исключено, он уже из Находки или Одессы на какой-нибудь посудине миновал территориальные воды, а не озерные. С кладом, разумеется. Как же клад к нему попал? Убил бича? Все может быть. А если появится Валера со скромным уловом и нету клада у него, один Филин на совести, зря загубленный, а имущество басилевса совсем в другом месте и руках? Короче, просматривалось многие, а подлинно доказанного почти ничего.

Мазин наскоро выпил чашку чая на кухне, не хотелось ни есть, ни размышлять, перебирая просмотренные уже варианты. «Может быть, повезет», — решил он, спустился, подъехал в гараж и на машине отправился на «фазенду». «Прилепилось, однако, еще одно дурацкое словечко!»

«Может быть, повезет», — думал он. И повезло.

Во дворе стоял и смотрел на остановившуюся машину Пашков.

Поглощенный своими тягостями, Мазин не подозревал, сколь был обременен ими Александр Дмитриевич. Настолько обременен, что не испугался, а почти обрадовался Мазину. «Может быть, этот приезд и разрубит узел?» Он готов был рубить, потому что развязать по-прежнему не мог.

— Опять мы здесь, Александр Дмитриевич, — сказал Мазин, входя во двор.

— Ну, я сторож, как вы знаете, а вас каким ветром занесло?

— Порывистым, до сильного. Я вас искал.

— Что-нибудь случилось?

— Можно и так сказать.

— Поделитесь?

— Только взаимно.

— Не понял.

— Что ж непонятного? Погиб в этом дворе человек, вы его хорошо знали, но отказались признать на фотографии. Так ведь? — Мазин предостерегающе поднял руку. — Я вас прошу, не отрицайте. Запутаемся, и вам будет неловко. Факт этот установлен.

— Кем? — спросил Пашков, нахмурившись. Начало разбора ему не понравилось.

— Вы хотите спросить, каким образом? Мы обсудили этот вопрос с нашей общей знакомой Дашей.

— Зачем ей это понадобилось? Она-то покойного не знала!

— Зато опасалась, что у меня к вам серьезные претензии, и хотела вас защитить. Она поняла, что он ночевал здесь с вашего разрешения.

— В этом и заключаются серьезные претензии?

— Не только, есть и еще кое-что…

— Например?

— Вы и о кладе не сказали.

«Неужели знает?»

— Клада у меня нет, — сказал Пашков, подчиняясь инстинктивному противодействию.

«Тут уж полное алиби!»

— Однако он вас серьезно интересовал?

— Я бывший музейщик.

— А человек, который погиб здесь?

— Несчастный человек. Художник. Мы вместе работали над картиной. Потом он попал в катастрофу. Ребенок погиб, жена десять лет провела в неподвижности. Вот он больше и не захотел жить. Это можно понять.

— Тем более. Зачем же скрыли?

— Он так хотел. И тут его можно понять.

— Это отец ребенка Веры, которой вы собирались подарить монету?

— Откуда вы все знаете? — спросил Пашков озадаченно.

— Пришлось побывать в музее, — ответил Мазин, который знал далеко не все.

— И рассказали о Федоре?

— Я не сказал. Я только спросил… и предположил.

— Короче, она знает.

— Не уверен. Предположил я после ухода. Но с ней странная вещь произошла. Признаться, неожиданная.

— Что с ней случилось?

Мазин уловил больше тревоги, чем любопытства, и сказал успокаивающе:

— Ничего страшного. Странного больше. Кто-то ночью бросил ей в лоджию вот такой камешек. Вера подумала, обыкновенное хулиганство, но взгляните сами.

Игорь Николаевич протянул конверт и монету.

«Та, — сразу понял Пашков, — единственная, что взял Федор». Но счел нужным высказать недоумение.

— Неужели из клада?

— Это вне сомнения.

— Кто же… мог?

— С вашей помощью узнать было несложно.

— Моей помощью?

— Конечно. Помните, вы тут бутылочку мне показали? Доказательство самоубийства, по вашему мнению? Помните? И предложили отпечатки сличить, потому что отпечатки пальцев у каждого человека индивидуальны. — Мазин не мог отказать себе в небольшой насмешке. — И представьте, так и есть. Наука подтвердила. На этом конверте те же отпечатки, что и на бутылке, и у человека, который, увы, пальцами уже не до чего не дотронется.

— Похоронили? В безымянной могиле? Уже?

— Вы предпочли бы пригласить Веру в морг? Кладбище лучше. Мать-сыра земля скрывает от нас страшное. И на том спасибо.

«Федор бросил монету. Зачем? Еще один след оставил, — подумал Пашков с досадой, забыв уже, что, увидав Мазина, был готов разрубить узел. — Да если только монету бросил… Что еще в конверте было? Неужели обо мне написал? И Мазин все знает и играет, как кошка с мышонком?»

— Проходите. В дом или на качели?

— Покатаемся. В доме жарко, наверно.

«Что же делать? Показать ему колодец? Тогда упрекнуть меня он не сможет. Я должен был убедиться, что клад существует, а потом уже сообщать о находке. О находке, а не о письме. Неужели он приехал уличить меня? Значит, никаких денег? Ни мне, ни Вере, ни Дарье… Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Почему же он не торопится? Ладно, хватит проклятого инфантилизма. Я не обязан ему подыгрывать. Может взять, пусть берет, но руки в наручники я совать не собираюсь».

— Что же из всего этого вытекает, Игорь Николаевич?

«Неужели скажет — вы собираетесь присвоить клад или уже присвоили?»

— Ваш друг нашел клад. Или одну монету? Разница большая, как видите…

«Если не играет, о кладе не знает. Или посмеяться хочет, макнуть меня, унизить?»

Пашков внимательно смотрел на Мазина. Тот присел на качели, однако не раскачивался, каблуком уперся в землю. Лицо было усталым, не похожим на лицо человека, замыслившего розыгрыш, а тем более злую унизительную шутку.

— Разве он не написал об этом Вере? Монета в конверте была.

— Конверт не всегда письма содержит.

— Значит, не написал?

Пашков уловил радость в своем голосе. Ему стало стыдно. «Не для себя. Сделаю по русской формуле, на троих. Я, Вера и Дарья. Это справедливо…»

— Ей не написал.

«Мне написал!»

— А кому же?

— Судя по поступкам, этот человек склонен к непрогнозируемым решениям. Может быть, на другой бутылке что-нибудь изобразил.

— Карту острова сокровищ? План тайника? Скорее нашел одну монету и бросил. Простился.

«Зачем я соврал? Как теперь буду выкручиваться?..»

— Вера подумала, что это угроза.

— Угроза?

— Да. Предупреждение, что клад найден и она должна молчать, иначе возможны неприятности.

— Так она вам сказала?

— Да. Она же не знала, кто монету бросил. Не знала, что он в городе, не знала, что он был у вас, что вы устроили ему прибежище здесь в сарае. Она ничего не знала. — Мазин говорил с упреком. — Я вышел на нее почти случайно: Федор оставил в сарае клочок газеты с ее номером телефона.

— Вы обыскивали сарай?

— Даша нашла номер. Она знала, чей это телефон.

— Знала?

Пашков покраснел.

— Не смущайтесь. Женщины склонны к непонятным нам поступкам и нас понуждают делать лишнее. Но в данном случае получилось с пользой. Многое стало на места. Кроме одного. Где же клад?

— В колодце, — сказал тихо Саша, то ли не повинуясь себе, то ли, напротив, преодолев собственное сопротивление.

Тут и сказалась усталость. Мазин не уловил интонации. Он посмотрел, но не на Пашкова, а в сторону колодца и покачал головой.

— Если Федор достал клад и взял оттуда монету, не мог же он снова швырнуть золото на дно. Это нелогично.

«Логично! Нужно знать Федора…»

— У каждого своя логика.

— Это верно.

Мазин поднялся, доска закачалась, он направился к колодцу. Там на первый взгляд все было по-прежнему, все тот же замшелый сруб, ржавые скобки, уходящие вниз, зеркальце воды, в которую заглянуло солнце. Тропа к колодцу обильно заросла травой.

— Колодцем редко пользовались.

— В доме есть водопровод.

— Зачем же колодец?

— Хозяин был человеком, умудренным жизнью. Войны прошел, разруху. Не доверял коммунальным службам, — механически ответил Пашков, повторяя слова, сказанные когда-то Федору.

— Как жарко. Попьем холодненького?

— Пожалуйста. Я принесу кружку.

«Неужели издевается? Но я-то!.. Сказал «а», скажи дальше!» Однако легче оказалось пойти за кружкой.

«Фаталист! Идиот!»

Мазин дожидался, придерживая ведро.

— Интересно. Колодец старый и запущенный, а ведро новое.

— Ведро Федор взял в сарае. Ведра вообще не было.

— Неважную оно ему службу сослужило.

Мазин опустил цепь, зачерпнул неполно и поднял ведро на поверхность.

— Вот кружка.

— Спасибо.

Игорь Николаевич набрал воды, поднес кружку к губам, отпил немного и выплеснул остаток на траву.

— Я ожидал лучшего. Вода не ключевая, почти водопроводного вкуса.

Саша предположил:

— Захар мог и водопроводную провести. Возможно, грунтовая ушла, а он был хозяйственный.

И, в свою очередь, выпил из ведра.

«Конечно, водопроводная. Когда вытащу клад, скажу, что это он меня на мысль натолкнул. Не все же ему подсмеиваться».

— Да, продукт скорее цивилизации, чем природы.

«Если хозяин подводил трубу, он наверняка обнаружил бы клад», — подумал Мазин, и подумал неправильно. Чувствовал, что мысль скользит по поверхности, по очевидному руслу, а в глубину не погружается, и снова подумал: «Устал! Может быть, сегодня магнитная буря? Конечно, колодец следует проверить, но это уже рутина».

— Можно проверить и колодец, если вы допускаете, что Федор бросил сюда найденный клад.

— Кто полезет? — спросил Саша, входя во вкус риска.

— Это следует делать по закону. А вы знаете, что пропал Филин?

— Кто?

— Простите, Пухович, которого называли Доктором.

— Как пропал?

— Ушел и не вернулся.

Связать смерть Доктора с кладом Саша никак не мог.

— Найдется.

— Не все находятся, некоторые, как ваш Федор, только после смерти.

— Доктор был совсем другой человек.

— А что связывало его с Денисенко?

— Спросите сами.

— Уехал он.

— И он?

— На рыбалку, говорят.

— Можно позавидовать.

Как ни странно, сказал это Александр Дмитриевич вполне искренне, подумав: «Есть же в жизни счастливцы! Сволочь, конечно, зато живет как хочет, в огне не горит, в воде не тонет. При застое в магазине кормился, сейчас в каком-нибудь кооперативе промышляет. Зачем ему клад?»

Последние слова он произнес вслух.

— Считаете, не нужен? — переспросил Мазин.

Так Пашков, разумеется, не считал. Однако в отличие от Мазина, Сергея и даже Веры с Дарьей он имел основания Денисенко к числу искателей клада не относить. Даже смешно стало. «Представляю, как ахнут, когда я найду…» Но тут же вспомнилось, что нашел уже, и не он, и вернулось беспокойство, на душе вновь потяжелело.

— Вам не кажется, что история эта приобрела немного смешной характер?

— Смешной? Что же смешного, если один человек пропал, один погиб, а третий неизвестно где?

Теперь Пашков почти на сто процентов убедился, что ясности у Мазина нет и его самого тот не подозревает. Поэтому позволил себе высказаться в некоторой мере свысока.

— Забыл, как это по-латыни. Типичная логическая ошибка. После этого вовсе не значит поэтому.

— Пост хок эрго проптер хок, — машинально уточнил Мазин.

«Господи, как же далека теория и вся наша ученая наука от криминальной повседневности, где не логические постулаты, а чаще наоборот, абсурд, помутившийся разум, жестокие инстинкты, алчность так перемешались, что какой там проптер! Какие там логические следствия! Откуда логика у Филина, погнавшегося на пороге смерти за кладом? Зачем поспешил перескочить порог? После или вследствие? И чего? Разума или безумия?.. Как я, однако, сегодня расклеился». Игорь Николаевич бросил взгляд на жаркое солнце над головой. Люди радуются лету, а мне хочется монотонного осеннего дождя за окном и какой-нибудь детектив, написанный человеком, который не нюхал нашей работы и потому может позволить себе любое логическое построение, чтобы «вычислить» преступника».

— У вас есть своя теория? — спросил Мазин у Александра Дмитриевича, хотя и знал, что тот не пишет детективы.

— Наверно, у каждого, кто с этим кладом соприкоснулся, есть своя теория.

— Поделитесь. Теперь ваша очередь. Я свое сказал.

— Ни Денисенко, ни тем более Пухович — что за странная мысль! — клада не нашли, а скорее всего и не искали, особенно Доктор, обыкновенный интеллигентный старик, проявивший обыкновенное старческое любопытство. Простите, смешно вспоминать, с какой наивной предосторожностью угощал он меня коньяком, чуть ли не политическое преступление совершал… Типичный законопослушный старик, вымуштрованный сталинской эпохой.

— Вот вы как думаете! Вам нужно писать детективы.

— Мне? — Пашков удивился. — По-моему, достоинство детективщика как раз в обратном — найти в самом невинном человеке признаки преступника и запутать читателя.

— А вы в самом преступном нашли наивного. Это тоже хорошая возможность запутать. Если не читателя, то самого себя.

— Не понял.

— Скажу коротко, без дедуктивных изысков. Придется поверить на слово. Пухович, во-первых, почти не Пухович. Это фамилия его последней жены. Во-вторых, я сам его арестовывал много лет назад по обвинению в убийстве людей, которые могли быть опасны ему, преступнику еще с военных лет. Вот так, дорогой Александр Дмитриевич.

Мазин перечислил факты буднично и остановился, без удовлетворения пережидая произведенный эффект. К сказанному он не мог добавить для себя главного: «И тем не менее я виноват в его смерти».

— Переварили информацию? Пищу для ума?

— Заворот кишок от такой пищи схлопотать можно.

— Пожалуй. Во всяком случае, в голове она у меня с трудом переваривается. Может быть, от усталости. Хотя состояние это для меня непривычное. Странно. Живет человек, живет и не ощущает усталости. А та себе накапливается, пока не споткнешься о малую кочку. Кляуза-то Денисенко — сущая чепуха, глупость сплошная. Ну какой я чурбановец? Всю жизнь на зарплате. Знаете, как врагам желают? Чтоб тебе жить на зарплату! Так и жил, и считал, закалился. А на самом деле израсходовался. От ерунды нервы сдали, к вам прибежал, а тут пищи сверх аппетита, блюдо за блюдом, хочешь, не хочешь — переваривай…

Невольно Мазин доверялся Пашкову больше, чем хотел, но тот слушал не с сочувствием, а с досадой.

«Поголодал бы лучше! Мне было бы проще, да и самому полезнее. Зря ведь переваривает. Конечно, от Доктора я такого не ожидал, и связь его с Валерой, видно, особая, однако к кладу оба отношения не имеют! Но не могу же я свои карты на стол бросить. Слишком ставка велика».

— Денисенко — пакостник, факт. На его счет я не обольщаюсь. Но какой же он кладоискатель? Интеллект не тот. Одно дело к раймагу присосаться, а другое — исторические ценности.

Мазин покачал головой.

— Не обольщаетесь? Боюсь, недооцениваете. Забыли, как он вас чуть было в инвалида не превратил? Такие на многое способны.

— А вы забыли, что он рыбу ловит.

— Не в мутной ли воде?

— Вы в самом деле устали.

И оба подумали почти об одном и том же.

Мазин: «Почему он так категорично отметает Филина и Денисенко?»

Пашков: «Не слишком ли я упорствую, обеляя Доктора с Валерой? Платон мне враг, но истина дороже? Глупо!»

Выводы оказались зыбкими.

Мазин: «Не может же он быть в сговоре с ними».

Пашков: «Он еще меня за их сообщника примет!»

Александр Дмитриевич сказал осторожно:

— Мне путь ваших мыслей не совсем ясен, но я ничего не спрашиваю. Мои-то предположения ни к чему не обязывают. А ваши — служба. Поэтому и не спрашиваю. Как говорится, вопросы задаете вы.

— Спасибо. Если не ошибаюсь, вы уверены, что клад никто не нашел?

— Уверен, — подтвердил Пашков и снова спохватился.

«Дурак, слишком самоуверен! Зачем мне замыкать его на себе? Что он подумает, когда я найду?..»

— Вы оптимист?

— А вы — напротив?

Мазин вынул носовой платок, вытер пот.

— Жарко. Даже в тени. Нет, я не пессимист. На крайней позиции Сергей, Дашин супруг.

— Ну, такой может любого заподозрить.

— Кроме вас, — улыбнулся Мазин через силу.

— Намекаете?

— Не на клад.

— Будем надеяться, — вздохнул Пашков. — Он, к счастью, на кладе зациклился.

— Я знаю. Денисенко подозревает.

— Очень. Считает, что Федор клад нашел, а Денисенко его прикончил.

— Разве так не может быть?

— Выходит, Федор с того света монету в лоджию забросил?

— Спасибо за аргумент, Александр Дмитриевич. Если бы Денисенко все слышал, он бы горько раскаялся в причиненных вам обидах.

— Вы с Сергеем к нему подсознательно недоброжелательны.

— А вы простили?

— Как вам сказать? По-моему, озлобленность и мстительность — качества болезненные. Теперь даже со Сталиным разбираются, говорят, болен был. Кстати, когда он умер, вы тоже плакали?

— Я не плакал.

Мазин вспомнил…

Их тогда разделили на группы, чтобы стоять в почетном карауле у бюста в вестибюле университета. В каждой была хоть одна «плакальщица», обычно активистка, которая стояла в слезах. Нет, никого не насиловали, не заставляли, плакали от души, искренне, и не только активистки. Игорь не плакал. Он еще находился под впечатлением новогоднего случая. В соседнем доме собрались отпраздновать знакомые ребята. К счастью, не такие близкие, чтобы и его пригласить в компанию. Собрались и исчезли.

Сначала было молчание. Все соседи замолчали и замкнулись. Потом пошел опасливый шепот: оказалось, в новогодней компании хохмили по глупости: ты, мол, будешь министр финансов, бабки собирать, ты — иностранных дел, чувих обеспечишь, а ты — торговли, купишь по потребности. Конечно же, нашелся и «министр внутренних дел», стукнул немедленно, всех и замели. И по статье, что в ужас ввергала, пятьдесят восьмой, десять, антисоветская агитация — по семь лет! Родители, с горя обезумевшие, в Москву писали. Оттуда ответ: ошиблись товарищи на месте, не агитация, а организация, пункт одиннадцатый, — и накинули до червонца. К счастью, год ребята встречали пятьдесят третий…

В марте Мазин не плакал, размышлял, но в перемены поверил только летом, в студенческом лагере на Черном море. Однажды он перепарился на пляже и зашел в столовку воды из бака выпить. Общепит размещался в просторном бараке, украшал который большой и даже огромный портрет знамен итого человека в интеллигентном пенсне — Лаврентия Павловича Берии. В те месяцы Лаврентий Павлович очень возвысился и считался вовсе не профессиональным палачом и мучителем, а важной политической персоной. В газетах его фамилия неизменно упоминалась в первой руководящей тройке — Маленков, Берия, Молотов, что напоминало римский триумвират — Цезарь, Помпей и Красс.

И тут Мазин увидел, как, встав на табурет, обыкновенный мужик затрапезного вида молотком и клещами нагло курочит костыли под портретом. Игорь замер с кружкой в руке, но подбежал комендант в белом кителе и заорал: «А тебе что здесь надо? Ты кто такой? Ты еще не дорос на такое глазеть!» Под этот крик Лаврентий Павлович покачнулся и стал сползать по стене, жалко, как показалось Мазину, глядя из-под стекол: «Что, мол, поделаешь, ваша взяла!» Комендант кинулся к портрету, крикнув Игорю: «Что стоишь? Иди помоги!» Видно, дело делал, но боялся по привычке, что портрет опрокинется. Помогать Мазин не бросился. Поставил недопитую кружку и вышел из столовой.

Вот так, без слез, оставил он эпоху, в которой прожил первую треть жизни, и вступил в новую, обыкновенную, как казалось, справедливую, хотя бы потому, что человека уже не могли сгноить в лагере за праздничную хохму, а врагами стали считаться те, кто действительно не признавал существующий порядок лучшим в мире, да к тому же непрерывно улучшающимся. Сам Мазин был далек от официальных восторгов, считал порядок обыкновенно-государственным, в меру строгим, в меру справедливым, сомневался в том, что коммунизм можно построить за двадцать лет да еще и въехать в него бесплатно на трамвае. Любой общественный порядок, по мнению Мазина, совершенствовался повседневным добросовестным трудом, так и он всю жизнь старался поступать, а оказался у разбитого корыта, когда со стен сняли очередные портреты…

— Нет, тогда я не плакал. Теперь сожалеть приходится.

— О чем? Не застой же оплакивать!

— Я о собственной жизни думаю. Другую-то никто не даст.

— Любим мы каяться.

— Не каюсь я. Но и не могу быть счастливым, как Сизиф. Есть такое мнение, — усмехнулся Мазин, — что Сизифа следует считать счастливым. А кто же еще полицейский, если не Сизиф? Вечный неблагодарный труд.

— Вы читали Камю?

— Когда мне читать! Попалось как-то. «Миф о Сизифе». Там одно верно: от собственной ноши не отделаешься.

— И вы вновь спускаетесь с вершины за камнем?

— За кладом, хотите сказать? Но без радости Сизифа, признавшего абсурд. Все-таки нам в детстве внушали примат разумного, даже сказку собирались сделать былью.

— Кажется, я вас понимаю. Огромный соблазн списать все на застой. Я часто думаю о собственной вине.

Мазин хотел сказать: «Филину бы ваши мысли», — но остановил себя, побоялся услышать, что профессор грех замолить собрался, во что даже непримиримый Сергей поверил, и про себя добавил к собственным словам: «Жаль только, пламенный мотор вовсе не вечный двигатель».

Мазин провел ладонью по груди.

— Вы, Александр Дмитриевич, до сих пор считаете, что Вера ничего не должна знать об отце своего ребенка?

— Нет, теперь не считаю.

— Я тоже. Тем более она напугана, приняла монету за угрозу. Нужно рассказать ей все, что вы знаете.

— Она захочет побывать на могиле.

— Это ее право. Расскажите ей… Чтобы обойтись нам без фотоснимков. Хотите, я подвезу вас?

Пашков подумал. В музее такой разговор невозможен, домой она придет часа через три… До приезда Мазина он собирался остаться на «фазенде» до вечера, спустить воду и проверить, на месте ли клад. В глубине души не верилось в его реальное существование. Да и не решил до сих пор Пашков, как инсценировать находку. Хотел сначала убедиться, потрогать руками, хотя и это страшило. А вдруг никакого клада в колодце не окажется? Если же на месте, придется действовать, что тоже грозило осложнениями. Лучше бы «найти» после отъезда Сергея, да и Дарьи. Но уедут ли они до продажи дома, останется ли у него доступ к колодцу?

Как быть? Предложение Мазина помогало оттянуть решение, и Саша согласился ехать.

— Подвезите. Я поговорю с ней. Но лучше не в музее, как вы думаете?

— Да. Конечно.

— Тогда подбросьте меня домой. Я сначала созвонюсь.

— Пожалуйста.

Высаживая Пашкова, Мазин думал не о кладе. «Нужно в поликлинику заехать, давление проверить».

Александр Дмитриевич набрал музейный номер. Обычно в ответ просили подождать, пока позовут Веру, или перезвонить, когда кончится экскурсия, однако на этот раз Вера оказалась рядом и ждать не пришлось. Подошла и заговорила непривычным Саше взволнованно-торопливым тоном, в котором он сразу не разобрался, не оценил. Только договорившись о встрече и положив трубку, Александр Дмитриевич понял, что никогда раньше не слышал ее радостного голоса и привык, смирился с тоном человека, отягощенного ненужными ему чувствами и навязчивостью, которого обременяют подарки и внимание, обязывающие к ответной деликатности и уступчивости. Все это он остро ощутил, услышав впервые подлинно заинтересованный голос Веры, обрадованный, что он нашелся наконец, не пропал и не погиб. Но, услыхав, испытал не радость, а обиду. Слова срикошетили о прошлое и ударили по самолюбию; стало обидно за годы «нищенства», за поданную милостыню, и тут же начался приступ обычного самоедства, и потянулась череда воспоминаний об усилиях, которые постоянно заканчивались разочарованием. С тех еще университетских дней, когда увлекала наука, когда протирал стулья в библиотеке, пока друзья танцевали и влюблялись, а потом не прошел в аспирантуру, потому что туда нужно было устроить племянника ректора. И хотя ценивший Сашу заведующий кафедрой обещал, что на следующий год выбьет место обязательно, Пашков не стал топтаться у дверей храма науки, а предался другому увлечению — краеведению, которое считал скромным и благородным, а оно его неожиданно на кинематограф вывело и в большие соблазны. Фильм был, семья была, что вроде бы по любви создавалась, и Вера была, и они лежали вместе в постели, а она сказала, что любит Федора. И так всю жизнь. В последний момент оказывалось, что он не нужен…

До назначенной встречи оставалось время, и Саша, пошарив в запасниках, нащупал в дальнем углу кухонного шкафчика бутылку водки, энзэ на случай прихода Дарьи, и плеснул в стакан щедро, чтобы облегчить боль в засаднивших ранах. Потом добавил… Впрочем, до кондиции, когда человек становится не очень умным, но веселым, как один его приятель определял предпоследнюю стадию опьянения, Саша не дошел и, поднимаясь к Вере, вполне собой управлял, Хотя состояние и чувствовалось, конечно.

«Ничего, не помешает. Ситуация абсурда. Впервые она хочет меня видеть, чтобы я сообщил… о смерти Федора».

Вера распахнула дверь, не спрашивая, кто пришел.

— Саша, вы не представляете. Я вас так искала.

Пашков поднял правую руку и распрямил ладонь.

— Все в порядке.

— Слава Богу. А у меня такое…

— Все знаю.

Он опустил руку и почувствовал неуместность поведения, которое могло показаться и легкомысленным, и высокомерным одновременно.

— Простите, Вера, я немного выпил, делайте поправку, но вы сейчас поймете… Иначе мне трудно.

— Входите. Что вы знаете? Откуда?

— Шофер автобуса — мой лучший друг. То есть я тоже знаком с Игорем Николаевичем. И он рассказал…

— Что рассказал, Саша? Меня все это просто убило. Неужели я помогла преступникам?

— Ну, тогда уж мы оба.

«Что это я несу? Перебрал, что ли? Нет ведь преступников, я должен правду сказать. Боюсь? Нужно говорить. Может быть, не сегодня? Она по телефону подтвердила, что любила все время Федора, и я будто мстить пришел. Нет-нет, все-таки чем скорее, тем лучше».

— Вера, у тебя не найдется граммов пятьдесят?

Она глянула с сомнением.

— У меня есть водка, но вы сказали, что уже выпили.

— Так, Вера, только непьющие рассуждают. Пойдем на кухню, налей в долг.

— Что вы, Саша! Пожалуйста.

Пашков пододвинул табурет, сел, прислонившись к стене. Вера достала из холодильника запечатанную бутылку.

«Держит, «как у людей», не для себя».

— Извини, Вера, тебе тоже придется пригубить.

— Я не пью, вы же знаете.

— Знаю, но случай особый.

Говорил он с пьяной настойчивостью, но она поняла, что случай в самом деле особый, и кивнула уступчиво, как умела уступать, сохраняя себя: да, мол, выпью, хотя мне это и не нужно.

Саша дернул за язычок фольги.

— Сейчас я достану закусить.

Вера поставила на стол тарелки.

— Что же вам сказал Игорь Николаевич?

— Это потом, Вера. Сначала самое трудное. Ты же по себе знаешь, что есть судьба. И у многих людей жизнь складывается так, что жить не хочется. Сегодня я думал о себе. Вот только что думал. И меня поразила элементарная мысль. Все, к чему я прикасаюсь, ускользает. Коснется и уходит, убегает как от прокаженного. Я постоянно кому-то и чему-то не нужен. Жизнь без устали доказывала мне, что я не нужен науке, не нужен искусству, не нужен близким… Тебе! Следовательно, не нужен себе.

Он остановился, с трудом соображая, как от собственной ненужности перейти к смерти.

— Что с вами, Саша? Речь ведь о кладе.

— О кладе? Верно. Я — это всего лишь я, один человек. А клад — страница истории. Представь, Вера, как побежали назад века. И вот только вообрази! Труп вождя на богато расшитой мантии, стоны и крики подданных. Наверняка лицемерные, ведь мало кто убивается всерьез из-за смерти царей. Но есть и подлинные вопли — жен и рабов, тех, кого приносят в жертву. Эти вопят неподдельно, хотя бы потому, что повелитель осточертел им и в этом мире и нет никакой охоты сопровождать его дальше.

Но дело сделано, кровь пролита, путь в царство богов открыт, и рядом с телами мертвых кладут проездные и командировочные — золотые вещи. Народ подходит и горстями и шлемами засыпает трупы, монеты, мантии. Курган растет на глазах. Потом его покидают, потому что здешняя временная жизнь продолжается.

С годами и веками он зарастает травой, оседает и теряет первоначальные гордые формы, становится обычной частью степного пейзажа. И так до тех пор, пока любознательный петербургский профессор не нацеливается завороженным взглядом сквозь очки на эту неровность ландшафта и сквозь спекшуюся на солнце черную землю ощущает золотой блеск.

О радость! Пишут газеты, в восторге приват-доценты, глазеют зеваки на клад под стеклом. А через степь уже не конные орды гуннов и скифов с тяжелыми повозками, а пропахшие бензином и порохом танки рвутся вперед и вперед, и запах гари уносит ветер, а тяжелый запах трупов остается, и на него слетаются мухи.

И в этом подобии или репетиции апокалипсиса какие-то люди прячут древнюю золотую чепуху, чтобы уберечь то, что они называют сокровищами культуры…

Он вдруг резко прервался, будто наскочил на препятствие.

Вера уже поставила на стол все, что нашлось в холодильнике, нарезала хлеб, колбасу и плавленый сыр, положила помидоры и смотрела на Александра Дмитриевича терпеливо, с поправкой на выпитое неочевидно, сожалея, что пьянство этим не ограничится.

Пашков понял ее и молча наполнил рюмки, торопясь и проливая водку.

— Сядь. Я совсем не о том говорю. Не о том. Я как Шахерезада, что роковой час затягивала. Но мне какой-то подход нужен, ерунда, не нужен. Пришел час. Сядь и не чокаясь… Вера, раньше черному вестнику рубили голову, и поделом. Но куда же денешься? Он не хотел, но мы с Игорем Николаевичем посоветовались, и я взял на себя.

— Кто не хотел? Что, Александр Дмитриевич, вы на себя взяли?

— Федор умер, Вера.

Конечно, она никак не могла связать смерть Федора с кладом и понять, осознать то, что услышала. Может быть, в последнее время Вера вообще не так уж много думала о нем, но это вовсе не значило, что Федор давно ушел из ее жизни, и Пашков сразу увидел это, когда Вера беспомощно и даже с подобием улыбки, будто надеясь, что речь идет о другом совсем человеке, переспросила тихо:

— Кто умер, Саша?

— Помянем его, Вера.

Она машинально поднесла рюмку к губам, и тут лицо ее исказилось, будто у простой бабы, которая закричит сейчас, заломив руки: «Да на кого ж ты нас оставил!»

Но Вера не заломила и не закричала. Она выплеснула в рот водку и склонилась над столом, не то закашлялась, не то зарыдала.

Александр Дмитриевич поднялся, чтобы подойти, помочь выпрямиться, но она сама справилась.

— За что же ему так?

Вера сказала «ему», а не «мне» или «нам».

— Он не хотел больше жить, не мог.

— Что значит — не хотел?

Саша выпил свою рюмку.

— Он покончил с собой.

И сбивчиво, без подробностей рассказал все, что необходимо было сказать, недоговаривая там, где можно было ограничиться.

— А монета от него, как на память… Это он бросил.

Она провела пальцами по лбу.

— Мне снилось недавно, что он пришел, и я вижу его внизу, под лоджией, а он взмахнул рукой и ушел. Значит, не просто взмахнул, а бросил… Но почему не написал?

— Я же говорил, он не хотел, не мог.

— Зачем же монета?

— Это завещание.

Вера молчала, но заметно было, что она не думает о главном, с точки зрения Пашкова, — откуда у Федора монета, нашел ли он клад?

— Вы покажете мне его могилу?

— Да, Игорь Николаевич обещал. Поедем вместе.

— Это хорошо, — сказала Вера. — Да, хорошо, что он здесь. Мы будем ходить к нему. Девочка будет знать, где похоронен ее отец. Она скоро станет взрослой, она поймет, не осудит его.

— Вера, — прервал Александр Дмитриевич, — ведь он бросил монету не случайно.

— Да-да… Завещание.

— Возможно, он нашел клад.

Она пожала плечами.

— Не знаю, Мазин мне не говорил.

— Мазин и не мог сказать. Федор не успел сообщить.

— О кладе? Мазину?

— Он о тебе думал.

Вера снова пожала плечами.

— Не нужно о кладе. Лучше выпейте, Саша. Мне от водки нехорошо, особенно сейчас. А вы пейте.

— Вера! Что, если клад найдется?

— Не понимаю, Саша. Не до этого мне, сами видите.

— Конечно. Но это большие деньги. Никто не знает, где клад.

— Он нашел одну монету?

Спрашивала она без интереса. Саша понимал, что разговор о кладе неуместен, но не мог сдержаться.

— Он подал мне идею. Если она осуществится, ты будешь обеспечена.

— Что? Саша, вы много выпили. Но пейте еще, только не нужно об этом. Я прошу.

— Ты будешь обеспечена. Федор хотел…

Вера не слушала и не слышала.

— Не знаю, что я сейчас чувствую. Я не видела его много лет, я не надеялась видеть. Я вчера еще, даже сегодня утром считала, что он давно ушел из моей жизни. Сейчас мне так плохо. Я даже не могу вас о нем расспрашивать. Мне нужно пережить сначала.

— Мне лучше уйти?

— Не знаю. Я была очень рада, что вы позвонили. Тут опять появлялся этот отвратительный Валера, он вас искал.

— Зачем? — спросил Пашков, не думая, что Валера должен быть на рыбалке, а не разыскивать его в городе.

— Он вас спрашивал, Саша, — повторила Вера.

— Все меня ищут, но я никому не нужен. Вера, я иду домой. Но мы еще увидимся, Вера.

— Конечно.

— Возможно, я найду клад. Тогда твоя жизнь изменится.

— Саша! Я привыкла к своей жизни. Зачем мне клад?

«Клад ей не нужен? Ха-ха!» — вспоминал Пашков слова Веры, нащупывая в темноте ключом замочную скважину. Свет на лестничной площадке не горел. «Не осознала… Зато я осознал. Правда, не знаю, что с ним, с этим кладом, делать. Ладно, утро вечера мудренее. Были бы деньги… Наконец-то, зараза…» Ключ вошел в отверстие и повернулся. Александр Дмитриевич толкнул дверь, прошел нетвердо через прихожую и устремился к дивану. Раздевался он уже в полусне.

Разбудило сердце. Пролежал слишком долго на левом боку и проснулся от боли в груди. Впрочем, когда Пашков осознал себя проснувшимся, болело все, особенно голова. Он чувствовал себя старым, разбитым и слабым. «Что поделаешь, — попытался успокоить себя Саша, — если в моем возрасте ничего не болит, значит, уже умер. Но пока жив». Он сел на диване. «Кажется, на кухне осталось… Это хорошо. Подлечусь, засну спокойно, а утром и решится…»

Александр Дмитриевич поднялся и, не включая электричества, двинулся на кухню. Туда сквозь штору пробивался свет уличного фонаря. Недопитая бутылка и стакан чернели на столике. «Натюрморт в полночном освещении…» Он взял бутылку и опрокинул над стаканом. Знал, через край не перельется, но и не на донышке. Булькнуло в темноте. Противный звук, какой-то туалетный. Не то что из концерта для фортепиано с оркестром… Хорошая тема для диссертации: «Нравственная классификация звуков». Торжественные фанфары, радостные — пение птиц, грозные — артобстрел, постыдные… И так далее. Какая, однако, водка дрянная. Фу, гадость!.. Зато сейчас полегчает».

Полегчало, но сон не шел.

«Как она сказала? Привыкла, не нужен клад? Пожалуйста! Это же выход. Если ей не нужно, а Дарье наверняка мало, остаюсь один я. Что же я сделаю? Пора решить. Только без эмоций. Рассудим логично промытыми спиртом мозгами. Про и контра, за и против. Раз, два, начали!

Первый вариант. Бегу за рубеж. Решение, достойное мужчины. Новая жизнь. Не паршивая Захарова «фазенда», а ранчо в Калифорнии, пусть даже в Вермонте, как у Солженицына. Потягиваю виски на веранде, и ни строчки! На все плевать. Смотрю боевики в ящике. Прекрасно. Это про. А контра? Попадусь. Не сумею. Не тот человек. А если и сумею, через полгода совесть замучает. Запью и сдохну раньше, чем потрачу деньги. Не тот человек. Первый вариант отпадает».

Саша потянулся со вздохом.

«Второй. На блюдечке с каемочкой родному государству. Бескорыстно. Про? Чистая совесть: Немного. Прямо скажем, мизер. Чувствовать себя идиотом всю оставшуюся жизнь!.. В газете напечатают: «Так поступают советские люди», и советские люди на меня пальцами показывать будут. Посмотрите на кретина, который мог обеспечить спокойную старость, а сдыхает в нищете. По собственному слабоумию». И каждому придется ответить: «Совершенно верно. Именно так!»

Но почему обязательно в нищете? Вере ничего не нужно, а Дарье слишком мало, они отпадают. Нахожу и пользуюсь положенным. Однако предстоит еще заполучить вознаграждение. У нашего-то государства! У чиновников, мелкой сволочи. Глаза завидущие, руки загребущие, и, будь добр, отвали многие тысячи какому-то счастливчику, что в конторе штаны отечественного производства не протирал, на колхозной ниве не пахал и не сеял, мартен и шахту в кино только видел. За что ему, тунеядцу проклятому! Запросто найдут законный крючок, как пить дать докажут, что нет моей заслуги. За что же деньги платить? Само в руки пришло, вот и прояви честность, а не рвачество, отдай миллион! А за честность у нас не платят, честность у нас норма жизни, а если для тебя не норма, кто же ты такой? Не наш человек. И вместо тысяч рублей тысяча хлопот, затаскают, замордуют, пришьют дело не хуже сухово-кобылинского. Да еще рэкетиры унюхают… Не рад будешь. Тем более что, не ведая истины, подлецы в чем-то правы будут — не я ведь клад нашел, а Федор! Совсем скверно. Где сил на такую тяжбу взять!»

Сил он в самом деле не чувствовал.

«Как же быть? Плюнуть? Пусть лежит, мокнет памятник культуры в колодце? Забыть про странный случай? Нет. Такое никогда не забудешь. Никакой гипнотизер-сенс из головы не вытащит. Нет! Оставить клад на месте — ума лишишься. Взять нужно. Взять, как Захар взял? Ни себе, ни людям? Ну-ну, почему же? Во-первых, сокровища сохранены цивилизованному миру. Мир не знает об этом? Не беда, подождет. Полвека почти обходился народ без клада и еще обойдется. Народу сейчас жратва нужна, тряпье, ну, «жигули», ну, видеодрянь с порнухой — все преходящее, временное, барахло. Дефицит нужен, а не вечные ценности. До вечного не доросли духом. Факт. Пусть перестроятся сначала…

Отлично. Вступаю в орден скупых рыцарей. Барон, Захар и Саша Пашков — первичная ячейка. Не вприкуску, не внакладку, а вприглядку. Так и пробегут оставшиеся денечки. В ожидании ночи, когда буду задраивать окна и садиться в кресло и лицезреть у ног клад… Куплю красного плюша, чтобы рассыпать на нем золото. Интересно, на сколько раз меня хватит? Ну, пусть до смерти. А там? Тоже как Захар? Наследникам? У меня, между прочим, дети есть. Странно, я еще ни разу о них не подумал, о законных наследниках…»

В сущности, однако, было не так уж странно. Дети после развода быстро «ушли». Будто Бог дал, Бог и взял. Но так об умерших когда-то говорили, а дети Александра Дмитриевича были живы, ухожены, современно одеты и оба краснощеки, что на окружающих производило хорошее впечатление, но самому Пашкову не нравилось. Чем-то плакатным отдавало, стандартно-благополучным, а такое раздражало всегда и особенно в собственных детях. Возможно, в ответ и они усвоили странное к отцу отношение. Встречались с ним регулярно, приходили вовремя, улыбались, не жаловались, никогда ни в чем не упрекали, однако разговора естественного не получалось, на все вопросы о жизни у детей было заготовлено «волшебное» слово — нормально, оно с успехом заменяло обширнейшую часть отечественного словаря и годилось в качестве ответа на любой случай. Так без труда Александр Дмитриевич мог узнать, что живут они нормально, учатся нормально, потому что и тройка оценка нормальная, мама в норме, отчим — нормальный мужик, последний фильм, что видели в кино, нормальный, ну а дальше и спрашивать было нечего. А они улыбались ровно и смотрели на отца терпеливо, с каким-то унижающим Пашкова любопытством, не ярко выраженным, но постоянным, как смотрят на… Тут он боялся сформулировать, догадываясь, что в глазах детей является единственным ненормальным явлением окружающего мира. Один раз только Александр Дмитриевич это открыто почувствовал, когда захотел угостить их мороженым. В этот момент он, видимо, и определил свою окончательную цену в их глазах. Не того ждали, но сразу поняли, что большего ждать не приходится, и сказали вежливо — «Спасибо, папа», а сын еще скользнул взглядом по его костюму фабрики «Большевичка», который он в Москве купил как лучший.

После этой, кажется, встречи позвонила «бывшая супруга» — так она теперь всегда представлялась по телефону, хотя Саша отлично узнавал голос, и спросила:

— Повидался?

— Повидался.

— Ну и как?

— Нормально.

— Что, заело? Злишься. Ты бы радовался, что мы с мужем из них людей делаем.

— Я заметил.

— Не понравилось?

— Как сказать. Буду рад, если они окажутся сильнее меня в этой жизни.

— Будь уверен.

— Спасибо за… детей.

По неискоренимой привычке Александр Дмитриевич пытался найти свою вину и свою ответственность. Поиски тянулись в прошлое вплоть до душной летней ночи, когда, проснувшись, он почувствовал рядом ее круглое бедро, дотронулся до него горячей ладонью, и она, прервав тихое сонное дыхание, замерла сначала, а потом задышала неровно, порывисто, пока он не приник к ее груди, и она, устраиваясь удобнее, пробормотала: «Ну что тебе, что… И так жарко. Глупый какой…» А потом утром: «Совсем не соображаешь! Хоть бы дни помнил. Я же залететь могу запросто». И оказалось, залетела. Конечно, доброжелатели говорили: «С ума сошли, молодость погубите». Но теща встала стеной — не дам здоровье угробить! Наступили безрадостные дни, пока смирялись с неизбежным. Однако смирились и снова любили друг друга в ожидании. И был счастливый момент, когда он увидел ее улыбку в окне роддома, а потом наступили пеленки и все, что полагается, радости пополам с огорчениями, но в основном в колее, и колея приучала к привычности, пока не вторглись высшие, как он тогда думал, интересы и отодвинулись семейные на второй план, и пошло-поехало, а когда речь зашла о разводе, с самого начала подразумевалось, что дети уйдут с ней. На его права тоже никто не претендовал, детей не спрятали, не отлучили. Но, оказалось, юридически, на словах. А на деле «бывшая супруга» обид, которые он признавал и о которых не подозревал — а накопилось много, — ему не отпустила и должен был он за них не денежными переводами, алиментами расплачиваться, а чем-то большим, о чем и не подозревал, пока она не сказала:

— Дети теперь мои.

— Замечаю.

— Сам виноват.

Вот так и вышло, что Бог взял.

Ну что ж, пусть осматривают свысока пиджак и смеются над мороженым, над кладом-то не посмеются…

Саша тихо засмеялся, хихикнул, скрипнув пружинами, пружины ответили, болезненно уперлись в бока, полухмельные мысли нарушились, прервались, расползлись, уступая рассудку, и он подумал о себе презрительно: «Домечтался! Счеты свел. С кем?»

Александр Дмитриевич подтянулся на локтях, поправил подушку под головой, нашел положение, при котором пружины не давили в ребра, и замер, глядя в темный потолок.

«Ну почему ж мы так опустились, Господи! Человеческую суть утратили. Вот перебрал я всех — от собственного народа до родных детей — и ни с кем делиться не хочу. Неужели алчный такой? Зачем мне деньги? От жизни оборониться? Защитить себя, насколько смогу… Не для роскоши они мне нужны. Деньги для меня — щит, независимость, обеспеченность необходимым, и никто сегодня другого щита не знает. Но от этого-то не легче, душа-то выветривается… Или выветрилась уже? У меня выветрилась, точно. Ну, почитал Лаврентьева, подумал о высоком, о смысле, о том, как и за что умирать. Ну что мне Лаврентьев? Для тех людей иные маяки светили. За убеждения шли насмерть. А так ли? За убеждения Шумов должен был взорвать немцев, а себя сохранить, чтобы продолжать борьбу. А он не сохранил, хотя не мог не понимать, что дело под угрозу ставит ради жизни ненужной и пустой, какой-то певички. Значит, и у них не просто было, и они сомневались в поисках истины. Знали, зачем живут, или убеждали себя, что знают? Мы подвиги в их смерти ищем, а им тоже из своих пут вырваться хотелось, потому что многие и тогда поняли, что задачу поставили непосильную — все человечество облагодетельствовать, спасти и осчастливить. А вместо счастья — Россия, кровью умытая. Так что, милые вы мои отцы-прародители, ваши-то смятения, может быть, почище моих. Вы по-своему вечный вопрос о смысле жизни решали, а я по-своему. Вы через всемирное счастье, когда всем и без денег хорошо будет, а я через свое, когда без денег жизнь плохая. Кто же ближе к истине? Я хоть иллюзиям не предаюсь. Но дорого обходится, за разумность обмельчанием души платить. Те бились в клетке, куда все человечество загнать хотели, а я в одиночке. Кому хуже? Или без разницы? Почему же они мне более симпатичны, чем я сам себе?..

Ну, пошло… Будь ты проклята, самоедская натура! Прослойка… Из народа вышла, к власти не допустили. Но ты-то, прямо скажем, к власти не стремился. Тут уж совесть чиста. Вот перестройку объявили, и взвинтились многие, вскочили и ринулись, норовя прогресс обогнать, как Тарелкин. Не можем иначе. Или Америку, или себя, но непременно перегонять, до кровавых мозолей. Нет, игры не для меня, я на своем «феррари» с продавленными пружинами в гонке не участвую. Мне и в гараже хорошо. За скромность Господь и подбросил, видимо, кусочек сыру. Только не разевай рот, держись крепче за диван и обозревай без суеты весь этот огромно несущийся мир с его смехом и слезами. А себе улыбку оставь ироническую. Мировых проблем не решишь, зачем живешь — не узнаешь, смерть придет — не избежишь…»

Потолок чуть посветлел, подступила предрассветная дремота. Саша засыпал, не ведая, что смерть, которой не избежишь, уже в пути…

Свое первое и несомненное заключение о Пашкове — трус — Денисенко составил много лет назад в подвале, когда сказал своим амбалам:

— Дайте ему как следует.

И двинулся к выходу, оглядев растерянного Сашу, что-то бормотавшего в страхе перед расправой.

Расправу Валера считал заслуженной и справедливой. Она вполне укладывалась в рамки порядка, который его устраивал и который он представлял и оборонял. С точки зрения Денисенко, было вполне нормальным, что жалкий мужичок обсчитан на целый килограмм, какой еще с него толк? А Дуся людей кормит, в том числе и Валеру, и, следовательно, нуждается в защите. Зато от типов вроде Пашкова его просто тошнило, он кожей ощущал отвращение к ним, потому что сам был работягой порядка, а тот типичным его паразитом из тех чистоплюев, у которых всегда находится рука и дотянуться до верхушки им всегда легче, чем тем, на ком верхушка держится. И этот на Чурбанова выход нашел. Валеру выгнали, как провинившуюся собаку, а кинодраматург, дерьмо собачье, склепал дешевую байку с благородных подпольщиков и кучу денег загреб. Короче, по твердому убеждению Денисенко, в пашковской истории он оказался самой настоящей жертвой и имел полное право расквитаться сполна, как только появится возможность.

Но ему и не снилась такая возможность.

То, что предстояло сделать Валере и что он скромно назвал «операцией», должно было полностью изменить его жизнь, превратить из нынешней мизерной в ту настоящую, о которой всегда мечталось. Осуществление большого счастливо совпадало с радостью долгожданной расплаты. Думая об этом, Денисенко испытывал особое удовольствие. Гарантией, что «операция» пройдет успешно, а месть сладко, была несомненная для Валеры трусость Пашкова.

Началась «операция» незапланированной удачей.

Денисенко подошел к входной двери и увидел торчавший в замке с ночи ключ. Не нужно было ни звонить, ни ковыряться отмычкой, ни тем более взламывать дверь, хотя все необходимое на этот случай лежало в старом чемоданчике, что принес с собой Валера.

Он прикрыл пальцы носовым платком и осторожно взялся за ключ. Дверь отворилась без скрипа: недавно Александр Дмитриевич смазал петли подсолнечным маслом, чтобы не привлекать внимание соседей к визитам Дарьи. Валера переступил порог и оказался в прихожей. Теперь можно было начать с шутливого: «Не бережешься, хозяин!» Но хозяин не показывался. Валера прошел внутрь в некотором недоумении. Было не так уж рано, и он ожидал застать Пашкова бодрствующим. Между тем после ночных бдений Александр Дмитриевич крепко спал. Он спал так спокойно, чуть прихрапывая, что на секунду Валера испытал нечто вроде сочувствия. Но оно тут же сменилось злорадным сожалением. «Жаль, жить тебе мало осталось, сволочь, а то бы надолго запомнил это пробуждение».

Денисенко осмотрел квартиру, вышел на кухню, увидел пустую бутылку, покачал головой, будто подумал — «вот до чего пьянство доводит», потом бесшумно запер дверь изнутри, выдернул из розетки телефонный шнур и, поставив чемоданчик, присел в кресло напротив дивана. Было почти смешно — жертва смотрела последний сон. «Хватит дрыхнуть, гнида! «Операция» начинается».

Вслух он, однако, сказал то, что собирался еще в прихожей:

— Не бережешься, хозяин!

Пашков вздрогнул и открыл глаза.

Нельзя сказать, что в тот же миг он пришел в ужас. Правда, в кресле сидел незнакомый человек. Однако это могло и присниться, да и в качестве яви не пугало, человек сидел в исключительно миролюбивой, почти добродушной позе.

— Черт! Кто вы?

Пашков не узнал гостя не только потому, что находился в полусонном состоянии. Валера готовился к «операции» серьезно и сделал все, чтобы не походить на себя. Фатовские бакенбарды были сбриты, одет он был в рабочую спецовку и берет. Потертый чемоданчик дополнял облик человека обиходной профессии, вроде слесаря-водопроводчика, что отнюдь не приковывает любопытных взглядов.

— Вы из домоуправления? Разве я вызывал? Хотя хорошо, что зашли, вечно что-нибудь капает.

Александр Дмитриевич все еще не понимал ситуацию.

— А как вы вошли? Неужели я не запер?

— Ключ в замке торчал.

— Черт! Выпил с вечера. Извините, — признался Пашков, с недоумением вслушиваясь в знакомый голос «слесаря». Он приподнялся и вгляделся в посетителя.

— Узнаете? — спросил Денисенко насмешливо.

— Постойте, постойте! Неужели Валера?

— Наконец-то. А я уж испугался, не узнаете.

— Вы? Что случилось, Валера?

Саша уже почувствовал, что случилось для него страшное, но думал еще о второстепенном, признать ли в Валере того Денисенко или изображать неведение. А кроме того, он испытывал неловкость от необходимости вставать и одеваться в присутствии постороннего.

— Я сейчас оденусь.

— Не спешите. Я и так могу разговаривать.

— Говорите! С чем вы пришли?

— Разве не знаете?

Александр Дмитриевич с каждой минутой чувствовал себя все хуже.

— Понятия не имею.

— Бросьте! — махнул рукой Валера. — О кладе будем говорить.

— Что о кладе? — спросил он, хотя следовало сказать — «о каком кладе».

— Пополам, — учел оплошность «гость».

Конечно, не за половиной он сюда шел, но «операция» требовала последовательности.

Александр Дмитриевич дышал тяжело, а Денисенко вытянул ноги и с заметным удовольствием рассматривал носки светло-коричневых туфель, будто надел впервые и любуется удачной покупкой.

— Я вас не понимаю.

Валера вздохнул, отрываясь от приятного созерцания.

— Так я и знал. Ну зачем ты так? — перешел он на «ты».

— Как?..

— Сам знаешь. Нехорошо. Жадничаешь. Зачем тебе одному столько? Ты, я вижу, привык жить скромно.

Он повел рукой, как бы демонстрируя скромность жилища Александра Дмитриевича, но уже заметно ерничал, в голосе появились глумливые нотки.

Пашков поежился.

— Не хочешь по-хорошему?

— Я…

— Не понимаешь? Где клад, падаль? — рявкнул Валера.

Ничего лениво-добродушного не осталось в его голосе. Прозвучал не вопрос, а команда с ноткой истеризма. Пашков вскочил, будто его ударили, и увидел себя в зеркале небритого, со смятыми волосами, в съехавших набок «цветочных» трусах.

Денисенко тоже поднялся и уставился на Сашу. Презрительный беспощадный взгляд не оставлял надежды.

— Хорошо, — протянул он, оглядывая растерянное лицо, непроизвольно вздрагивающий животики худые ноги Пашкова. — Хорош! И такое дерьмо мне жизнь испортило! Помнишь? Узнал?

Валера приблизился вплотную.

— Узнал, кинодраматург? Тогда я тебя не достал, ушел ты от меня, но сегодня тебя никто не выручит. Это хоть ты понимаешь?

По перилам балкона прыгали воробьи и, занятые своими вечными хлопотами, не обращали ни малейшего внимания на людей в комнате.

— Но я человек добрый. Кто старое помянет, тому глаз вон, правильно, а?

— Правильно, — пробормотал Саша и подтянул трусы, отводя взгляд от «доброго человека».

— А кто забудет, оба!

Он взметнул руку, и два растопыренных пальца приблизились к глазам Пашкова. Тот отпрянул и, не удержавшись на ногах, сел на диван.

— Посиди, посиди, отдохни от переживаний. Ты, я вижу, слабонервный. Без дружков-начальников некомфортно себя чувствуешь.

Денисенко невольно затягивал «операцию». Много лет не мог забыть он своего поражения и унижений и сейчас вышел из-под самоконтроля, не в состоянии был действовать быстро и четко, так хотелось посмаковать отмщение, не мог проглотить сладкое блюдо сразу.

Саша закрыл глаза. «Может быть, я еще сплю? Бывают же ужасные сны, во время которых люди даже умирают, но, если проснуться вовремя, не умрешь».

Глаза открылись, сон продолжался.

— Ну, что заткнулся? Я с тобой пока по-хорошему. Пополам — и разойдемся, а? Смотри, как выгодно предлагаю. Разве не стоит отдать половину, чтобы я сейчас же исчез? Ведь ты дрожишь весь. Загнуться можешь, а жадничаешь.

— Я не жадничаю.

— Не жадничаешь? Согласен? Какой умница! Я бы тебе конфетку дал, но не употребляю. Сладкое вредно, верно?

Пашков молчал.

«Он будет меня бить. Но как я отдам клад? Пусть половину. Я же сам стану преступником. Утаил, разделил… Как я отдам?»

— Я согласен сдать клад и разделить вознаграждение.

Валеру передернуло. Предложение о сдаче клада вызвало прилив ярости. «Ну, кретин, ты мне и за это заплатишь!» Но он решил и сумел сдержаться.

— Ты в самом деле перенервничал. Умом ослабел. Зачем мы будем сдавать клад?

Саша вспомнил, как недавно обдумывал ту же проблему. «Вот получай по заслугам!»

— Это историческая ценность.

— Историческая! Какое твое дело до истории? Ей конца нету и ценностям тоже. А мы с тобой одни, и я свое никому не отдам. Только тебе в последний раз предлагаю. Ну?

— Лучше бы сдать.

Валеру затрясло от гнева.

— А что ж ты до сих пор не сдал, а? Себе все заграбастать хотел, а со мной делиться не хочешь? Ты что? Не соображаешь, кто ты? Ты уже преступник!

Александр Дмитриевич хотел сказать, что клад он не доставал, но стоило ему приоткрыть рот, как у Валеры лопнуло терпение.

— Опять мямлить собрался? Для начала тебе мозги вправить нужно.

У Пашкова сверкнуло в глазах, и он потерял сознание. Чем и куда ударил его Денисенко, он понятия не имел. Да и не до того было, когда очнулся. Требовалось сообразить сначала, что же происходит, что за те минуты произошло, когда он без памяти находился. А произошло такое, что признавать за явь было почти невозможно.

Они поменялись местами. Саша сидел теперь не на диване, а в кресле, отнюдь не в вольной позе, напротив, по рукам и ногам связанный и прихваченный к креслу принесенными Валерой веревками, беленькими, чистыми, специально приобретенными в хозяйственном магазине. Веревки и узлы не давили, но и вырваться из них не представлялось возможным, все было продумано и исполнено как надо.

Денисенко, напротив, подуставший от работы, развалился на диване, с которого брезгливо сдернул несвежее постельное белье. Он, казалось, терпеливо ждал, пока Саша придет в себя, и выражение лица его снова имитировало то спокойное доброжелательство, которое ввело в заблуждение Пашкова, когда тот проснулся. Новое «пробуждение» было, однако, несравнимо с первым.

— Кажется, порядок, а? — спросил Валера.

Несмотря на весь ужас положения, в Саше мелькнула искра юмора.

— Нормально.

— Отлично. Жду указаний.

— Каких указаний?

— Ну зачем тебе обыск, беспорядок в доме? Где находятся интересующие нас предметы?

— Клада у меня нет.

— Значит, искать будем? — не поверил Денисенко.

— Я не вру.

Валера встал, все еще имитируя некоторую вялость и нежелание двигаться, подошел к шкафу и небрежно стряхнул на пол содержимое верхней полки. Посыпаясь простыни и наволочки, взятые недавно из прачечной. Валера порылся в белье ногой.

— Продолжать будем или прекратим беспорядок?

— Продолжать бесполезно.

— В самом деле? Сейчас уточним.

Валера подошел и ударил Пашкова, как говорится, под дых. Тот задохнулся, однако сознание не потерял. Захотелось крикнуть, но крик не получался.

Денисенко заметил эту попытку и поднес к губам странно желтый палец, призывая к тишине.

— Ша! Никакого шума. Доверительный спокойный разговор деловых людей. Ферштейн?

Александр Дмитриевич сообразил, что рука его обтянута отвратительной полупрозрачной резиновой перчаткой.

— Да-да, — кивнул Валера, — работаем профессионально, инструментарий в порядке.

Пашков перевел взгляд на открытый чемоданчик, стоящий у ног Денисенко, но рассмотрел только черный электрошнур, свернутый в кружок, а за ним что-то шнуром прикрытое, не совсем понятное. Александр Дмитриевич в бытовой технике плохо ориентировался, а уж как ее применить в палаческой, понятия не имел, хотя большого воображения, к сожалению, не требовалось. Да и газеты все популярно разъяснили на этот счет за последнее время.

— Как самочувствие? Сам понимаешь, разговор серьезный. Между прочим, с тебя за промедление штраф. Одна треть у тебя осталась. Согласен?

— Это невозможно.

— Скучно говоришь.

— У меня ничего нет.

— А если вспомним? Куда спрятал?

— Откуда вы знаете?

— Думаешь, на понт беру? Нет, у меня сведения точные. Из первых рук. От того же, кто и тебе сообщил.

— От кого?

— Сам знаешь.

Пашков попытался понять. Выходит, о кладе Денисенко узнал от Федора или через Федора. Что же произошло с Федором? Как он мог проговориться? Или его тоже пытал этот? Так теперь Саша мысленно именовал Валеру.

— Ну, что время тянешь? — прервал его попытки «этот». — Не поможет.

И снова посмотрел в глаза Александру Дмитриевичу.

«Не поможет», — поверил он.

— Что вы хотите?

— Клад. Теперь. Три четверти. За упрямство.

— У меня его нет.

— Врешь. Где спрятал?

Денисенко спросил почти равнодушно, как бы выполняя последнюю формальность, после которой он имеет право действовать по-настоящему.

— Я не знаю, где клад.

— Врешь. Твой… алкаш все сказал, и ты скажешь.

«Господи! Мы же все время говорили, что Федор умер страшно, что сам не мог… Значит, его держал за руки «этот»?» Саше представилось, как Федора с заломленными руками толкают под вращающуюся сталь.

— Ты убил его? — выдавил с трудом.

И тут Денисенко совершил просчет. Он мог сказать «да» и мог сказать «нет». Он решил, что «да» будет страшнее и вернее. И он сказал:

— Убил.

Сказал неправду, потому что не убивал Федора. Ему и в голову не приходило убивать таким образом. Валера пришел во двор ночью, чтобы осмотреться без помех, и неожиданно заметил в окошке сарая слабый свет. Осторожно приблизился удивленный Денисенко к сараю и заглянул в окно. Странную картину он увидел перед собой. Незнакомый ему оборванный, опустившийся человек, видимо, бродяга, странно гримасничал при свете свечи, горевшей на верстаке. Свеча догорала, над ней тянулась тонкая струйка копоти. Рядом стояла почти пустая бутылка. Оборванец взял бутылку, покрутил в руке и вдруг начал писать что-то на этикетке. Наверно, надпись ему понравилась. Он приблизил руку с бутылкой к огоньку и полюбовался написанным. Потом вышел из сарая. Валера отступил в темноту.

Бродяга подошел к колодцу, опустил ведро и рывком зачерпнул воду. Но не стал ни пить, ни умываться. Он поставил полное ведро на сруб и долго смотрел на него. И тут Денисенко услышал очень внятно произнесенные слова:

— Я боюсь.

И отчетливый повтор:

— Да, мне страшно.

Бомж вернулся в темный уже сарай, нашел бутылку и направился к качелям. Там он присел на доску и допил водку из горлышка.

— Теперь лучше. Теперь не так страшно, — сказал он.

Видимо, звук собственного голоса действовал на него успокаивающе.

— Теперь все в порядке. Бояться глупо. Жизнь исчерпана. Но я нашел клад.

Денисенко вздрогнул. Такого он не ожидал.

— Да, это возможность изменить жизнь. Но я не должен поддаваться. Жизнь прожита, изжита, съедена, непоправима… — Он говорил тоном гипнотизера, внушающего постороннему. — Не нужно, Федор, не нужно поддаваться иллюзиям. Ничего не будет. Саша достанет клад. Он обеспечит Веру и ребенка, а твое дело уйти. Ты должен уйти. Ты готов к этому. Ты уйдешь?

Федор поднялся на ноги.

— Не смей бояться! Не будь жалкой тряпкой. Это же быстро. И покой, наконец-то покой. Тебе нужен покой, а не клад. Стыдись. Не трусь.

Убедил ли он себя или водка помогла, но Федор сделал несколько шагов вперед.

— Стой! — выскочил перед ним Валера, преграждая путь.

Федор остановился и посмотрел огорченно.

— Что вам нужно?

— Ты нашел клад?

Лицо Федора задергалось.

— Уйдите! Вы мне мешаете.

— Стой, псих. Куда ты собрался? На тот свет?

— Вы все слышали? Тем лучше. Значит, вы понимаете, что я вас не боюсь.

Валера схватил его за отвороты джинсовой куртки.

— Где он? Клад где?

— Клад? В надежный руках. Не тратьте силы и не мешайте мне. Так будет лучше.

— Пьяный идиот! Это же деньги. Ты человеком станешь! Или пить будешь сколько хочешь! Зачем тебе вешаться?

Почему-то он решил, что Федор намерен повеситься в сарае.

— Где клад? Мы поделим его. Я все сделаю. Ты пальцем о палец не ударишь. Получишь свое и качай куда угодно. Где?! Я помогу!

— Вы поможете мне? — переспросил Федор.

— Факт, помогу! Ты, я вижу, ослаб в этой жизни, не уверен в себе. Ерунда. С каждым бывает. Я тебя на ноги поставлю. Я тебя вылечу. Я тебе помогу.

Они стояли рядом, но в темноте и в волнении Валера не видел, как меняется выражение лица Федора, как появляется и искажает его загадочно-страшноватая улыбка. Впрочем, он все равно не понял бы значения этой улыбки, как не понимал, в какой помощи нуждается Федор.

— Ты только послушай меня! Ты еще тысячу лет проживешь. Да как!

— Вы поможете мне.

— О чем ты говоришь! Я тебе лучше родного брата.

— Да, вы можете помочь. Вы уже помогли. Вам очень нужны эти деньги?

— Кому ж деньги не нужны! И тебе нужны. Я вовремя подоспел.

— Да, вы пришли вовремя. Сам бы я не справился.

— Понятно, дело непростое. Но я за тебя все сделаю.

— Нет, не за меня. Мне просто нужна… помощь.

— Я же сказал тебе, чудак! Где он?

Федор смотрел, и улыбка на лице застывала, превращалась в маску.

— Я должен умыться.

— Конечно, ты же выпивши, сейчас я тебе плесну на голову, придешь в себя, и порядок.

— Нет, я сам.

— Ну, давай сам.

Федор нетвердо двинутся к колодцу.

— Держись, чудак, держись. Мы еще поживем, мы еще заживем. Ишь, какую глупость выдумал! Если б не я… Давай-ка солью.

Федор отвел его руки, потянувшиеся к ведру.

— Нет, я сам. Постойте здесь.

— Ну, как хочешь. Хозяин — барин.

Валера даже остановился в восторге от исключительной удачи.

— Спасибо. Я бы не справился сам, — сказал Федор тихо и резко толкнул ведро вниз.

Денисенко даже не бросился, чтобы удержать, помешать, настолько ошеломило его происшедшее. Наконец-то Федору повезло в этой жизни, в оставшиеся ее секунды. Он потерял сознание под первым же ударом, но не упал, следующие как бы поддерживали его на ногах, он не успевал рухнуть, каждый очередной удар подбрасывал валившуюся голову. И только когда рукоять совершила последний оборот и цепь натянулась, вздрагивая судорожно, как и умирающий человек, тот опустился на колени и сел…

— Убил, убил, — повторил Валера, не понимая, что страшным враньем достигает цели противоположной, окончательно лишая Александра Дмитриевича даже призрачной надежды.

«Если Федор сказал, а «этот» все-таки убил его, не может же он меня в живых оставить?»

Мысль была простой и ужасной.

«Что бы я ни сделал, он убьет меня. Вот и все. Вот и все».

Было абсурдно, почти невероятно знать, что сейчас тебя убьют. Саша не ведал, что происходило в последние минуты в душе Федора, но в отличие от него сам он хотел жить, так хотел жить, как никогда еще не хотел.

Птицы на балконе, будто спугнутые вспышкой ужаса в его душе, сорвались с перил и вспорхнули стайкой…

Совсем тихо стало.

— Ну? — произнес Валера.

— Ты же видишь, — Пашков повел головой насколько мог, оглядывая разоренную комнату, — тут нет ничего.

— А где?

— Там, закопан во дворе…

«Зачем я это? Разве повезет он меня к Захару? Перестань цепляться за жизнь. Не унижайся, бесполезно».

И тот подтвердил, скрипнув зубами. Так хорошо начавшаяся «операция» стала давать сбои. «Похоже, не врет, гнида. Ну, ничего, получишь под конец на всю катушку…»

— Это усложняет положение. Придется тебя упаковать как следует… Сам понимаешь, веревки, кляп, в одеяло заверну. Чтобы с гарантией, чтоб ни звука. И доеду. Если найду, вернусь, развяжу… Если врешь, время тянешь, тоже вернусь, тогда тебе никто не позавидует.

«Неужели мне сейчас можно позавидовать? И если найдет, и если не найдет, я за это время все равно сдохну…» Пашков представил себя неподвижным, задыхающимся, с кляпом, в одеяле. «Сердце не выдержит… И никто не спасет. Если и придет кто, позвонит и уйдет. Когда это решатся дверь взломать? Через неделю, через месяц? Когда вонь до соседей дойдет?»

Смерть в ватном мешке казалась настолько мучительной и кошмарной, что Саша в слабости пожалел о том, что клада нет в квартире. «Тогда «этот» взял бы клад и убил меня поскорее. Но клада нет. Что же делать? Молчать. Пусть сейчас убивает, сразу».

— Я не скажу.

— Дурак.

Теперь Валера говорил лаконично, а действовал деловито. Он откинул крышку чемоданчика и достал тот самый предмет, который Саша уже заметил, но определить не сумел. Это был средней длины металлический стержень с деревянной рукояткой. Один конец его был сплюснут наподобие отвертки, от другого тянулся белый шнур с черным штепселем.

— Видишь? — спросил Валера.

И чтобы Пашков увидел получше, поднес электрический паяльник к самым его глазам и дал рассмотреть не только инструмент, но и заводскую маркировку, цифры и буквы — 220В65ВТ, 1972 г. И еще буквы, образующие слово «ЭРА», заключенное в вытянутый пятиугольник.

«Господи! Семьдесят второй год… Я жил и представить не мог, что кто-то на каком-то заводе «ЭРА» делает эту штуку, чтобы пытать меня и убить. Сколько лет прошло… И вот дождался». Как в бреду представился гумилевский рабочий в серой блузе, отливавший пулю, «что меня с землею разлучит». «Вот так и бывает, любой кошмар, любой абсурд, все бывает. Все правда. Зачем он сделал этот паяльник?..»

— Посмотрел?

Денисенко положил паяльник на пол и занялся очередными необходимыми приготовлениями: вытащил смотанный черный шнур удлинителя, нашел розетку у дверей, размотал шнур, включил удлинитель.

— Я закричу, — прохрипел Пашков.

— Не нужно.

Он снова ударил его отработанным ударом, заставлявшим терять сознание на короткое время. За это время Валера успел, однако, сделать, что намечал. Во рту у Пашкова оказался кляп, на этот раз не из чемодана, а его же собственная кухонная тряпка, грязная и вонючая, вызывавшая удушье и тошноту. Валера знал, что делает. Кроме тряпки, он принес из кухни стеклянную пол-литровую банку, наполненную водой, и поставил на пол рядом с паяльником. Потом подвинул стул, уселся и соединил шнур паяльника с удлинителем.

— Полный порядок. Сейчас нагреется.

Он послюнявил палец и коснулся стержня.

— Греется, — сообщил он спокойно.

Саша только дышал тяжело. Мысли ускользали. Казалось, он опустился на низшую отметку сознания, когда думать становится невозможно.

— Порядок. Нагрелся.

Пашков закрыл глаза.

— Погоди, погоди! Ты что это расслабился? — спросил палач с беспокойством. После случая с Федором от такого интеллигентского дерьма приходилось ожидать чего угодно. «Приспособились, паразиты, на тот свет скрываться. Врешь, не дам тебе сдохнуть раньше времени!»

— Что ты расслабился, слышь?

И Валера почти ласково шлепнул Сашу ладонью по щеке.

Тот открыл глаза.

— Без паники.

Денисенко отключил паяльник и опустил стержень в банку с водой. В банке зашипело.

— Перегрелся. Пусть остынет. Разогреть мы всегда успеем, правда?

«Почему человек надеется на чудо? Почему так жить хочется?» — захотелось крикнуть Саше, и он невольно напряг челюсти. Валера понял его по-своему и быстро выдернул кляп.

Так немного было сделано, но Пашкову померещилось, что чудо началось, и он скривился в жалкой улыбке.

— Спасибо…

Денисенко посмотрел удовлетворенно.

— Видишь, по-хорошему-то лучше! Ну, говори.

— Нельзя же, нельзя же так. Ты знаешь, что клад по закону…

— Не знаю! — отрезал Денисенко. — Нету для меня закона, понял? Был я на страже закона, а ты меня оттуда вышиб. Теперь плати. Я ж с тобой, как с дитем, нянчусь. Куш предлагаю. Ну! Выкинь закон из головы. Ты сам клад от закона скрываешь. Забыл? Для нас теперь один закон. Закон — тайга!

И снова он сделал ошибку. На этот раз подвела пашковская слабость и попытки к переговорам. Нужно было схитрить, согласиться на словах на сдачу клада, на дележку вознаграждения. Может быть, таким приемом и вынудил бы он Сашу самообмануться, довериться, схватиться за соломинку. Но сама мысль отдать три четверти клада «дяде» была настолько неприемлема для Валеры, такой дикой казалась, что вызывала только злость и ярость. А еще больше ненависть к Пашкову ярила, не только убить хотелось, не просто убить, но сломить, замарать, обязательно преступником сделать, чтобы и жалеть о такой сволочи никому в голову не пришло.

— Ах ты, падаль собачья, сука позорная! С тобой, как с человеком, а ты… Разевай рот! Держи кляп, жри тряпку!

Пашков сжал зубы, а Валера схватил невключенный паяльник, может быть, и сам забыв в ожесточении, что тот выключен и охлажден, и ткнул им в губы Пашкову. Но и холодный стержень показался в ту минуту Саше раскаленным, и он инстинктивно, не от боли, а от страха открыл рот.

Кляп снова сдавил горло, в глаза снова смотрел Валера, последняя передышка истекла.

— Ну, ты сам выбрал.

Тут Денисенко заметил, что паяльник выключен, включил и присел на стул, почти упал. У Пашкова уходила надежда выжить, у Валеры рушилась «операция».

— Ничего, нагреется, — выдохнул он упрямо. — Нагреется и сработает.

«Теперь уже все. Нагреется, и я умру. Он, конечно, будет мучить, убивать не сразу, но долго я не выдержу… А если сказать? Все-таки хоть один процент, хоть на чудо надежда… Ну почему мне сейчас умирать, зачем, за что? Как это страшно, Господи, как же страшно… И я еще описывал, как Шумов геройствовал, как другие умирали, не дрогнув… Неужели они не знали страха? Нет, не может быть. Смерть же это, смерть. Зачем? Во имя чего? Неужели я еще один раб, которого в жертву проклятому басилевсу принесли! За что? Ну развяжи же ты меня, мерзавец, возьми эти проклятые желтые железки и отпусти. Не отпустит. И если возьмет, не отпустит… Все. Сил бы хоть немного. За что умираю? Сам виноват… Сказать Мазину нужно было. Как преступник умираю. Почему так, почему? Раньше люди не боялись, прощались с родными, причащались, в сражениях погибали, в застенках, а я хуже всех… Никто не видит и не знает. За что?..»

— Последний твой шанс.

Валера опять помусолил палец, осторожно поднес к паяльнику.

«Сам-то боится малой боли. А меня ждет жуткая».

Саша не заметил, как глаза наполнились слезами, и вот одна, тяжелая, сорвалась и покатилась по щеке.

Денисенко увидел слезу и наполнился надеждой.

— Развязать?

«Развязать? Конечно, развязать. Лучше умереть развязанным. Лучше умереть стоя… Что это у меня лицо мокрое? Плачу? Перед кем? Сколько людей без слез умерло. Да не позорься же ты, сволочь! Умри как следует, если жить не умел. Не за идею, не за клад, не за человечество, хоть за себя сумей умереть, соблюди в себе человека…»

— Еще сомневаешься? Смотри.

Валера провел накалившимся паяльником по обивке кресла рядом с ногой Пашкова. Ткань разошлась, и пахнуло вонючим синтетическим дымом.

— Ну, гнида! Сейчас и от тебя завоняет. Сейчас я тебя… Ну!

Он протянул руку и разорвал на Саше майку.

— Вот как от тебя завоняет!

Прошелся по волосам на груди.

— Говори!

«Господи! Если ты есть, пошли смерть, сократи мучения…»

— Ну!

— Ы-ы, — простонал Саша.

И еще раз Валера вырвал кляп.

— Говори!

Кончик паяльника замелькал у самых глаз, Саша сжал веки.

«Дай мне сил…»

— Не скажу… ничего…

Паяльник опустился, коснулся тела и пополз по груди вниз.

Александр Дмитриевич потерял сознание.

Он не видел, как с той самой ветки над балконом, которой он всегда любовался, спрыгнул человек, бросился в комнату, и прежде чем Валера успел сообразить, откуда свалилась опасность, перехватил руку с паяльником. Валера выгнулся, но хватка была мертвой, он уронил паяльник и вцепился во врага зубами, одновременно давя коленкой в пах.

— Ах ты, гадюка, — прохрипел Сергей и, схватив паяльник, нанес удар, как штыком. Раскаленный стержень вошел в горло, Валера ахнул, открыл рот и умер…

Когда Пашков очнулся и Сергей промыл ему рану и забинтовал, разорвав чистую простыню, Александр Дмитриевич сказал:

— Я думаю, Мазин поймет. Это самооборона. Тебя не могут засудить. Нам с тобой клад достать нужно. Кто же теперь, кроме тебя, на него право имеет!

Сергей бросил взгляд на все еще непохожего на себя Александра Дмитриевича и выразил мысль, которую на общедоступный печатный язык можно было бы перевести, как пропади он пропадом. Потом посмотрел на скорченного Валеру.

— Самооборона? Разве такого можно было в живых оставлять?

— Как ты его выследил?

— Повезло. У самого дома встретил. Подождал немного, а потом решил заглянуть в окошко. Знаю ведь, с кем дело имею…

— Ты не должен из-за него в тюрьму попасть.

— Ладно. Давай-ка лучше номер шефа. А то сидим, как Мышкин с Рогожиным у трупа Настасьи Филипповны.

Он поднялся и пошел к телефону.

— Алло! Мазина мне, Игоря Николаевича. Кто спрашивает? Знакомый хороший, Лаврентьев Сергей… Что? Не может? Заболел?

Сергей опустил трубку и посмотрел на Пашкова.

— Инфаркт у него ночью случился…

— Пашков! — крикнул кто-то, приоткрыв дверь.

Александр Дмитриевич, в волнении ожидавший вызова, быстро прошел в зал судебного заседания. Помещение в здании старого, губернского еще, суда по сравнению с обычными нынешними оказалось просторным и могло действительно называться залом. Был он наполнен, но публику Пашков разглядеть не успел, ему пришлось занять положение лицом к суду и спиной к залу.

— Ваша фамилия, свидетель? — спросила судья, широкоплечая женщина, без излишеств в строгой одежде и без эмоций на круглом лице, увенчанная покрытой лаком копной волос, прической, возникшей из некогда легкомысленной «бабетты», но постепенно трансформировавшейся во вполне респектабельную и даже консервативную принадлежность строгих дам, несущих по должности государственную ответственность.

Пашков назвал фамилию, имя и отчество.

Судья сверилась с бумагой.

— Так вот, Александр Дмитриевич, ваш гражданский долг и обязанность правдиво рассказать суду все известное вам по делу. Я предупреждаю вас об ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Вам все ясно?

— Ясно.

— Распишитесь, что ваши обязанности и ответственность вам разъяснены.

Коротко вздохнув, он поставил подпись.

— Расскажите, что вам известно.

По возможности сжато Александр Дмитриевич рассказал, как пришел Денисенко, как связал его, как требовал сообщить о местонахождении клада, как пытал, пока не появился Сергей. Все это он уже не раз излагал в ходе следствия и потому говорил, не сбиваясь, постепенно осваиваясь, переводя взгляд с одного лица на другое. Заседатель справа, пожилой рабочий в темном пиджаке и туго завязанном галстуке, слушал внимательно, подперев щеку крупной ладонью, слева молодая медсестра смотрела с заметным любопытством и сочувствием к человеку, которого пытали. Прокурор в синем, светловолосый, с хорошо промытой головой, вырисовывал, не глядя на Пашкова, геометрические фигуры на листе бумаги. Адвокат, напротив, чернобородый со спутанными волосами, тщательно писал что-то, склонив голову. Наконец Александр Дмитриевич бросил взгляд на Сергея, хотя считал, что смотреть на него не должен, чтобы не заподозрили в сообщничестве, нарочитой попытке исказить истину, облегчить участь. Сергей показался ему спокойным, он сам искал возможность встретиться с Сашей взглядом, чтобы подбодрить, потому что заметил его волнение. Когда взгляды наконец встретились, Сергей улыбнулся и чуть подмигнул Александру Дмитриевичу — не робей, мол, ничего они со мной не сделают!..

Прокурор, однако, думал иначе, потому что готов был ринуться в бой раньше времени, но девчушка-медсестра воспользовалась правом первоочередности.

— Скажите, пожалуйста, если бы не подсудимый, этот Денисенко мог вас убить?

Адвокат поднял голову и посмотрел поверх очков. Вопрос, несмотря на наивность, ему, кажется, понравился.

«Сочувствует девушка Сергею», — подумал Пашков.

— Конечно. Не думаю, что он мог меня в живых оставить.

Прокурор дождался своего и возразил.

— Не будем основываться на предположениях. Лучше опереться на факты. Я, разумеется, рад, что наш свидетель остался жив и может помочь правосудию, чем я и хочу воспользоваться. Свидетель, вы знаете обвиняемого. Это молодой, здоровый, спортивного сложения человек, к тому же недавний воин. Почему же он применил против Денисенко орудие пытки, в то время как уже обезвредил потерпевшего, отняв паяльник?

Александр Дмитриевич напрягся.

«Спокойнее, не скажи глупость».

— Лаврентьев не отнимал паяльник, чтобы им воспользоваться. Он отбросил его. И только когда Денисенко напал на Лаврентьева, тот был вынужден использовать паяльник исключительно в целях самозащиты, потому что не имел никакого оружия.

«Так говорил Сергей, и это правда. Настоящая правда», — сказал он себе.

Прокурор поморщился.

— Я вас понимаю, свидетель. Подсудимый оградил вас от мучений, вы с ним близки. Вы, конечно, не хотите своими показаниями осложнять его положение. Тут все это понимают. Но ведь судья разъяснила вам обязанность правдиво рассказать все, что вы видели, в интересах правосудия.

— Вы считаете, что я вру? — огрызнулся Саша.

— Спокойнее, свидетель, спокойнее. Я считаю, что ваши нервы перегружены случившимся, и особенно они были натянуты в момент схватки подсудимого с потерпевшим. Можете ли вы утверждать, что в вашем тогдашнем состоянии вы могли безошибочно запомнить все подробности происходящего? К тому же вы были привязаны к креслу, что затрудняло обзор. Не так ли?

— Я все прекрасно видел и помню. И вновь утверждаю: если бы Лаврентьев не применил для самообороны паяльник, вместо Денисенко были бы убиты и он, и я.

— Хорошо, свидетель. Мне понятны мотивы ваших показаний. Позвольте еще один вопрос. В предварительном следствии вы, на мой взгляд, не смогли убедительно разъяснить, почему Денисенко действовал так решительно против вас, почему он был убежден в том, что вам известно, где спрятан клад, что, кстати, в дальнейшем подтвердилось.

Адвокат немедленно откликнулся.

— Извините. Вопрос поставлен в форме утверждения, что свидетель определенно знал, где находится клад, в то время как он это отрицает.

Пашков провел вспотевшей ладонью по лацкану пиджака.

«Вот и потянул на сто восемьдесят первую. Заведомо ложное показание, лишение свободы на срок до одного года или исправительные работы на тот же срок… Ну, ничего. Срок они мне не могут дать, по делу я говорю все верно, если не считать, что потерял сознание, а мое личное никого не касается. Его уже исправительными работами не поправишь».

— Да, отрицаю. По словам пытавшего меня Денисенко, он слышал от художника, покончившего жизнь самоубийством, что я могу найти клад или даже знаю, где он находится. Это и привело ко мне Денисенко.

— Однако ваши предположения подтвердились?

Александр Дмитриевич взял себя в руки.

«Семь бед — один ответ. Сказать о письме Захара я не могу, лучше год отсижу. Чего мне после пыток бояться!»

— Да, подтвердились. Хотя сам я им значения не придавал. Вам, должно быть, ясно, что, если бы я всерьез предполагал, что клад находится в колодце, я бы проверил свою догадку. Тем более что имел возможность находиться возле колодца круглосуточно.

— Возможно, вам что-то помешало.

— Возражаю! — снова запротестовал адвокат. — Государственный обвинитель пытается подорвать доверие к свидетелю, обвинить его в моральной нечистоплотности и тем самым поставить под сомнение основные показания по делу моего подзащитного. Разве сейчас обсуждается вопрос о находке клада? Клад найден, притом не без помощи свидетеля, что говорит в его пользу, а вовсе не подрывает к нему доверие.

Александр Дмитриевич, мучаясь, смотрел в сторону, почти отвернувшись от судей. На боковой скамье в зале он заметил Мазина. Пашков знал, что Мазин выписался из больницы, и собирался повидать его, но после суда. А он в суд пришел и вот сидит и слушает невозмутимо, ничем не выражая отношения к происходящему.

— Прошу разрешения еще раз пояснить, — повернулся к суду Александр Дмитриевич, — Денисенко явился ко мне абсолютно неожиданно. Он сослался на умершего художника. Что тот говорил ему на самом деле, я не знаю. И никто уже не узнает, оба погибли. Я же повторяю, что о нахождении клада определенно ничего не знал. Иначе зачем мне было говорить посторонним о его существовании? Не вижу логики.

— Я прошу суд отвести вопрос, — заявил адвокат.

Судья наклонилась к рабочему-заседателю. Тот ей громко ответил:

— По-моему, товарищ свидетель уже ответил.

— Конечно, ответил, — поддержала медсестра.

— Вопрос исчерпан, — подтвердила судья.

Поднялся адвокат, и Саше полегчало.

— Не могу не подчеркнуть, что считаю показания свидетеля исключительно важными, ибо он единственный свидетель, присутствовавший при смерти преступника Денисенко. Личность и правдивость его не вызывают у меня никаких сомнений. Благодаря ему клад, представляющий огромную культурную и материальную ценность, возвращен нашему народу…

— Цивилизованному миру, — произнес Пашков невольно.

Адвокат вопросительно приподнял очки. Судья спросила громко:

— Что вы сказали, свидетель?

— Простите, ничего.

— Не отвлекайте суд! Продолжайте, защитник!

— Я хотел бы уточнить вопрос о близости, как выразился уважаемый прокурор, свидетеля с обвиняемым. Насколько близкие отношения вас связывали, свидетель?

«Вот тебе и правда, только правда… Что же ему ответить? Я любовник жены обвиняемого? Не поймут. Почему же он убил Денисенко, а не тебя? — спросят».

— Отношения между нами были чисто случайными. Мы познакомились совсем недавно и виделись раза три. Обвиняемый по доброй воле оказал мне помощь. Он подозревал Денисенко в преступных намерениях и хотел его разоблачить. Убивать его он не собирался…

В перерыве Саша разыскал Мазина. Тот вышел раньше и присел на скамейку в скверике, примыкавшем к зданию суда.

— Как себя чувствуете? — спросил Пашков.

— Присаживайтесь, — предложил Мазин и указал место рядом. — А вы как? Мы, кажется, из одного предбанника вернулись. Не справляется святой Петр, а?

— Еще пригласит, не волнуйтесь, — заверил Александр Дмитриевич.

— Не сомневаюсь. Вы, значит, отсрочку используете, чтобы вводить в заблуждение правосудие?

— Если бы у нас существовал суд присяжных, Сергея бы оправдали. Он мог бы обратиться непосредственно к людям.

— Через голову суда? Так вы понимаете институт присяжных?

— Если хотите, да. Некоторые аргументируют против тем, что на Западе присяжные роль потеряли. Но, чтобы потерять роль, нужно ее получить сначала. А мы не получили, а уже оглядываемся. Вообще я все больше думаю, что Запад для нас пример относительный. Даже полезное неизбежно через российскую натуру проворачивать придется. По-настоящему мы закон еще долго полюбить не сможем. Слишком много зла законы наши покрывали. Нужна между судом и человеком защитная прослойка, живая совесть, если хотите. Чтобы можно было сначала от простых людей, не законников, виноват или нет услыхать. Вот если признают, тогда и суди, примеряй статью.

— По-моему, близкому вам человеку суровая кара не грозит, — усмехнулся Мазин.

— Не в каре дело, а в том — виновен или нет.

— По-вашему, нет? Все-таки он жизнь отнял.

— Мне он жизнь спас.

— И это дает право лукавить на суде?

— О чем вы?

— Ну хотя бы о монетке, что художник Вере забросил. Не сказали?

— Зачем? Фемида-то слепа, факты на ощупь взвешивает. Душу перед ней обнажать бесполезно. Не увидит. А монетка — всплеск души. Последний, предсмертный. Да вы это не хуже меня чувствуете, иначе бы монета на суде фигурировала.

Мазин промолчал. Заметил только:

— Не думал я, что все так обернется.

— Я тоже.

Мазин прищурился и глянул на Пашкова, как на провинившегося школьника, заслуживающего, впрочем, снисхождения.

— Трудно было… неубитого медведя делить?

В Пашкове, однако, после пережитого инфантилизма поубавилось, школьником он себя не ощутил.

— Догадались? Ну и что?

— Ничего. Вот вам, кстати, зримое преимущество закона. Он догадки к исполнению не принимает.

— Значит, вас я могу не опасаться?

— Можете. Почему вы клад не достали из колодца?

— Хотите узнать, как я колебался, как собирался присвоить? Что ж, раз вы не закон, скажу. Было в голове и такое. Один-ноль в вашу пользу. Но, между прочим, я и вам о колодце говорил, не помните? Так что один-один.

— Плохо себя чувствовал, — вспомнил свой тяжелый предынфарктный день Мазин.

— Жаль. Вы мне тогда мозги вправить могли. Да и раньше…

— Раньше? Не понял.

— Еще один шанс у нас с вами был. Вы-то думаете, что я узнал о кладе от Федора до его смерти и главное лукавство мое в том и состоит?

— Разве не так?

— Нет. Узнал я после смерти, потому что сведения задержались. — Александр Дмитриевич улыбнулся. Улыбка, и раньше не злоупотреблявшая беззаботностью, теперь была устойчиво печальная. — Не из загробного мира, разумеется, сведения. Письмо Федор написал, а вы его невольно задержали.

— Каким образом?

— Помните, как занесли мне почту? Помните?

— Из незапертого ящика?

— Там среди газет и лежало письмо. Если бы оно попалось на глаза сразу, я бы, конечно, распечатал конверт. Но вы своим приходом меня озадачили, и я сунул всю пачку на полку журнального столика и только через два дня его прочитал.

— Надо же! Когда он отправил письмо?

— Он занес его и положил в ящик, а потом отправился на «фазенду», где поджидал Валера. Или они столкнулись случайно. Этого я не знаю.

— Да-а… — протянул Мазин. — Как же он вытащил из Федора сведения? И это нам не узнать.

— Скорее всего был у них разговор, и у Федора что-то сорвалось, но не впрямую, а оговоркой. Тот поймал на лету, а уточнить не мог. Главного-то не знал, где клад.

Мазин слушал и думал.

«Если бы Пашков сам спустился за почтой или я вытащил конверт из газеты, он прочитал бы письмо при мне, и все сложилось бы иначе. Пашков сдал бы клад и стал очень обеспеченным человеком, Сергей не сидел бы на скамье подсудимых, а Денисенко, убив Филина, оставался вне подозрений, живой и здоровый. Вот что значит случайность или его величество Случай. Так было нужно? Может быть, Пашков получил больше, чем деньги, Лаврентьев важное предостережение, а Денисенко заслуженную кару? Впрочем, так и до мистики недалеко. Слишком модное увлечение. Нравятся нам потусторонние силы. Снимают ответственность. Уложили меня в реанимацию и распорядились по-своему. В общем-то, неплохо распорядились. И моей судьбой тоже. Отслужил, Игорь Николаевич. Бери шинель, иди домой. Однако не все ясно…»

— Послушайте, Александр Дмитриевич, а Федор узнал откуда?

Пашков помолчал.

— Об этом мне не хотелось бы говорить.

— Жалеете, что потеряли деньги?

Вопрос был неприятный, ответа на него Александр Дмитриевич не знал, не так-то легко отмахнуться от обеспеченной жизни. Он сказал только:

— Деньги предназначались не мне.

Мазин не стал спрашивать, кому, и Пашков был доволен. Кому, собственно, они больше предназначались — Дарье или Вере?

— Опять благие побуждения?

— Только не говорите о дороге в ад. Я ее прошагал.

Он провел пальцами по груди, где под рубашкой алел свежий еще рубец. Пашков почти постоянно ощущал его, хотя рана давно не болела.

— Ну, в ад тропинок много, не одна столбовая дорога, а люди не меняются и склонны повторять ошибки, — заметил Мазин.

— Вы обо мне? Предостерегаете? Да, не меняются, вы правы. После этой встряски я был уверен, что все во мне изменилось, что я стал другим человеком, начну новую жизнь. Интересно, существует еще страна, где люди бы покаянно собирались начать новую жизнь? Почему так? Жизнь у нас такая или мы такие? Курица или яйцо, что раньше? Проблема, впрочем, надуманная… Новой жизни не бывает. И у меня не будет. Вот разве только попытки писать брошу.

— Серьезно?

— Очень.

— Почему? Кажется, печататься стало легче. Вон как начальство поносят!

— Зато писать труднее. Не всегда мила свобода тому, кто к ней не приучен. Сил нет перепрыгнуть через самоцензуру. Свобода-то — фактор не юридический, это состояние. Свободным по разрешению не станешь. Если ноги сломаны, лучше на беговую дорожку не соваться.

— А второе дыхание?

— Тут новое качество дыхания требуется. Мало ругать начальство, важно себя оценить, понять. Ну, хотя бы этот клад… Вы правы, когда меня упрекаете. Из-за нравственной небрежности, промедления, невинной, как мне казалось, лжи столько бед вышло, смерти пришли. Думаете, я свою вину не вижу? Замазать ее хочу?

Мазин вспомнил о смерти Филина.

— Не казнитесь. Не вы один виноваты.

Пашков его понять не мог.

— А кто? Обстоятельства? Случайность? Эпоха? Застой? Культ личности? Война? Басилевс? Слабость собственного характера?

— Вы задаете слишком много вопросов.

— Вот именно. Нужно главное вычленить. Докопаться до сути самого себя. Чтобы не повторить. Я пытаюсь. Поверьте, оттого, что я не сказал на суде о письме, никто не пострадает. А сказать нельзя мне было.

«Что я мог сказать? Каяться? Делиться сомнениями, коварными ночными мыслями? Кому нужно самораздевание? Клад я не присвоил, это истина объективная, остальное темные подвалы сознания. Как я мог сказать о письме Дарье, «наследнице»? Поняла ли бы она? Или всю жизнь меня кляла? Дарья не Вера. И все. И точка».

Александр Дмитриевич хорошо помнил, как Вера поставила точку.

Она пришла в больницу с яблоками и лимонами. Пашков вышел в коридор, и они присели на замызганный клеенчатый диванчику окна.

— У тебя нет карандаша и бумаги? — спросил он сразу.

— Сейчас посмотрю.

В сумке нашелся блокнот, и Вера, не понимая, разумеется, для чего он потребовался, протянула его Саше вместе с авторучкой.

Пашков огляделся по сторонам. Людей было много, но на них никто не обращал внимания, каждый был погружен в собственные больничные заботы.

— Смотри, что я буду писать.

И, прикрывая рукой блокнот, написал на чистой странице:

«Это важно. Очень».

Подчеркнул жирно дважды и добавил восклицательный знак.

Вера перевела недоуменный взгляд с бумаги на лицо Пашкова.

— Не удивляйся. Читай молча.

Быстро набросал крупно:

«Клад в колодце. Ты должна найти его. Получишь вознаграждение».

Она вынула карандаш из его руки.

«Для вас?»

«Для себя. Так хотел Федор».

Прошел человек на костылях, потом нянечка провела, поддерживая под руку, пожилую женщину с забинтованными глазами.

Вера проводила ее взглядом. Написала:

«Мне не нужно».

И тоже подчеркнула.

«Это последняя возможность», — настаивал Пашков.

Они посмотрели друг на друга. Вера взяла блокнот и еще раз провела черту под своими словами.

Пашков вырвал листик, разорвал его и сунул клочки в карман пижамы.

— Пригласи ко мне директора музея…

Директор, однако, не пришел. Вместо него пришла еще раз Вера и предложила:

— Извините меня, Александр Дмитриевич. Я много думала. Не повредит ли вам такое заявление?

— Я тоже думал, Вера. Конечно, я останусь в подозрении. Но у меня сейчас одно желание — поскорее покончить, избавиться от этого проклятия. Мне все равно, что обо мне будут говорить. Конечно же, одни сочтут полупреступником, у которого сорвалась с крючка жирная добыча, другие — дураком, упустившим счастье, что в открытый рот валилось. Не избежишь!

— А если я напишу от себя? Сошлюсь только на разговор с вами, на ваши предположения относительно клада?

— Зачем тебе впутываться? Придется рассказать о Федоре, о монете.

— Я не стану писать о монете, — сказала Вера твердо…

— До сих пор не понимаю, как она решилась умолчать о монете. Это на нее так непохоже, — поделился Александр Дмитриевич с Мазиным.

Но тот возразил:

— Похоже. Вера советовалась со мной.

Пашков подумал, осознал услышанное и шлепнул себя по коленям.

— Вот оно что! Хотя я мог бы и догадаться… Ну и поведали мы друг другу!

Мазин снова вспомнил Филина.

— Не все. Кое-что недоговорили. Но вы правы, наверно. Человек должен иметь право на тайну. Быть в ответе перед собой иногда труднее, чем перед судом. Однако вам не кажется, что народу прибывать стало?

Пашков поглядел вокруг. Скверик заметно пополнился. Люди подходили, заняли уже все скамейки вокруг, а те, что помоложе, и на скамейки не стремились, стояли кучками. У молодых преобладала военная подтянутость. Собрались и волосатые, и с выстриженными затылками. Подошла женщина средних лет и спросила:

— Митинг здесь собирается?

Ни Мазин, ни Пашков ни о каком митинге ничего не слышали.

Напротив остановился автобус, из него высыпала еще группа людей, а следом затормозило такси, и выпрыгнула Дарья…

За прошедшие дни Александр Дмитриевич и Дарья виделись всего один раз. Она пришла к нему домой после возвращения Пашкова из больницы.

Вошла, улыбнулась какой-то не своей, без вызова улыбкой.

— Жив?

— Твоими молитвами.

— Покажи, как тебя поджаривали.

И сама расстегнула пуговицы.

Пашкову вспомнилось, как она в первый раз расстегивала ему рубашку. Ведь совсем недавно было, а сейчас кажется, сто лет назад. Теперь пальцы двигались четко, деловито, как у больничных сестер. Тогда, будто не подчиняясь себе, тянулись и приникали к телу.

— Помнишь?

Дарья поняла, кивнула.

— Помню.

— Было это?

— Было, но больше не будет.

Сказала ни его не виня, ни в своей вине не каясь, просто оповестила — больше не будет.

«Никогда! Уж у меня-то ни с кем такого шального, счастливо-глупого больше не будет. Бог послал последнюю радость, он и пресек!» Захотелось, чтобы пальцы вздрогнули, затрепетали, но они были по-прежнему расчетливы и деловиты.

— Ого! — сказала Дарья, оглядывая шрам. — Как он тебя расписал!

— Да, выглядит неприятно.

Пальцы смягчились, Дарья провела рукой по ране, но это была ласка сочувствия, не больше.

— Посмотрела?

Александр Дмитриевич отстранился и стал застегиваться.

Дарья села, перекинула ногу на ногу и поправила юбку на колене.

— Сережку надо спасать.

— Думаю, минимума добьемся.

Она повела головой.

— Нужно, чтобы оправдали. За что ему уголовное клеймо?

— Во мне не сомневайся. А что адвокат?

— Адвокат будет сто пятую по минимуму добиваться. Может, и добьется, но несправедливо это. Тут принцип. Если в Афганистане врага убил — медаль, а здесь — за решетку. Что, я неправильно говорю? Валера-то этот десяти душманов стоит. Ну, ничего, мы им мозги промоем.

Тогда Саша не совсем понял, что значило «мы».

— Кто?

— Это дело не твое. Я зашла проведать тебя. Да! Забыла…

Дарья вышла в прихожую, где оставила сумку, и принесла пакет.

— Фрукты-соки. Коньячок маленький. Поправляйся.

— По всем правилам проведываешь.

— Как положено. Ну, побегу.

«Вот и уходит. Сама жизнь уходит».

— Погоди.

Стыдясь, он привлек ее на колени.

— Не нужно, Саша. Нехорошо. Сережка в тюрьме. Я виновата перед ним.

— Мы оба.

— Нет, я не об этих делах. — Дарья повела рукой в сторону дивана. — Ты сказал, моими молитвами, шутя, конечно. А ведь это я Сережку послала.

— Ты? В самом деле?

— Я. Я же видела, Мазин не сомневался, что Валера Доктора прикончил. А у вас с Доктором разговоры были. Побоялась я за тебя, Сережка со мной согласился. Вот и пришел сюда вовремя. Я рада, что он тебя спас.

— Ты Меня спасла. Неужели… привязалась?

— А что я, по-твоему, шлюха? Нужно было о тебе позаботиться. Ты беспомощный.

Дарья высвободилась, поднялась, поправляя волосы.

— Теперь о Сергее заботишься?

— Теперь о нем. Кто ж вас, мужиков, выручать будет, если не мы? Тем более виновата. Одно дело муженьку рога наставить, чтобы не задавался, а другое — тюрьма, это нехорошо. Ну, бегу, бегу! Веди себя благоразумно.

— Что еще остается? Вино, кино и домино.

— Не раскисай. Музейщица приголубит. Между прочим, она с твоего согласия клад государству преподнесла?

Саша прикусил губу.

— Тебе обидно?

— Не понимаю лопухов.

— Сергей сказал, пропади он пропадом.

— Ну и черт с ним. Мне что, больше всех надо? У меня характер легкий, переживу. Дед тут дурака свалял.

«Господи! Как хорошо, что я сжег письмо Захара».

Пашков молча проводил ее до двери.

— Спасибо тебе, Даша. Не поминай лихом…

Дарья подошла решительным шагом, кивнула обоим, поприветствовала.

— Сейчас устроим шорох.

И двинулась в глубину сквера.

— Ребята, сюда. Кончился перерыв?

Ее быстро окружили молодые.

Мазин с Пашковым переглянулись.

Дарья говорила что-то, жестикулировала, к собравшимся в скверике подтягивались от дальних углов, собирались у входа в суд. Все происходило быстро и почти организованно.

На ступеньках у входа возник крепыш в финской куртке и громким, надрывным голосом обратился к собравшимся.

— Друзья! Вы знаете, что наш митинг не санкционирован, но мы свое слово скажем. Мы успеем, пока они начнут нас разгонять. Митинг в защиту Сергея Лаврентьева считаю открытым и даю слово его супруге.

В толпе захлопали.

Дарья взлетела на ступеньки.

— Спасибо всем, что пришли. Мы собрались, чтобы защитить Сергея. Вы знаете, он из Афганистана вернулся, выполнил свой солдатский долг, его ракеты и пули обошли, а здесь посадили. За что? Зато, что он бандиту не дал ходить по земле. Вас от него защитил. Правильно я говорю, ребята? Я к вам, солдаты, обращаюсь.

— Правильно! Давай!

— Он уничтожил изверга, который пытал человека, чтобы захватить народное достояние, памятник нашей культуры. До каких пор нашу историю, наш народ грабить будут? А честных людей по тюрьмам сажать? До каких пор? Хватит! Пора по правде жить. Пора самим себя защитить, если милиция, власти нас от мафии спасти не могут…

— Верно! До каких…

С улицы сворачивали прохожие, привлеченные неожиданным зрелищем. Из помещения суда выглянул дежурный милиционер и скрылся — видно, поспешил за подкреплением к телефону.

— Вот у меня требования! — Дарья взмахнула над головой бумагой. — Нам не нужно судейских крючкотворств. Несправедливо, чтобы Сергея считали преступником. Его наградить, а не судить нужно. Не он виноват, а те, что преступников распустили.

Подходящие с улицы люди толпились уже перед самой скамейкой, где сидели Мазин с Пашковым. Не все понимали, что происходит.

— А что тут? Кого защищают? — спрашивали.

— Разве не слыхали? Интернационалист бандита убил, а его судят.

— Ну, подлецы. Одна потачка бандитам. Я третий замок навесила, а соседей позавчера обворовали среди бела дня.

— А про людоедов читали? Да вы что! В «Смене».

Тем временем на ступеньках уже ораторствовал бородатый неформал.

— Я представитель организации «Демократическая справедливость». Нас не признают, не регистрируют, запрещают, преследуют. Мы исповедуем принципы ненасильственной борьбы, но мы пришли сказать, что поступок Лаврентьева мы поддерживаем. Почему его судят? Потому что он встал на пути Преступности с большой буквы, коррупции, мафиозности, разъедающей общество. Мафия или демократия — другого выбора нет. Нам нужен справедливый суд. Мы не доверяем суду с заседателями-марионетками, покорной копии сталинских троек. Суд присяжных — вот что нужно для защиты демократии. Присяжные оправдали Веру Засулич, стрелявшую в царского палача…

— Царя не трогай! Царь — святой человек! — рявкнул кто-то в радах.

Мазин встал, чтобы видеть, что творилось впереди.

Пашков сидел, все было слышно.

Новый голос пожилого человека теперь вещал:

— Мы с товарищем из «Демократической справедливости» решительно не согласны. Не присяжные нам нужны, а суровая карательная рука. Без нее не одолеем. Каждый преступник должен знать — от кары не уйдет, свое получит.

— Колыму, что ли?

— А ты думаешь митингами банду обуздать?

— Сталинист!

— При Сталине люди не боялись ночью по улице ходить.

— Зато в квартирах дрожали.

— Товарищи! Товарищи! Милиция!

Подкатил «рафик» с мигалкой, милиционеры вышли без энтузиазма.

— Ребята! Сейчас разгонять будут! — снова возникла Дарья. — Требуем судью, пусть возьмет наше обращение.

— Судью! Судью!

— Судью на мыло! — завопил какой-то шутник истошным фальцетом.

Пашков был уверен, что крики бесполезны и митинг протестантов немедленно разгонят, но тут как-то подзатихло, он тоже поднялся и увидел судью. Судья вышла из здания, милиционеры ее окружили. Но судья оказалась женщиной решительной и в подмоге не нуждалась. Она отодвинула ближайшего милиционера и вышла на прямой контакт, оглядев сверху вниз законопослушных несмышленышей.

— Ну что орете? На правосудие давить собрались? Не выйдет. Сборище ваше незаконное. Прямо тут и оштрафую.

В задних рядах засвистали.

— А… не боитесь? Понятно. А что вы положение вашего подопечного усугубляете, понятно?

— Мы общественная защита!

— Вы нарушители общественного порядка, вы чините помехи правосудию.

— Правосудие? Смотрите, какое ваше правосудие!

Неожиданно рядом с Пашковым оказалась Дарья и схватила его за руку.

— Вот человек, которого пытали! Смотрите на него! Александр Дмитриевич, расстегните рубашку! Покажите, как вас пытали. Смотрите на этого человека, товарищи! Мой муж его спас от смерти, и за это его судят, заклеймить хотят на всю жизнь судимостью. И это правосудие?

— Нету правосудия! Долой сталинские тройки! Большевики ликвидировали правосудие, — закричал какой-то деятель неизвестной ориентации и, выхватив из-под пиджака трехцветное полотнище, взмахнул им над головами собравшихся.

— Да здравствует великая Россия!

— Разойдись! — взревел офицер, командовавший приехавшими милиционерами…

— Вам последнее слово, подсудимый!

Сергей оперся рукой о барьер, хотел начать, но, видно, запершило в горле, он откашлялся.

— Вот видите, — сказал почти удивленно, — волнуюсь. Ну, ничего. Еще раз откашлялся и заговорил, одолевая волнение:

— Граждане судьи!

Вы будете сейчас выносить мне приговор, решать мое будущее, и я по идее должен произвести на вас хорошее впечатление и попросить снисхождения. Но не уверен, что получится.

Я знаю, что по времени вы мое выступление, согласно законодательству, ограничивать не можете, но раз уж оно называется «последнее слово», то длинные речи ни к чему. Мы тут и так наговорились. И я вас надолго не задержу. Да и, по правде говоря, ничего я не придумал, чтобы вас разжалобить. Уважаемый адвокат все сказал: и об аффекте, и о самообороне, о статьях сто четвертой и пятой, все верно. Верно, что этой сволочи, которую вы потерпевшим называете, ничего не стоило меня припаять. Да и Пашкова он оставлять в свидетелях не собирался. Это факт. А задержу вас на минутку на другом.

Лет восемь назад попал я случайно в суд. В качестве зеваки. Приятели затащили, как в кино. Поглазеть, как убийцу судить будут. Пришел. Вижу, судят мордоворота. Он кого-то из родни по пьяному делу топором срубил. Дело, в общем-то, тупое, и мужик тупой. Но к последнему слову его поднатаскали, и он очень даже гладко высказался. «Спасибо, мол, суду за науку. Под вашим благотворным влиянием я тяжесть своего поступка осознал и прошу только учесть, что человек я молодой и здоровый, и потому прошу сохранить мне жизнь, чтобы по освобождении я мог принять активное участие в строительстве нашего светлого коммунистического будущего».

Судья кашлянула.

— Что, не так говорю? — спросил Сергей.

— Продолжайте!

— Спасибо. Мне тогда просто тошно стало. Думаю, неужели не шлепнут подлеца? Но суд наш, сами знаете, гуманный. Ушел я, возмущенный до предела. Понятно, и в ночном кошмаре не мерещилось мне, что буду на его месте стоять. Но пришлось, как видите. И значит, могу использовать опыт.

Сергей постепенно подтянулся, повел плечами, будто шинель оправляя, и заговорил громче и увереннее:

— Но я, граждане судьи, опыт этот использовать не буду. Я думаю, что, если суждено у нас светлому будущему быть, его и без меня построят. Хотя брались уже многие, а толку мало. И на этой скамье человек сидит не для того, чтобы о всеобщем светлом будущем, а о своем собственном тяжелом прошлом подумать. И я сидел и думал. О своей участи думал. Думал так, что суд в самом деле гуманный, хотя меня это не раз возмущало, когда в газетах о судах читал. Все думал, мало дали, почему не вышку? Так всегда думаешь, пока жареный петух самого не клюнет. Сейчас я, конечно, за гуманность суда.

Сергей усмехнулся.

— Я понимаю, что к исключительной мере вы меня не приговорите. Все-таки аффект и самооборона налицо. Но есть и, как государственный обвинитель сказал, самосуд. То есть я вроде бы ваши права использовал. Следовательно, отвечать придется. Хорошего мало, но я успел на войне побывать, так что не белоручка, не маменькин сынок и, как и тот убийца, человек еще молодой и здоровый.

Он приостановился на минуту.

— Не наказание меня в панику вводит, хотя и в предварительном следствии я вполне оценил, чего каждый день в неволе стоит. И все-таки… Вот что главное для меня: в отличие оттого убийцы не осознал я. И убитого мной подонка не жалею…

Зал притих. Сергей улыбнулся снова.

— Вы меня, товарищ адвокат, простите; я понимаю, что этими словами себе во вред выступаю и, возможно, вашему авторитету врежу. Но раз уж говорю последнее слово пока еще равноправного человека, хоть и под стражей, однако не осужден еще и статья на мне не висит, а значит, могу говорить на равных, то и говорю, что думаю.

Убивать людей, граждане судьи, если ты не садист, не психически больной, не выродок, убивать очень тяжело. Даже на войне. И на аффект много не спишешь. И как его понимать, аффект? Я ошалел, когда этот паяльник увидел. Ударило, насколько же нужно нелюдью быть, то есть ничего человеческого в себе не ощущать, чтобы по живому огнем, ради мертвого металла кровь кипятить и на ней свое благоденствие строить, да еще зная, что не квартиру обокрал, а всю мировую культуру… И все-таки не убивать его я бросился, просто среагировал по-армейски. Вот он враг, и теперь — кто кого. Но сначала обезвредить его намеревался, пока запах паленого человеческою мяса не вдохнул и зубов на себе не почувствовал. Ну, тогда бросок, и все. Бросок уже, конечно, не на задержание был… Прошу, однако, помнить, что паяльник у него в руке был включенный и на благородные чувства рассчитывать не приходилось. Вот так дело было…

Тут у меня спрашивали, а разве ты не мог шнур выхватить из розетки и взять его на прием? Спасибо вам, почти подсказали, скажи — не мог. Мне и следователь сочувствовал, да и тут по-человечески относились. Но я хочу честным быть. Не знаю я, мог или не мог. Но считаю, сделал правильно.

Судья приподнялась.

— Подсудимый, говорите по сути.

— Спасибо, товарищ судья. И вам, я вижу, не хочется, чтобы я, как дурак, топил себя. Но нужно сказать, что думаю. Вот представьте, что я бы так и сделал, шнур выхватил, ему руки заломил… И, короче, я бы сейчас сидел не на этой скамье, а в зале, проходил бы как свидетель и даже почти герой, обезвредивший опасного преступника, а преступник бы, хоть и на моем месте стоял, но живой и здоровый. Понимаете?..

— Подсудимый!..

— Прошу дать мне закончить согласно закону, — возразил Сергей.

— Закон не нарушен. Однако ваше последнее слово — часть судебного процесса, оно должно по сути быть.

— Я стараюсь. Я по сути и стараюсь. Мне сейчас не до общей философии. Но я не только вами судимый, мне в себе разобраться нужно. И я вижу его на моем месте, а себя на воле. И вижу, что, во-первых, Федора убийство не доказано, что Филин в пропавших числится, а Александр Дмитриевич благополучно оклемался. Вот вам и нет ни одного обвинения, за которое могла бы вышка ему грозить. Что же получается? Пшик. Дешевле меня мог отделаться. А дальше бы что предпринял? Зверь на воле?

Судья раздраженно повысила голос.

— Прошу вас не заниматься прогнозами, не имеющими отношения к делу.

— Не буду. Прогнозами. Но в последнем слове скажу: каждый человек имеет право на справедливый гнев. Гнев мной и двигал, и я о нем не жалею. И всем нам без гнева не обойтись. Преступник от нашего гнева сгорать должен. Ни казнями, ни гуманизмом мы справедливости не достигнем, если в людях гнев угаснет. А если будет гореть, то и убивать не придется. У преступников на этот счет чутье развито, они на трусов руку охотно поднимают, на примиренцев. Если вторую щеку подставишь, по ней и получишь, да так, что челюсть хрустнет. Потому что чем больше злу потворствуешь, тем оно злее становится. Иначе бы Фемида в страхе глаза не закрывала.

— Все у вас?

— Нет, заканчиваю. Сказать хочу: я понимаю, убивать — даже последнего подонка — тоже зло. Я это пережил, и второй раз рука, наверно, не поднимется. Это прошу учесть. Но в данном случае я свой долг перед обществом выполнил.

Было тихо. Ни аплодисментов, ни возмущений.

— Суд удаляется на совещание, — объявила судья, по лицу которой ползли красные пятна. Она понимала, что совещаться будет трудно…

— Где подождем? — спросил Игорь Николаевич. — На воздухе?

— Я ждать не буду, — покачал головой Пашков.

— Почему так?

— Если он себе речью этой навредил, тяжело будет приговор слушать. Ну а если освободят из-под стражи, неуместно мне рядом толкаться, когда Дарья ему на шею кинется.

— Тоже верно, — согласился Мазин. — До свиданья?

— Да, пойду. Результат узнать будет нетрудно.

— Счастливо. Да… Вот еще что. Вы Веру увидите?

«Зачем? Новой жизни не бывает, а старой не хочется», — подумал Александр Дмитриевич, но ответил:

— Возможно.

— Сделайте одолжение, верните ей.

Мазин протянул Федорову монету.

— Может не взять, — сказал Пашков с сомнением.

— Теперь возьмет, я надеюсь.

— Хорошо. Попытаюсь. Вам можно звонить домой?

— Куда же еще? Больше некуда.

— Чем собираетесь заняться?

— Я ничего не умею.

— Значит, отдыхать?

— Я и отдыхать не умею. Вот предлагают розыском пропавших людей заняться. На кооперативной основе. И не снилось, что до такого доживу. Но дело, между прочим, нужное. Возможно, пригожусь. Если здоровье позволит. Так что звоните. Буду рад.

Александр Дмитриевич вышел из здания. В сквере шумели, ждали приговора вновь собравшиеся участники разогнанного митинга. Он обошел их боковой аллейкой.

«Им, кажется, гнева не занимать. А мне как жить?»

Вертеп

Роман

«Вертеп — скрывище каких-либо дурных дел».

Владимир Даль

Глава 1

То, что вчера представлялось незыблемым, на глазах рассыпалось, как карточные домики. Привычная Эвклидова геометрия поспешно заменялась постулатами Лобачевского, параллельные прямые, взбунтовавшись, пересеклись и стремительно устремились в неизвестное.

Одни знакомые Мазина воспринимали перемены как катастрофу, не могли принять нового и с надеждой ждали, когда же кончится страшный сон. Но Мазин не тешил себя иллюзиями, он хорошо понимал, что людям его поколения никогда не проснуться в счастливом развитом завтра, которое им так долго обещали, что новая явь свободы жестока, а для многих поезд уже ушел.

Другие, оптимисты по природе, пытались ухватиться за поручни набиравших скорость вагонов. Один из тех, кто не утратил надежды использовать открывшиеся возможности, позвонил Мазину и, не здороваясь и не называя себя, заговорил быстро, будто продолжая начатый разговор:

— Игорь! Не верю! Абсурд, мой милый, абсурд! Ты на пенсии или меня обманули?

— Нет, не обманули, — ответил Мазин спокойно, напрягая память, чтобы узнать торопливый голос.

— Бред! Как и все, что происходит, между прочим. И чем ты занимаешься? Только не лепечи о законном отдыхе, ладно?

Так говорить с ним мог только хорошо знакомый человек. Однако Мазин наверняка не разговаривал с этим человеком много лет. Он переключил память на прошлое. «Нагловатый, но обладающий правом держаться на дружеской ноге!.. Бог мой! Неужели? Нужно услышать еще несколько слов»…

— У меня инфаркт был.

— Сейчас у всех инфаркт. Или был, или будет.

«Сейчас у всех инфаркт… У всех жена ушла. Это же из нашей молодости, из нашей классики… Ну конечно!»

— Я так понимаю, у тебя еще инфаркта не было, Боб.

Трубка отозвалась смехом.

— Узнал, старина, узнал. Но я не сомневался. Просто маленькая проверочка. Ну, память отличная, интеллект на высоте. Добро пожаловать на борт «Арго».

Сосновский. Боб. Впрочем, давно уже Борис Михайлович. Это ж надо, вместе начинали, вместе угощались у Филина.

— Как не узнать. Филинский коньячок помнишь?

— Еще бы! Хотя с тех пор много утекло… И воды и коньячку.

— Меня он угощал не так давно.

— Неужели живой? Шутишь? Так долго не живут.

— Почему же? Бывает. Если бы не я, может, пожил бы еще.

— Вот не ожидал! Горю любопытством.

— Пригаси пламя. Ты-то как? И по какой нужде звонишь через столько лет? Что это еще за «Арго»?

— Обижаешь, старик, обижаешь. Что ж я, по-твоему, не могу старому другу позвонить запросто? Ведь вместе под бандитские пули ходили. И на асфальте и в горах. Дагезан-то забыть ты не мог!

— Помню, помню. И там в речке воды утекло…

Знал он на самом деле о Борисе мало. Слишком уж подвижным был друг молодости. Из розыска ушел вскорости после ареста Филина. Над диссертацией трудился, затащил Игоря отдохнуть в горы, там неожиданно опасная история случилась. Но как давно это было! Потом Сосновский уехал куда-то делать карьеру, но большую не сделал, видимо. Иначе бы он не позвонил так бодро, вообще бы не позвонил.

— Так кто ты теперь, аргонавт? Куда зовешь?

— Название понравилось? Или лучше «Ариадна»? Нить Ариадны, а? По-моему, звучит.

— Ты, кажется, не постарел? Судя по голосу.

— Стараюсь. Впрочем, сам увидишь. Не могу сказать, чтобы река времени меня миновала, но не спешил, не спешил. Короче, ты знаешь кафе «Пегас»?

— Слушай, Боб, не забивай мне голову мифологией.

— Старина, этот тест не в твою пользу. Навевает раздумья.

— Любопытно, какие?

— Отстаешь от современной жизни города.

— Это факт.

— Не беда, подтянем.

— В «Пегасе»?

— Не иронизируй. Там такая штучка обслуживает…

— Боря, я постарел больше твоего. Это запеленгуй сразу.

— Боялся, но учел. Думаю, не смертельно. А «Пегас» — это кафе в бывшем Доме творческих союзов.

— Почему бывшем?

— Почти. Что-то там бывшее еще шевелится, но Дом уже пошел в распыл. Все продали, в аренду сдали. Короче, уступили под натиском превосходящих сил, и мне небольшой кусочек достался.

— В каком смысле?

— Арендовал комнату под контору. Так «Арго» или «Ариадна»? Считаю до трех. Раз…

— Да погоди…

— Еще один тест завалил! «Арго» — корабль, отправившийся на поиск. Верно? Ариадна дала нить для поиска. Усек, мент необразованный? А если серьезно… Преступность растет? Милиция не справляется? Где выход?

— Неужто — частный сыск?

— Ой, как трудно произносишь! Каждый из нас хомо советикус. Совок — по-простому. Но об этом завтра в четыре, в «Пегасе»? Представляешь особнячок? Ждем-с.

— На какой предмет?

— Не кокетничай! Ты уже все понял.

— Душа не лежит, Борька.

— Это ошибка! Причем по-пра-вимая! Такие, как ты, нужны.

— Кому?

— Если грубо — мне. Если возвышенно — людям, которым нужна помощь. И мы можем помочь.

— Далеко не всегда, я думаю. И не всем.

— Конечно. Возможности не государственные. Но многим наверняка сможем.

— Например?

— Розыск пропавших. Сам знаешь, как у нас разыскивают. Последнее дело. А для родных важнее первого.

— Нужно подумать, — сказал Мазин серьезно.

— О чем? Это же твоя работа! Для твоей головы. Серые клеточки оптом и в розницу. Или ты не нуждаешься в деньгах?

— А если сбой? Справедливо ли брать деньги за негарантированную работу?

— Брать будем только по результатам. Ариадна гнилыми нитками не торгует.

Это было уже нечто. По правде говоря, в законном отдыхе Мазин видел мало привлекательного. У него не было внуков, не было дачи и садового участка, и вовсе не манили пенсионерские посиделки, где отводили душу, кляня власти предержащие, многие отдыхающие не по собственному желанию. Единственное, что он умел в жизни, была его работа, и Мазин не без оснований считал, что на этой работе сделал немало полезного. И мог бы сделать еще. Но «на верху» не сочли… И в итоге Игорь Николаевич не без интереса выслушал предложение, над которым, несомненно, посмеялся бы еще недавно…

В конце прошлого века в Италии частично по делам, а частично из любопытства побывал богатый средних лет южнорусский промышленник. Верона, по сравнению с другими итальянскими городами, показалась ему городом средним. Языка он не знал. Некогда было. Отец его в дальней станице лавку держал. Казаки из походов возвращались и деньги тратили. Тек по копеечке рубль к рублю, незаметно в капитал стекались. Но сын лавочника, оглядевшись однажды, увидел, что земля его велика и обильна и умному человеку есть где развернуться, не только в лавке, где противно ему было перед покупателями унижаться. Предпочел он приобретать, а не продавать, и убедился, что дело это в умелых руках душу радует. К той поре, когда подошла жизнь к сорока, отцовский капитал он преумножил и владел не лавками, а шахтами, пароходами и даже опытный участок завел, где пытался каучуконосы вырастить. В хлопотах до языков руки не дошли. Говорил, посмеиваясь: «Я их, иностранцев, и без языка насквозь вижу, жулья не меньше нашего, но наш жулик поумнее, по-моему». А уж в любви и вовсе, считал он, язык ни к чему. О чем с бабой толковать? — считалось у них в станице, волос длинный, а ум короткий. Однако и без них как-то не обойдешься. Надо же, в Вероне его достала! Потом, когда она его Шекспира прочитать заставила, он сказал: «И в самом деле, нет повести печальнее на свете!» Она юмор не уловила. Но полюбил он ее крепко. И когда она призналась, что боится в чужую страну ехать, Италию свою любит и свой дом, в частности, он дом окинул глазом внимательным и деловым и заявил в своей манере: «Это не вопрос, упакуем, ленточкой с бантиком перевяжем, захватишь с собой». Она очень смеялась, у них так часто бывало, она не понимала, когда он шутит, а когда всерьез говорит… Так и перебрался старый дом на новое местожительство.

Жили они дружно. Один только раз, когда пришел телеграф, что государь от престола отрекся и она в ладошки захлопала, он рявкнул: «Чему радуешься, дура!» Она обиженно возразила: «Ты же сам всегда говорил, что царь плохо Россией управляет». — «Говорил, но тебе этого не понять, дуре заморской, народ наш плохо знаешь… Нужно подумать, как тебя через фронты в Италию переправить…»

И переправил, успел, а сам на родине остался. Когда увидел своими глазами, как местные мужички его плантацию изгадили, полагая каучуконосы барской блажью, что, между прочим, в здешнем краю было недалеко от истины, больно стало, и потянулся он к сердцу, а там совсем плохо и больно, и осел он, недоумевая, что ж это происходит, Господи? Всегда жизнь в нем кипела, а тут раз — и кончилась…

Но Господь справедлив, и многие мужички, когда советская власть бывшую плантацию преобразовала в совхоз оборонного значения, чтобы Красная Армия на своих колесах врагов гнала по чужой земле, а каучук все не рос, бывшие мужики, ныне ударники сельхозтруда, были повязаны как вредители и сопровождены в тот самый дом, что бывший хозяин из Вероны вывез, а теперь располагалось ВЧК — ОГПУ. Бравые молодые люди с кубарями в петлицах на перехваченных ремнями гимнастерках давали мужичкам на подпись протоколы, где черным по белому значилось, что хозяин их жив и здоров и руководит из Италии фашистским заговором, чтобы сорвать нашу обороноспособность и восстановить в рабоче-крестьянском государстве власть помещиков и капиталистов. И те подписывали, а потом шли по длинному подвалу, который упирался в дверь еще глубже расположенного погреба, и здесь на каменных ступеньках гремел выстрел, и валились они на усыпанный опилками пол, а серьезный человек — «исполнитель» зачем-то нюхал ствол бельгийского нагана и говорил удовлетворенно: «Порядок!»

Между прочим, такого поворота событий бывший хозяин, разумеется, не ожидал и даже не подозревал. Просто, будучи практичным человеком, он приобрел продававшийся подешевле склад некой разорившейся компании. На улицу выходили служебные помещения, а в глубине находился собственно склад с двумя параллельно расположенными подвалами. Новый владелец наземные постройки снес, в центре строения заграничный дом поставил, а подвалы, точнее полуподвалы с окошками под потолком, решил сохранить, понравились они ему качеством кладки. «Эти еще нас переживут», — сказал он и оказался прав. Так итальянский дом как бы возглавил центр большого сооружения, где чекистам можно было и заседать, и работать.

Все это давно было, и после войны в центре города соорудили другое здание, много объемнее, и название посолиднее — «Комитет государственной безопасности», а в старый особняк с его подвалами поместили областной партийный архив. Но партийцы, пользуясь доступом к главному начальству, настойчиво требовали своих современных хором и доказывали, что ценнейшие документы, и в частности, написанная карандашом листовка комитета РСДРП с призывом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», находятся в опаснейшем состоянии и могут погибнуть от сырости в подвале.

Впрочем, листовка и в самом деле была любопытная. В конце тридцатых нашелся бдительный человек и написал куда следует, что листовка меньшевистская, потому что буквы (б) на ней не было. Вопрос оказался нешуточным, заседало по этому поводу бюро обкома, докладывал начальник НКВД, и решение, естественно, было принято мудрое — всех, кто еще жив и мог иметь какие-то сведения о появлении листовки в свое время, — арестовать для пресечения подрывных слухов, а листовку, как свидетельство героического прошлого, официально утвердили большевистской, и стала она бесценной реликвией новой исторической эпохи.

Вот, потрясая этой подмокшей реликвией, и стали ломиться архивщики в высокие кабинеты, настаивая, что пришло время запечатлеть историю партии не в каком-то сомнительном особняке, но в новом, олицетворяющем эпоху здании, а именно в новой межобластной партийной школе.

Так веронский особняк с фасадом в стиле модерн-электрик из мраморных плит оказался снова бесхозным, и очередная судьба его была решена на высшем уровне самим «первым».

«Сам» прибыл, как положено, на черной «волге» со свитой в машинах посветлее. Перед домом он остановился, и все остановились тоже. Посмотрев и сделав вид, что размышляет, хотя все было решено заранее, «первый» обратился к свите:

— Значит, так, товарищи, оседлала нас культура, ну, спасения от них, чертей, нету…

Сказано было, однако, благодушно, и подразумевалась шутка. Поняли ее правильно, и все улыбнулись, потому что культуры не боялись. «Сам» оценил собственную шутку и добавил уже серьезно:

— Короче, вы знаете, подумали мы тут и порешили отдать это наследие древней культуры нашей культуре современной, как по праву ей принадлежащей. Какие будут мнения, чтобы передать здание под Дом творческих союзов? Они у нас по стране не на последнем месте…

Мнение было, разумеется, единогласное, но полагалось и сказать что-то по ходу дела, так сказать, обсудить конструктивно и собственный след оставить. Предложил главный архитектор.

— Места тут достаточно, можно и фонтан соорудить или какой-нибудь символ скульптурный посадить вроде коня крылатого…

— Пегаса! — воскликнул образованный завотделом культуры.

— Вот именно. Край наш степной, коня издавна уважают, пусть крылатой птицей летит к вершинам, значит, культуры.

Взмах руководящей руки совершил чудо. Оказалось, некоторые горожане и не подозревали, какое привлекательное здание скрывается за ржавой оградой. А теперь все увидели, что культура и искусство у нас в должном почете, и провинциальным туристам бойкие экскурсоводы даже намекали, что, «по слухам», дом этот «мог принадлежать» знаменитому веронцу Веронезе, ну а уж Ромео и Джульетта любовались им не меньше, чем наши земляки. Народ из глубинки про Ромео наслышан, стиль же дома и его принадлежность к концу прошлого века уточнить и связать с Шекспиром не всем удавалось.

Ну а уж о творческой общественности и говорить не приходится, в приподнятом настроении она обмывала только что открытый «Дом Ромео» в большом буфете, разрешенном с благожелательным напутствием «самого» — «пусть инженеры человеческих душ под своей крышей душу отводят, а то еще надерутся на стороне».

Правда, некая творческая вольность была пресечена накануне открытия. Комиссия по подготовке объекта к сдаче решительно отвергла некую деталь статуи Пегаса, характеризующую его мужские стати.

— Ну зачем нам, товарищи, это? Ведь сюда люди приходить будут, даже дети. Народ наш к культуре тянется. И вдруг… это. Не понимаю. Кто, кстати, автор скульптуры? — огорченно произнес председатель.

Скульптор был взят на карандаш, а «это» срочно удалили, подчистив Пегасу кругленький сытый животик.

По поводу такого события старый литератор, циник и похабник, который даже привлекался в свое время за какую-то давно забытую крамолу, но не перековался до конца, заметил, сидя с друзьями после трехсот:

— Не дело, братцы, творческий символ яиц лишать. Не к добру…

И как в воду смотрел…

Беда пришла в «Дом Ромео», как и во всю страну, в тот неласковый мартовский день, когда Горбачев провожал по Красной площади последнего Генсека, скончавшегося на боевом посту, хотя и не в лучшей боевой форме. Вдруг появились и закаркали над трибуной Мавзолея вороны, птицы нелюбимые последним императором и, как оказалось, несущие тяжелое предупреждение, хоть стреляй в них из винтовки, хоть отпугивай торжественным артиллерийским салютом. Но на ворон, промелькнувших по экранам телевизоров, народ как-то внимания не обратил, думали о лучшем, глядя на крепенького и до неприличия, по тем меркам, молодого преемника уходящего вождя, и связывали с ним, как на Руси водится, мечтательные надежды. И никто, даже проевшие миллионы долларов, принадлежавших американским налогоплательщикам, советологи и кремленологи в дурном сне представить себе не могли, что учинит этот провинциальный крепыш, помеченный замысловатой черной меткой на округлой лысине. А уж писатели тем более.

Сначала «совписы» дружно радовались свободе, но скоро выяснилось, что не всегда мила свобода тому, кто к ней не приучен. А кто к ней приучал? Очень даже обходились, и даже извлекали некоторые преимущества от ее отсутствия. Лица лояльные и процветающие уверяли, что пишут по глубокому призванию, а нелояльные все неудачи списывали на несвободу. И тех и других жизнь сбила, однако, в пусть и не особенно дружный, но одним тавром клейменный самодовольный табунок. Тавром было, конечно, писательское удостоверение, внушительная красная книжица с орденом Ленина в золоте, источник народного уважения, ведь как-никак страна всеобщего школьного образования, а в школе и Пушкина и Гоголя проходили. А «совписы» кто, разве не продолжатели? Вот то-то! Поэт в России больше, чем поэт, особенно если с удостоверением.

Короче, жизнь шла, как казалось, выверенным на десятилетия курсом, когда грозным предвестником будущих катаклизмов грянула забота о нравственном воспитании общества, проявившаяся в антиалкогольной кампании. Нужно ли говорить, что из всех забот именно в этой писатели нуждались меньше всего!

Но то были лишь первые тучки пепла над проснувшимся Везувием!

Большинству свобода между тем пока что нравилась, усердно строчили перья, разоблачая деспотический режим, вспоминали, кто, где, когда пострадал, и лишь несколько твердокаменных и, разумеется, наиболее обеспеченных осторожно намекали, что партия идет путем рискованным, а местный лауреат в узком кругу даже произнес слово «ревизионизм». За это его обозвали на собрании мастодонтом — ведь у нас от узкого круга до собрания один шаг! Легкая паника произошла в день августовского путча: демократы с раннего утра оплакивали навзрыд погибшую свободу, а люди осторожные не поднимали телефонных трубок, размышляя, не перегнули ли в описании своих прошлых страданий?

Однако Бог миловал, свобода не погибла, и очередное собрание осудило путчистов единогласно, кроме мастодонта, который на собрание не пришел, сославшись на почтенный возраст и состояние здоровья. Чувствовал он себя и в самом деле неважно.

Очередной всплеск эйфории оборвал январь девяносто второго. Как и большинство народа, писатели, артисты и прочие обитатели «Дома Ромео» рассматривали этикетки с новыми ценами подобно редким предметам в кунсткамере. Беспрерывно, чуть ли не каждый день менялись ценники, обрастая нулями, которым и конца не видно стало.

Так и пришел день, когда творческие союзы поняли — дальше не прожить, за отопление, телефонные разговоры, охрану и так далее, и тому подобное платить нечем. Началась распродажа. Как выразился Сосновский, дом пошел в распыл. Стены покрылись мозаикой вывесок с непривычными, в основном не по-русски звучащими названиями фирм, контор и кабинетов, рядом с целителем, психоневрологом-экстрасенсом разместился пункт обмена валюты. Так называемые офисы в тесноте, но не в обиде, прижавшись друг к другу, вытеснили в расстрельные полуподвалы новые комнатушки творческих союзов, в которых с поникшим видом сидели некогда гордые секретарши, лихорадочно подсчитывая инфляционные убытки.

Зато процветало помещение бывшего буфета, где новый хозяин решил открыть бар-ресторан для элиты, создал интерьер-уют, все для души и ненавязчиво, с улицы почти не видно, — кто знает, тот найдет, кто не знает, того не пустят.

Нашел и Мазин. Обошел дом и увидел перст указующий с надписью «У Пегаса». Борис ждал его под перстом, потирая руки.

— Будешь доволен, старик, будешь доволен!

И пошел вперед по ступенькам вроде бы ведущим вниз, а на самом деле наверх, где теперь новая жизнь обосновалась, та самая, что статистика определила, как в двадцать шесть раз лучшую, чем нижняя.

Говоря честно, Мазин к новой жизни еще не привык и не оценил поэтому финскую мебель и еще многого.

Но Борис возбужденно толкал его в бок и приговаривал:

— Ну как? Нет, брат, о такой жизни мы разве могли?..

Тут он был прав, Мазин и сейчас не мог и не мечтал, а Борис мечтал, но не мог.

— Да ты посмотри, откуда у нее ноги начинаются!

Это уже относилось к предмету одушевленному.

Они сели под окном, через витражи которого окрашенные лучи стремились в зал, где когда-то человек в гимнастерке, засунув пальцы под ремень, говорил почти спокойно:

— Ну, падаль, будешь говорить, или твою бабу тут раком поставим?

Давно это было, а теперь мягкая мебель и женщина-официантка из тех, что ноги где-то в подмышках начинаются, а юбка в набедренную повязку переходит.

Мазин посмотрел.

— Мини — миниморум?

Она глянула недовольно, заподозрив в его словах нечто недоброжелательное.

— Извините, — сказал он.

— Что будете заказывать?

Нашлось что.

— С ума сошел? — спросил Мазин, глядя на цены в меню.

— Не привык ты, старик, не привык. Главное, не волнуйся. Плачу я.

— А я что?

Борис рассмеялся.

— Ты работать будешь! Не обиделся?

— Хозяин — барин, — пожал плечами Мазин. — Раньше хозяин батрака кормил до отвала. Считал, как ест, так и трудиться будет.

— Брось, Игорь. Хочешь, будешь хозяин. Нам дело нужно взять в руки. А пойдет — поделим. Не мне с тобой делиться. Давай-ка за общее дело! Раз-два, побежали…

— Извините, Борис Михайлович…

Это снова подошла длинноногая, стояла чуть покачиваясь и смотрела на Сосновского как-то доверительно.

— Что, родненькая? — откликнулся тот соответственно. — Что задела?

Рассматривая Мазина, она сообщила:

— Клиентку вам нашла.

— Да ты что! С меня комиссионные. Где она? — обрадовался Сосновский.

— В коридоре дожидается, под дверью.

— Вот это да! Игорь! А ты в кафе прохлаждаешься! Пора приступать. Народ к нам двинулся!

Он сунул руку в карман кожаной куртки и вынул ключ.

— Действуй! Настя тебе покажет, куда идти. А я тебя здесь подожду. Ты войди в курс дела и сюда. Шампанского за почин выпьем.

Так оно и свершилось. Теперь уже отступать под бурным натиском Бориса было немыслимо. Игорь Николаевич взял ключ.

— Ведите, Настя! И не продешевите на комиссионных!

Мазин пошел вслед за девушкой, которая и отвела его в соседнее крыло, где на одной из дверей уже красовалась табличка с изображением гречанки, разматывающей клубок, и надписью «Ариадна».

Игорь Николаевич вставил ключ в замочную скважину и отпер дверь. Кабинетик был невелик, но недавно отремонтирован, пахло краской, побелкой. На столе лежали пачка бумаги, карандаши и ручка, заготовленные предусмотрительным приятелем.

— Для начала не так уж бедно… А где же наша клиентка, Настя?

— Вот ваша клиентка, — ответила Настя. — Заходи, Лилька, куда ты спряталась?

Та бесшумно появилась в дверях.

— Я здесь. Я оплачу ваши услуги…

Почти невольно он возразил:

— О деньгах вы рано. Пожалуйста, сначала о деле. Как вас зовут? С чем пришли?

— Меня зовут Лиля. Я прошу найти мою маму.

«Вот оно что! Ушла и не вернулась. Иногда в таких случаях правду лучше не знать. Однако назвался груздем…»

— Расскажите подробно. Как ваша мама «потерялась»? Когда?

— Давно. Двенадцать лет назад.

Срок Мазина не отпугнул. Он почувствовал, что собирается для работы, и посмотрел на клиентку внимательно. Это была, увы, типичная некрасивая девушка, которая на свой счет не обольщалась и, кажется, с участью смирилась. А зря! Займись Лиля внешностью столь же увлеченно, как это делают другие, смотрелась бы иначе, потому что и сейчас некрасивость не отталкивала, печальные глаза за стеклами очков по-своему привлекали. Подбери она оправу со вкусом, пройдись по лицу умеренно, так, чтобы усилия в глаза не бросались… Короче, существуют средства достаточно эффективные, чтобы смягчить несправедливость природы. Тем более она не дура. Заметно было. Такое сразу чувствуется, хотя печальные глаза и у овец встречаются. Но вот характер, видимо, не бойцовский. Смогу ли я ей помочь? Двенадцать лет не шутка. Но назвался, куда денешься?

— Вы помните, как все случилось?

— Я этого никогда не забуду.

Слова прозвучали с силой чувства.

«Если так переживает до сих пор, помочь просто необходимо».

— Расскажите.

Подчеркнуто четко, заметно преодолевая себя, Лиля произнесла:

— Она нас оставила. Ушла.

— С кем?

— Мы не знаем. Объясниться она не сочла нужным. Просто уехала.

— Даже не написала?

— Ни строчки с тех пор.

«Странно. В наше-то время! Так прервать? Что за резон?..»

— Может быть, вы чего-то не знаете? Ваш отец жив? Возможно, она ему писала?

— Поговорите с ним сами. Мне он никогда ничего не показывал. Сначала говорил, что мама в санатории, потом — что в длительной командировке. Но мне уже восемь лет тогда исполнилось. Нужно было объяснить.

— И что же?

— Они считали, что мама не вернется.

— Они? У вас появилась мачеха?

— Да. Но она не вполне мачеха. Марина моя тетка. Сестра мамы. Я ее всегда по имени называла, она на десять лет моложе мамы. Я в детстве ее почти подругой считала.

— Когда они поженились с вашим отцом?

— Ах, об этом не думайте. Не думайте о ней плохо. Она обо мне заботилась после ухода мамы. А потом они поженились…

Плохо думать Мазин пока не имел права, но вариант ему не понравился. Отец женился на сестре жены. Такое с вдовцами не редкость. Однако в данном случае жена бросила его, и он не должен был испытывать особой привязанности к ее близким. Но нет правил без исключений.

— Замужество Марины не повлияло на ваши отношения?

Ответила она так:

— Тогда нет.

— А сейчас вы в каких отношениях?

— Мы не ссоримся.

Лиля подумала немного, пришла к выводу, что сказала недостаточно, и попыталась объяснить:

— Тогда мне было очень обидно, ведь мама нас бросила, а Марина была рядом, как родная… А теперь я выросла, и она не понимает меня. Даже не понимает, почему я хочу найти маму…

— В самом деле, почему? Почему вы думаете, что ее можно найти?

— Конечно! Это главный вопрос. Конечно, отец пытался найти… еще тогда. Мог ведь быть и несчастный случай, правда?

Мазин уже подумал об этом, и о худшем подумал, о насильственной смерти.

— Разумеется.

— Нет, нет!

— Вы так уверены?

— Мама жива.

— У вас что-то не сходится. Поясните, пожалуйста. Вы же говорили — ни строчки. А теперь — жива! Говорите, как о факте. Зачем же искать, если жива? Вашу маму кто-то видел? Знает о ней?

— Мама прислала телеграмму.

— Вы захватили ее?

— Конечно, конечно. Сейчас. Секунду.

Лиля быстро извлекла из сумки телеграфный бланк с нечетко отпечатанными словами. Но читались они без особых усилий, содержание просматривалось очевидно.

«Лапушка прости если сможешь будь счастлива поздравляю мама». Мазин прочитал с облегчением. «Кажется, дело не безнадежное!» — Когда вы получили телеграмму?

— На прошлой неделе, в пятницу, когда мне исполнилось двадцать.

— Откуда?

— С вокзала, проездом.

Это, конечно, усложняло задачу, но выглядело объяснимо. Мать понимала, что содеянного не поправить, однако и устоять не смогла, возможно, собиралась предстать перед брошенной дочерью в день рождения, двадцатилетия, чтобы покаяться, и не решилась. Приехала в город, а объявиться не решилась. Дала телеграмму с вокзала и уехала, еще раз сбежала. Может быть, и к лучшему. Не стала ломиться в душу, но мостик перекинула. Впрочем, это всего лишь версия.

— Вы не сомневаетесь, что телеграмма от нее?

— Только мама меня в детстве так называла — Лапушка. Да и кто же еще может? Зачем?

— Будем надеяться, что вы правы.

— А вы сомневаетесь? Почему?

Отвечать на такой вопрос было рано, да и огорчать ее не хотелось. Он ушел от ответа.

— Я должен идти за фактами.

— Разве телеграмма не факт? — спросила Лиля с тревогой.

Рассуждать о возможности людей творить зло Мазин не стал.

— А что родители? Они поддерживают ваши намерения?

— Отец сказал, что будет рад, если мама жива и здорова, но из его жизни она ушла навсегда. Наверно, он прав по-своему.

— Понять, во всяком случае, можно. А тетя-мачеха?

— Марина настроена резче. «Не для того я тебя растила, чтобы она вернулась и забрала тебя у нас».

— Тоже естественно.

— Еще она о здоровье моем печется, слабой считает.

— Однако поиск ваш они одобрили?

Лиля пожала плечами.

— Можно сказать — да. Но я не нуждаюсь в их одобрении. Это мое дело.

— А деньги?

Она повела головой.

— Я не просила у них денег.

— Вот как! Сами зарабатываете?

«Что удивительного! Сейчас многие молодые побольше моего зашибают, хотя на юную предпринимательницу эта девушка меньше всего похожа».

— Вы мне не доверяете? — покраснела она.

И излишне торопливо протянула пачку незнакомых Мазину купюр.

— Вот, возьмите. Это не деревянные. Дойчмарки. Из ФРГ.

Он отвел руки.

— Мы же говорили, деньги потом, сейчас дело.

— Значит, вы найдете маму?

— Постараюсь.

— Я знаю, у вас большой опыт.

— Официальный. А в мундире ведешь себя иначе… Впрочем, это мои проблемы. Опыт, конечно, есть. Так кто же вас финансирует?

— Бабушка. Она приходится тетей маме, а ее родные живут в Германии.

— И помогают?

— Да. Бабушка очень любила маму. Это она дала мне деньги. Самая, если честно, не заработала еще ни копейки. А валюту тем более.

— У вас еще есть время. О необходимых расходах бабушка получит полный отчет.

— Бабушка очень доверяет людям. Она религиозна.

Лиля произнесла последнее слово почтительно, и это дало Мазину повод спросить:

— А вы?

— Я только ищу.

«Что? Путь к Богу?..»

Изобилие внезапно уверовавших коробило Мазина — трудно было понять, кому из них открылись высшие истины, кто увлекся очередной модой, а кто и просто с придурью. Уточнять в данном случае Мазин не стал — прояснится само собой. Откликнулся, возвращаясь к предмету визита.

— Что ж… Поищу и я с вашей помощью.

— С моей?

— Конечно. Вы ведь заинтересованы в нашем успехе.

— Очень. Я изжила обиду. Теперь я нужна ей.

«Значит, кое-что уже нашла».

— Хорошо. Приступим к делу.

— Я готова. Что я должна сделать?

— Пока немного. Изложить все, что вам известно, письменно.

— Написать? — переспросила Лиля немного разочарованно, она ждала чего-то большего.

— Именно. Не сочтите за труд.

— Но вы мне подскажете форму?

— За формой и стилем не гонитесь. Пишите как найдете нужным. С самого начала. Когда уехала мама, что этому предшествовало, если вы что-то помните. Как отнеслись к ее уходу близкие, что предприняли по розыску… По возможности все, что знаете. Кое-что вы, наверное, упустите, не беда, постепенно мы вместе заполним пробелы. Ну и, разумеется, координаты ваши и родителей дайте. Короче, мне нужна та самая печка, от которой можно начать действовать. Договорились?

— Когда вам нужна эта бумага?

— Если у вас есть время, садитесь к столу и пишите. Сейчас. И еще. Я хотел бы иметь фотографию вашей мамы.

Лиля заметно смутилась.

— Зачем? Столько лет прошло…

— Многое в человеке не меняется или меняется очень медленно. Девушка покраснела.

— Простите, я не могу принести… У меня нет фотографии.

— Как так? — удивился Мазин.

— Отец порвал все ее снимки… Когда она ушла. Его ведь можно понять? Правда?

— Пожалуй, — согласился Мазин с сожалением.

В дверь постучали негромко.

Появился Борис Михайлович, строго официальный, будто и не пивший.

— Игорь Николаевич, вас можно побеспокоить?

— Да, конечно. Пишите, Лиля, спокойно. Я на несколько минут.

В коридоре Сосновский толкнул Мазина в бок.

— Неужели уже в работе? Узнаю коней ретивых. Уже пашешь?

— Только запрягаюсь. Она ищет якобы сбежавшую мать.

— Дело стоящее? Хорошо бы начать с удачи.

— Я не против, — улыбнулся Мазин.

— Слушай, Игорь, а бабки у нее есть?

— Есть.

— А не врет? Какая-то она невзрачная.

— Она показывала. Дойчмарки.

— О-о! Это дело. Только ты сам в расчеты не входи. Я тебя знаю. Продешевишь. Составим калькуляцию вместе. Все без обмана, но и свое должны получить до пфеннига. Твои мозги дорого стоят. А денег, знаешь, я сколько на обзаведение потратил? Сейчас спешу в банк насчет кредита. Так что я тебя не дождался. Закончишь, спустись в подвальчик. Настенька обслужит. И не валяй дурака, все оплачено. Так и скажешь. «Заказ Бориса Михайловича!» Запеленговал?

Мазин кивнул.

— Отлично, старина. Вот ты и при деле. — Борис уже стоял на ступеньках.

— Я тут как биржа труда. Кого хочешь устрою. Не бедствовать же людям, правильно? Вон взгляни, во дворе! Тоже мой крестник. Мастер метлы. А между прочим, сто бумажек имеет. Хоть и пыльно, но заработно.

И Сосновский помахал рукой худощавому дворнику в шоферской кепке.

— Саша! Физкульт-привет!

Мазин присмотрелся к дворнику и узнал Александра Дмитриевича Пашкова.

Александр Дмитриевич, он же Саша, человек среднего, допенсионного возраста, был неплохо знаком Мазину. Половину своей жизни Пашков провел в роли так называемого свободного художника, хотя и начинал, как все, совслужащим, если только название это применимо к скромному музейному работнику. В музее и нашла его судьба. В архиве он наткнулся на бумаги времен военного подполья и заинтересовал ими московского кинорежиссера. В результате по экранам прошла картина не лучше и не хуже других, быстро была забыта, но дело свое сделала — яд «другой жизни» проник в Сашину кровь. На много лет он вступил в сложную игру с жизнью, которая постоянно дразнила его неверными соблазнами и обещаниями, иногда дарила щедрыми женщинами, и даже вывела однажды на сказочный мираж, подвела вплотную к легендарному и бесценному «кладу басилевса», исчезнувшему из музея много лет назад. Конечно, Сашина судьба была не из тех, что обрушивают золотые дожди. Он не только не обогатился, но чудом сохранил жизнь, не без участия Мазина. Однако времена пошли беспокойные, и они потеряли друг друга из виду, хотя, как теперь оказалось, не навсегда[1].

Глава 2

Превращение бывшего киносценариста и кладоискателя в мастера метлы началось, как у многих, с черного зимнего дня, когда выпустили на свободу цены и они, подобно освобожденным грабителям, набросились на ошеломленных граждан. Правда, Александр Дмитриевич вначале даже испытал некоторое удовлетворение. «Вот и полетели вклады…» Ему уже порядком надоели как доброжелатели, так и завистники, прямо или намеком обзывавшие его дураком за то, что он не присвоил хотя бы малую толику «клада басилевса». «Сейчас бы и моя нажива лопнула. Что я мог с такими деньгами сделать? Только в сберкассу положить… Вот бы и плакал сейчас вместе с денежками». Но утешение оказалось недолгим. Очень скоро Александр Дмитриевич был уже в числе тех, кому не на что стало жить. И без того малые его литературные заработки превратились в мизерные, а торговать ему было нечем, да он этого и не умел.

В итоге однажды Пашков проснулся от голода. Бывало, что сон его нарушала потребность выпить, но поесть… Войну он не помнил, навыков недоедания не имел и попал в беду в том роковом возрасте, когда приспосабливаться к новой жизни было уже поздно, а до пенсии еще требовалось дожить. Ночью жизнь кажется особенно безрадостной, если от утра радости не ждешь. Да, то, что он называл бедностью и безденежьем и с чем мирился, будучи нетребовательным и инертным, обрело свой прямой словесный смысл — беда без денег. А если денег совсем нет, то беда большая.

«Голод — это не только противно, это унизительно…» — подумал Александр Дмитриевич тоскливо.

Он зажег свет, вышел на кухню, хотя хорошо знал, что в холодильнике, шкафу и на полках одинаково пусто. Но он механически открыл одну дверцу, взялся за другую и вдруг вспомнил фразу: «Стоит ли продолжать?» Когда-то давно он прочитал роман Драйзера «Сестра Керри». Особого впечатления книга на него не произвела и почти забылась, но одно местечко запомнилось, поразило его в свое время безысходностью.

Александр Дмитриевич покинул пустую кухню, заглянул в книжный шкаф, нашел роман и отыскал нужную страницу.

«…Сняв рваный пиджак, он законопатил им большую щель под дверью. Затем снял башмаки и прилег. Потом, как будто вспомнив о чем-то, Герствуд встал, завернул газ и постоял спокойно во мраке. Выждав минуту, он снова открыл кран, но не поднес спички к рожку. Так он стоял, окутанный милосердным мраком, а газ быстро наполнял комнату. Когда отвратительный запах достиг обоняния Герствуда, он ощупью нашел койку и опустился на нее. «Стоит ли продолжать?» — чуть слышно пробормотал он…»

Александр Дмитриевич опустил книгу на стул, прошел в прихожую, как-то опасливо снял пальто с вешалки и положил под дверь. Вернулся на кухню и наклонился к плите, резко повернул один из кранов. Газ, как и Герствуду, в первую минуту показался ему отвратительным, он отшатнулся машинально и тут же услышал телефонный звонок.

— Кто там еще среди ночи дергается? — пробормотал Пашков раздраженно, но пошел и поднял трубку почти с облегчением.

— Это ты?

Голоса он не узнал, спросил недовольно:

— Кто звонит?

— Перебрал, Саня? Не узнаешь? А говорят, старая любовь не ржавеет.

Звонила бывшая жена.

— А… ты. Что среди ночи не спишь?

— Какая сейчас ночь! Время детское, десять минут первого.

— Слушаю тебя.

— У нас все в порядке, — сообщила бывшая жена, хотя он и не спрашивал, привык, что у нее всегда все в порядке. — А ты-то как?

Забота его удивила.

— Нормально.

— Послушай, ты квартиру приватизировал?

— Нет.

— Так я и знала! О детях не думаешь? А если с тобой что случится? Живешь-то небось по-прежнему безалаберно. А если что случится?

Он вздохнул и тут почувствовал, что газ уже в комнате.

— Погоди минутку.

— Минута из Москвы дорого стоит.

— Хорошо, я подумаю.

Он положил трубку и кинулся на кухню, закрывая ладонью нос. Перекрыл газ и распахнул окно.

«Кажется, спасла благоверная. — Умирать расхотелось. — А что, если у них денег попросить? Под завещание…» Подумал и устыдился. А потом разозлился. «Да, напиши на нее завещание, приедет и убьет. Хватит, уже один раз убивали из-за богатства. А из-за нищеты я и сам себя только что убить хотел…»

Александр Дмитриевич закрыл окно, потому что время было не летнее, а газ достаточно выветрился, и присел на табурет.

«Почему так умирать страшно? Ведь все равно не избежишь! И я свои полпути отмахал давно. И в самом деле любая кондрашка хватить может, и будешь тут на полу, как чурбан, валяться, и конец поскорее призывать, а пока выбор есть. Хлебнул газу глоток-другой и поплыл, как на наркотике. Всех делов… А страшно… И есть хочется», — добавил он, минуя логику. Поднялся и заглянул в полиэтиленовый кулек, где хранил хлеб. На дне нашлась горстка крошек.

«Смешно».

Согрел кипятку прямо в кружке, чтобы поскорее, размешал крошки в стакане и выпил жидкую смесь мелкими глотками, обжигая пальцы, потеплело внутри и стало чуть легче. Александр Дмитриевич прилег, угрелся, решил: нужно что-то придумать, нельзя же так сдыхать жалко! И придремал.

Признаться, утро не показалось ему мудренее ночи. Светлых мыслей хватило лишь на то, чтобы расстаться с одной из последних книг, которой он очень дорожил, двухтомником «Мифов народов мира». Подписка на «Мифы» досталась ему по жребию, в чем Саша в свое время усмотрел благоприятный перст судьбы. Похоже, ныне судьба отвернулась. Скрепя сердце он отправился на улицу, стараясь не попасться на глаза знакомым, и пристроил книги на ящиках возле овощного магазина. Тут же они вызвали интерес.

— Разрешите? Я, признаюсь, не покупатель. Хочется взглянуть на Арго и Ариадну на минутку. Не возражаете?

Прозвучало нахально, но Саша хотел отдалить расставание с любимыми книгами и не возразил процветающему с виду господину.

— Пожалуйста.

Зашелестели страницы.

— Так, так… дочь Миноса, внучка Гелиоса… клубок нити, разматывая который, Тисей нашел выход из лабиринта… Отлично. То, что надо! Не жалко вам расставаться с такой книгой?

— Жалко.

— Понимаю. Нуждаетесь? Сейчас многие нуждаются.

Господин смотрел на Пашкова пристально.

— Ваша внешность мне знакома… Позвольте… Вы проходили свидетелем…

— Проходил, — прервал Александр Дмитриевич, не любивший вспоминать о процессе.

— Ну конечно, — обрадовался господин. — Слава Богу, память еще не подводит. Я вас видел. Минуту был, спешил в аэропорт, но знакомый адвокат затащил.

— Меня показать?

— Ну, в том числе.

— Дурака посмотреть?

— Зачем вы так? Вы совершили поступок, — он аккуратно положил книгу на место.

Пашков молчал, но господин не уходил.

— Послушайте, не обижайтесь. Вам нужна работа?

— Какая?

— Не престижная. Говорю честно. Но платят неплохо. Тут несколько контор особняк арендуют. Нужен человек. Нечто вроде вахтера. Сутки дежурите, трое дома. И с каждой конторы получаете по пять, а если не побрезгуете дворик маленький прибрать, тысяч сто можно сделать. Сохраните «Мифы». Не обижайтесь! Я нашу психологию знаю. Плюньте на себялюбие. Взгляните на преимущества. Нуждаться не будете. Много на воздухе, три дня свободны. Короче, если надумаете, завтра до обеда заходите. А то ведь по нынешним временам местечко лакомым считается. Вот вам адресок пишу. Спросите Сосновского. Меня там все знают. Сыскное агентство. С вашего благословения «Ариадна»…

Так оказалось, что судьба еще не отвернулась, и Сосновский снова свел Пашкова с Мазиным. Тот вначале пожалел о встрече, боясь смутить Александра Дмитриевича, и напрасно. Пашков уже считал, что убедился в преимуществах предложенной работы, которая вполне соответствовала его новому мироощущению наблюдателя, попавшего на огромный исторический спектакль, в котором он лично твердо решил не принимать никакого участия. Этим Александр Дмитриевич и хотел немедленно поделиться с Мазиным, но того ждала Лиля, и он извинился.

— Рад вас видеть, но ждет клиент. Надеюсь, найдем время побеседовать.

— У меня времени навалом. Когда освободитесь, прошу на вахту. Сегодня мои сутки. Ждем-с!

И он направился ликвидировать какую-то погрешность на дорожке, а Мазин вернулся в кабинетик.

— Заждалась?

— Нет. Но у меня готово.

— Вот и хорошо. Оставьте этот листок и свои координаты. Я найду вас, когда потребуется.

Писала Лиля аккуратно, без помарок, но, увы, в основном повторяла уже сказанное. Мазин вчитывался в текст въедливо, стараясь обнаружить хоть что-то за строкой.

«Мама пропала двенадцать лет назад. 15 августа 1982 года она уехала по путевке в Горный Ключ, но в санатории не появилась, и с тех пор мы её не видели. Родители — отец и мачеха, она же сестра матери и моя тетка, — считают, что причиной ухода мамы был разрыв с отцом и она покинула нас с другим мужчиной… Отец знает, что такой человек был…»

Мазин поставил на полях две птички, наподобие английской буквы дабл-ю, что означало для него — важно. Одной птичкой он помечал сведения, на которые всего лишь стоило обратить внимание.

«Я думаю, что она не могла исчезнуть бесследно, и, наверно, оставила письмо, но письмо могло быть такое обидное, что отец вряд ли его сохранил, скорее всего порвал и уничтожил…»

«Логично», — согласился Мазин.

«Предполагали и несчастный случай. Отец пытался найти маму. Ее видели в поезде, хорошо запомнила проводница. Мама доехала до своей станции, но потом исчезла, не пришла в санаторий…

С тех пор мы ничего не слышали о ней. Однако 23 марта этого года, в день своего двадцатилетия, я получила телеграмму, которую вам показывала. Следовательно, мама жива. Она, конечно, раскаивается в своем поступке и нуждается в моем прощении и поддержке.

Розыском мамы я не хочу доставлять неприятностей отцу и тетке, они всегда относились ко мне хорошо, особенно отец. Он очень тяжело пережил уход мамы. Сейчас они не хотят ворошить это тяжелое прошлое. Но для меня это не прошлое, они знают о моем намерении.

Отец — Дергачев Владимир Степанович, мачеху зовут Марина Михайловна.

Мне бы не хотелось, чтобы вы беспокоили их по месту работы, чтобы не вызвать сплетен и кривотолков.

Мои намерения остаются твердыми, и я очень прошу вас найти маму. Я не берусь судить ее. Я жила очень благополучно, обо мне заботились, и я ни в чем не нуждалась. Сейчас мой духовный долг разыскать маму и помочь ей».

Игорь Николаевич перечитал бумагу, подумал немного. Начинать следовало с работы черновой, он снял телефонную трубку.

— Николай Афанасьевич?

— Ты, Игорь? — сразу узнал его человек на другом конце провода. — Жив-здоров? Как ты там?

— В частном розыске. Удивил?

— Ну, меня удивить трудно, однако верится с трудом.

— Все верно, Афанасьич. Решил государству конкуренцию объявить.

— И хорошо платят?

— Пока ни копейки не заработал. Но вот надеюсь с твоей помощью.

— Неужто к себе вербуешь?

— Нет-нет, не беспокойся. Я тебя знаю. Ты служишь делу, а не лицам.

— Да уж сорок лет в лямке. Поздно менять упряжку. Форму не раз менял, а сам все тот же.

Действительно, Николай Афанасьевич за время службы мундиров сменил много, и цвета разного и покроя, только погоны все четыре десятка лет проносил с одним просветом и малыми звездочками. Он давно уже заведовал ведомственным музеем, сохранив редкое достоинство, дар, феноменальную память. Старый служака умудрялся держать в голове множество фактов из прошлых милицейских событий и дел, причем — что было сейчас очень важно Мазину, — не только из тех, что запечатлены на музейных стендах.

— Есть у меня надежда на тебя. Сам знаешь, розыск пропавших у нас не шибко в чести, так что на архивы я особенно не надеюсь, вот, может, у тебя в памяти что-нибудь сохранилось…

— Спроси, попробуй.

— Двенадцать лет назад одна женщина была в розыске…

И Мазин передал в общих чертах то, что узнал от Лили.

Афанасьич помолчал на своем конце провода, потом произнес:

— Не нашли ее.

— Иначе б я тебя не беспокоил. Но мне и малые крохи, если в памяти застряли, пригодиться могут.

— У меня ничего не застряло, а вот у одного парня… Ты Пушкаря помнишь?

— Пушкарь? Погоди…

Фамилия показалась знакомой, но давно не звучавшей.

— Кажется, сотрудник был… молодой.

— Да, лейтенант. Он этим делом занимался.

— И такое помнишь, Афанасьич? Ну и память!

Николай Афанасьевич на лесть не откликнулся. Не из скромности. Помнить собственного племянника он большой заслугой не считал.

— Если он тебе может пригодиться, дам адрес…

Выходя из кабинета, Игорь Николаевич думал о деле и не собирался «отоваривать» заказ Бориса в подвальчике. Но конец дня сложился иначе. Пашков, как и обещал, ждал на вахте. Фартук он снял, метлу убрал, и Мазин даже усомнился, а он ли это подметал двор? Но Александр Дмитриевич тут же рассеял сомнения.

— Не побрезгуете скромным мастером чистоты?

— Шутите? Я и сам социальный статус понизил…

— Зачем же так? Частные сыщики литературой возвеличены, а официальная полиция высмеяна. Так что форму на славу обменяли.

— А вы на достаток?

— Мне менять уже нечего было. Я в прямом выигрыше. Только приобрел. Между прочим, кроме шуток. Хотите докажу, как аксиому?

— Кто же аксиомы доказывает?

— Это в математике. А в жизни постоянно приходится доказывать, что ты не верблюд. Спустимся в подвальчик?

Мазин понял, что аксиома в данном случае нуждается в доказательстве, и отказывать Александру Дмитриевичу не следует.

— Пойдемте, у меня там маленький кредит, кстати.

— Ну, это я вас приглашаю…

Никогда раньше Александр Дмитриевич не предполагал и не поверил бы человеку, который стал бы утверждать, что от попытки самоубийства до душевной гармонии, как от великого до смешного, возможны считанные дни. Но сегодня он попробовал иную веру — наблюдателя Заключительного Момента, как он это назвал.

Взял он, правда, метлу в руки первый раз с чувством вынужденной самоиронии. Двор был запущен, повсюду валялись неубранные прошлогодние листья, день был унылый, пасмурный. Начать он решил с дорожек. Их было две, по обе стороны замусоренного цветничка. Взялся с левой. «Ну, с Богом, бывший интеллектуал. В метле обретешь ты право свое».

Пройдясь от ограды до ступенек, Александр Дмитриевич почувствовал некоторую усталость, но дорожка стала чистой, и это особенно бросалось в глаза по сравнению с другой, параллельной. Испытывая удовлетворение, он оперся на метлу и постоял, разглядывая плоды труда своего.

— Слушайте, вы новый дворник?

— Да, я дворник, — произнес Александр Дмитриевич громко.

— Чудненько! Ведь мне тут еще мести приходилось. А сейчас ни один листик к туфлям не прилип.

Девушка оглядела ноги.

— А вы непривычный? Устали?

— Да нет… Проголодался немного.

— Пошли в кафе.

— Кафе мне не по карману. Еще не заработал.

— А… — протянула она и скрылась в подвальчике.

Пройдя вторую аллейку, Пашков прошел в свою крошечную подсобку: кран над раковиной, столик, тумбочка, ведро в тумбочке, табурет, — нашел обмылок под краном, взялся мыть руки. В тонкую дверь стукнули.

— Перекуси, дворник, — перешла она на «ты». Вошла и поставила на стол тарелку с жареной картошкой.

— Не нужно, — запротестовал он слабо.

— Брось ты, мужик, шеф не обеднеет. Стакан есть у тебя?

Из внутреннего кармана куртки она достала бутылку, внутри немного плескалось.

— Зачем вы это?

— Разве непьющий?

— Почему? Но стакана нету.

— Из горла. Вот так!

Булькнуло. Пальцами она подхватила пару ломтиков картошки, ловко бросила в рот и протянула бутылку.

— Действуй, мужик. Как тебя звать-то?

Он заколебался.

— Александр…

— Хватит. Давай без отчества. Саша будешь. А я Настя. Тут в кафешке вроде официантка, ну и на кухне помогаю на полставки. Короче, кручусь. Так что давай за знакомство.

Она дождалась, пока он выпил, забрала бутылку и исчезла быстро, как и пришла.

Александр Дмитриевич жевал картошку в некотором раздумье.

«Вот и опростился… Посудомойка по отчеству не признала, зато пожалела… за хозяйский счет. Ну и что из этого? Пора наконец определиться, покончить с претензиями. На что? Что ты, собственно, хочешь от жизни, от людей? Разве ты ничему не научился, когда тебя пытали, как узника в средневековом застенке, а рядом за окном солнце рвалось сквозь листья, детские голоса во дворе звенели, жужжала пчела… Разве этого мало, чтобы отбросить иллюзии, понять, в каком мире живешь, случайно и временно, и нет смысла его переоценивать, биться о стекло, как та пчела? А всего вчера разве не собирался ты покинуть этот мир, но испугался. Не зря ли?»

Пашков вспомнил отвратительный запах газа. Но ведь это в первую секунду, а потом будто в сон потянуло. Ему уже казалось, что после отвратительной секунды приблизилось ощущение покоя.

«Если бы не звонок… Зачем был звонок? Зачем эта очередная гадость жены, отнявшей в очередной раз покой? Стоит ли, однако, все валить на жену? Что, если ее жадную мысль о квартире, которая может уплыть из рук, другая воля направляла, та, что мы судьбой называем? И тем временем Аннушка уже разлила масло и вывела Сосновского на перекресток, где якобы случайно определилось его, Пашкова, будущее, скорее всего заключительный момент жизни? Момент, потому что, сколько бы он ни продлился, это всего лишь момент в вечном потоке жизни, и сам Александр Дмитриевич не заметит, как он пролетит. А другие тем более. И кто, собственно, другие?

Раньше было вездесущее государство прежде всего. Оно вручало тебе паспорт и многочисленные бумаги, анкеты, документы, которым ты обязан был соответствовать. Оно обязывало тебя занимать определенное место в подчиненном ему мире. В этом мире литератор, ставший дворником, бросал общественный вызов, превращался если не в опасного, то в подозрительного человека… Ныне государство освободило его от опеки недреманного ока. Он был больше не нужен государству, так же, как не нужен и ячейке его, так называемому коллективу, хотя бы потому, что давно нигде не «работал» в государственном понимании, и никакой коллектив его не окружал, не требовал добросовестного труда, не помогал путевкой и прочими льготами, которыми государство расплачивалось за лицемерную любовь своих подданных.

Не осталось у Александра Дмитриевича и личных друзей. Так уж получилось, да разве у него одного? Разве с возрастом не уходит некогда радостная дружба, не разбивается о суровые реалии жизни, в которой отношения бескорыстные неумолимо вытесняются спайкой людей «нужных».

Происходит процесс постепенно, путем естественного отбора. Из знакомых, приятелей и друзей как-то исподволь отсеиваются просто приятные и остаются приятные во всех отношениях, то есть полезные. Осознавалось это, однако, с некоторым стыдом, и чем больше полезные входили в негласный сговор, тем больше свои взаимные услуги маскировали мнимой сердечностью, цветами, подарками, поцелуями немолодых мужчин и женщин и застольями с приятнейшими тостами. Бывших же непреуспевших друзей давно уже не обнимали, не приглашали посидеть на кухне и даже за руку не всегда здоровались, чтобы не зацепиться, не задержаться, не откликнуться случайно на наивные излияния. Гораздо лучше сразу и покороче: «Привет, старик! Как жизнь? Ну-ну!» И побежал как от чумы. А если прикасаться все-таки приходилось, то уж лучше по плечу чуть хлопнуть или до живота дотронуться: «Не следишь, брат, за собой, а ведь время требует…» Чего требует время, бывший друг мог лишь догадываться, ибо ему давали только понять, что в этом новом времени лично он уже не потребуется.

Некоторые отдалялись, уходили в семьи, там искали человеческие связи и точки опоры. Но таких было мало. Александр Дмитриевич мог бы гораздо лепте перечислить не тех, кто укрывался в семье, а, напротив, кто бежал от близких, как ушел и он, потому что не устроил свою семью, и она, в свою очередь, оказалась ему ненужной.

Наконец, были женщины, возникавшие иногда на короткое время и дарившие обманчивые радости. Еще недавно были Вера и Дарья, промелькнувшие метеором по его жизни. Теперь и они отправились каждая своим путем, а он остался, чтобы наблюдать…»

Все это Александр Дмитриевич собирался, хотел растолковать Мазину, но, приземлившись за столиком, понял, что сделать это трудно, да и вряд ли нужно Игорю Николаевичу, и мысленную речь сократил, смял, пробормотал клочками.

— Сначала я посмотрел на себя с одной стороны и увидел унизительное прозябание и ничтожный результат занятий — листья, сметенные в грязную кучу, тусклый закат жизни. Но сбоку от кучи тянулась чистая дорожка. Повторяю, результат ничтожный, доступный каждому, а ведь я был тщеславным, всю жизнь тщеславным… И знаете, вдруг, так же, как я газ пустил, за отвращением пришло предчувствие покоя. Гений сказал: на свете счастья нет, а есть покой и воля. Но почему же счастья нет? Да ведь это то же тщеславие. Эмоция! Пусть возвышенная! Открытие сделал, книгу написал, женщину покорил, ну и дальше-то по нисходящей… Все меньше результату радуешься, тому, что ты его достиг. Да и зачем? Наполеон в ссылке умер, Ницше в сумасшедшем доме, Мусоргский под забором… А это лучшие, не мне чета… Вы меня понимаете?

Это он Мазину говорил за тем самым столиком, где тот недавно с Борисом толковал, только о другом, совсем о другом. Но понимал Мазин обоих.

— Кажется, понимаю.

— Спасибо. Я на вас очень надеялся.

— Все-таки сомневаешься в своем решении?

— Нет. Почти нет. Зачем биться, как рыба об лед? Жить-то осталось сколько? Разумнее…

— Покой и воля?

— Именно. Не белка в бессмысленном колесе, а покой. И воля вместо мнимого счастья в рабстве, в зависимости от тщеславия. Не согласны?

— Сам я так на вещи не смотрел. Я всегда по службе с результатом обязан был считаться, а с этой точки зрения убранный двор тоже кому-то нужен. Советую, не бейтесь над аксиомой. Я и сам подобные мысли пережил и сомнения. А сегодня вижу, что могу и пользу приносить и известную самостоятельность сберечь. Видели, девушка ко мне приходила?

— Дергачева дочка?

— Вы ее знаете?

— Ее, собственно, не знаю. А отец тут частенько околачивается. Он художник-график. Был книжным иллюстратором. Теперь, разумеется, в полном завале, но пьет, по-моему, как в лучшие годы.

— Интересно. Зачем он сюда заходит?

— В правлении художников состоит.

— Понятно. Видно, тут она вывеску нашей «Ариадны» и увидала.

— Скорее всего. А что ее к вам привело?

— Двенадцать лет назад у нее мать пропала.

— Неужели? А я-то думаю, что это у нее родительница такая молодая?

— Вы и мачеху знаете?

— Мачеха в департаменте культуры работает. Наш Дом, как я понимаю, от нее в некоторой зависимости находится. Ведь герб и флаг мы сменили, а кадры, как и прежде, решают все. А Марина профессиональная революционерка. С неруководящей работой не справляется.

— Вот и пролили вы некоторый свет, благодарю. Неплохо для первого знакомства с делом.

— А надеетесь найти?

— Попытаюсь. Нужно с бывшим инспектором встретиться, что пропавшей в свое время занимался.

Глава 3

Обитал Пушкарь от города недалеко, но билет на автобус стоил столько, сколько недавно еще хватило бы добраться до Москвы. За эти деньги и пришлось Мазину основательно потрястись по безнадежно разбитой тяжелым грузовым транспортом дороге, пересекающей городскую «промзону». Долго и уныло тянулись вдоль шоссе бетонные корпуса, свалки промышленного мусора и глухие заборы, на одном из которых он прочитал порядком слинявший призыв: «Долой съезд идиотов и коммуняг!», а на другом — поновее: «Победили фашизм — победим и ельцинизм!» Потом за окном возникла степь — весенняя, темная, не обработанные в этом тяжелом году поля, сливавшиеся на горизонте с таким же темным, затянутым тучами небом. А вскоре автобус, миновав прибрежные холмы, выехал на мощенную мелким камнем широкую сельскую улицу, пересекавшую большой приморский хутор Закатный, вытянувшийся вдоль мелководного серого, как и степь, залива.

— Закатный! — подтвердил водитель и спрыгнул на обочину размять ноги.

Мазин вышел следом.

— Не скажете, мамаша, где тут Пушкарь обитает? — спросил он пожилую, по виду местную женщину.

— Пушкари-то? А вот иди прямо и ихний дом сразу узнаешь. Андрей его недавно весь новым кирпичом переложил, а дед во флигеле, что пониже. Иди! Рядом тут.

— Спасибо, — поблагодарил Мазин, предположив, что у Андрея большая семья, раз деда во флигель отделили.

Женщина указала ориентиры почти точно, только обиталище Пушкаря оказалось не рядом, но Мазин учел сельскую особенность восприятия пространства — то, что непривычному к пешему ходу горожанину кажется продолжительным, для селянина рукой подать.

Дом Пушкаря был большой и казался новым. Стены из светлого, не успевшего потемнеть кирпича возведены были на замшелом каменном фундаменте, из тех, что закладывались в старые времена с запасом прочности на поколения. Зато флигель поодаль смотрелся подлинным ровесником почтенного фундамента. Был он сооружен некогда добротно, но время свое дело сделало, а людская забота обошла стороной. Деревянный флигель выглядел ветхим и мог бы показаться заброшенным, если б не яркие цветы герани в небольших, почти на уровне земли, окнах.

Невысокий крепыш в брезентовой штормовке с откинутым капюшоном с любопытством наблюдал с крыльца, как Мазин приостановился у калитки.

— К нам, что ли? — крикнул он. — Заходите, собака при мне не тронет.

Большой пес простонародных кровей тем временем выскользнул из будки, посмотрел на Мазина, приоткрыв внушительные клыки, потом перекинулся взглядом с хозяином и прилег в ожидании распоряжений.

Сам хозяин с места не сдвинулся, он продолжал стоять, внимательно рассматривая гостя. И чем ближе подходил Мазин, тем больше любопытства и даже удивления мог он прочитать на лице хозяина.

— Вы ко мне? — повторил тот вопрос и, услыхав в ответ: «К вам, именно», — покачал головой, будто недоверия глазам и слуху.

— Здравствуйте, Игорь Николаевич!

— Вы меня ждали? Неужели успел предупредить Афанасьич? — спросил Мазин, довольный тем, что не придется начинать со щекотливых объяснений.

— Дядька? Нет. Дядьку я давно не видел.

— Откуда же?..

— Обижаете, Игорь Николаевич. Как же я мог?.. Мы же на вас, молодые, вот так… — Он приподнял руку. — Вот так смотрели, снизу вверх.

Мазину стало неудобно, но врать не хотелось.

— А я бы вас не узнал.

— Это понятно. Разные погоны носили, — сказал Пушкарь без обиды, — да и время пробежало. Вам за это время сотни людей намелькались, а у меня наоборот. Тут не Рио-де-Жанейро, народу на хуторе наперечет.

Пушкарь провел рукой вокруг, но Мазин по пути и сам заметил, что в большом селе многие дома стояли с забитыми окнами.

— Ну, да что ж это я вам историю с географией… Заходите.

Мазин поднялся на крыльцо.

— Дайте что-нибудь на ноги, чтобы хозяйке не прибирать грязь дорожную.

— Это можно. Правда, хозяйки у меня нету, но в доме чисто. Сам слежу.

Мазин сбросил ботинки и надел удобные и опрятные войлочные туфли.

Пушкарь не хвастал. В светлой комнате было действительно чисто. Порядок тут поддерживался по-армейски, тщательно и скупо.

— Один живете? — удивился Мазин.

— А… Следующий вопрос неизбежный. Зачем же дом такой выстроил? Это моих земляков волнует, как тайна Бермудского треугольника.

— Извините, я в личные дела не привык…

— Неужели? А чем вы всю жизнь занимаетесь? — поинтересовался Пушкарь не без язвительности.

«Кажется, разговор информацией не обойдется. Не может русский человек без отвлеченных умозаключений», — подумал Мазин, и хотя такое было для него привычным, испытал легкую досаду.

— Когда-то мы одним делом занимались, — заметил он примирительно.

— Не мое дело оказалось. Слава Богу, понял вовремя. На землю вернулся. Обустроился.

— Своими руками обустроились?

Вопрос Пушкарю понравился.

— На руки не жалуюсь, вот голова сначала не туда повела. Не там искал. Я же, как все, смолоду отсюда ноги унести прежде всего старался. Отличником был. Медаль зубами выгрыз. Только бы к вам в город, к чистым людям. — Он засмеялся. — Да такой грязи, как в нынешнем городе, тут и не снилось никогда. Но не знал. На юрфак поступил, гордился. Хуторской парень на страже закона… А закон ваш — закон шайки. Был и остался, да еще похлеще, чем был.

— И меня в шайке держишь?

Пушкарь поморщился.

— Не про вас я. Не обижайтесь. Ко мне привыкнуть нужно.

— На пуд соли у нас времени нет.

— Зачем соль? На стаканчик вина время-то найдется? Или покрепче? У меня есть и такое. Травничок полезный градусов на шестьдесят.

— Если полезнее, чем вино, не возражаю, — согласился Мазин, уступая хозяину, чувствуя, что уступить стоит.

— Вот и хорошо, — обрадовался Пушкарь. — Момент. У меня все рядом.

Он открыл дверь в соседнюю комнату, оказалась она мастерской. Добротный стол-верстак посередине, непонятные Мазину станочки по углам, инструмент, поблескивающий в заботливом порядке на полках.

— Я такой порядок только в американском журнале видел.

— Ну! — отозвался Пушкарь. — Чем мы хуже? Я засранцев, что в нашем бессилии перед Западом расписываются, терпеть не могу. Собственную немочь на весь народ размазывают.

Он щелкнул выключателем, зажигая невидимый свет, и наклонился. Мазин увидел ляду в полу и чугунное кольцо. Пушкарь потянул за кольцо, поднял крышку и спустился в погреб.

— Загляните, какой подвал! Каким камнем выложен! Между прочим, еще в тысяча девятьсот восьмом году. Камень баржами из Крыма возили. А как обработан? Бритву между блоками не просунешь. Грех было на такой основе дом не поднять. Держите!

Он протянул Мазину снизу штоф старинный, сало, завернутое в чистую тряпицу, леща вяленого, соленья на блюде, набрал с десяток яиц из плетеной кошелки.

Поднявшись, довольно потер руки.

— Сейчас по-нашему яишню сообразим. Пища здоровая. Яйца у соседки беру, она курей химией не портит. Перекусим чем Бог послал.

— Бог, я вижу, на тебя не скупится.

— Не жалуюсь. Да я и сам не плох. Пойдемте на кухню, там сподручнее. Кухня у меня новая, импортная. Там чисто.

На кухне Пушкарь скоро и щедро нарезал сало, бросил в чугунную глубокую сковородку, живо вспорол икряного леща.

— По маленькой под чебака, пока сало стает?

— Не откажусь…

— Как пошел?

— Отменно.

— Скажу без скромности, целебная вещь, сам на травах по старинному рецепту изготовил… Ну да будет хвалиться. Теперь ваше слово. Приехали-то по делу?

— По делу, Андрей.

— Чем могу быть полезен?

— Тебе фамилия Дергачева что-нибудь говорит?

Пушкарь посмотрел с любопытством и слегка пожал плечами.

— Родственник навел?

— Ну уж, навел! По старой дружбе координаты твои сообщил. Я ведь больше не при исполнении…

— Как так? — по-настоящему удивился Андрей. — Кто ж вы?

Мазин вздохнул и пояснил, в очередной раз одолевая неловкость.

Пушкарь покачал головой.

— Чудны твои дела, Господи! Могли я подумать, когда мне в управлении в первый раз ребята вас показали, что оба мы в роли частников встретимся!

— Нехорошее было слово.

— Народу так внушили.

— А мы разве не народ?

— Вот именно. Меня всегда удивляло, как же так? Вроде бы вся страна из народа состоит, но каждый в отдельности под сомнением. Ну да ладно. Я-то вас понимаю. И одобряю. Грех свой талант в землю закапывать. Талант не виноград, закопаешь — не сохранишь. Одного не пойму, что же вы спрашиваете, раз с дядькой говорили. Уж он-то все знает.

— Афанасьич сказал, что Дергачеву не нашли, но тебе по этому делу кое-что известно.

— И все?

— Я не допытывался. И за это ему благодарен. Не счел нужным в подробности вдаваться, значит, имел основания.

— Деликатность ему помешала. Не захотел рассказывать, как племянник из-за этой Дергачевой с погонами распрощался.

— По такому делу? — не мог понять Мазин. — С погонами?

— Дело на принцип вышло… — Пушкарь вдруг прервался. — А яишенка как?

— Если полфунта сала десятком яиц залить, как ты сделал, количество в качество переходит, я думаю.

— Точно, Игорь Николаевич. Угощайтесь. Так что же вас ко мне привело? Неужели убийцу разоблачили?

— Нет. Однако появились, как говорится, дополнительные данные. Предположительно жива Дергачева.

Пушкарь поставил стопку.

— Не может быть. Выходит, я сраный сыщик оказался?

Мазин слегка приподнял руку.

— Не нужно так резко. Расскажи-ка лучше, что знаешь по делу. Я вижу, за столько лет ты не только не забыл это дело, а переживаешь, будто вчера все случилось.

— Верно, давно было, но быльем не поросло. Ведь жизнь моя переменилась из-за этой истории. И хотя не жалею, а все-таки, смешно сказать, веру утратил.

— Во что?

— А во что человек верит? В справедливость, в людей, в долг служебный… Тогда, между прочим, еще многие верили.

— Так в одночасье вера и рухнула?

— Ну, внутренний процесс, конечно, предшествовал. Не слепой же я. Дергачева только детонатор. Сама по себе история-то не Бог весть. Исчезла дамочка, судя по всему, довольно пустая, на любовных связях сосредоточенная, хотя семья у нее, муж, дочка…

— Сестра, — добавил Мазин, уточняя. — А что со связями?

— Нормально. Любовник.

— Любовник?

— А как же без него? Раз баба в историю попала, шерше мужик, — вольно перефразировал Пушкарь.

— И что же, нашли мужика?

— Взяли. Посадили, — сказал Андрей без энтузиазма.

— Ты хочешь сказать, что убийцу Дергачевой нашли?

Мазин был в недоумении.

«Зачем же приходила ко мне Лиля?»

— Я хочу сказать, любовника посадили. А убийцу я тоже нашел, — усмехнулся Пушкарь, — но его-то не осудили.

— Расскажи по порядку, — попросил Мазин, сосредоточиваясь.

— Подробно?

— Сначала факты в общих чертах.

— В общих так было. Заявил муж, что жена уехала в санаторий и не вернулась. Ну, я взялся со служебным рвением. Выяснил, что в санаторий путевка в самом деле у нее была, из города она уехала, но на лечении не появилась. Потом удалось узнать, что был у Дергачевой любовник, и он за пару дней до ее отъезда подался в тот же город-курорт и снял там комнату. Он не отрицал, что поездка была согласована, что ждал он ее и даже ходил встречать на вокзал, но Дергачева не приехала. Он решил, что раздумала, попереживал немножко и успокоился. Но следствие посмотрело иначе, и суд определил — виновен. Был обвинен в убийстве и осужден. Хорошо, что адвокат, баба энергичная, его с трудом, правда, вытащила. Хотя не сразу. Года три отсидел с предварительным, пока освободили за недоказанностью.

— Выходит, не убили ее?

— Убили, — произнес Андрей убежденно.

— Кто?

— До вашего прихода был уверен, что муж, а вы говорите… Что ж это за дополнительные данные объявились? — спросил Пушкарь недоверчиво.

— Дочка утверждает, что Дергачева прислала ей телеграмму.

— Телеграмма — штука весьма сомнительная.

— Там есть слово Лапушка. Так ее мать называла в детстве. Дочка уверена. Пришла просить помочь разыскать. Сама она в том, что мать жива, между прочим, никогда не сомневалась. Дома ей говорили, что мать бросила их с отцом. С другой стороны, о любовнике, что сел, она, насколько я понимаю, понятия не имеет. Да и наверняка не с ним мать сбежала, если взяли его.

— Да, не с ним, если сбежала… Он тут, в городе, и сейчас живет.

— А ее в живых нет? Муж убил, по-твоему?

— Уверен был, что муж, — подтвердил Пушкарь.

Слово «был» звучало приглушенно, вынужденной уступкой уважаемому гостю, но Мазин пришел сюда за фактами, а не за уступками.

— Доказать, выходит, не смог?

— Непробиваемое алиби, — честно признал Пушкарь. — Сам проверял.

«Наверняка надежно проверил, обстоятельный человек», — не усомнился Мазин и поймал себя на том, что признанное торжество факта над сомнительной уверенностью не порадовало его.

— Проверил все время, каждый час, когда он убить мог после ее отъезда, — добавил Пушкарь хмуро.

— А ты уверен, что она уезжала? Ведь любовник на вокзале, по твоим же словам, ее не встретил?

— Вот тут загвоздка. Уехала она железно, но почему не встретились они, сказать не могу, и тогда не понял, можно только предположить смену настроения, хотя предположение это правдоподобное, в женском характере.

— То, что она ехала в поезде, доказано? Откуда железная уверенность?

— Железней не бывает. Проводница ее назвала без колебаний. Дергачева к ней по пути в служебное купе заходила. И мужа, который провожал, проводница опознала, и одежду ее описала подробно, а знакомые подтвердили — сумка им известна, и плащ и так далее. В том, что она ехала в своем вагоне согласно билету, сомнений нет.

— А дальше? Куда девалась, когда приехала?

— Тут и начинается. Алферов — это любовник — показал, что минут на пять к приходу поезда опоздал. Размышлял по-нашему, поезда вовремя не приходят. А тут, как назло, тютелька в тютельку, минута в минуту. Короче, по словам Алферова, он к вагону подбежал, когда часть пассажиров вышла уже. Дергачевой на перроне не было. Он подождал, пока остальные выйдут. Нету! Побегал возле вокзала, там, между прочим, пятачок маленький, не спрячешься. Да и зачем ей прятаться? Наоборот, подождать бы возле вагона, она же знала, что он ее встретить должен. Но ждать не стала. Алферов огорчился, конечно, подумал, что обиделась, на такси укатила. Поехал в санаторий, и там глухо! «Такая не приезжала».

— Как же Алферов на ее исчезновение отреагировал?

— На мой взгляд, нормально. Решил, что наплевала она на него, и остался отпуск проводить. Быстро утешился, подхватил какую-то курортницу и неплохо провел время. Муж сначала тоже не особенно беспокоился. Представьте себе, он получил телеграммку, как положено — «доехала благополучно целую Эрлена». Только к концу срока он в санаторий телеграфировал: «почему молчишь беспокоимся». Оттуда известили: отсутствует, потому что не приезжала. Тогда-то и всполошились.

— Телеграмма и уведомление в наличии оказались?

— Еще бы! — обрадовался Пушкарь. — Муженек будто ждал, что затребуют.

— Ты и его заподозрил?

Андрей кивнул и предложил:

— Давайте еще по маленькой?

— Ну, если по маленькой.

— Не беспокойтесь, напиток проверенный. Дед мой его уважает, вон он вышел подышать, видите?

Мазин взглянул в окно. На врытой в землю скамейке возле флигеля сидел старик в собачьем треухе и смотрел на ожившее тем временем море. Тучи поредели, и по серой воде то там, то поближе пробегали светлые полосы, серебрили поднявшуюся рябь.

— Любит он так сидеть. Жизнь у него не дай Бог сложилась, теперь кончины ждет. Воздух, однако, поддерживает, да и стопочка. Ну да отвлекся я. Ваше здоровье!

Мазин пригубил стопку. Напиток был в самом деле хороший, а воздух не чета городскому, но кончины он пока не ждал, еще много хлопот предстояло, требующих самоограничений и трезвой головы.

— Как дальше дело шло?

— Дальше не пошло, шлагбаум опустили. Стоп. Кирпич. Зона.

— Что за зона?

— Несмышленым вход воспрещен. Следователь сказал мне: «Ты, Пушкарь, молодой еще, не знаешь, где остановиться нужно». — «Где же?» — «А вот здесь. Сделал дело и точку поставь вовремя. Не мудри. Яснее ясного, Алферов убил». А я говорю: «Если убил, как же она домой улететь смогла?»

Мазин улыбнулся манере Пушкаря преподносить неожиданное, как давно известное.

— Об этом я пока не знаю. Поясни, пожалуйста, как узнал, что вернулась Эрлена в город? Как докопался?

— Копать-то нечего было. В авиакассе выяснил. В тот же день, что приехала, взяла гражданка Дергачева Эрлена Михайловна, предъявив паспорт, на законном основании билет на рейс до родного города.

— Выходит, приехала поездом и в тот же день вернулась самолетом?

Мазина все больше интересовала эта запутанная история.

— Точно.

— А Алферов остался?

— Факт!

— Чем же объясняешь?

— По-моему, просто. Не поладили в чем-то, не та встреча произошла.

— Но, по твоим данным, они не встречались.

— Это он так показал. Сразу понял, что его подозревают. Перепугался, решил все отмести, благо свидетелей нет.

— Доказать факт встречи невозможно?

— Ну и что? Думаю, он себе этим враньем только навредил.

— Ладно. Оставим пока Алферова. Значит, Эрлена вернулась…

— Как пить дать.

— Доказано?

— Следователь разъяснил мне, что не доказано, — с обидой произнес Пушкарь.

— И билет не принял во внимание?

— Билет, — сказал, — Алферов мог для отвода глаз взять по ее паспорту. Большое, мол, дело, что не положено! Не знаешь ты, салага, как преступник исхитриться может. С обратным билетом убийца себе фальшивое алиби попытался устроить. На такого простака, как ты, то есть я, рассчитывал. Не выйдет! У нас ясность. Преступник в руках, а «от добра, дескать, добра не ищут». Так и сказал, сволочь, от добра добра…

Пушкарь сжал вилку в кулаке.

Мазин перебросил со сковороды на тарелку еще пару яиц с выжаренным салом.

— Хороша яичница.

— Ешьте на здоровье, — разжал кулак Андрей.

— Значит, следователь убежден был?

— Шутите? Ему лишь бы дело состряпать. Зачем журавль в небе, если Алферов в руке? Авиабилет, конечно, взят, но вот бортпроводницы пассажирку не запомнили. Понимаете, с поезда проводница подтвердила точно, а этим шлюшкам все до лампочки. Лишь бы в свидетели не попасть.

— Ну, они-то Эрлену мельком видели, могли в самом деле не запомнить. Да и пассажиры сплошь и рядом не на свои места садятся. Не суди строго.

— Строго Алферова судили. Выкарабкался, конечно, но ведь насиделся! И время ушло. Сами видите, всплыла история, а факты уплыли.

Мазин не только видел, кожей ощущал досаду, злился, как профессионал, но откликнулся полушутя:

— Чем бы я теперь на хлеб зарабатывал, если б следователь твой добросовестным оказался!

— Опять шутите? Нельзя халтуру прощать. Рано или поздно вред от нее обязательно проявится. Потому и не смог я руки брехней марать…

Наверно, Пушкарю хотелось еще высказаться по больному вопросу о поколебленной вере и уходе из милиции, но Мазин не поддержал, смолчал. Слишком много он про чистые руки за сознательную жизнь наслушался, чтобы теоретизировать. Говорили, говорили, а руки постепенно и перед едой мыть перестали. Не боимся ни Бога, ни вируса, мелкой твари Его. А уж последствий дел своих тем более.

— Неужели вы Эрлену разыскать надеетесь? — прервал молчание Пушкарь.

— Пути Господни неисповедимы. Если телеграмма от нее…

— Однако сомневаетесь, что от нее? — поинтересовался Пушкарь с плохо скрытой надеждой.

Мазин засмеялся.

— Ну, Андрей! Ты, вижу, твердо на своем стоишь — нет ее в живых, а мужа в убийцах держишь? Но факты-то вещь упрямая? Сам его алиби подтвердил.

— Не дали мне до конца докопать.

— Закопал бы муженька?

Пушкарь пожал плечами.

— Я не изверг. Для меня этот вопрос принципиальный. Я с тем следователем заочный спор много лет закрыть не могу. Тем более мы сейчас на одну доску попали.

— Как это? Не понял.

— Что тут понимать! Если Эрлена живая, выходит, и мне цена не многим выше, чем следователю. Только другого человека губил. Он на халтуре доказательства строил, а я на упрямстве бездоказательном. Вот и судите, чей Митька старше.

— Думаю, твой, — подбодрил Мазин хозяина, — раз ты не по своей вине до истины не добрался. Но ты все-таки кровожадный. Не хочешь, чтобы я Эрлену нашел. Хочешь, чтобы убийцу. Зачем? Пусть живет женщина. Тем более раскаявшись.

— Потаскуха… Не возражаю, конечно, если вы Эрленину дочку порадуете, но я б на ее месте такую мамашу подальше бы послал.

— Боюсь, Андрей, не порадую. Жизнь хрупка. Ее отнять нетрудно. И не только муж или любовник такое сделать может.

— Факт. Но если ее случайный подлец убил или маньяк какой, не завидую я вам. Иголку в стогу сена искать придется, да еще в прошлогоднем. Жаль, от меня вам помощи нет, — развел Пушкарь руками.

— Ошибаешься. Ты помог. И немало. И еще поможешь.

— Чем это? — спросил Пушкарь с сомнением и долил стопки.

— Любовника приоткрыл хотя бы.

— Да нет! Не виноват он. Не тратьте время.

— Твое здоровье, Андрей!

— Не верите?

— Мне сейчас любая информация важна.

— И мужем займетесь?

Мазин уловил, что спрашивает Пушкарь с надеждой, не просто интересуется.

— Дался тебе этот муж. Сам же проверял. Говоришь, он ее провожал на вокзале?

— Факт, — вздохнул Пушкарь. — Проводил и сам из города смылся.

— Не следом ли отправился?

— Наоборот, совсем в другую сторону. На море. С дружками в загул. Я их каждый час проследил.

— А успокоиться не можешь?

— Как говорится, червь сомнения.

— В себе сомневаешься?

— Я тоже человек, ничего человеческого не чужд, тем более ошибок.

Мазин слегка поморщился.

— Противоречиво говоришь — то про непробиваемое алиби, то про ошибки возможные. Короче, у тебя упор на интуицию. А в фактах проверенных сам сомневаешься.

— Вот и перепроверьте. Докажете, спасибо скажу.

— Если море следы не смыло. Да ты хоть мотив назови. Зачем ему убивать? Только не говори, что жена надоела. Если за это убивать, мы бы уже половины населения лишились.

— Он, однако, на сестренке женился.

— Дочка мне рассказывала. По ее мнению, она их и сблизила. Тетка Лилю растить помогала, возилась с ребенком, по хозяйству помогала. Это, по-моему, дело естественное.

— Так выглядит, согласен. Но что Эрлену муж не любил, тоже факт.

— Уверен?

— Еще бы! Искать-то не шибко бросился.

— Не сразу узнал.

— А откуда знать? Кроме телеграммы, ни одного письма ни туда, ни оттуда. Это любовь, по-вашему?

— Это быт, Андрей, но еще не криминал. Нелюбовь-то, как и любовь, широка — от равнодушия до ненависти. А ненависти я тут пока не замечаю. Но ты прав, конечно, насчет перепроверки, обдумать со всех сторон нужно.

— Флаг вам в руки.

— Придется взять… из твоих.

Мазин посмотрел на крупные рабочие руки Пушкаря.

— Значит, новой жизнью доволен? Есть где развернуться?

— Разве я так говорил?

— Так я тебя понял. Сам себе хозяин.

— Хозяин я, Игорь Николаевич, на наших с дедом сотках ничтожных. А на больших полях хозяева старые, мне туда пока дороги нет. Контору обойдешь, ценой за горло схватят.

— Я ехал, видел, земля не засеяна. Разве не можешь взять?

— Дед мой уже брал в восемнадцатом. Дорого заплатить пришлось. Хотите расскажу?

Но рассказать он не успел. Послышались шаркающие шаги в прихожей.

— Дед, — прервал Пушкарь, — при нем не надо. Нельзя его прошлым волновать.

Старик тем временем остановился на пороге.

— Гость у тебя, Андрюша? Здравствуй, мил человек.

Казалось, он смотрел на Мазина, но взгляд скользил мимо, обтекал, устремлялся дальше, через окно в пространство над морем. Так смотрят люди, для которых уже близок час уйти в другой мир, а окружающий, хоть и существует еще, уже отстранен, не волнует, не трогает, как прежде.

— Рюмку пригубишь, дед? — предложил Пушкарь.

— Спасибо. Гостя сначала угощай.

— Угощает ваш внук щедро. Пора и совесть знать. Благодарю за хлеб-соль, Андрей, — поднялся Мазин.

— На здоровье. Надеюсь, не в последний раз.

— Думаю, что придется тебя еще побеспокоить.

— Всегда готов. Как юный пионер. Мне и самому с вами повидаться будет любопытно. — Пушкарь повернулся к старику. — Сиди, дед, — я гостя провожу.

Уже у самой калитки Мазин остановился и задал еще один вопрос:

— Ты адвоката упомянул, что Алферова защищала. Не помнишь, как «бабу энергичную» звали?

— Ее забыть трудно. Армяночка такая, живчик, как ртутный шарик. Симонова по фамилии, Анна Григорьевна, кажется.

Вопрос свой Мазин считал рутинным, на защитника Алферова особенно не надеялся, к адвокатам вообще относился настороженно, вся их энергия шла на то, чтобы свести на нет его профессиональные усилия, и потому видел их по ту сторону баррикады. Но к женщине, которую назвал Пушкарь, Мазин относился иначе.

— Мир тесен, Андрей, но в данном случае это хорошо. Эту женщину я знаю.

— Рад был пригодиться. Звыняйте, або що не так.

И Андрей, улыбнувшись, сжал руку Мазину.

Но на остановке Игорю Николаевичу не повезло. Самодельное объявление, вывешенное на столбе в его отсутствие, гласило: «Автобуса не ждите. Нет горючего».

«Неужели застряну?» — подумал Мазин с неудовольствием, но тут лихо развернулся и остановился рядом с ним «рафик» с рекламной надписью на борту «Посетите Античный полис!». Будто вылетел из прошлого, давно умершего, но оставившего в памяти глубокую зарубку. Даже обидно стало, что раньше не подумал, куда заехал, что рядом известный музей, в котором приходилось бывать не в качестве экскурсанта.

— Что, отец, на мели? — спросил весело высокий парень в вязаной шапочке, в каких ходили сейчас его многочисленные сверстники. — Здесь дыра, учти!

Второй парень тем временем устремился с сумкой в шоп, третий остался за рулем, поглядывая по сторонам без интереса, как смотрят на нечто давно знакомое и порядком надоевшее.

И тут среди замелькавших воспоминаний пробилась мысль практическая.

— А вы не в музей направляетесь?

— Так точно, командир!

— Меня захватите? До трассы.

— Филипп, — обратился парень к водителю. — Человек попал в беду. Воспользуемся несчастьем? За бутылку, шеф, недорого. Это гуманно.

«Пожалуй», — прикинул расстояние Мазин и полез в карман.

Парень радостно схватил бумажку.

— Благородный старик!

И побежал к магазину.

«Сопьется», — подумал Мазин, отметив жадный блеск в глазах.

Распили уже по дороге.

— На троих? — спросил парень в шапочке.

Водитель повел головой.

— Моей долей угости попутчика.

— С ума сошел? Разрушать здоровье пожилому человеку!

Мазину не нравилось, как в каждой фразе фиксировался его возраст, но снова закрутились воспоминания. Смерть Татьяны Гусевой, ее виновники, не замышлявшие, собственно, убийства, и особенно один из них, к кому испытал он острое чувство брезгливости, высокомерный и жалкий Курилов, с которым именно здесь свела эта давняя история Мазина, вот тут, рядом, за селом, у тех вечных колонн, что, назло векам, тянулись к небу, помня греческие триеры и римские легионы.

— Отец! С вещами на выход! — обернулся к нему нагловатый. — Здесь мигом подберут.

И в самом деле, в гору, травя синим ядом окружающую среду, поднимался автобус.

Глава 4

Адвоката Анну Григорьевну, выручившую из беды Алферова, звали по паспорту Аракс Ервандовна, и Мазин помнил ее еще как однокурсницу Аньку Симонову, маленькую, резкую и сердобольную. Однажды в факультетской стенгазете раскритиковали злостного неплательщика членских взносов, изобразив наглого детину, изо рта которого тянулся «язык» со словами, обращенными к профоргу: «Денег, девушка, не имею». Разумеется, подобное антиобщественное поведение получило достойную оценку на собрании. Выступили активистки, говорили о жертвах фашистского террора в Греции, о положении в Китае, о Трумэне, который грозится водородной бомбой, а потом, связав все эти опасные события, спросили в упор:

— Как же ты мог так заявить?

Детина, флегматичный троечник, лениво пожал плечами.

— Сказал как есть. Не было у меня денег.

Активистки возмутились.

— Позор! Как не стыдно! Какая несознательность…

И только Анька Симонова вдруг вскочила и почти с плачем произнесла:

— Девчонки! Ну почему вы ему не верите? У меня тоже часто не бывает денег. Чем же он виноват?

Кто-то из ребят с задних рядов под общий смех объявил:

— Внимание! Торжественная минута. Новый адвокат родился.

И, пристукивая ладонями по столу, изобразил куплет:

Пришел ко мне Шапиро, защитничек-старик,

Сказал: «Не миновать тебе расстрела…»

Шутка — шуткой, но заступницей по натуре и адвокатом по профессии Аньке стать, видно, на роду было написано. Такой она и прожила жизнь, умудрившись избежать профессиональных соблазнов, не нажив палат каменных, кроме малогабаритки в бетонной многоэтажке, но сохранив житейский оптимизм и уважение друзей, к числу которых относила и Мазина.

Когда, вернувшись от Пушкаря, он позвонил Анне Григорьевне, та звонку не удивилась, ни о чем по телефону расспрашивать не стала и сразу пригласила на чашку чая.

— Приходи, Игорь, чай очень хороший, не пожалеешь.

И не обманула, чай по нынешним временам, да и не только, оказался отменным и на вкус, и на цвет, и на аромат. Напиток бодрил, переливался рубиновыми оттенками в тонких фарфоровых чашках. Сидеть в уютной комнатке у Анны Григорьевны было приятно, и говорить с ней легко было, чему и знакомство давнее помогало, и то, что нужды хитрить и умалчивать не было.

Правда, как и со всеми, начинать пришлось с новой деятельности Мазина, чего Анна Григорьевна, подобно многим, от него не ожидала.

— Не обижайся, Игорь-джан, не ждала. Прости, даже хохотала, когда мне сказали. Вспомнила, как ты в судах показания давал, весь такой официальный, костюм почти как у секретаря горкома, галстук туго завязанный… Короче, высший советский класс. А теперь что, дорогой? Чем ты занимаешься? Неужели и разводами? За неверными супругами следишь, а? В замочную скважину подглядываешь? Жучки в спальнях устанавливаешь, а? Стоны влюбленных на пленку записываешь? Ха-ха-ха!

Мазин невольно и сам засмеялся.

— Ну, стоны пока в пору собственные записывать, сама видишь, жизнь-то из нашего университетского курса выбилась, а жить приходится.

— Выбилась, Игорь, выбилась. Многим это не по душе, а я не жалею. Пусть и частные сыщики будут. Может быть, и нам, защитникам, легче работать станет. С монолитом-то государственным тягаться трудно. Ты суду от имени жулика, а прокурор от державы, да еще самой справедливой.

— А зачем преступников защищаешь? — спросил Мазин, прекрасно зная противные аргументы и слегка заводя увлекающуюся Анну Григорьевну.

— Да ведь преступник, как только его схватишь, сам в беде оказывается.

— Это расплата.

— Нужно, чтобы платил справедливо, по счету, а не сверх меры.

— Многие считают, что, наоборот, мягко судим.

— Что ты, дорогой! Где же мягко? Упрячут человека на пятнадцать лет или под вышку подведут и гордятся! Вот, мол, я какой — на мелочи не размениваюсь.

— Ты бы всех отпустила, Аня.

— Эх, не выставляй меня дурой. Но я, как Екатерина, считаю, пусть десять виноватых избежат кары, лишь бы один безвинный не пострадал.

— Выходит, если даже Алферов виноват, ты о хлопотах своих не жалеешь?

Анна Григорьевна сразу подтянулась.

— О чем говоришь?

— К делу перешел, Анечка. Алферова-то помнишь, надеюсь. Говорят, повозилась ты с ним.

— Вот ты о ком! Как же я его забуду? Он мне два раза в год звонит: «Анна Григорьевна, трубы не текут? Кран не капает? Починим с гарантией!»

Мазин уточнил:

— Он что, в ЖЭКе работает?

— Ой, нет, Игорь, дорогой, он сам по себе. Слесарь-водопроводчик, а если по правде, настоящий алкоголик. И мне стыдно его слышать. За что ему меня благодарить, если жизнь все равно пропала?

— Но не сидит, однако.

— Он просидел достаточно, чтобы сломаться. Зачем больше?

Мазин осторожно поставил на блюдечко хрупкую чашку.

— Печальная история.

— Ах, Игорь-джан, печальная. Да тебе-то он зачем?

Анна Григорьевна заметно разволновалась.

— Я уже спросил, нет у тебя сомнений в его невиновности?

— Ты меня обижаешь, Игорь. Одно дело адвокатский долг на процессе выполнить, совсем другое — три года человека из тюрьмы вытаскивать. Без убежденности на такое не пойдешь.

— Верно, Аня, верно. Я и не сомневался. Считай вопрос протокольным. А зачем я пришел, сейчас расскажу. Послушай…

И Мазин сжато, без версий и предположений, рассказал, чем занимается и что пока узнал об исчезновении Эрлены.

Анна Григорьевна помешивала чай. Она всегда чем-то занималась, когда слушала. Шла эта манера от беспокойного темперамента, но службу служила полезную. Мало знающий ее собеседник не догадывался, как цепко ловит адвокат каждое слово, поддавался на соблазн воспользоваться «невниманием», схитрить и обычно проигрывал.

— Вот не ожидала, Игорь, совсем не ожидала такого продолжения.

— Почему же, Аня? Человек-то пропал, а смерть не доказана, вот и хочет дочка о матери правду знать. Так что, видишь, придется мне снова Алферова побеспокоить.

— Жаль, совсем жалко. Он не виноват.

— Наверно. Ты так долго его делом занималась, что выводы сделала, конечно, надежные. Верю. Но твоя задача была Алферова выручить, а моя — правду о пропавшей Эрлене узнать. Это, как понимаешь, не одно и то же. Что-то из его памяти может мне пригодиться. Или он вовсе спился?

— Когда не в запое, с ним говорить можно.

— И то хлеб.

— Но особенно не надейся, дорогой, — с сожалением предупредила Анна Григорьевна. — Не знаю, как ты его разговоришь, тема горькая, не для приятных воспоминаний.

— Понимаю. Не в первый раз замужем, — сказал Игорь Николаевич механически и тут же пожалел о сорвавшихся словах, потому что Анна Григорьевна замужем никогда не была, а Мазин, как и каждый мужчина, считал, что для женщины это большое несчастье и бестактно в доме повешенного упоминать о веревке. Но собеседница не восприняла упоминание о замужестве болезненно. Поезд ушел давно.

— Она его жизнь погубила, Игорь. Роковую роль сыграла.

— Ты, Аня, прости, как цыганка говоришь.

— Не цыганка, а старая, много повидавшая армянка. Кому в молодости придет в голову, что от некоторых заманчивых женщин бежать нужно? Что в женщине много зла бывает? А как иначе? К нам судьба несправедлива, а несправедливость зло порождает.

— Чем же Эрлена твоего подзащитного погубила? Насколько мне известно, она согласилась с ним время провести на юге. Что еще нашему брату мужику глупому нужно! Помчался мотылек на огонек и сгорел неожиданно. В чем тут вина Эрлены, пока я ее не найду, судить не берусь.

— Надеешься найти?

— Ты же надеялась, когда Алферова из петли вытаскивала.

— Дай Бог тебе удачи, Игорь, — сказала Анна Григорьевна очень серьезно. — Хотела бы тебе полезной быть. Спрашивай, если вопросы есть.

— Есть. С тем и пришел. Что все-таки, по-твоему, произошло с Эрленой?

— Я думаю, она была легкомысленная женщина. Ни мужа, ни Алферова не любила по-настоящему.

— И сбежала с третьим, неизвестным?

— Разве так не бывает? Проводница показала, что она в поезде с попутчиком кокетничала.

— Любовь с первого взгляда? Чепуха!

Анна Григорьевна не возразила, но Мазин почувствовал, что эта умная некрасивая пожилая женщина где-то в душе и в такую любовь верит. Однако романтическую версию она не поддержала.

— Не легкомысленная, Игорь, а, мягко говоря, очень легкомысленная. Могла принять соблазнительное предложение и ускользнуть от Алферова на вокзале, но тогда ее не под венцом искать нужно, а где-нибудь в ближнем ущелье.

— Глупо! Пошло.

— Что ж, бывают и такие трагедии, — вздохнула Анна Григорьевна, — душа человеческая — потемки…

— А женская — сплошной мрак? Слыхал. Но это, по-моему, не про Эрлену.

— Хорошо, дорогой, не будем спорить. Думаешь, мне не важно было ее понять, чтобы клиента своего защитить? Я обязана была любое предположение изучить. И вот тебе факты. Отъезд Эрлены подтверждает муж, их вместе на вокзале видела проводница и в подробностях, до деталей, запомнила Эрлену в пути. Алферов, в свою очередь, признал, что они договорились совместно провести отпуск.

— Но на вокзале он ее не встретил.

— Он опоздал.

— Хорош влюбленный!

— Я же сказала, Игорь, она была легкомысленная женщина, и любовь у них была курортная. Между прочим, это подкрепляло мою уверенность в его невиновности. Не те отношения, чтобы убивать друг друга. С мужем жила нормально. На свободу любовника не покушалась. Короче, у них не было смертельных проблем.

— Предположим. Пойдем дальше. Эрлена приехала, не увидела на перроне Алферова, ждать его не стала. Пошла. Куда? Куда она могла направиться, кроме санатория? Ну, предположим, зашла на почту… А он что делал тем временем? Пошел в санаторий?

— Нет, домой. В санаторий он пришел на следующий день.

— Алферов так сказал?

— Да, и это подтвердилось. Эрлена не хотела, чтобы он появлялся в санатории. Там отдыхал кто-то из ее сотрудников. Но она знала адрес квартиры, которую снял Алферов, и он ждал, что она сама туда придет. Поэтому с вокзала он поспешил на квартиру и дожидался Эрлену до следующего дня. Между прочим, это было мое главное доказательство его невиновности. Дожидаясь, он злился и пил, пока не набрался как следует и не заснул. Домик рядом с вокзалом, пять минут хода пешком. Хозяйка подтвердила, что Алферов бегал на вокзал и быстро вернулся. За эти двадцать-тридцать минут убить человека в центре города и спрятать труп так, что его до сих пор не обнаружили, просто невозможно. К тому же он и не скрывал, кого ждет, и даже срезал несколько цветков в саду у хозяйки, вернулся с ними, поделился с хозяйкой неудачей, поставил цветы в вазу и засел с бутылкой в ожидании. Все время был, Игорь, на виду.

Мазин покачал головой.

— Железное алиби?

— Приблизительно так.

— Почему же суд это сразу не принял во внимание?

Анна Григорьевна развела руками.

— Женщина-то исчезла!

— Получается не исчезла, вернее, исчезла не сразу.

— Телеграмма? Да, была предъявлена.

— Не только. Ты знаешь, кто такой Пушкарь?

— Знаю, Игорь, конечно, знаю. Как я могу не знать? Такой самоуверенный молодой человек из розыска.

— Однако объективно он был на твоей стороне? Он ведь тоже Алферова виноватым не считал, даже на конфликт с начальством пошел.

— Ах! У него свой чок был. Он считал, что Эрлену муж убил, а факты собрал его обеляющие.

— Я с ним встречался недавно. Он и сейчас мужа подозревает.

— Это он зря, дорогой, совсем напрасно. В розыске тоже нужно уметь признавать ошибки. Негибкому человеку нельзя в розыске. Он опасный человек. Он не за истину воюет, а за свой престиж, за версию. Упрямец!

— Он не упрямец, Аня. Он признает, что у мужа Эрлены алиби, что муж и сам из города в эти дни уехал.

— А суд его факты против Алферова использовал. Совсем другую трактовку дал. Если у мужа алиби, кто же еще убийца, как не Алферов? Ах, уж эти алиби! Я в человека верю. Если хочешь знать, мне малоинтересно, что твой Пушкарь каждую минуту мужа высветил. И его провести можно. Я верю в непосредственный поступок.

— Дергачева?

— Да, в благородный поступок.

— Безусловно, в пользу твоего подзащитного?

— В пользу истины. И горжусь, что помогла ему решиться. Ведь муж должен был очень плохо относиться к Алферову, верно?

— Ну, скажем, без восторга.

— Еще бы, ревность, унижение. Ты бы стал соперника спасать?

Мазин вздохнул. Он уже чувствовал бремя лет и любовные страсти все чаще холодно рассматривал со стороны, на себя не примеряя.

— Боюсь, что Отелло меня не вдохновит.

— При чем Отелло, Игорь, дорогой? А унижение?

— И он через все обиды перешагнул?

— Не иронизируй. Суд все трактовал против обвиняемого. И телеграмму, и особенно билет, который был взят Эрленой на обратный рейс. Для них это фальшивки были. Коварный замысел. Такой злодей! Ты его сам увидишь, что это за человек.

— Я на злодеев насмотрелся. Они, между прочим, очень разные на вид бывают.

— Я про Алферова говорю. Они стеной стояли на том, что телеграмму дала не Эрлена, а сам Алферов, чтобы замаскировать злодейский план.

— Ну, это легко установить. Нашли собственноручный текст?

— В том-то и дело! Телеграмма была не ее рукой написана.

— Вот как?

Мазин протянул чашку.

— Аня, подлей чайку, пожалуйста.

— Пей, дорогой! Представляешь их радость? Конечно, суд за этот текст ухватился. Посмотри, как для обвинения хорошо выходило? Какая хитрость, послать фальшивую телеграмму!

— Ну, не такой, я думаю, твой клиент идиот, чтобы руку собственную приложить.

— Ах, Игорь, приговор-то вынесли обвинительный. Как я ни старалась, даже на почте пыталась выяснить, вдруг там запомнили, кто отправил телеграмму.

— Разумеется, нет.

— Ты прав, Игорь-джан. Но я должна была. Случаются и чудеса в нашей работе, сам знаешь.

— Но не с курортными телеграммами.

— Да, девушки отмахнулись. Текст элементарный, в сезон поток таких идет, и отправители для них все на одно лицо…

— Зря съездила?

— Нет! Съездила, Игорь, я не зря. Смотрю, в почтовой толкотне — старушка. Обыкновенная старушка, озирается беспомощно, а потом обратилась к девушке, что ей показалась посимпатичнее, и просит: «Прости, дочка, Христа ради, забыла я очки дома, ты за меня телеграмму не напишешь?» Представляешь?

— Это же обычное дело. Может быть, и Алферов «забыл очки»?

— Ах, Игорь, ты совсем как прокурор говоришь, а судья сидела, баба такая самодовольная, из партийных выдвиженок, и кивала этим пошлостям одобрительно. Стыдно было смотреть!

— Стыжусь, Аня, и я стыжусь.

— А я, маленькая женщина, против них одна. Они такие грозные, самоуверенные, судья телесами меня раза в четыре превзошла, прокурор небрежно с мундира пушинки щелчком сбрасывает, заседатели щеки надули, смотрят глубокомысленно, — и все, как один, готовы освободить общество от злодея… Ну, ладно, думаю, терять мне нечего: чем я рискую, если еще за одну соломинку ухвачусь?

— Что ж это за соломинка? — спросил Мазин с интересом.

— Ах, ты скажешь, дура, а я скажу, что верю в благородство людей. И я пошла к Дергачеву и сказала: «Я понимаю, вы не можете любить Алферова. Но есть справедливость. Я уверена, вы порядочный человек. Скажите мне, ваша бывшая жена не могла обратиться за помощью, попросить постороннего человека написать текст телеграммы?»

— И что же?

— Я в нем не ошиблась, — произнесла Анна Григорьевна с гордостью.

Мазин подождал, пока она выдержит актерско-адвокатскую паузу.

— Ну, сначала, как мне показалось, я его не обрадовала, скажу честно. Но я и не ждала энтузиазма. Он молчал-молчал, а потом спрашивает: «Вы, собственно, понимаете, о чем меня просите? Своими руками спасать человека, который, возможно, убил мою жену? И не говорите, что она мне изменяла. Такое, к сожалению, не редкость. Но убийство — дело совсем другое». — «Алферов не убивал вашу жену». — «Если вы это твердо знаете, зачем ко мне пришли? Пусть суд разбирается». — «Суд его уже приговорил». — «Тем более. Я не высшая инстанция». Но я уже видела, что он борется с собой! — «Поймите меня правильно, Владимир Степанович. Вы должны помочь именно высшей инстанции. Если и она ошибется, невинный человек понесет жестокую кару, а подлинный виновник навсегда уйдет от наказания!» Тут я схитрила немножко, я не уверена, что Эрлену убили, но ему сказала так. Ты не осуждаешь мое восточное лукавство?

— По-моему, это профессиональный прием.

— Спасибо, дорогой. Он еще подумал и сказал: «Как мне все это нервы измотало! Ну, ладно. Лишь бы кончилась эта канитель поскорее. Но меня лично избавьте. По диагонали от нашей квартиры на клетке в дверь постучите и спросите у соседки, когда она в последний раз видела Эрлену и зачем та к ней обращалась. А меня уж оставьте в покое, ради Бога».

— И соседка оказалась очередной удачей?

— Подарок судьбы, дорогой. Оказывается, эта несчастная Эрлена в спешке такую глупость сделала! Включила кофемолку, та почему-то не сработала, и Эрлена решила ее пальцем подтолкнуть. Так ей, представляешь, кусочек мяса просто вырвало! Она к соседке за йодом бросилась. Так что с двумя забинтованными пальцами — указательным и средним на правой руке ехать пришлось, представляешь? И проводница видела!

— Эрл Стенли Гарднер. «Кровь для адвоката». Не возражаешь, если я тебя буду Аней Мейсон называть?

— Шутишь, Игорь-джан. А эта неисправная кофемолка человека спасла.

— Малой кровью, могучим ударом? Короче, Алферова ты спасла, в невиновности мужа уверена…

— А как же иначе? Был бы виноват, топил бы Алферова. Ведь какая возможность, а? Тот уже срок получил. Все концы в воду, если бы Владимир Степанович про кофемолку не рассказал.

— Логично, Анечка, логично. Но кто же в конце концов убил Эрлену?

— Ты же надеешься, что никто не убивал.

— Куда же она девалась? Приехала, как договорились, но с Алферовым не встретилась, отправила успокоительную телеграмму домой и тут же взяла билет на самолет. Зачем вся эта конспирация?

— Они и этот билет Алферову пришить хотели. А взят законно, по паспорту.

— Непонятно только зачем и почему. Я, Аня, твой ход мыслей пытаюсь с Пушкаревым сопоставить.

Анна Григорьевна сразу возразила:

— Не надо, Игорь, не надо. Мы совсем по-разному мыслили.

— Тем более, Аня. Ведь пришли-то во многом к одинаковому. В самом главном, между прочим. Оба отвергли виновность Алферова.

— По-разному, дорогой, по-разному. Он доказывал, что они с Эрленой встретились, поссорились, потому она и улетела, а я Алферову верю, не виделись они в Горном Ключе, и не знаю, почему она улетела.

— Однако улетела. Живая улетела. И самолет по месту назначения прибыл. Выходит, Эрлену не по ущельям искать нужно, а где-то здесь, на асфальте. И хотя о муже ее у тебя с Пушкарем мнения расходятся — ты ему без колебаний веришь, а Пушкарь только факт его отсутствия в городе признает, — оба вы Дергачева не обвиняете. Но если все именно так обстоит, от кого же Эрлена сбежала, от мужа или от Алферова, и куда делась? А что стоит ребенка так запросто оставить?

— Почему запросто? Представляю, как она по-своему девочку жалела…

— Вот именно, по-своему. Пожалел волк кобылу.

— Человека осудить, Игорь, легко. Тебе не кажется, что дочка, прощая ее, мудрее нас?

— Да не собираюсь я Эрлену судить, а осуждать — тем более. Мое дело найти ее или хотя бы убедиться, что ее нет в живых. Кстати, не говорил ли тебе благородный муж, что Эрлена присылала ему письмо?

— Письмо? В первый раз слышу. Откуда ты это?..

— Агентурные источники, — улыбнулся Мазин. — Но нуждаются в проверке. Есть версия, что он получил письмо и в нем могла быть названа фамилия настоящего возлюбленного. И очень удивительно, почему Дергачев на суде не упомянул об этом.

— Когда он письмо получил?

— Сразу после исчезновения Эрлены.

Анна Григорьевна опечалилась.

— Почему же скрыл?

— Хотел, чтобы Алферова упекли скорее всего.

— А кофемолка? Это же противоречит…

— Почему? Ты к нему после приговора пришла. Дело-то было сделано! А кофемолка могла и без него всплыть. Соседка видела и проводница. Зачем же темнить? Себе могло быть хуже.

— Игорь, я прекрасно понимаю ценность правила — все подвергай сомнению, но тут ты не прав, — возразила Анна Григорьевна.

— Недавно говорили: «Борис, ты не прав!» Ладно, Анечка, будем считать, что ты меня проэрудировала и почти убедила в невиновности и мужа, и Алферова.

— Однако ты их подозреваешь?

— Как тебе сказать… Чтобы разыскивать эту Эрлену, нужно быть твердо уверенным, что она жива. Так что, с твоего разрешения, придется их еще разок через сито пропустить. Но деликатно. Я не прокурор. Срок не требую.

— Знаю, Игорек, ты не кровожадный.

Глава 5

Пушкаря Мазин навестил в собственном доме, Анна Григорьевна жила в крошечной, но уютной квартирке, Алферов обитал в коммуналке. По возрасту и жизненному опыту Игорю Николаевичу полагалось знать, что такое коммуналка, однако человек к хорошему привыкает быстро, а привыкнув, плохое инстинктивно вытесняет из памяти, и Мазин не был исключением. Прекрасно зная, что коммуналок еще с избытком, он всякий раз, подходя к обшарпанной двери с «пультом» из разномастных звонков, испытывал чувство недоумения и стыда перед людьми, влачащими существование в подобных жилищах. Люди эти, как правило, были старыми, беспомощными до конца дней, отброшенными на обочину жизни. Это знакомое щемящее чувство испытал Мазин, отыскав на косяке фамилию «Алферов», нацарапанную на давно некрашенном дереве. Надпись тоже давно не подновляли, но понять, что написано, было можно.

Мазин нажал кнопку соответствующего звонка. Никто не откликнулся.

Он позвонил еще раз и прислушался. Отклика не было.

«Может быть, звонок не работает?» — подумал Игорь Николаевич и постучал на всякий случай.

На этот раз сигнал сработал. Послышалось шарканье, потом возня с замком, и в приоткрывшейся двери, поверх натянувшейся цепочки, появилось женское лицо того возраста, когда годы считать уже нет смысла.

— Вам кого, гражданин?

— Мне нужен Сергей Алферов.

— Ильич-то? — уточнила старуха и задумалась, видимо, решая нелегкую проблему.

Подумав с минуту, она повернулась и прошаркала внутрь квартиры, ничего не пояснив Мазину, но и не захлопнув дверь перед носом. Изнутри послышался разговор. Вторая собеседница была, очевидно, глуховата, поэтому совет двух соседок воспринимался односторонне. Открывшая Мазину старуха говорила громко и отчетливо, другая шамкала невнятно, и ее слова доносились с большими помехами.

— Слышь, Елена, вот к Ильичу человек пришел.

— Да рази он?..

— Вроде бы на поправку идет.

— Слава Богу, если…

— Вот и не знаю, беспокоить или не беспокоить.

— А ты…

В итоге решено было обратиться к самому Ильичу, примет ли. Последовал осторожный стук во внутреннюю дверь и громкий недовольный голос в ответ:

— Ну, какого хрена? Сколько вас предупреждать нужно!

— Ты уж прости, Ильич. Человек к тебе.

Прозвучало философское.

— Это еще вопрос — человек ли?..

Старуха ответила лестно для Мазина.

— Да вроде приличный человек.

— Вам все приличные, божьи одуванчики. Ну ладно, пускай.

Цепочка звякнула, открывая доступ в квартиру.

Старуха в дверях, привстав на цыпочках, шепнула в ухо Мазину:

— Ты уважь его, уважь, руки-то золотые, и поправляется как раз. Не пожалеешь.

Мазин понял, что его приняли за клиента, но объясняться соседкам не стал.

— Принимаете, Сергей Ильич?

— Куда от тебя денешься, раз пришел.

Ильич сидел на неприбранной койке, с которой свисали грязные простыни, и, приладив между колен бутылку с отечественным пивом, пытался открыть ножом жестяную пробку, но «золотая» рука заметно дрожала, и пробка не поддавалась.

— П…параша! Помоги, что ли!

Алферов протянул Мазину бутылку и нож.

Мазин открыл бутылку. Алферов поднял стоявший на полу стакан, хотел налить, но стекло дробно застучало по стеклу.

— Вот параша, — повторил Ильич. — Да ладно, мать ее… Еще разолью.

И он, прихватив зубами горлышко, потянул пиво напрямую из бутылки. Выцедив половину, оторвался и посмотрел на Мазина.

— Тебя не угощаю, у меня норма. Лишнего не брал. Вздорожало нынче пиво. Не допью, — он показал на угол, где стояло с десяток пустых и полных бутылок, — тебе же хуже. Чтоб работать, поправиться нужно.

Они посмотрели друг на друга. Судить об Алферове по нынешней его внешности алкоголика после глубокого запоя было почти невозможно. В таком состоянии все лица схожи, смазаны общей главной заботой — «поправиться». Лицо Мазина Алферова заинтересовало больше.

— А я тебя не знаю. Тебя кто направил?

Мазин повременил с ответом. Он сомневался, что Ильич достаточно поправился, чтобы вести серьезный разговор.

— Кто, я спрашиваю, направил? — повторил Алферов с раздражением. — Я без рекомендации не работаю. Я мастер-класс. И беру дорого. Слыхал? Я тебе не ЖЭК, я с гарантией делаю. Японец я, а не совок-халтурщик. А на морду не смотри. Я к тебе работать приду чисто выбритый. Ты меня не узнаешь, понял?

— Понял, — кивнул Мазин, все еще не определившись, как поступить. Он намеревался сразу же уйти, если Алферов в запое, говорить только с трезвым, и не ожидал встретить его в «промежуточном» состоянии.

— Нет, ты чего-то не понял. Услыхал, что я из запоя выхожу и на мели, потому подешевле надеешься? Не выйдет. Мне твой скептицизм не нравится. Что-то ты меня рассматриваешь нахально.

Слово «скептицизм» напомнило Мазину, что перед ним все-таки не рядовой алкаш, а «бывший интеллигентный человек» и тон его скорее бравада, чем подлинная суть, и он решился.

— У меня есть рекомендация.

Алферов доцедил бутылку.

— Не врешь? От кого?

— От хорошего человека.

— Хороших людей не бывает. Ври меньше! Лучше открой еще одну.

Мазин подчинился и протянул Алферову вспененную бутылку.

— Ну ладно, говори, — проявил тот наконец великодушие. — Интересно, кого ты за хорошего человека держишь? Кто тебя направил?

— Анна Григорьевна.

Алферов опустил бутылку, смахнул ладонью пену с губ.

— Анна Григорьевна? Сама?

— Сама.

— Чего ж сразу не сказал? Для нее у меня отказа нет. И возьму умеренно.

— Дело не в цене.

— Ну! Богатый? «Новый русский»? Придумали словечко! Я его не люблю. Я не новый и не старый, я просто русский человек. Смотри, за похвальбу зелененьких запрошу!

— Я тоже не «новый». Я к вам…

Ильич приподнялся.

— Ого! Выкаешь зря. Я свою весовую категорию знаю. Давай дело!

— Дело у меня не водопроводное.

Алферов нахмурился.

— Другими не занимаюсь.

— Я же сказал. Я от Анны Григорьевны.

Мутные и больные глаза насторожились, и Мазин увидел, что в них мелькнул страх.

— Неужто опять?

«Господи! Как же можно человека сломать! На дне, и там от страха не избавился».

— Успокойтесь. Я не органы представляю.

— А кого ж?

— Дочку Эрлены Дергачевой.

— Не понял. В глаза никогда не видел.

— Возможно. Она ведь тогда маленькая была.

Алферов потянулся к бутылке, но остановил руку.

— Значит, выросла?

— Естественно, время-то идет.

— Не знаю. Я человек конченый. Будущего не имею, за временем не слежу.

— Но прошлое-то было.

— Вот это мне тем более ни к чему. Я его забыл. В забытьи живу. Сам видишь. Я пьющий человек, а пьющие часов не наблюдают. Я все забыл.

Мазин оглядел убогую комнату, смятую койку, давно не метенный пол, стол, накрытый газетой, старый шкаф, — оглядел и подумал: «Дорого же дается такое забытье».

— Может быть, и не все забыли.

— А вы, собственно, кто такой? — перешел на «вы» Алферов.

Мазин постарался пояснить.

Ильич выслушал и впервые через силу усмехнулся.

— Какие перемены! Частный детектив к нам пожаловал, а мы в таком виде!

И, сделав усилие, Алферов встал с койки, прикрыл ее вытертым одеялом.

— Пойду прополоскаю ряху. Можете, если хотите, пивка хлебнуть. Советую из горла. Чистоту домашней стеклотары не гарантирую. Между прочим, вы знаете, что пиво раньше хлеба изобрели?

— Нет, — честно ответил Мазин.

— Ха! А еще детектив…

«Подшучивает? Неужели вылечился?»

Из комнаты Ильич вышел, однако, с трудом переставляя ноги.

Игорь Николаевич, который все еще стоял перед койкой Алферова, подошел к окну и присел на единственный в комнате стул. Ножки поползли в стороны, но стул выдержал. С соседней крыши, что подходила почти под самое окно, черный кот внимательно посмотрел на Мазина, возможно, удивившись появлению незнакомого человека.

Алферов задержался, зато успел не только умыться и причесать сивые полуседые волосы, но и поскоблить заросшие щеки.

— Хотел одеколончиком взбрызнуться, куда там! Выпил, конечно, — он сделал паузу. — Что? Шокировал? Шучу. Живу, правда, в жестком цикле — пью, просыхаю, зарабатываю на очередной запой, ну и позволяю себе. Пока хватает и без одеколона. Скрывать мне, гражданин начальник, нечего. Даже кот за окном все знает. Но я его подкармливаю иногда, чтобы помалкивал, все-таки компромат, — улыбнулся Алферов уже без натуги, но и не весело. — Бумагу для протокола захватили? Своей у меня нету. Ни к чему она мне. В переписке ни с кем не состою, мемуаров не пишу тем более.

— Анна Григорьевна опасалась, что о прошлом вам вспоминать будет тяжело, так что попробуем обойтись без записей.

— В самом деле? Святая женщина. Как она со мной валандалась! Я-то лапки опустил, к такой беде не готов был ни на йоту. Когда обвинение услышал, волосы дыбом. Это ж надо было удумать! Такое на невинного человека обрушить! Я вот иногда после запоя размышляю, а не стыдно ли мне в моем состоянии существовать? Позорить человечество! Зачем живу? Чтобы пить? Или пью, чтобы жить? Постыжусь-постыжусь немного, а потом нет, думаю, в этой жизни иначе жить и не стоит. Я, конечно, наслышан о переменах, реформах. Да и как не слыхать, если и по мне они ударили. Цены-то всех кусают. Но прижился. Руки выручают и, конечно, то, что пью запоями, а не каждый день. Успеваю заработать и отовариться. Беру свой ящик и сюда, в лежбище. Я в порядке, а вы там можете сколько угодно перестраиваться, кобылу позади телеги запрягать. Рынок рынком, а жизнь все равно гадская останется, полная параша, будьте уверены. Не нужно только лапшу на уши вешать.

— Ну уж, — возразил Мазин. — Возможно, и полезные перемены происходят.

— Не смешите. Жизнь-то, что такое? Люди. А человек, особенно русский, измениться не может. Такие, как я, останутся всегда жертвами, а сволочь наверху будет гужеваться. С другой стороны, какая разница, кто внизу, кто сверху? Это иллюзия. Один смех, как они там в Москве за власть дерутся, цепляются, стреляют. Да я на их месте давно б в Швейцарию слинял и такие бы напитки пил… Хотя по большому счету пить тоже все равно, что и где. Лишь бы градус держала. Вот так! Видите, как разговорился? А зачем? Чтобы вы мое кредо поняли. Жизнь — это срок, который в зоне отбываешь. А большая или малая зона тоже без разницы. Везде урки, везде верхние в законе.

— Не противоречьте себе, Алферов. Вы только что Анну Григорьевну святым человеком назвали. Это ж благодаря ей вы все-таки не с урками в зоне, а со старушками добрыми. Они вас жалеют…

— Ха! Поймали! Ловушка элементарная. Да, есть святые, и добрые есть. А зачем? Тоже элементарно! Исключения из правил, чтобы оттенить суть бытия, в котором дерьмо — закон, а старушки одноразовые. Так что Анна Григорьевна зря волновалась, я к вони притерпелся, и если вам нужно, а она просила, прошу. Сколько угодно! Что там случилось экстраординарного?

— Недавно Эрлена прислала дочке телеграмму, — сказал Мазин.

— Вот как?

Алферов сморщился, потер виски и на этот раз без посторонней помощи открыл очередную бутылку.

— Вы удивлены?

— Да как сказать… С одной стороны, я-то знаю, что не убивал ее. Муж тоже оказался чистым. Значит, или несчастье, или подлость. Выходит, подлость. Дочку бросила да и меня между делом из подающих надежды молодых ученых в нелюдь перевела.

Алферов снова прилег.

— Прошу прошения, набираю форму. Но отвечать готов по-прежнему на любые вопросы. Валяйте, не смущайтесь. Хотя, если честно, не пойму, зачем я вам нужен, если эта стерва объявилась.

Мазин пояснил.

— Девочка хочет найти мать.

— Лучше бы спряталась от мамочки подальше.

— Ну, это ее право.

— Ладно. Вас наняли, вы отрабатываете. Это я могу понять, сам нанимаюсь. Ну а дальше? Я вам зачем? Ищите!

— Приходится искать с момента исчезновения. Вас подозревали в том, что вы с ней встретились и убили. Вы доказали, что не видели Эрлену. Важно установить, приезжала ли она действительно в Горный Ключ?

— Она, помнится, оттуда телеграфировала, чего ж еще?

— Текст не ее рукой написан.

Алферов хохотнул. У него это получалось как-то по-своему, не смех, а какой-то лишенный эмоций звук.

— Слава Богу, и не моей. Будьте добры, подайте еще бутылочку. Последнюю. И не обижайтесь. Труд ваш окупится.

Неуверенный, что труд окупится, Мазин встал и подал пиво.

— Ха! — выдохнул Алферов. — Повезло вам. Я ведь загадал — если возгордитесь, не поднесете пивка, не скажу. Я люблю людей, которые не стыдятся унизиться. Сатана в гордыне, а нищие духом блаженны. Поэтому выдам один штришок. Я о нем на суде умолчал, сами поймете, почему. Штришок не принципиальный. Все равно, что муфту на четверть оборота не докрутить, труба от этого в разнос не пойдет.

— Но вы докручиваете?

— До упора. Я же сказал. Я — класс-мастер. Я не на заказчика работаю, а на свою совесть. Так, чтобы ни капли не протекло. Понимаете?

— Это я понять могу.

— Тоже класс-мастер?

— Стараюсь.

— Точно. Вижу. Вы будете первый, кому я сейчас скажу то, чего и Анне Григорьевне не говорил. Там четверть оборотов погоды не делали, а вам, может, и пригодится. Как мастер мастеру — видел я Эрлену в Ключе.

Мазин сделал резкое движение, и стул возмущенно заскрипел.

— Спокойно! — предупредил Алферов. — Не суетись. Никаких сенсаций. Но в суде могли и раздуть, я же видел, как им мой скальп в музее внутренних дел под стекло выставить хотелось. Вот и счел возможным умолчать. Понимаете?

— Алферов, я не судья. Я для себя сделаю выводы. Сам.

— Дело мастера боится? Ладно, продолжаю. Я, конечно, пошел ее встречать.

— Знаю, поезд раньше пришел…

— Не перебивайте! Поезд по расписанию прибыл, это я раньше с цветочками пришел и занял позицию рядом с шестеркой на асфальте. Я знал, что она шестым вагоном едет. И представьте себе, дверь прямо над белой цифрой зависла. Я улыбаюсь прилично случаю, букет в левой, правой готов багаж принять и саму подхватить. Но вижу, среди нетерпеливых, что в тамбур заранее выскакивают, ее нет. Ладно, думаю, не хочет толкаться. И пошел вдоль окон глянуть, далеко ли она от выхода. А взгляд случайно по платформе скользнул, и на тебе! Чуть позади из восьмого вагона Эрлена выпрыгнула.

— Из восьмого?

— Точно, через вагон, но расстояние небольшое, потому что там из ближней к шестому двери народ выходил, и я не мог ошибиться. Да и одежда знакомая, плащ, косынка голубая в горошек, сумка чешская. Я рукой взмахнул — Эрлена!..

Алферов примолк, помолчал немного, потом пожал плечами.

— Вот не скажу, увидела она меня, услышала… не знаю. Она в мою сторону не смотрела, а сразу в толкучку нырнула и пошла с перрона. Быстро пошла, стройная такая, легко шла, как юная девушка.

Он приложился к бутылке и, с сожалением отметив, что осталась самая малость, прокомментировал:

— Интересно! Знаю же, что норма, больше не нужно, а кажется, еще бы выпил.

Но Мазина интересовало другое.

— Вы лучше про встречу…

— Про встречу? А не было встречи. Вот это, как на духу.

— Не было?

— Не было. Я сначала метнулся за ней, да вдруг осенило. В поезде, видно, знакомый ехал — на службе у них две путевки распределяли, — вот она и ускользает. Мне даже смешно стало. Ну, думаю, конспирация! Но, в общем, особых эмоций я не испытывал. И я ее санаторий знал, и она мой адрес. Так что опустил я букет из парадного положения в походное, цветами вниз, и пошел домой. До вечера ждал ее дома. На другой день… — Алферов прервался. — Короче, остальное вам от Анны Григорьевны известно. Дальше по сценарию…

— Спасибо. Зачем только ей такая игра понадобилась? Зачем было вагон называть, если она решила с вами не видеться? Получается, когда вы договаривались о поездке, Эрлена еще не собиралась с вами порвать? Выходит, это решение в поезде пришло? Почему?

— Избавьте! — вяло махнул рукой Алферов. — Вот от этого избавьте. Я объяснять ее поступки не собираюсь. Это ваша работа.

— Моя, — согласился Мазин и подумал: «А что, если тут нет никакой «лав стори», а нечто посерьезнее, попытка запутать след какого-то уголовного дела?»

Однако в этом случае Алферов ему помочь ничем не мог. Оставалось докрутить на четверть оборота любовную историю.

— Послушайте, Сергей Ильич, я понимаю, что вы давно уже утратили чувства к женщине, по вине которой столько горя хлебнули, но все-таки, извините мое любопытство…

— Да не извиняйтесь вы каждую минуту. Я же сказал, отвечаю на любые провокационные вопросы. Но по фактам. Домыслов не требуйте. Я от домыслов натерпелся с избытком.

— Это можно считать и фактом. Вы любили Эрлену?

Алферов снова поморщился и поднес пальцы к вискам.

— Ну зачем вам это? Если хотите, я на почве алкоголизма давно полный импотент, а для импотента нет и сантимента. Хороша шутка?

— Грустная. Значит, от провокационного вопроса уходите?

— Да ну вас, знаете куда? Ну, предположим, любил. Только это черт-те когда было! В детстве. Я ее в школе любил. Устраивает?

— В школе? Вы учились вместе?

— А вы не знали, что мы одноклассники? Я, Эрлена и Володька?

— Нет, об этом мне никто не говорил.

— И правильно делали. Не углубляйтесь в эту муть. Обычная затасканная схема. Девочка нравится мальчику, а ей нравится другой мальчик. Отношения старомодные. Тогда в школе еще предметам учились, а не сексу. «Ты была всего лишь одноклассница». Все остальное, кроме танцев, — ЧП. Короче, с Володькой она танцевала охотно, а со мной нет. И ничего удивительного. Был почти красавец. Не чета нынешнему. Видел я его недавно — козел общипанный, хуже чем я, когда я в форме. А тогда наоборот. Танцевал я отвратительно, танцы трудные были, требовали изящных движений, соответствующих музыке, не то что сейчас, а я эту гармонию никак уловить не мог. Медведь на ухо наступил. Так что нет ничего удивительного, что через некоторое время они поженились. Ну а я в науку в основном подался. Да и забыл Эрлену почти, если честно. Вдруг встретились неожиданно. Она в наш институт по делу, забыл по какому, зашла. Вот и столкнулись в коридоре… Теперь-то, понятно, и сам не рад, что встретил, а тогда обрадовался. От судьбы-то не уйдешь, особенно когда она в конфетной обертке. Шоколадка. Эрлена, помню, только с моря вернулась, в самом деле на шоколадку в красивой упаковке похожа была. Ну а когда намекнула, что в семье у них восторги позади…

— Былое вернулось?

— Не акцентируйте! Никаких страстей, чистая рутина. Школьную романтику давно изжевали, набила оскомину… Мне бы не хватать что плохо лежит. Но слаб человек. Эрлена к тому времени женскую зрелость обрела. Да и опыт чувствовался. Короче, вместо детских переживаний многообещающий товар лицом. Как говорится, и удовольствие, и продовольствие. А до импотенции мне еще далеко было. Вот и клюнул…

— Хотите сказать, что инициатива от Эрлены исходила?

Алферов уперся локтем в подушку.

— За Иосифа себя не выдаю, но, по-видимому, они чаще заводят. Это только говорится, что девушка доверилась негодяю. В моем случае негодяй доверился девушке. Она первый ход сработала. Неожиданно Володька звонит, хотя раньше ни разу. «Привет, старик. Сколько лет, сколько зим! Эрлена сказала, что тебя встретила. Я рад. Может, встретимся, посидим, повспоминаем. Наши все разбрелись по свету, хоть ты объявился». А между прочим, никакими мы друзьями в школе не были. И не из-за Эрлены, просто у него художественная натура, дружков полно, а я, в общем-то, непопулярный был. Некоммуникабельный. Я себя только в слесарном деле обрел, теперь всем нужен. А что плохого? Эйнштейн говорил, что хотел бы стать слесарем-водопроводчиком. Может, я и есть Эйнштейн, чья душа в мое проспиртованное тело переселилась? Ну ладно. Посидим, значит, посидим, я не возражал. «Где сидеть будем?» — «Можно в кабаке, да мне по образу жизни там слишком часто бывать приходится. Надоело. Вали лучше к нам. На домашний огонек!» Так и полетел мотылек на огонек, но в отличие от прекрасного Иосифа не убежал вовремя. Хотя и упрощать не стоит. Первая встреча, хорошо помню, вполне пристойно прошла. У меня еще мысли окончательной не было… Выпили, разболтались, показалось, что в самом деле друзья задушевные встретились. Потом в ресторан ходили вместе. Однажды собрались в ресторане посидеть, а Володька не смог, что-то задержало, помешало. Короче, пошли вдвоем. Там слово за слово. Она спрашивает: «А ведь я тебе нравилась, правда?» Я, подвыпив, уже с прицелом: «Ты мне и сейчас нравишься». — «Ну что ты! Я почти старуха». Кокетничала. Выглядела она отлично, даже не располнела совсем.

Алферов опустил голову на подушку.

— Зачем я рассказываю эту ерунду? Что, сами не знаете, как это бывает? Хватит, устал я.

— Меня все интересует. Характер, например, чтобы понять, на что человек способен.

— Характер бабский. А они на многое способны. Я это не сразу понял. Я вообще в людях плохо разбирался тогда. Больше через розовые очки смотрел. Даже когда она открытым текстом заговорила, не верилось. Мы же еще из поколения, которое порнофильмы не смотрело. Привыкли сначала в кошки-мышки поиграть. Вот и возникли какие-то двусмысленные отношения. Я запутался. С одной стороны, хотел ее все больше и больше, с другой — совесть держала. Ну, она развязала, конечно, распутала. Стали на хате встречаться.

— Где?

Алферов удивился.

— Все-то тебе, коту, знать хочется! Ну какая теперь разница… Давайте кончать эту муру. Я завелся, кажется, зря. Все это прошло давно, и я существую в другом измерении. Вот посмотрите, там на столе вырезка маленькая из газеты. Почитайте, и вам понятно станет, что пора нам сворачиваться.

Мазин взял небольшую бумагу. Часть текста была подчеркнута. Он прочитал:

«Человек, который не имеет жизненной перспективы, живет тихо. Живет, как будто умирает, — планов особых не строит, но и протянуть ноги тоже, конечно, не спешит. Сколько отпущено судьбой обреченному, столько и старается продержаться».

— Столько и стараемся продержаться, — процитировал хорошо знакомый текст Алферов. — Вот я сейчас посплю еще, передохну и на заработок, чтобы сохранить свое последнее право — жить тихо. Так что вы меня снова в эти страсти-мордасти не впутывайте. Лады? Что знал, сказал. Дальнейшее известно.

— Вот дальнейшее-то и неизвестно.

— Мне плевать. Привет семье. И оставьте меня в покое, ради Бога. Жива она, нет ли, свое она сделала, хребет мне сломала. Но я не мстительный. Идите. Бабки вас проводят. Небось под дверью слушают, хотя одна и глухая… Эй, сокровища души моей! Держите вахту? Спустите трап. Дружественный визит окончен.

Глава 6

Освоившись в полутемной, отгородившейся от дневного света шторами комнате, Мазин не заметил ни единого предмета, изготовленного в наши дни. Даже телевизор был полузабытой ранней марки. В противоположном от телевизора углу висела икона в серебряном окладе, под ней горела розовая лампадка.

Самой Виктории Карловне он дал бы семьдесят. Держалась она подчеркнуто прямо, одета была в строгое серое платье с тусклой брошью, седые волосы гладко зачесаны и собраны на затылке. Сидела она в жестком кресле на гнутых ножках, Мазина усадила напротив.

— Я знала, что вы до меня доберетесь, Игорь Николаевич.

Мазин отметил, что она сразу назвала его имя и отчество. Виктория Карловна, очевидно, принадлежала к тем пожилым людям, кому Бог даровал светлую голову и память на долгие годы, и это обнадеживало.

— Неудивительно. Вы ведь своего рода спонсор нашего поиска.

— Прошу вас, избегайте модных ненужных словечек. Хотя я и из немцев, но мы почти триста лет говорим по-русски, и я терпеть не могу, когда русский язык засоряют и уродуют.

— Значит, вы моя единомышленница. Я рад, что мы будем говорить на одном языке.

— Не сомневаюсь. Я думала о предстоящем разговоре. Вам, конечно, потребовалось время разобраться в этой шелухе.

— Простите.

— Я хочу сказать — вы уже убедились в том, что «бегство» Эрлены — сущая ерунда?

— Вы так думаете?

— Да, я так думаю.

— И не подозреваете Алферова?

— Его же признали невиновным.

— Не сразу.

— Правда не всегда очевидна сразу.

— Но теперь, по-вашему, доказана?

— Вполне.

— Были на суде?

— Зачем? — Старуха прикоснулась пальцем к виску. — У меня здесь свои соображения. Земное правосудие есть правосудие слепца. Истинно судит тот, — она оторвала палец от виска и подняла его вверх, — кто имеет право судить, а не те, кого назначили власти предержащие. Невиновный человек по воле слепцов почти три года страдал в заключении, — добавила Виктория Карловна и повела худыми плечами под теплой шалью.

Мазин перевел взгляд на икону.

— Вы православная?

— Мои родители были лютеране, но я не считаю себя связанной догмой. Идея Бога шире церкви. Никакая церковь не может ее постичь в одиночку. Я знаю несколько языков, это помогало мне не только зарабатывать на кусок хлеба, но и многое прочитать. Я не очень люблю самоуверенных священнослужителей. Бог слишком велик, чтобы доверить отдельным лицам посредничество между собой и смертными. Его суд высший.

— Мне пришлось всю жизнь прослужить правосудию земному, — произнес Игорь Николаевич, не желая вступать в теологический спор.

Против ожидания она не возразила.

— Это не так страшно, если человек честен. Честность тоже проявление высшей воли. Что такое совесть? Собственная весть. Единственная весть, которая тебе направлена. А откуда?

И Виктория Карловна замолчала, полагая, что вопрос в ответе не нуждается.

— Что же за весть подтолкнула вас обратиться ко мне? Ведь прошло столько лет.

Виктория Карловна поднесла ко рту платочек, который держала в руке, и тщательно вытерла тонкие губы, и без того казавшиеся очень сухими.

— Я не поняла, что представляет собой поздравительная телеграмма, она встревожила меня. Это недобрая весть, но она должна была прийти.

— Вы ожидали такого?

— Если вы о появлении Эрлены, то я не ожидала. Совсем не ожидала и не жду ее.

— Вы считаете, что Эрлены нет в живых? — спросил Мазин, надеясь на определенный ответ, и получил его.

— Да, — ответила Виктория Карловна.

— Кто же мог отправить Лиле телеграмму?

— Не знаю, но Лиля должна узнать правду о своей матери. Телеграмма, если хотите, сигнал, что час пришел.

— Именно теперь?

— Да.

— Не раньше?

— Раньше было рано. Она была слаба, мала, получила жестокий удар.

— Но правда может оказаться еще более жестокой.

— Вы догадались? Я так и думала. Может.

— Тогда не лучше ли ее избежать?

Мазин вспомнил страдальческое лицо Лили и мнение Марины о ее нездоровье.

— Нет, теперь она сильна духом.

— Мне она такой не показалась.

— Внешность обманчива.

— Марина Михайловна считает, что у нее и сейчас слабое здоровье.

— Она мачеха, — сказала старуха жестко, — видит поверхностно.

— Не только мачеха. Она родная сестра матери.

— Точнее, единокровная. Они с Эрленой от разных матерей. Мать Эрлены была моей сестрой, а Марина мне чужая. С ней и с ее супругом я не имею ничего общего.

— Почему?

— Я скажу позже. Сначала скажите, с чем вы пришли ко мне?

Мазин покачал головой.

— С немногим.

Виктория Карловна не огорчилась.

— Я так и думала. Хорошо, что вас не запутали глупой сказкой о ее побеге. А чего вы ждете от меня?

— Если узко, я хотел бы узнать, не сохранилось ли чего-либо, написанное рукой Эрлены. Это необходимо, чтобы определить подлинность последней телеграммы.

— Разве дома у них ничего не нашлось?

— Много лет прошло, а главное, муж был очень оскорблен и давным-давно уничтожил письма и все другое, что было.

Старуха усмехнулась.

— Предположим.

Сказано это было каким-то странным тоном, так что трудно было понять, согласна ли Виктория Карловна с утверждением, что Дергачев в состоянии ревности и ярости уничтожил бумаги, или она подразумевала нечто иное.

— Попробую поискать. Эрлена любила посылать открытки к праздникам, даже к Седьмому ноября, хотя я никогда этот день праздничным не считала. Но я рада каждому доброму слову и ничего не выбрасываю. Что-нибудь я для вас найду.

— Спасибо. Это реальная помощь.

— Вы уверены, что почерк нельзя подделать?

Мазин посмотрел на «старую даму», как он мысленно прозвал собеседницу, внимательно.

«Она не верит, что телеграмму отправила Эрлена».

— Попытаться сфальсифицировать можно, однако у меня есть очень опытный эксперт, он не ошибется.

— И вы надеетесь, этим все выяснится?

— Ну, если окажется, что почерк принадлежит Эрлене, предстоит еще разыскать вашу племянницу. Ведь ко мне Лиля за этим обратилась с вашего благословения, или наняла, если хотите. Я заинтересован честно заработать свое вознаграждение, — улыбнулся он.

Собеседница Мазина иронию не приняла. Спросила сухо:

— Какие еще возможны варианты экспертизы?

— Сомнения в подлинности, если образец не даст достаточно материала для сравнения. И, разумеется, полное несовпадение почерков.

— Что же может значить несовпадение?

— Скорее всего телеграмма — неумная шутка, злой розыгрыш. Для Лили это будет очень горько, но ситуацию несколько прояснит.

Виктория Карловна помолчала. Мазин видел, что ее интересует еще что-то.

— Вы хотите спросить о чем-то?

— Что вы будете делать, если почерк окажется сомнительным?

— Откровенно говоря, это худший вариант. Злую шутку может устроить каждая сволочь. Но подделать почерк возьмется и сможет далеко не каждый. Нужно иметь не только образец, но, главное, цель поважнее, чем пустой розыгрыш.

— Вы хотите сказать, что такое может сделать только близкий человек?

— Ну, я бы не стал утверждать категорично. Возможен и совсем непредсказуемый отправитель. Но какие-то данные он должен иметь и какой-то недоброй цели добиваться.

— Бедная девочка! Но зачем?

— Это главный вопрос, который я ставлю, но лучше не спешить с ответом, а идти шаг за шагом. Сравним сначала почерки.

— Я чувствую, здесь зло, и вы тоже? — произнесла Виктория Карловна с мрачноватой уверенностью.

— Мое дело искать факты, — ответил Мазин, опасаясь мистической трактовки происшедшего.

— Факты! — буркнула она недоверчиво. — Вы ведь узнали только то, что знал суд, что всем известно? Где еще собираетесь искать?

— Везде. И здесь, у вас. Помогите, если можете, — сказал он просто.

Виктория Карловна молча смотрела в пространство, будто прислушивалась к внутреннему голосу. Потом заговорила медленно, начиная издалека.

— Я любила Эрлену, несмотря на все слабости, доверяла ей присматривать за домом в мое отсутствие, приходить поливать цветы. Я разрешила им с мужем держать во дворе автомобиль. Они тогда купили машину, но не могли решить проблему гаража. Я разрешила поставить «москвич» во дворе. Да, их машина стояла во дворе.

Она сделала паузу.

«Зачем это про гараж?..» — подумал Мазин, видя, что Виктория Карловна сообщила о стоянке машины в своем дворе с подчеркнутым значением.

— Машина наводит вас на какие-то предположения? — поинтересовался он осторожно.

Старуха, не откликнувшись, подняла глаза к иконе.

— Видит Бог, я не хочу множить зла. Его в нынешнем мире предостаточно. Я хотела сберечь девочку. Но я ошиблась. Господь создал нас не только для исполнения его воли. Он наделил нас и свободой воли собственной. Наш долг не ошибиться в ней. Я поняла это так — если девочка потеряла мать, ей будет намного труднее потерять и отца…

Мазин весь обратился в слух, догадываясь, что сейчас услышит нечто важное.

— К тому же Владимира можно было в чем-то понять. Ложь вдвойне опасна, когда связана с изменой. Не так ли? Вы согласны со мной?

— А ложь во спасение?

Виктория Карловна отреагировала резким жестом.

— Вот! В эту ловушку я и попалась, — произнесла она горько и протянула руку, как бы ища у Мазина поддержки.

Не представляя еще, в чем может он поддержать ее, Мазин спросил сочувственно:

— Вы утаили то, что знали или догадывались?

— Я знала. Но я видела, что другие не знают, не догадываются, и решила, что это знак мне хранить молчание. Однако, храня молчание, я хранила ложь, а ложь — это зло, это ядовитое семя, и вот, видите, пришло время расплатиться за ошибку.

— Вам? За что?

«Старая дама» вяло опустила поднятую руку.

— Мои счеты с жизнью позади, а там, — она снова приподняла руку. — Его воля. Я боюсь не за себя, а за девочку. Телеграмма не может быть от Эрлены.

— Вы не сомневаетесь?

— Нет. Ее убили.

— И все время об этом знали?

— Знала. Но не знала, что делать. Сейчас я хочу, чтобы вы узнали первым и помогли мне советом.

Мазин наклонил голову.

— Спасибо за доверие. Говорите, пожалуйста.

— Ее убили здесь. У меня.

— Здесь? В вашем доме? Вы уверены?

«Не переоценил ли я ее разумность?»

— В моем доме. Когда я отсутствовала, — подтвердила Виктория Карловна.

— Как вы можете знать такое наверняка? Вам известно, где труп?

— Нет! — сказала она сразу и резко. — Но я не зря говорила про автомобиль. На нем и вывезли.

Виктория Карловна замялась, подбирая слово, не такое шокирующее, как труп.

— Он вывез тело в автомобиле.

Мазин подался в кресле вперед.

— Кто?

— Владимир, — ответила она убежденно.

«Один к одному с Пушкарем! Плюс машина».

— Признаться, мне не все понятно.

— Я так и думала. Хотя все просто. Ревность, измены, так называемые отношения.

Старуха брезгливо поджала губы. Видно было, что эта, незнакомая по личному опыту сфера жизни, вызывала в ней презрение.

— Ну, Виктория Карловна! Далеко не каждый ревнивец убивает жену.

— Вы не верите мне? — спросила она возмущенно. — Я слишком стара, чтобы лгать.

— Простите, сколько вам лет?

— Через две недели исполнится восемьдесят пять.

«Ого! А я-то дал ей на пятнадцать меньше».

— Поздравляю!

— Именно так! Однако вы глубоко заблуждаетесь, если сомневаетесь в моих умственных способностях.

— Ни в коем случае! Мне приходилось встречать немало людей преклонного возраста, которые сохраняли ясный ум и память.

— Господь и мне даровал ясность мысли. Я не понимаю стариковских жалоб на склероз. По-моему, такие люди и в молодости умом не отличались.

— Ну, склероз-то, к сожалению, существует, но я не в нем вас подозреваю. Я о другом. Вы человек почтенного возраста и я вижу, из тех, кого прежде называли благородными…

— Что значит называли? Человек бывает благороден или неблагороден. Это в крови, а не в анкете.

— Полностью с вами согласен, — поспешно откликнулся Мазин, заметив, как гордо она приподняла голову. — Именно это и определяет круг ваших жизненных воззрений. Невольно вы переносите часть собственных взглядов на окружающих, видите в них то, чем они не обладают. Вам трудно представить мышление человека, скажем так, неблагородного…

— Да, иногда я допускала такую ошибку.

— Естественно, непроизвольно.

— Что же вы хотите сказать?

— Возможно, вы сохранили какие-то романтические представления о ревности, о превратно понятой чести…

— Нет, — отрезала старуха. — У меня нет никаких иллюзий в отношении супруга Эрлены. Скорее наоборот. Никакого благородства. Никакого оскорбленного достоинства. Уверена, возник самый вульгарный скандал. Возможно, он и не собирался убивать…

— Когда же, по-вашему, это произошло?

— Когда она вернулась.

— Раньше времени? Зачем?

— Ах, — произнесла Виктория Карловна с досадой. — Вы меня обвиняете в ограниченности взглядов, а сами совсем не понимаете женщин.

Мазин согласился частично.

— В чем-то понимаю, конечно, хотя в данном случае надеюсь на вашу помощь.

— Наконец-то вы стали меня слушать.

— Я все время вас внимательно слушаю.

— Спасибо, возможно, я ошиблась. Мне показалось, вы больше к своим мыслям прислушиваетесь. Знаете, в моем возрасте привыкаешь, к сожалению, что многие не принимают тебя всерьез. Но если вы слушаете меня внимательно, я поясню.

— Жду с нетерпением, — сказал Игорь Николаевич, действительно больше дожидаясь, чем требуя.

— Выдумаете, это он ее любил и ревновал?

— У нее был любовник.

— Ерунда! На самом деле она не Алферова любила, а своего ничтожного мужа, потому что Эрлена, к сожалению, не унаследовала благородства. Моя племянница была — мне горько об этом говорить, но от правды не уйдешь, — она была то, что называется баба, присохшая к своему павлину.

Виктория Карловна помолчала, потом уточнила:

— Да, он павлин, и еще павиан. Он готов постоянно распускать хвост, и ему очень нравились молоденькие девочки, не исключая и ее младшую сестру, как вы знаете. А Эрлена уже утратила юную свежесть. Она это очень переживала.

Мазин начал догадываться.

— Выходит, Алферов?..

— Разумеется, женская месть, не больше.

Мазин вспомнил, как тряслись пальцы Алферова, когда тот пытался открыть бутылку, нищенскую комнату, соболезнующих старух, и подумал, что месть пришла не по адресу и оказалась слишком жестокой.

— Отомстила-то она не тому. Алферов в убийстве ничем не замешан.

— Оставьте! Нет мужчин, не виновных перед женщинами.

Мазин вздохнул, но ничего не возразил.

— Хорошо. Предположим, убил Дергачев. Однако история отъезда Эрлены и ее неожиданного возвращения остается для меня смутной.

— Что же здесь смутного? Исходите из того, что она баба и дура, и все станет понятным. Владимир постоянно врал, отрицал свои интрижки, и она решила схватить его за руку, поймать с поличным. Вот Эрлена и придумала чисто женский план: уехала, убедила, что она в санатории, а сама вернулась неожиданно. Я стыжусь ее поступка, но о мертвых или ничего, или хорошо. Хорошего не скажешь, лучше не осуждать. В конце концов, она страдала по-своему, хотя я не могу понять и простить эту слабость.

— И она вернулась? Нагрянула?

— Как снег на голову.

— Приехала именно сюда, к вам?

— Да, я была в отъезде. Она знала. Она отдала ему ключ, чтобы он поливал цветы и мог брать машину.

«Спровоцировала?»

— Она понимала, что он будет свиданничать на стороне.

— И захватила на месте преступления?

— Я уверена. Она застала его здесь с женщиной.

— С кем? С какой женщиной?

Виктория Карловна ответила почти возмущенно:

— Вот уж личность очередной шлюхи меня совершенно не интересует.

«Вот как, — констатировал Мазин, — просто, как колумбово яйцо! Сколько людей голову ломали, а об элементарной бабской дури никто не помыслил. Что ж, предположение похоже на правду. Но есть ли это правда? Пока что стройная версия, скажем так…»

Внешне все становилось на свои места. И сближение Эрлены с Алферовым, и «бабское» ее решение — видимо, узнала об очередном увлечении супруга, — и отъезд, который всем продемонстрировала, и телеграмма домой, и билет на самолет. Но все ли? Это следовало еще обдумать, а сейчас важно было не упустить любую возможную информацию.

— Итак, Эрлена приехала, убедилась в неверности, сказала, что об этом думает, произошел скандал или даже драка, и муж убил ее?

— Возможно, он не хотел, — еще раз вступилась за Дергачева благородная старая дама.

— А женщина? Та, которая была с ним. Ее роль вы видите?

Снова Виктория Карловна изобразила презрение.

— Не знаю. Я сказала, она меня не интересует. Наверно, заблаговременно сбежала. Подобные девицы ловко уходят от осложнений.

«Интересно, почему очевидных недевиц так упорно именуют девицами?»

— Эта девица должна была что-то знать.

— Не думаю. Он наверняка скрыл от нее преступление. Ну и, конечно, опасаясь, постарался скорее покончить со связью. А эти мотыльки не из думающих особ. Давно все позабыла.

«Сомневаюсь. Не могла же «девица» не знать об исчезновении Эрлены, если даже трагедия не на ее глазах произошла. Старуха права в одном, самое лучшее для нее было стушеваться, уйти в глубокое подполье, а то и вообще из города подальше уехать, смыться от греха. Короче, чтобы найти ее, попотеть придется…»

— Жаль, если она показать ничего не сможет.

— Вы мне все-таки не верите?

— Виктория Карловна, я вам верю. Но я не просто частный сыщик, я юрист и хорошо знаю, какие требования предъявляются к доказательствам. А у нас на руках пока только убедительная версия. Ее нужно, если хотите, оснастить предметно.

— Предметно? Что ж, я могу предложить вам и предмет.

— Очень любопытно и важно. Можно взглянуть?

— Сейчас.

Виктория Карловна поднялась и оказалась точно такой же прямой, как и когда сидела.

— Минутку.

Ей не потребовалось долго искать то, о чем она сказала. «Предмет» был наготове. Остановившись перед старым комодом, прежде чем выдвинуть ящик, она только пояснила:

— Я говорила, его машина стояла во дворе. Он всегда аккуратно ставил машину. Но, когда я вернулась, я увидела сразу, он примял колесом каллы, чудесные белые цветы. Может быть, он не заметил. Я думаю, не заметил, если принять во внимание его состояние. Но я-то увидела сразу. Я каждый свой цветок знаю. И видела, что колесо прошло по краю куста. Но я сначала не придала этому значения. Теперешние люди, усевшись за руль, не только цветы, но и человека на пути не замечают. Мне трудно было сразу привести землю в порядок, я прибаливала. А он тем временем машину забрал. Гараж купил. Он работал художником-оформителем, а тогда, вы знаете, пропаганда давала большие деньги. Везде нужно было рисовать что-нибудь коммунистическое. Но я хочу о другом. Осенью я решила перекопать клумбу. И вот что я нашла на том самом месте, где машина примяла цветничок. Вот.

Виктория Карловна опустила на ладонь Мазина янтарный кулон на оборванной серебряной цепочке.

— Понимаете?

— Это принадлежало Эрлене? — сразу понял Мазин.

— Да, сомнений нет.

Игорь Николаевич опустил руку, и кусочек янтаря блеснул на секунду, попав в пробившийся между шторами солнечный лучик.

Это уже было нечто существенное.

— Он увез тело в машине, а когда тащил ее, наверняка ночью, кулон упал, и он втоптал его в землю колесом.

— Спасибо, — сказал Мазин очень искренне.

— Теперь вы поверили мне?

Игорь Николаевич остыл немного.

— Обвинение в убийстве — очень серьезное обвинение.

— Потому я вас и пригласила. Вы должны доказать.

— Безусловно. Все, что вы сказали, очень важно. Но вы обещали еще образец почерка.

— Это тоже недалеко, — откликнулась она, и Мазин впервые уловил в ее голосе усталость.

На этот раз Виктория Карловна выдвинула другой ящик, но поиски заняли, как и в прошлый раз, немного времени. В маленьком флигельке все находилось в образцовом порядке. В руках старой женщины оказалась пачка открыток, перевязанная выгоревшей розовой ленточкой.

«Зачем человек хранит все, что связывает его с жизнью? Ведь она понимает, что жить осталось немного, и в тот, уже недалекий роковой последний час все эти мелочи окажутся мало кому нужны. Может быть, стоит уничтожать их при жизни, чтобы не рвали открытки на клочки чужие холодные руки, не выбрасывали в мусорный ящик?»

Однако в данном случае ненужные мелочи сослужили полезную службу.

— Возьмите.

— Вы хотите, чтобы этот человек понес наказание?

— Это воля Божья, — откликнулась она сухо. — Эрлена была моей единственной близкой родственницей. Она была совсем не такой, какой я хотела бы ее видеть, но пролилась кровь. Бог поставил меня перед трудным выбором, содействовать справедливости или сберечь от, может быть, непоправимого удара ребенка. Я предпочла второе, но я знала, что суд Божий состоится рано или поздно. И вот теперь Он подал мне знак этой телеграммой. Значит, пришел час. Возьмите эти письма. Мирской суд доверен вам.

Нет, Мазин, конечно, не мог считать себя или быть судьей.

— Я только выполняю обязанности.

— Ему виднее, что вы делаете…

Игорь Николаевич потянул за ленточку, и узелок-бантик развязался. Тогда он достал из кармана фотокопию текста телеграммы и положил рядом с одной из открыток. Сразу бросились в глаза характерно написанные «б» и подчеркнутое «ш».

— Взгляните, — попросил он Викторию Карловну.

Глава 7

Часы ночного дежурства Александр Дмитриевич проводил за чтением, составленным по определенной программе. С вечера он читал философские книги, потом, когда сон начинал одолевать, тщательно проверив замки, он устраивался на диване и в секунду молниеносно засыпал, утешительно предполагая, что в этот час глухой ночи и злоумышленники уступают природе. Сон собственный Пашкову удавалось свести к минимуму. Ровно через час подстраховавший будильник помогал ему открыть глаза. Потом рука сама тянулась к шнуру кипятильника, и через минуту заранее приготовленная вода бурлила в стакане. Оставалось размешать полную ложку кофе, и после первых глотков голова постепенно светлела. Наступал второй, предутренний режим, который занимало чтение совсем другого сорта. Теперь от сна Александра Дмитриевича оберегали детективы, и он был очень доволен тем, что новая жизнь открыла доступ и к той, и другой, ранее гонимой, литературе, а нынешний его заработок позволяет покупать интересующие книги.

Очередного дежурства Пашков ожидал не без надежд. Буквально на днях он приобрел двухтомник Шопенгауэра, о котором, как каждый советский интеллигент, много слышал, но ничего не читал, и потому предвкушал интеллектуальное пиршество, хотя, если говорить честно, Александр Дмитриевич испытывал в философской литературе легкое разочарование. Великие умы излагали свои мысли трудно, а когда были понятны, то говорили много такого, что поживший человек и сам способен постичь на собственном опыте. Однако авторитетная теория все-таки опыт жизни подкрепляла, подводила под него некий научный фундамент, и читать было приятно. Александр Дмитриевич приступил к Шопенгауэру не с первого, а со второго тома, почти с конца, с главы, привлекшей своим названием, — «О ничтожности и страданиях жизни». Такая мысль великого пессимиста была ему близка и, он надеялся, понятно и убедительно изложена. И в целом ночной сторож не ошибся. Ну как было не согласиться с тем, что жизнь большинства людей уныла и коротка и предстает как беспрерывный обман в малом и великом! Кое в чем он мог и скорректировать некоторые положения философа, исходя из нынешнего своего мироощущения. Вот, например, — настоящее никогда не дает удовлетворения, будущее неопределенно, а прошлое невозвратимо. Пожалуй, собственная ситуация Пашкова с этими постулатами сопрягалась лишь частично. Настоящее на текущую минуту бытия его удовлетворяло, будущее же, увы, не представлялось неопределенным, напротив, виделось очень ясно — старость и смерть, что же еще могло его ожидать, да и почему ожидать? Все это стояло на пороге. Ну а о невозвратимом прошлом Александр Дмитриевич почти не сожалел. Он даже нередко сомневался, а было ли прошлое? Было ли предвкушение известности и даже славы, были ли женщины, дарившие радостью, был ли крошечный младенец сын, которого он с такой осторожностью выносил на руках из роддома, да мало ли что еще было, о чем ему теперь и вспоминать не хочется? Зато здесь немец попал в точку — если жизнь что-либо дала, то лишь для того, чтобы отнять. И нынешнее душевное равновесие и спокойствие отнимет неизбежно, ибо секунды и в самом деле свистят, как пули у виска, убивая отведенное ему, Пашкову, оставшееся время.

Так, размышляя над грустными текстами Артура Шопенгауэра и Роберта Рождественского, Александр Дмитриевич вступил в очередную половину ночи, утешаясь тем, что на эти часы у него припасен уже понравившийся в начальном чтении роман Чейза — «Сделай одолжение… сдохни!». И хотя речь шла у обоих авторов об одном и том же, о бренности жизни, читать Чейза было все-таки веселее.

Пашков прикрыл философский том и подошел к окну. Двор освещали сильные лампы, высвечивая все закоулки и прилегающую часть улицы. Было по-ночному тихо, хотя время еще не миновало полуночную пору. Но люди стали осторожны. Невольно вспомнилось, как в молодости Саша без опаски шлялся по ночным улицам. Яркий электрический свет показался ему неожиданно лунным, и на мгновение ощутил он состояние души, давно ушедшее, но безгранично и беспричинно радостное, на секунду будто вернул он душу в оболочку подгулявшего студента, лунной ночью нетвердо, но бодро шагавшего этой же улицей с товарищеской попойки, после очередного удачно преодоленного экзамена, и не воспринимавшего в этом подлунном мире ничего, кроме радости бытия, которое так заманчиво обещает жизнь в юности. И Александру Дмитриевичу невольно, вопреки всей сути нынешнего своего мировосприятия, захотелось удержать этот призрак далекого прошлого, но прав оказался Шопенгауэр, прошлое было необратимо, в тихий душевный покой ворвался рев приближающегося на скорости автомобиля, машина поравнялась с воротами и отвратительно взвизгнула тормозами.

«Идиот пьяный, — подумал Александр Дмитриевич с раздражением, — но сюда-то зачем?»

Потушив в комнате свет, чтобы лучше было видно происходящее на улице, Пашков вернулся к окну и сразу узнал иномарку и ее владельца. Из машины выскочил Артур Измайлович Барсук, один из арендаторов «Ноева ковчега», как иногда называл Дом Александр Дмитриевич.

— Эй! Кто там дежурит сегодня? Спите, что ли?

Выкрикнуто это было громко, раздраженно и требовательно.

Впрочем, так Барсук обычно и высказывался.

Внешне Артур Измайлович напоминал знаменитый булгаковский персонаж, было в нем нечто от нездешней силы, а если подходить без мистики — человек этот вобрал в себя кровь многих народов и выглядел соответственно: крючконосым блондином с полувьющейся шевелюрой и неукротимым темпераментом. Но это было, пожалуй, и все, что знал об Артуре Измайловиче Пашков, остальное содержалось в рекламной афишке:

«Высококвалифицированный специалист-целитель с большим стажем психоневролога предлагает оздоровительные услуги широкого профиля, успешно использует как опыт современной западной, так и восточной медицинской школы, проводит гипнотические сеансы и экстрасенсорное воздействие.

Наш девиз: «Отныне ваши проблемы мы берем на себя!»

Людей, так много обещающих, Александр Дмитриевич считал жуликами и не испытывал никакого желания доверить собственные проблемы Артуру Измайловичу, что же касается простодушных страждущих, каждый день ожидающих приема в левом крыле дома, где обосновался адепт двух медицинских школ, то Пашков надеялся, что их не обойдет Божья милость, ибо кто же еще заботится о тех, для кого, по поговорке, закон не писан. Короче, был Александр Дмитриевич от проблем Артура Измайловича и его паствы далек, на грубый крик не обиделся, а открыл не спеша входную дверь и направился через двор к ограде.

На полпути Пашкову пришлось ускорить шаг. В ярком свете без труда можно было заметить отверстие в лобовом стекле машины, отверстие, очевидно, пулевое.

— Откройте поскорее ворота! Меня хотят убить! — торопил громко целитель.

Вообще-то заезжать во двор транспорту не полагалось, но ситуация, кажется, требовала исключения из правил.

— Что это? — спросил Пашков, кивнув на паутину трещин на стекле.

— Сами не видите? Не копайтесь, ради Бога! Стреляли несколько минут назад.

Пашков достал большой ключ без промедления. Если речь о минутах, то и здесь могут появиться.

— Заводите машину к подъезду.

— Выключите свет во дворе, мы тут как на ладони, — продолжал распоряжаться целитель, которому передвижения Пашкова представлялись, по-видимому, черепашьими.

Наконец оба вошли в холл и устроились в темноте, оставив узкие просветы между шторами. За окном казалось тихо — ни машин, ни людей.

— Главное, вы живы, — произнес Пашков, все еще не представляя себе, что же произошло, и не находя подходящих слов. Вот ведь пишут в газетах, показывают по телевидению почти ежедневно людей в крови, стреляные гильзы на асфальте, отверстия в стеклах и кузовах, а воочию увидишь — и не верится… — Как же это?

— Просто. Подъезжал к дому, притормозил, он вышел из-за дерева, поднял пистолет. Хорошо, что я постоянно имею дело с экстремальными ситуациями, инстинктивно среагировал, дал газ и промчался вперед.

— Но тот успел выстрелить?

— Один раз только, к счастью. Хотя, по правде, не уверен. Когда пуля скользнула рядом, я, с вашего разрешения, просто перепугался, скорей бы унести ноги, больше ничего не слышал и не видел.

— Представляю.

— Это трудно представить. Не кино, хоть и похоже. Смотрите, до сих пор руки дрожат.

— Наверно, руль слишком сжимали.

— Возможно.

Он распрямил ладони, разжал и сжал пальцы в перчатках.

— Говорите, главное, выжил? А вы уверены, что это не повторится? Может быть, он тут, уже рядом.

— Это возле вашего дома случилось? Вы далеко живете?

— Рукой подать. Но сейчас мне туда нельзя. А если он там ждет?

— Кто именно?

— Понятия не имею.

— Неужели не подозреваете никого?

— Представьте себе! Но ведь я психиатр, у меня такой контингент… Ни за кого поручиться нельзя. Потому я помчался мимо дома. Мне теперь всего опасаться нужно.

Артур Измайлович прислушался.

— Кажется, тихо, но я, пожалуй, у вас до утра посижу.

— Конечно. Разве вы не собираетесь позвонить в милицию?

— Да! В самом деле. Вот что значит шок! Я как-то и не подумал. Это же подсознательное отношение к нашей милиции. Мы не надеемся на их помощь. Да и что они теперь сделают?

— Все равно нужно поставить в известность. Это же не рядовое событие.

— Вы думаете? Для них рядовое. Но вы правы. Где тут телефон?

Он подошел к столику и начал набирать 02.

Александр Дмитриевич не прислушивался, но отдельные слова слышал.

— Да… да. Только что напали… Мне пришлось буквально спасаться бегством… Сейчас? Нет, я не дома. Нет, я побоялся. Машина во дворе Дома творческих союзов… Нет, нет… Приезжайте сюда. Без вас я туда ночью не поеду. Где гарантии, что снова… Здесь сторож… Нет, больше никого…

Пашков вздохнул, представив предстоящий визит милиции.

Артур вернулся желтый, он всегда желтел, когда нервничал.

— Сейчас приедут. Черт! Как все-таки волнительно. Слушайте, у меня всегда с собой фляжка с коньяком. По глотку до их появления, а?

— Унюхают.

— Плевать! В меня стреляли. Не валерианку же пить!

К сожалению, фляжка была не с собой, а в кабинете. Пока Артур ходил за коньяком, милиция появилась неожиданно оперативно. Пашков снова включил наружное освещение. Двое в форме увидели машину и остановились, разглядывая пробитое стекло.

— Кто потерпевший? — спросил старший хмуро.

— Я.

Милицейский капитан оглядел Артура.

— А пуля где?

— Пуля? Не знаю. Наверно, вылетела в окно.

— Судя по входному отверстию, должна была остаться в машине.

Младший милиционер огляделся, сломал прутик на газоне и протянул его от входного отверстия в направлении опущенного бокового стекла.

— Могла и вылететь.

— Ладно, некогда сейчас… Едем на место происшествия. Почему оттуда не позвонили?

Заметно было, что Артур капитану не понравился.

— Я уже объяснял, я растерялся.

— Вы не похожи на растерявшегося. Подкрепились со страха?

Артур сделал попытку возмутиться.

— Откуда вам это в голову пришло?

— Вон у вас фляжка в кармане.

Завинченное горлышко в самом деле торчало из кармана пиджака.

— Я хотел… чтобы успокоиться… В меня стреляли. Но я не пил.

— Ладно. Тогда за руль. Тачка на ходу?

— Да, сюда добрался.

— Садитесь и на место. Мы за вами.

Младший напомнил.

— А свидетель?

Капитан обернулся, взглянул на Пашкова, спросил без особой надежды:

— Вам что известно?

— То, что сказал Артур Измайлович. Я здесь находился.

— Сторож?

— Вроде этого.

— Я вижу, что вроде. В дипломе, наверно, другая профессия?

— Какое это имеет отношение? — огрызнулся Александр Дмитриевич.

— Разберемся, какое. Оставайтесь пока здесь. Сергей, запиши координаты, — кивнул он напарнику. — Паспорт с собой?

— Да.

— Давайте сюда. На обратном пути завезу. Тогда и поговорим. Все ясно?

И, не дожидаясь ответа, пошел к своей машине. Артур двинулся со двора в открытые Пашковым ворота.

Стало по-прежнему тихо. Александр Дмитриевич выключил свет, поднял голову и посмотрел на звезды. Звезд было много. «Неужели и там планеты крутятся, и такая же ахинея, как у нас?»

Решить этот сложный вопрос он не успел. Прямо в темноте рядом с ним возникла фигура, появившаяся откуда-то из глубины здания. Александр Дмитриевич вздрогнул и ощутил предательский страх. «Выслеживает Артура! — первое, что промелькнуло в голове. — Убийца!» Но убийца потянулся, как разминают кости люди спросонья, и оказался хорошо знакомым Пашкову художником Дергачевым, отцом Лили.

— Чтоб ты сгорел! — произнес Пашков с досадой, стыдясь минутного страха. — Ты-то что тут делаешь?

— А я придремал в бильярдной. Засиделся в баре, перебрал… Ну, Настя, добрая душа, меня и пристроила там на кушетке. «Куда тебе, — говорит, — в таком виде?» И права. Иначе бы дома суд и расправа. Нет, расправа без всякого суда. Марину-то мою видел… Ночью я ее ублажать не способен. Вот и придремал. А здесь-то что произошло? Слышал гвалт какой-то. Милиция, кажется? Кого повязали?

Пашков рассказал коротко.

Дергачев слушал, сгоняя сон и трезвея.

— Забавно. Артурчик под шквальным огнем.

— Не сочувствуешь?

— Ему-то? Значит, наболело у кого-то. Его проблемы. Пусть сам свои штаны сушит, а я поплетусь, пожалуй. С такой сенсацией меня, как с охранной грамотой примут. Досыпай, Сашок. Рисковая у тебя работа. Трудно свой хлеб добывал человек, а? Чао. Я испаряюсь.

И испарился, обуреваемый собственными мыслями, а Саша хотел почитать Чейза, но подумал, что после случившегося погружаться в мир вымышленный как-то неуместно.

«Кто же это Артура? Говорит, что не знает. Не может быть, чтобы совсем не догадывался. А между прочим, ничего хорошего в этом нет. Если его и здесь на мушку взять попытаются? Будет мне тут веселая жизнь, философское уединение…»

По секрету от окружающих Александр Дмитриевич собирался использовать свободное время, чтобы лично для себя набросать на бумаге собственное кредо, лаконичные пункты того мировоззрения, взгляд на окружающий мир, что сложился на исходе жизни, суммировать на нескольких листках печальную житейскую мудрость, к которой подвело его краткое пребывание на этом свете. Ни о чем оригинальном он, понятно, не помышлял, слишком уж много до него на земле философствовали, а ведь не сдвинулись ни на шаг. Зачем этот мир, земля, человек, кто создал его, с какой целью? Александр Дмитриевич теперь был уверен только в одном — ответов на вечные вопросы нет и не будет, как бы ни самообольщались великие и малые умы, ломая головы над загадкой Вселенной и смыслом собственной жизни. О Вселенной было известно только, что она бесконечна, а этого нормальный мозг представить себе просто не мог, ну а о жизни дано было только увидеть, что она коротка, приносит огорчений больше, чем радостей, и человек, как и все живое, рождается только для того, чтобы оставить на земле себе подобных, а зачем живет, зачем так дорожит жизнью, это тоже неизвестно, но кем-то в нас крепко заложено, и значит, кому-то нужно. Кому? Богу, а скорее всего неведомым силам, которые мы для простоты Богом называем.

Обо всем этом он думал тысячу раз, но пользу ощутил лишь одну. В размышлениях, на которые не ждешь ответа, сон наступает быстрее. И сейчас же, несмотря на историю с Артуром, сон подкрался в тишине и успокоил Пашкова на пару часов без помощи Чейза.

Милиция той ночью Александра Дмитриевича тоже не потревожила. Паспорт утром привез молодой человек, представившийся следователем прокуратуры. В отличие от ночного капитана он выглядел вполне корректным и даже приветливым, а черты лица его показались Пашкову знакомыми. Следователь заметил его любопытный взгляд и улыбнулся.

— Мне все говорят, что я очень похож на отца. Он здесь в вашем ковчеге на приватной палубе трудится.

Пашков понял, молодой человек похож на Сосновского. Если бы он знал Бориса Михайловича в молодости, то узнал бы сына и без подсказки.

— Очень приятно…

— Юрий.

— Юрий Борисович?

— Точно так. Расскажите, пожалуйста, что вам известно…

— Вот именно. Что известно, расскажите, — поддержал другой, похожий голос.

Александр Дмитриевич оглянулся и увидел отца Юрия, Сосновского-старшего. Они вошли вместе с Мазиным. Игорь Николаевич молчал, но предложение рассказать, видимо, поддерживал.

Пашков усмехнулся.

— Как же рассказывать? Официально или…

— А есть разница? — спросил Мазин.

— К счастью, нет.

— Так и послушаем.

Пашков доложил добросовестно.

Старший Сосновский покачал головой.

— Не густо. И все-таки, Игорь, нам это событие упускать нельзя. Не возражаешь, Юра?

— Это теперь право потерпевшего. Если он вас пригласит…

— Наймет, — уточнил Мазин. — Кажется, это богатый человек.

Сосновский дополнил со значением:

— Это известный человек. Такая реклама много стоит.

— Для рекламы нужен стопроцентный успех, — заметил Мазин с сомнением.

Борис Сосновский возмутился.

— Игорь! Куда девалась твоя самоуверенность?

— Разве я был самоуверенным? А не ты?

— Я тоже, но ты ошибался меньше. И не ссылайся, ради Бога, на старость. Опыта у тебя сейчас в сто раз больше. Не нужно прибедняться.

— И не думаю. Материала маловато. Он же никого не подозревает.

— Или темнит.

— Зачем?

— Скорее всего это разборка на денежной почве, а деньги яркого света не любят.

— А если кому-то в другом месте перешел дорогу?

— Не знаю. Пока подождем. Может, еще разговорится.

— Ладно, пусть созреет, — согласился Борис Михайлович.

И они с сыном отправились по своим делам.

— А как вы думаете, Александр Дмитриевич? Созреет ли?

Пашков пожал плечами.

— Лучше бы не созревал.

— Почему?

— Да зачем вам эта уголовщина? Тут и самому под пулю угодить можно. Ему охранник нужен, а не сыщик. Ну а по большому счету, с ним ничего не случилось и не случится.

— Однако стреляли.

— Не попали.

— А почему вы, собственно, так уверены в его неуязвимости? — поинтересовался Мазин.

— Я чувствую благополучных людей, — с некоторой обидой произнес Пашков.

— Завидуете?

— Бывает. Хотя давно уже со своим неблагополучием смирился. Против природы не пойдешь.

— А здесь природа?

— А что же? У благополучных даже пот приятнее пахнет. А от меня, как от козла.

Мазин шутливо втянул воздух.

— Рекомендую ароматное мыло «Дуру».

— Это для дураков. Я пока нашим обхожусь.

Так на полушутливой ноте закончился их разговор. Хотя, казалось бы, что ж тут легкомысленного, ведь в человека стреляли? Но ЧП это называлось давно, а сегодня девушка с останкинского экрана сообщает с милой улыбкой — «москвичи привыкли к перестрелкам на ночных улицах», а позади по асфальту красное пятно… С другой стороны, Артур Измайлович в самом деле жив, слава Богу.

Однако на другой день он сам пожаловал к Мазину.

— Вы меня знаете? — спросил целитель с порога, очевидно, исключая отрицательный ответ.

— Я вас видел в здании.

— Да? Обратили внимание? Ко мне всегда очередь. Я помогаю людям, а в меня стреляют. Как вам это нравится? Слышали?

— Слышал. Кто же в вас стрелял? — поинтересовался Мазин, чтобы узнать, созрел ли Артур Измайлович.

— Если бы я знал, я бы к вам не пришел. Ходить и плакаться на судьбу не в моей натуре. Да и времени нет, меня ждут жертвы недугов. Я хочу, чтобы вы разобрались в этой глупой истории.

— Милиция, кажется, этим занимается?

— Не шутите! Вы не знаете нашу милицию?

— Почему же… Имел честь прослужить не один десяток…

— Тем более! Вы возьметесь за мое дело?

— Только с вашей помощью.

— Чем же я могу помочь профессионалу?

— Я не думаю, что у вас нет никаких предположений, подозрений… Ведь должен же быть у стрелявшего повод. Или у тех, кто его нанял, если это заказное преступление. Чем вы не угодили ближним?

— Разве ближним угодишь? Особенно нашим ближним, которые завистью вскормлены с молоком матери.

— Отлично, — прервал Мазин. — С этого и начнем. Зависть. Судя по очереди в кабинет, ваше дело процветает.

— Не скрою, — согласился Артур самодовольно. — Кое-чего я достиг.

— А чем вы, собственно, занимаетесь?

Взгляды их встретились. Мазин смотрел с добродушным любопытством, Артур ощетинившись, подозревая насмешку.

— Я целитель, — произнес он с вызовом. — Это главное, а методику и тем более детали вам не понять. Если коротко, я использую свои профессиональные знания психиатрии, обогащая их достижениями нетрадиционной медицины, как западной, так и восточной школы. Этого достаточно?

Мазин помедлил с ответом.

— Если вы почувствуете необходимость обратиться ко мне, я постараюсь пояснить подробнее. Доверие к пациенту — мой главный принцип. А ключ — понимание личности пациента. И на основе этого мобилизация индивидуальных возможностей. Я вижу, у вас они высоки. Так что, обращайтесь, — предложил Артур великодушно.

— Спасибо, пока держусь.

— Я об этом и сказал, у вас хорошие возможности.

— Чувствуете мое биополе?

Целитель резко повел рукой.

— Никакой опошленной терминологии. Отвергаю принципиально. Все залапали, засалили газетчики. Я не вешаю на уши псевдонаучную лапшу. Я помогаю, и все.

Неожиданно для целителя Мазин спросил:

— Это дорого стоит?

И снова Артур ощетинился.

— С вас я ничего не возьму. Это будет мой гонорар.

— Я еще не взялся за ваше дело. А про заработки спросил, потому что хочу знать, насколько вы искушаете завистников.

— Ровно на девять грамм, — произнес Артур с вызовом, доставая из кармана нечто небольшое по размеру, зажатое в кулаке. Рывком он протянул руку в сторону Мазина и разжал пальцы. На ладони лежали пресловутые «граммы». Мазин увидел пулю к пистолету.

— Тут не девять, а меньше, — поправил он.

— Вы меня утешили.

— Где вы нашли пулю?

— В машине. Сегодня утром.

— Милиция видела?

— Нет, я решил порадовать находкой вас первого.

— Спасибо. Это уже что-то.

Мазин покрутил пулю в руке, поднес к глазам. Было заметно, что пуля не новенькая, и это позволяло предположить, что и пистолет не из последних выпусков, а следовательно, мог уже где-то отметиться, оставить след в милицейских закромах памяти.

— Нужно немедленно передать вашу находку в милицию. В архивах могут найтись данные о пистолете.

— Вы уверены, что можно с уверенностью определить пистолет, из которого произведен выстрел?

— Как человека по отпечаткам пальцев.

Ему показалось, что Артур или не поверил до конца, или не рад такой информации.

— Но пистолета-то нет.

— Потому и надо поискать его следы. Кто из ваших знакомых мог послать вам такой сувенир?

— Думаете, из знакомых? Да, в самом деле! Где же еще такого завистничка найдешь!

В дверь коротко постучали, и, не дожидаясь разрешения, вошел человек неопределенного возраста, округлый и в талии, и в физиономии. Неумолимую лысину пересекали редкие пряди жирных волос, позаимствованные чуть ли не от уха и, по сути, только подчеркивающие отсутствие основной растительной массы. Так выглядел Владимир Степанович Дергачев при дневном освещении.

— Не помешал?

И снова он не стал ждать ответа.

— Артур! Правда, что ты попал под снайперский огонь?

Целитель сморщился.

— К счастью, не под снайперский.

— Вижу! Поздравляю. Обсуждаете ситуацию? Кто же это так тебя невзлюбил?

Артур повернулся к Мазину.

— Вы спрашивали о знакомых? Вот вам. На ловца и зверь бежит.

— Это я-то?

— Ты, ты! Игорь Николаевич просит рассказать о знакомых, которых можно заподозрить. Но я никого не подозреваю, однако выстрел был, значит, подозреваются все.

Можно было предположить, что вошедший воспримет или сделает вид, что принимает эти слова как шутку, но, склонный по первым репликам будто бы к легкомыслию, художник нахмурился.

— Вот это ты зря. Я, можно сказать, пришел сочувствие выразить, а ты на ловца… Но я рад возможности познакомиться с Игорем Николаевичем. Вы Мазин? Я вас жду, между прочим.

— Ах вот оно что, — будто опомнился Артур, — я же вас не познакомил. Извините. Это Дергачев Володя.

— Володя, — подтвердил Дергачев и протянул Мазину руку. Руку тот пожал без удовольствия. Терпеть не мог, когда взрослый, а тем более не первой молодости мужик представляет себя по имени, да еще в уменьшительной форме. «Он бы еще Вовчиком отрекомендовался!»

— Да, я собирался к вам.

Глава 8

Жили Дергачевы в одном из тех домов «улучшенной планировки», что строились до последнего времени для начальства. Мазин подумал было, что квартиру выбила руководящая Марина, но потом выяснилось, что досталась она супругам по обмену. Кто-то из жильцов неожиданно превратился из влиятельного человека в осужденного, и родные предпочли жилье более скромное.

Выходя из лифта, Мазин нащупал в кармане янтарный кулон, но Игорь Николаевич еще не знал, покажет ли он его Дергачеву. Строго говоря, если тот даже был убийцей своей бывшей жены, цепочка с втоптанным в садовую землю украшением через двенадцать лет смотрелась отнюдь не железным доказательством. Да и свидетельница, так охотно апеллировавшая к воле Всевышнего, вряд ли будет выглядеть убедительно в глазах законников-атеистов. К тому же второе полученное от нее доказательство почти сводило на нет первое. Эрлена могла быть и жива. Но всего лишь могла…

Когда Мазин протянул Виктории Карловне текст телеграммы и предложил самой сравнить его с открытками, она взяла со стола сильную лупу, и вооружившись ею дополнительно к очкам, долго рассматривала бумаги. Потом сказала строго, но, как он и ожидал, справедливо:

— Похоже. Но почерк можно подделать. Не так ли?

— Я проведу экспертизу.

— Это надежно?

Оказалось, не очень. Эксперт, которого Игорь Николаевич знал много лет по работе и который, как надеялся Мазин, не затруднится в заключении, проявил колебание.

— Боюсь, Игорь, я разочарую вас. Я могу сказать только одно — почерки очень близки, почти совпадают. И все-таки… Примите во внимание, телеграмма лаконична, в тексте нет многих букв алфавита. Второе, и очень важное, — открытки написаны авторучкой с пером, а телеграмма шариковой ручкой, это смазывает естественный нажим. Черт их побери, этих почтовиков, как они умудряются использовать в своей системе всякую дрянь! Чего стоит эта серо-голубенькая бумага! Ее и в туалете-то не вывесишь, так она занозами заминирована. Прибавьте грязную ручку с полузасохшей пастой. Короче, свободно писать в таких условиях характерным индивидуальным почерком немыслимо. Каждое слово выглядит, как нарисованное малограмотным человеком. Да еще поправки, дополнительные штрихи по нацарапанному. Простите, милый, я люблю вас, как родного, но истина дороже. Полной гарантии дать не могу. Очень похоже, что писал один и тот же человек, но большего не скажу!..

Разумеется, это был худший вариант, он не только не отвечал на вопрос, жива ли Эрлена, но и ставил другие сложные вопросы — кому и зачем понадобилось подделывать ее почерк сегодня, а если писала все-таки она, предстояло искать и искать…

Поэтому, поднявшись на двенадцатый этаж высотного дома, в котором находилась квартира Дергачевых, Мазин очень неуверенно теребил цепочку кулона, лежавшего во внутреннем кармане пиджака, сомневаясь, что ошеломит подозреваемого художника неопровержимой уликой.

На короткий звонок Дергачев откликнулся без промедления и сразу распахнул тяжелую, укрепленную, как сегодня положено, дверь с блестящими сложными замками.

— Добро пожаловать, — пригласил он в меру любезно.

Мазин вошел в прихожую, где на стенах были густо навешаны картины разных художников разной величины, от воинствующего авангарда до патриархальных пейзажей с церковными луковками на синем небосклоне.

— Каюсь, — сказал Дергачев, заметив интерес, с которым Мазин окинул взглядом стены. — Моя слабость. Рафаэль из меня не вышел, но любовь к искусству где-то там тлеет. — И он прикоснулся пальцем к нагрудному карману куртки спортивного покроя. Куртка была дорогая, «не наша».

— Люблю все, что делает красивой эту некрасивую жизнь! Простите каламбур и проходите в мою башню, увы, не из слоновой кости. Обыкновенная квартирка на двух уровнях… Ха-ха! Между прочим, удобно. Ведь от близких хочется иногда отдохнуть. Еще Христос признавал, что никто нам столько хлопот не доставляет, сколько близкие. За точность цитаты не ручаюсь. В отличие от дочери, от религии далек. С детства усвоил, что опиум для народа.

Суетясь и болтая, хозяин увлек Мазина по внутренней лестнице наверх, где они оказались в угловой комнате с эркером, из которого открывался заманчивый вид на округу, отчего в самом деле казалось, что находятся они на вершине башни. Внутри башни господствовал художественный беспорядок, в котором чувствовалась, однако, и своеобразная система. Во всяком случае, Мазин заподозрил, что некоторый хаос хозяин поддерживает так же старательно, как другие заботятся о порядке.

— Смешение стихий! Я ведь иллюстрирую книги. Вот и сошлись две музы.

Комната действительно была наполнена и книгами, и листами с рисунками, и всеми сопутствующими атрибутами — кистями, красками, фломастерами, пачками бумаги, большими блокнотами.

Хозяин стряхнул прямо на пол сваленные на кресле детские книжки-картинки.

— Садитесь, располагайтесь поудобнее. Хотя кресло скрипучее, но выдержит, проверено. Знаете, трудно все обновить. Квартира столько денег всосала, как пылесос, особенно ремонт. Соцнакопления растаяли, как заячий жир. А на книжном оформлении сегодня не разбогатеешь. Почти символический заработок. К рынку пока не приспособился. Тем, кто гонит макулатуру, иллюстратор вообще ни к чему, достаточно голой бабы на обложке. Ну да Бог не выдаст, свинья не съест. Найдем пути и в рынок. Грудью проложим. Я вам откровенно скажу, хотя прежняя система меня кормила лучше, я все-таки за демократию. Воздух свободы уважаю. Вот комиксы пробую, — указал он на сброшенные книжки. — Изучаю конкурентов.

Мазин опустился в кресло, рассматривая словоохотливого хозяина скептически. Опыт подсказывал, что обильное словоотделение может подвести говорливого человека, но может в бурном потоке и утаить нечто важное, поэтому слушать нужно внимательно. Навязывать Дергачеву свою манеру беседы было бесполезно. И пока тот еще не решился на паузу, оживленно помогая себе жестом и мимикой, Мазин просто смотрел на него, воздерживаясь от собственных реакций.

Лицо художника было трудно зафиксировать, оно находилось в непрерывном движении, заметно было лишь то, что человек этот выглядел старше своих лет. И лысина, и морщины свидетельствовали, что лучшие годы Дергачева уже позади, но были ли это следы радостных излишеств жизнелюба или что-то совсем безрадостное деформировало внешность бывшего красавца, как определил его Алферов, это еще предстояло понять.

Художник между тем, будто не понимая внимательного взгляда Мазина, протянул руку к дверце домашнего бара.

— Вы, кажется, чувствуете себя скованно? А что, если смягчить напряжение? По пять граммов за чудесное спасение Артура, разве не предлог?

Мазин покачал головой.

— Спасибо! Как говорится, врачи запретили.

Дергачев засмеялся громко и продолжил известный анекдот с кавказским акцентом:

— Мне тоже запретили, а я дал врачу сто рублей, он и разрешил!

— Сейчас сотней не обойдешься. Не заработал я пока на ваше угощение, — в тон откликнулся Мазин.

Настаивать хозяин не стал. Прикрыл дверцу.

— Предпочитаете разговор сухой? Воля ваша. Понесу родительский крест в трезвом виде, — он сморщил лоб. — Как там у Грибоедова? Что за несчастье быть взрослой дочери отцом?

— Что за комиссия, создатель… — поправил Мазин.

— Верно! Комиссия. Ну что ж, приступайте, комиссар, согласно заявлению гражданочки.

— Вы недовольны дочкой?

— Лилькой-то? Как вам сказать… Ненужное дело затеяла. Но она не виновата, конечно. Слабенькой родилась, потом история с мамой травмировала. Отсюда и поведение соответствующее, мистика от моды и все прочее. Но Артуру я не доверяю ни на копейку.

— В чем именно?

— Да насчет ее психического состояния. Пусть лучше свою голову проверит. Сам с прибабахом. Психиатр-фальсификатор. Морочит бабам головы, доктор! Я бы ему палец перевязывать не доверил. А эти дуры прут стадами.

— Мне показалось, он ваш друг, — сказал Мазин, заметив возбуждение Дегтярева.

— Ха! Друг! Еще бы! Но не мой лично, а друг дома, а это две большие разницы.

Мазин взглянул вопросительно.

— Что, не в курсе? Это же последний кумир Марины. Не представляете, что супруга жить не может без очередного модного идола. Я уверен, что, будь она бюрократкой без воображения, неминуемо подалась бы в уфологи. Но положение обязывает, и она увлекается серьезной наукой, которая у нас, как и многое, была запущена. В данном случае психиатрией в лице этого кандидата дурмоведческих наук.

— Он называет себя целителем.

— Не смешите! Жеребец он со станичной конюшни, а она уговаривает Лильку показаться ему! И уже черт-те что наговорила, и он с заумным видом убеждает меня, что девочку нужно спасать.

— А где, кстати, Лиля?

— Спросите что-нибудь полегче. Укатила вместе с соратниками по вере распространять высшие истины. Вот это Марину и бесит.

— Лиля кришнаитка?

Дергачев развел руками, повторил:

— Спросите что-нибудь полегче. У нее на неделе семь пятниц. У нее, знаете, есть старуха родственница, то ли пятидесятница, или адвентистка седьмого дня, — меня лично это абсолютно не колышет! А Лильку втянула, вот та и выбирает богов, кто больше понравится. Но, в конце концов, пусть себе выбирает, если свобода религии. Даже в творческом доме какая-то церковь Христа Святых последних дней объявилась. Хотят помещение арендовать. Между прочим, американцы. Не вижу в этом ничего удивительного. Лишь бы платили вовремя. Если создали партию сексуальных меньшинств, почему бы не объединиться кришнаитам всех стран? Индия — прекрасная страна. Говорят, кришнаиты наши доморощенные имеют возможность там бывать. Страшно завидую, между нами, но принципом за чечевичную похлебку не поступлюсь, ха-ха! Кришна мне друг, но научное мировоззрение, что в школе выучил, дороже.

Мазин прервал торопливое словоистечение.

— Надеюсь, Лиля не в Индии?

— Ха! В бывшем СССР!

— Вы не обеспокоены ее отъездом?

— Как отец, понятно. Такая преступность, такой бардак во всем постпространстве. Опасно, я понимаю. Но нужно же человеку какое-то увлечение? Конечно, лучше всего замуж. Впрочем, сами видели, не красавица. Да и женщины сейчас прекрасно обходятся без семейной обузы. Но от этого не легче. Не представляете, как с ней сложно. Даже вас в свою нелепую возню впутала. Послушайте! — прервался он внезапно. — Вот идея! Согласны на полцены? Убедите ее!

— В чем?

— В том, что зря все это. Кто-то отмочил глупую шутку.

— Вы уверены, что телеграмма шутка? Такие шутки скверно пахнут.

— Ну, я бы и сам этого шутника… Но все-таки дичь, поверьте, дикая дичь. Зачем вам, серьезному человеку, бабьими фантазиями заниматься? Пусть бабка оплатит вам предварительные итоги и закроем дело, а?

Мазин покачал головой.

— Вы сказали «дичь»? Дичь или фантазия?

— Я уверен, что глупость или злая выдумка, а Марина настаивает на больной фантазии, даже психическом расстройстве. «Спасать девочку надо!» Но как спасать, если поощряем фантазию? Знаете, что Лилька еще выдумала? Придумала, что мать ей по телефону звонила!

— Когда? — удивился Мазин.

— Перед ее отъездом.

— В самом деле звонила?

— Марина считает, что это очередной закидон.

— Не понимаю. Почему же она мне…

— Ничего не сказала? Она ей якобы запретила.

— Кто?

— Кто же? Эрлена.

Мазин сдвинулся в кресле, и кресло беспощадным скрипом выдало его волнение.

— Не понимаю, Владимир Степанович.

— Вот я и говорю вам — плюньте! Кто здесь разберется? Вбегает Лилька. Рев слышен еще с лестницы. «Мама звонила!» — «Это что, очередной сдвиг по фазе?» — «Папа, не смей! Не смей! Она звонила!» — «Ладно, успокойся. Что она тебе сказала?» — «Она плакала, все время плакала!» — «Что значит, все время плакала? Сказала она тебе что-нибудь?» — «Она рыдала. Не могу без тебя, только не ищи меня, не ищи, умоляю. Я сама, сама…» И повесила трубку.

Мазин пытался осмыслить услышанное.

Художник махнул рукой, будто проник в его состояние.

— Не старайтесь. Думаете, это все? Она заявила, что это не первый звонок. Прошлый раз какая-то женщина только плакала и ничего не сказала. Но теперь Лилька не сомневается, что это была Эрлена.

— А что вы по этому поводу думаете?

Мазин должен был задать этот вопрос, но он уже не доверял мнению Дергачева. Уж очень легко тот соглашался с различными вариантами происходившего. И на этот раз тоже.

— Что я думаю? Тут мы с Мариной разошлись. Она убеждена, что у девочки навязчивые психозы, чуть ли не галлюцинации. Я сам не знаю, кому верить. А вдруг Эрлена? В самом деле!

— По-моему, вам не очень верится в такую возможность.

Дергачев собрал на лбу морщины.

— Не хотелось бы верить, ужасно не хотелось, что она появилась, если честно. Думаете, это было легко пережить? По судам таскали. Но, слава Богу, столько лет прошло. Подзабылось. И нате вам! Нет, нет, это не она. Ну посудите сами, в нашем-то то… та… Тьфу, черт! Никак не научусь выговаривать это слово. В нашем то-та-ли-тарном, — произнес он по слогам, — отечестве сбежать, не разведясь, не выписавшись… Куда? С кем? Нет, она сгинула безвозвратно.

— Куда? С кем? — переспросил Мазин.

— Ну, это уж вам виднее. Идешь мимо милиции, сколько висит листовок — «ушел и не вернулся!». И так месяц за месяцем, даже годами, а человека нет как нет. И Эрлены нет как нет.

— А в трубку кто рыдает?

— Ищите, найдите!

— Вы только что предлагали бросить эту дичь.

— Правильно, предлагал. Но и я запутался. Ищите, ищите! Я сам доплачу, если разберетесь. Ужасно, если этот тип Артур прав и девочка больна. Ужасно. Она ж моя дочка!

Он распустил складки на лбу и посмотрел на Мазина широко открытыми глазами.

— Помогите! У вас-то хоть предположения существуют?

Мазин решил ответить честно.

— Я думаю, вашей бывшей супруги нет в живых.

«Сейчас он спросит — почему?» И в самом деле.

— Почему вы так думаете?

Игорь Николаевич потрогал кулон в кармане, вспомнил спасительную железную формулу — «здесь вопросы задаю я» — и вздохнул, невольно пожалев о «старых добрых временах».

— Вы же сами сказали, трудно скрываться в нашем государстве.

— А-а… — протянул Дергачев, но, как показалось Мазину, не разочарованно, а с облегчением. — Представьте, меня подозревали, что я ее убил.

— Судили-то Алферова.

— Сережку? Правильно.

— Считаете, он убил?

— Что вы! Не дай Бог. Вы меня не так поняли. Кто его выручил-то? Я! Кто показал, что Эрлена руку порезала? Я! А ведь я рисковал, между прочим, я сам ходил под подозрением! Если не он убил, на меня тень падает. Зачем мне это? Тем более Сережка сволочь. Он же с моей женой жил, а не я с его. Конечно, по-мужски я его понимаю, он по ней еще в школе страдал. А у меня, когда он снова возник, скажу честно, юные страсти перегорели давно. Десять лет вернее холодного душа охлаждают. Ну скажите откровенно, разве мужика можно привязать на всю жизнь к одной женщине? Выдумки морального кодекса коммунизма, который потому и рухнул с треском. Разве я не прав?

— Жизнь разнообразна.

— Ха! Уклоняетесь. Но вы меня поняли. Я не горел, когда они с Сережкой снова встретились, хотя по-мужски и обидно. Я ему: «Нехорошо делаешь, с моей женой спишь». А он нагло: «Ты говоришь, нехорошо, а она — хорошо!..» Ничего себе ответик, а?

— Выходит, отношения у вас были накаленные?

— Ничего подобного! Я по натуре сексуал-демократ. Всегда готов и другую сторону выслушать. И понять. И женщин тоже. И у них проблемы. Мы утрачиваем пыл, а им что делать? Круг и замкнулся. Но это же не причина кровь проливать. Ни я ее не убивал, ни Сережка. Мне, однако, повезло, я везучий, полное алиби, а его выручать пришлось. Вот и наступил на горло собственной песне и повел себя благородно. Я-то сразу раскусил, куда она отправляется и зачем, все понял. Но что было делать? Спрашивать, молилась ли ты на ночь, Эрлена? Конечно же, она не молилась, потому что в то время не разрешали. Кроме того, я цивилизованный человек, а не мавр. Поэтому и поступал цивилизованно. «Едешь? Разреши, провожу на вокзал». У нее медовый месяц намечается, но ведь и я месяц свободы получил, правильно? А добро всегда вознаграждается. На вокзале меня запомнила проводница, и Эрлену запомнила. Я тогда был представительный, и на нее глаз положить еще можно было. Запали в память. Повезло. Так дурацкая версия вашего Пушкаря — сыщика и рассыпалась. Не смог он доказать ничего, хоть и мудрил, шерлокхолмсил. Дескать, может, Эрлена и не уезжала, а я ее тут, простите, пришил. Но вот проводницу допросили, и правда восторжествовала. Сыщик, однако, липучий оказался, не утихомирился, вообразил, что я жену по возвращении ухлопал. И снова пальцем в небо. Разве мог я потерять хоть один день свободы? Да у меня этот день еще с той минуты, как я о ее путевке узнал, был спланирован. Это же пятница была, когда она уехала! Пятница! Впереди уик-энд! Такое ценить нужно. Я с двумя друзьями заказал гостиницу в Сочи, и мы на машине тем же вечером туда. Прямо с вокзала. Отлично провели время. И опять повезло. Оказалось, и невинное дурачество хорошим людям на пользу. Нет, я везучий, определенно везучий.

— Еще одно алиби?

— Непробиваемое. Вот, смотрите! Я к нашей встрече разыскал. Я эту фотку как талисман храню. Вот, смотрите. Вот она.

Фотка оказалась под рукой. Мазин посмотрел и увидел на снимке троих крепко подвыпивших веселых мужичков с бутылкой и стаканами на сочинском пляже на фоне «Жемчужины». Поперек цветной фотографии фломастером было размашисто написано: «Всегда на троих!» И дата. И еще «Сочи» и три подписи — Миша, Володя, Толик.

— Видите! Сфотографировались на память и дату проставили, как знали, что понадобится. Так вы думаете, этот Пушкарь поверил? Он лично в Сочи летал, фотографа нашел. Вот чудак! Будто мы Эрлену втроем убивали. Сами видите, выпили, подурачились, и все дела! Так я и спасся из узилища. Ну, что скажете? Везучий?

— Несомненно.

Янтарек в кармане теперь казался Мазину меньше песчинки.

Дергачев говорил правду. Игорь Николаевич и сам уже знал, что оба дня и ночи, когда могла быть убита Эрлена, муж ее развлекался в Сочи, что подтверждалось и Мишей с Толиком, и записью в гостинице, и дурацкой фотографией трех пьяных оболтусов. Глядя на веселые рожи, трудно было предположить, что видишь убийцу. Просто козлы, вырвавшиеся на лужайку.

Кажется, у Виктории Карловны убежденности больше, чем доказательств.

— Куда, однако же, девалась ваша жена? — повторил Мазин задумчиво.

— Понятия не имею, — заверил Володя, — но мы с Сережкой тут ни при чем. И я ему помог…

— Не нужно про кофемолку, я уже знаю, — прервал Игорь Николаевич, — хотя, если уж вы решили быть справедливым и не мстить, вы могли бы и без вмешательства адвоката помочь Алферову. Ведь вы от Эрлены не только телеграмму получили.

— А что еще?

— Записку или письмо.

Художник передернул плечами.

— Это не по делу.

— Почему же? Не хотите говорить?

— Да о чем говорить! Не было там ничего. Пустые слова, упреки и сопли бабские. «Не думай, что ты незаменим в моей жизни. Есть человек, который ценит меня…» И все прочее в том же духе.

— Человек без имени?

— В том и дело! Чем бы я Сережке помог? Наоборот. Я-то подумал сначала, что она именно про него пишет, что это он ее ценит. А следователь как эту писулю расценить мог? Бабушка тут надвое сказала. Да и порвал я ее сразу, в мусоропровод выкинул. Зачем мне такие сувениры?

В этом был резон. Но и было противоречие. Телеграмма о благополучном прибытии и тут же записка о разрыве…

— А это как стыкуется? — спросил Мазин.

— Узнайте у нее сами, когда найдете. Женская логика.

Разумеется, женская логика была зоной необъятной и таинственной, в которой происходить могло все, что не укладывается в логику формальную. Пускаться в трудный путь по этой терра инкогнита было опасно, связано с риском обрушить на себя многословные взаимопротиворечащие гипотезы художника. Поэтому Мазин задал другой вопрос:

— Значит, вы уверены, что человек, который ценил Эрлену, не Алферов?

Дергачев зачем-то хлопнул ладонями.

— Если бы речь шла о Сергее, почему Эрлена не захотела с ним встретиться? — Тут он снова наморщил лоб. — А с другой стороны, это его версия. Это они со своей маленькой армянкой-защитницей разработали. Откуда можно точно знать, встретились или не встретились?

— Не любите вы, Владимир Степанович, определенных ответов, — вздохнул Мазин.

— Обижаете! Я сомнениями делюсь, а поступки мои известны. Если бы я Сережку подозревал, я бы себя иначе вел.

— Значит, не о нем писала ваша жена? А как вы вообще ее поведение объясняете?

— Черт ее знает? Может быть, и о нем. Может быть, она на Сергея слишком большие надежды возлагала. Она тоже была немного с фантазиями, да плюс бабская самоуверенность. Вот и накатала сгоряча. А тут холодный душ! Выяснилось, что она для него уже не вечная любовь до гроба, а приятное времяпрепровождение. Вполне она могла психануть, взвинтилась, раз-раз, и на самолет. Чао, коварный! И улетела.

— Куда? Домой?

— Не знаю. Дома, как известно, она не объявилась. Скорее всего с ней что-то в пути случилось. Какая-то беда. Могли убить элементарно, села в аэропорту в попутную машину, к частнику, а шоссе вдоль лесополосы. Прилетела ночью. Слышали про маньяка, что женщин в лесополосах убивал?

Мазин слышал, процесс прогремел, жертв было много, и в большинстве по собственной доверчивости, но события не стыковались во времени.

— В то время трупов не находили.

— Интересовались? Будто их каждый день с миноискателем ищут. Наткнется кто случайно, значит, повезло милиции, а не наткнется…

— Тогда что?

— Тогда повезло убийце.

И в самом деле, выходило, что убийце повезло, а вот ему, Мазину, пока что прояснить ничего не удалось.

— Будете продолжать?

— Как ваша дочка распорядится. Она мой работодатель.

— Шутите?

— Ничуть. Деньги приходится зарабатывать.

— А сколько она вам отвалила? Или это коммерческая тайна?

— Вы не знаете?

— Бабка ей говорить запретила. Между прочим, старуха нас с супругой очень не любит.

— Почему?

Дергачев сказал, стараясь не выдать обиды:

— Однолюбка. На всю жизнь Эрлену полюбила. Ну, и Лильку, понятно. Все хвастает, что на нее завещание написала. Хибару свою. Дура старая, как будто я собственного ребенка обижу, правильно? Да и зачем мне эта завалюха? Я не корыстный. Все-таки художник немножко. Мне на имущественные дела всегда было накакать. У нас этой мурой Марина занимается, мои серые клетки спиртом подмочены. Но и Марине бабка до фонаря. Интересы другие. Так что валюта ваша, сколько б она там ни положила.

— Я вашу дочь не обману. Оплата только в случае успеха. По результату.

— В самом деле? Благородно, ничего не скажешь.

Было заметно, что условия ему понравились.

— Послушайте, Игорь Николаевич, может быть, смягчитесь?

— О чем вы?

— Да о том, что врачи запретили. Давайте по маленькой, раз уж вы семейство мое зря разорять не собираетесь.

На этот раз Дергачев, не дожидаясь согласия, выскочил за стопками.

Напиток, как и многие в ярких этикетках, качеством не отличался, но градус держал.

Выпил художник торопливо и жадно. «Или алкоголик, или волнуется больше, чем следует в его положении», — отметил Мазин. Выпил и тут же еще налил. Заметил реакцию гостя и пояснил неожиданно:

— Удивлены? А я волнуюсь. Сейчас все нервничают, не знают, что день грядущий… И я нервный. Стараюсь держаться, вот шуточки шучу, болтаю, а на душе кошки скребут.

— Неужели я вас так взволновал?

— А как же? Мало мне сегодняшних хлопот, так старое ворошить затеяли. Лилька затеяла. Марина поощряет. Пусть, дескать, выяснит, снимет внутреннее напряжение, а то плохо у нее с нервами, а то и с психикой. А у меня, думаете, психика в норме? Нет напряжения? Хорошо, что вы разумный человек.

— Снял напряжение?

— Ну, хотя бы ослабил. И на том спасибо. Ваше здоровье!

Он проглотил вторую, не понуждая гостя присоединиться.

— Раньше Зяма Высоковский хохмил про сумасшедшее время, а теперь вот оно пришло, не дожидаясь зова. Впрочем, вру, накликали, позвали, все нам плохо было, вот и дождались. Что за бред? Неужели в Артура в самом деле стреляли?

— Вы же знаете.

— Ничего не знаю. Главное, зачем, за что? Если конкуренты или рэкет, то предупреждают обычно, запугивают, если из-за бабы, то всегда кошка чует, чье мясо съела. А он говорит, что понятия не имеет. Врет, думаю, что знает. Но не скажет.

— Зачем же ко мне обратился?

— Игра какая-то темная. И не по маленькой. Аферист высокого класса. Мог инсценировать.

— Зачем?

— Его проблема. А может, из пациентов кто…

— Лечением не удовлетворены?

— Пациенты-то психи. И он полупомешанный. Геростратов комплекс, а?

Мазин понял, что большего он тут пока не узнает, разговор снова уходил на широкую тематику.

Глава 9

Может быть, единственным человеком, которого огорчило нежданное покушение, оказался Александр Дмитриевич Пашков. Да и то, по правде говоря, не из сочувствия целителю. Больше сочувствовал он себе. В замечательную теорию собственного существования на заключительном этапе явно вкралось маленькое, незамеченное или вначале уязвимое звено. Краеугольные камни теории — отторжение сожалений по прошедшей несложившейся жизни и позиция наблюдателя на жизнь оставшуюся, опирались на предположение, что окружающая жизнь не станет больше вмешиваться в его, Пашкова, жизнь собственную. Ведь наблюдатель не может неуправляемо крутиться в хаосе событий, ему необходима стабильная опора, защита от каприза стихий. Дом-ковчег и показался Саше вначале таким прибежищем от разгулявшихся волн.

Но вот волна перехлестнула через борт. Пока незначительная, никого не смывшая, только напугавшая одну из особей ковчежного стада, а его, Александра Дмитриевича, даже не забрызгавшая. Однако ночной выстрел вызвал в нем тревожное чувство. Тревогу посеяло само вторжение ненавистной стихии. Пашков тоскливо почувствовал, что ни утлый ковчег, ни даже башня из гранитных глыб не спасет и не оградит его до последнего вздоха от ее отвратительных конвульсий.

— Александр Дмитриевич! Саша!

Под окном стояла Настя, увидела, что он на месте, и схватилась руками за оконную решетку.

— К вам можно? — спросила она, немного подлизываясь.

— Прошу! — пригласил он, хотя был не очень рад ее визиту, его смущала эта девушка, он не мог найти нужного тона в общении с ней. Понимал только, что она из видавших виды, даже «замуж в Африку сходить успела», как сама ему сообщила, но где же кончались в ней «современные» грубость и цинизм и начиналось искреннее и доброе, определить постоянно затруднялся.

Настя обошла парадный вход и проникла в «сторожку».

— Саша! Ну, расскажите…

— Что?

— Хочу все знать. Из первых рук. Вы же дежурили. Как Артура подстрелили?

И она со смехом вытянула палец, произнеся «бах-бах!».

— Ну, слава Богу, не подстрелили, и покушение было не здесь. Сюда он примчался потому, что домой боялся ехать, ведь там его ждать могли.

— Примчался! Представляю.

Настя присела на край стола, закинув одну, почти совсем оголенную ногу, на другую.

— Да, он был испуган.

— С полными штанами примчался?

Такая лексика была Пашкову не по душе.

— Прости, Настя, не принюхивался, — ответил он нарочито грубо.

— И правильно сделал. От него-то всегда козлом прет.

Пашков не удержался:

— Откуда ты такую информацию получила?

— Не беспокойтесь. Из первоисточника. Защищая женскую честь. Он мне как-то: «Ох, Настенька, я чувствую, что у тебя сильное биополе», — и лапу на грудь. А я, как его аромат учуяла, говорю спокойно: «Я что, вам понравилась, Артур Измайлович?» Он купился, придвинулся: «Очень, Настя! У нас может быть такой биоэнергетический контакт, мы можем образовать такой сгусток сексуальной энергии…» Я ему и врезала: «Для контакта вы мне противогаз купите, я на запахи чувствительная».

— Что ж Артур? — поинтересовался Саша с некоторым любопытством.

— Обиделся, оскорбил. Говорит: «А как же ты со своим негром трахалась, в противогазе?» — «Нет, — говорю, — негр мраморный бассейн имел и французским дезодорантом пользовался…» Короче, не вызрел у нас контакт.

— А твой восточный муж в самом деле богатый был?

Настя посуровела.

— Был, но воспоминания сейчас не по делу. Про Артура расскажи, — перешла она снова на «ты».

Пашков рассказал, что знал. Настя слегка разочаровалась.

— Жаль, что они не тут стреляли. Вот картина была бы!

— Этого еще не хватало, — отозвался Пашков недовольно, отвечая собственным мыслям, но Настя его поняла прямолинейно.

— Испугался, что тебя подстрелят? Неужели ты смерти боишься?

Он вспомнил едва заметное шипение газа, вырывающегося из горелки, и ответил серьезно:

— Умирать страшно.

— А вот в газете писали про американскую актрису, которая двенадцать раз самоубийством кончала.

— А Марк Твен сорок раз курить бросал.

— Шутишь? А я точно говорю. Это мамаша актрисы, что в «Кабаре» играла. Я ее понимаю. Жизнь такая паскудная бывает.

— Да, вам с Артуром Измайловичем не сойтись, конечно.

— Ничего, у него единомышленница есть.

— И о такой знаешь?

— Секрет маленький. Марина, Дергачева жена. По-моему, это все знают.

— И Лиля?

— Лилька теленок. Все по маминой сиське тоскует. Она последняя узнает. А кто же все-таки в Артура палил? Вот жалко, промазали.

— Жестокая ты!

— Я? Нет, я добрая, глупая, знаю, что ни мужа хорошего мне не найти по любви, ни богача заарканить надолго. Ума не хватит. Я даже тебя совратить не могу.

— Меня-то? Старика?

— Старик? А что ж ты на мои ноги пялишься? Стесняешься, а сам пялишься жуликовато.

Пашков покраснел.

— Уж больно ты их рекламируешь.

— Я доброкачественный товар предлагаю.

— Да уж бесспорно. Только на такой товар у меня денег не хватит.

Настя покачала ногой.

— Поторгуемся? Могу и уступить.

Александр Дмитриевич вздохнул, вспомнил Дарью и поиски клада. Казалось, совсем недавно все это было: и золотой мираж, и реальность юного тела, а теперь будто за тысячи километров отодвинулось, в другом измерении осталось, и никогда не повторится, и до боли стало жаль тех лет жизни, которые он сам списал уже и покинул, как покидают навсегда старую пустую квартиру, оставляя голые стены, но стоит оглянуться на пороге, и комната покажется пусть маленькой и бедной, но своей, в ней было то, что принадлежало тебе и только твоей душой пережито. Нет! Открой глаза. Не нужно воспоминаний, даже лучших. Стены голые, душа упакована для переезда. Куда? В эту «сторожку» или в другой мир? Хотя никто не знает, что это за мир, и существует ли он вообще…

— Спасибо.

Она поняла его, но спросила с усмешкой:

— Спасибо «да», или спасибо «нет»?

— Ушел мой поезд, Настя. А пялюсь по-стариковски, как старцы на Сусанну.

— Какую Сусанну?

— Это из Библии.

— Я туда заглядывала, модно ведь сейчас, но не поняла толком, а прикидываться неохота, это уж Маринины дела.

— Тоже верующая?

— Я как же? На праздниках в соборе со свечкой стоит.

— Теперь начальство по должности в церкви ходит.

— А к Артуру по любви.

Настя смотрела, широко улыбаясь.

— Все-то ты знаешь, — снова усомнился Александр Дмитриевич.

— Чего уж тут знать! Засекла я их, дверь в кабинет запереть забыли, спешили, видно, приспичило. Интересная картина, между прочим. Но мог бы он к своей афишке добавить — «высококвалифицированный партнер орального секса». Вот бы клиентуры добавилось. Смех! Как вспомню… Она сверху него халат накинула, а сама трясет задницей от удовольствия. Прямо страус, что голову прячет.

— Замолчи, Настя. Я ведь в самом деле пожилой человек, а ты мне такие пошлости рассказываешь.

— Подумаешь, пошлости. Этим теперь и школьников не удивишь.

— А… Ты, значит, решила, что старый, что малый?

— Брось, старик! Не хочешь женщине удовольствие доставить, скажи честно.

И она расхохоталась так, что понять нельзя было, где кончается шутка. К счастью, со двора кто-то крикнул:

— Настасья! Ты где? Иди в кафе поскорее. Иностранцы приехали!

— Что б вы сгорели! — сказала она с досадой.

Но Александр Дмитриевич вздохнул с облегчением. Настасьины откровенности начали понемногу возбуждать его, а это была еще одна волна, что поднималась на борт ковчега, и становилось нелегко от мысли, что никаких бортов вообще нет, а есть лишь беззащитный плот, ничем не огражденный от вихрей и страстей.

Он захлопнул дверь в сторожку и вышел во двор. Погода стояла ненормальная, как и вся вокруг текущая жизнь. Было жарко, листья на деревьях желтели, шуршали под порывами ветра и вызывали уныние. Хотелось освежающего дождя, но впереди были дожди неизбежные, когда быстро замечтаешь о тепле и солнце.

В воротах появился Мазин, вытирая носовым платком пот со лба.

— Отдежурил, Саша?

— Нет, вышел подышать, а дышать нечем.

— Хорошо бы сейчас молодого холодного винца.

— Могу предложить теплую водку.

— Это противопоказано. В некотором смысле я при исполнении…

— Где же исполняли?

По стечению обстоятельств Мазин возвращался из департамента культуры.

— Имел аудиенцию у руководящей дамы Марины Михайловны Дергачевой.

Александр Дмитриевич глянул чуть усмехнувшись, сопоставив мазинский титул с информацией, только что полученной от Насти, и спросил:

— Какое она на вас впечатление произвела?

— Да как вам сказать, бытовало такое слово — «бабец».

Так кратко суммировал он целый ряд впечатлений, полученных в здании, где на красной кирпичной стене вывеска «управление» сменилась не так давно на модную «департамент», что, впрочем, было точнее, ибо «управление культурой» звучало, в сущности, нелепо, а департамент означал всего лишь подразделение административного аппарата. Мазин, впрочем, не обольстился очередной приметой новой жизни. Будучи генетическим консерватором, он всю жизнь относился к властям одинаково, за многие годы свыкнувшись с тем, что судьбы страны, сограждан и его собственная определяются волей немногих людей, а не того трудящегося большинства, что именуется народом. Его только всегда смущала самоуверенность начальствующих властолюбцев, присвоивших помимо власти еще и «ум, честь и совесть» целой эпохи.

«Неужели эпохи?» — думал он, не делясь, впрочем, сомнениями с ближними, ибо по роду службы лучше других знал, как быстро недостаточно потаенные мысли достигают ушей, для них не предназначавшихся. Но вот эпоха кончилась. Однако власти предержащие этого вроде бы и не заметили, а отнеслись к историческому катаклизму как к очередной кампании по обновлению наглядной агитации, то есть замене вывесок, лозунгов и политической символики. Укрывшись, как и прежде, за двойными дверьми-тамбурами кабинетов, они самоуверенно продолжали если уже не вдохновлять, то убежденно руководить не доросшим до новых идей народом, которому демократично разъясняли, что спасение утопающих в цивилизованном мире — дело рук самих утопающих.

Дух незыблемости царил и в приемной Марины Михайловны, где много лет назад довелось уже Мазину побывать, расследуя обстоятельства смерти Татьяны Гусевой, у тогдашнего начальника Алексея Савельевича Мухина.

Строго одетая, не первой молодости секретарша, очевидно прожившая в предбанниках власти не один десяток лет, окинула Мазина оценивающим охранительным взглядом и, сверив его документ с записью в служебном блокноте, пригласили подождать несколько минут.

Мазин присел. И не удержался, спросил:

— Простите, вы давно в этой системе трудитесь?

— Порядочно, — ответила она осторожно.

— Мухина Алексея Савельевича не помните случайно?

Секретарша погрустнела.

— Как же!.. От нас-то он давно ушел, сердечко хандрило, а хоронили недавно. Хороший был человек. Вы его тоже знали?

«Как, однако, смерть повышает оценки! При жизни всего лишь «неплохим мужиком» считался», — подумал Мазин, но от воспоминаний уклонился, благо пригласили в кабинет.

Марина Михайловна, как и ее контора, тоже демонстрировала новый стиль. Была она заметно моложе своей помощницы, находилась в отличной форме, поддерживаемой, судя по упаковке «Герболайфа» на журнальном столике, не без активных усилий, держалась уверенно, доброжелательно и раскованно. Улыбнувшись Мазину и указав жестом на стул напротив, она безо всякого руководящего превосходства в голосе продолжала телефонный разговор, начатый до прихода Игоря Николаевича.

— Ну, Василий Прокофьевич, дорогой вы мой человечек, ну, зачем нам немецкая народная музыка? Как мы свой-то народ на нее завлечем? Молодым погорячее нужно, погорячее. Какое нынче тысячелетие на дворе? Вот-вот… А я о чем говорю? Пусть немцы хэви-метал везут, да потяжелее. Вот тогда молодежь твой дворец и разнесет. А на развалинах денежки свои оставит, подкормит нашу худосочную культуру. Правильно я говорю? А я всегда правильно говорю! Учти и действуй!

Опуская трубку, Марина доверительно обратилась к Мазину:

— Слышали этого отставничка? Мастодонт. И с такими кадрами приходится работать. Не понимает, что молодежь сейчас предприимчивая, денежная, за ценой не постоит, если мы их тяжелым роком по мозгам. Хватит перед словом «прибыль» глаза опускать стыдливо.

Собственные большие навыкате глаза Марины Михайловны смотрели прямо, открыто и весело, не допуская сомнений в правоте передовых воззрений.

— Но вы, если не ошибаюсь, — прервалась она, — совсем по другим делам?

— Да. Я звонил вам.

— Как же! У меня записано.

Дергачева перевернула страничку настольного календаря.

— Игорь Николаевич?

— Именно так.

— Из частного агентства?

Эти слова, которые самому Мазину давались все еще с затруднением, Марина Михайловна произнесла очень непринужденно, и он вновь убедился, что имеет дело с человеком, свободным от недавних предрассудков.

— Не знаю, как эта новая форма вживается, но вам лично я не завидую, — сочувственно заметила Дергачева.

— Почему?

— Вы разве не обратили внимание, что Лилька, девчонка… Ну, как это сказать?.. С фантазиями.

Что-то резонное в ее словах было.

— Пожалуй. Однако она имеет право разыскивать пропавшую мать.

— Имеет, имеет. Теперь плюрализм.

— Вот именно, — подтвердил Мазин, скрыв усмешку. — Значит, вы не против?

— Я ее не отговаривала. Это я вам сочувствую. Хотя, — Марина улыбнулась простодушно, — вы уж меня простите, я иногда лишнее болтаю, подопечная художественная среда влияет… Я сначала подумала, — ну и хапуги, обдерут девчонку частники. Не обиделись? Но потом узнала, что оплата по результату. Это справедливо. Если им с бабулей СКВ не жалко, дело хозяйское. Да вам-то пустая работа зачем?

— Уверены, что пустая?

— Как дважды два.

— А супруг говорил, что вы ее поддерживаете.

— Попробуйте ее переубедить!

— Она на факты ссылается.

— Какие?

— Телеграмму, например.

— Обсудим и телеграмму.

Молодая начальница соединилась с секретаршей.

— Наталья Дмитриевна! Я занята. Да, никого. Ну, кроме… сами знаете.

— Чтобы не мешали, — пояснила она Мазину. — Дело все-таки щекотливое. Семейное.

— Разумеется. Я, признаться, удивился, что вы со мной здесь встретиться решили.

— А где? Дома? Я думала, вы с каждым в отдельности говорить хотите?

— Сначала. А потом, возможно, и вместе потолкуем.

— Тогда уж дома. Добро пожаловать на чаек. А пока конфиденциально?

— Конфиденциально? Пожалуй.

— Тогда здесь. Где же еще? В кооперативном кафе? Вы расплатитесь? Или за счет фирмы?.. Не бойтесь, шучу я, не введу в расходы. Нельзя. Меня ведь в городе знают. Все время на заметной работе. Все время новые люди. И, сами понимаете, их много, а я одна. Придешь в коллектив, всех разве запомнишь! А они помнят. Вот беда, — сообщила Марина не без гордости и некоторого кокетства. — Увидят нас с вами, поймут неправильно.

— Сплетен опасаетесь?

— А как же! Злые языки страшнее пистолета. Приходится дорожить репутацией.

— Удается?

Она засмеялась.

— Зря не подставляюсь. Поэтому лучше здесь побеседуем. Пусть думают, что я вас на ковер вызвала. Не возражаете? — добавила она не без наглости.

— На ковер, так на ковер. Я привычный, — согласился Мазин.

— Значит, вы о телеграмме?

— О телеграмме.

— Ну, тогда я вам откровенно. Никакой телеграммы не было.

Телеграмма лежала у Мазина в сейфе, и он успел убедиться в ее подлинности, но об этом сразу не сказал. Спросил другое:

— Вы не верите Лилии?

— Ох, беда моя! Не верю.

— Зря. Телеграмма подлинная.

— Знаю. В руках держала.

— Почему же?..

— Разве я в подлинности сомневаюсь? Кто послал — вот в чем вопрос.

— По-вашему, не Эрлена Михайловна?

— Конечно, нет.

— А кто же?

— Лилька и послала, — заявила Марина уверенно.

Мазин подумал, оценивая версию.

— У вас есть доказательства?

— Вся моя жизнь доказательство. Я-то Лильку знаю, считайте, еще до рождения. Когда Эрлена округлилась, простите за выражение, мне десять лет было. Девочки в этом возрасте очень любопытные. «Что это, Эрлена, мальчик или девочка?» А она без колебаний: «Лилька!» Так и познакомились. Ферштейн? — как говорят дружественные нам теперь федеративные немцы. Ну а после смерти Эрлены…

— Исчезновения… — поправил Мазин.

Марина впервые нахмурилась.

— Я не оговорилась. Во всяком случае, для нас Эрлена умерла. А Лильку я вот так знаю, — повторила она и провела ладонью по горлу. — Мне это вам, постороннему человеку, говорить неудобно, но девка давно с приветом. Правда, надеялись, что перерастет. Однако и расти нужно нормально. Ей бы самое замуж, а она к сектантам подалась… Знаете, у нее в голове сумбур какой? К врачу обратиться приходится. Вот я вам и сказала… Думаете, мне это приятно?

— То, что вы мне сказали, дальше не пойдет.

— Спасибо, — откликнулась Марина. — Мне эта девчонка не падчерица. И не племянница даже. Сколько я с ней провозилась! Мужику не понять. А вместо благодарности…

— Как вы ее поведение объясняете?

— Как же! Родная мама роднее тетки. А телеграмма? Я знаю? Спросите у психиатра. Выдумала, чтобы мы с отцом против ее розысков не возражали. Будто мы враги ей! Конечно, мы с мужем разыскивать Эрлену не собираемся. Где ее искать? На том свете? И зачем? Думали, и Лилька сечет, что к чему? Оказалось, иначе мыслит. Что поделаешь? Просмотрели, недоработали. Пусть сама убедится. Ищите!

— Вы уверены, что матери нет в живых?

Дергачева подумала.

— Уверена, нету.

— Почему?

— Была бы живая, давно б объявилась. Она не из застенчивых. Видите, каково мне? Всю грязь раскопать заставила.

«Да, к сестренке она иначе, чем Лиля, относится».

Это все, что позволил себе подумать Мазин, ибо не смог еще составить собственного законченного мнения.

— А вы не допускаете третьего варианта?

— Какого?

— Телеграмму отправила не Эрлена и не Лиля, а кто-то еще?

— Вот уж и в голову не приходило. Кому это нужно?

— Да кому угодно. Начиная от «шутника» до прямого негодяя. Таких, между прочим, сколько угодно. Обидеть человека легко, а уязвимость мерзавцев притягивает.

Марина смотрела недоверчиво.

— Конечно, всякое бывает, но я у Лильки врагов не замечала. Ее скорее жалеют все. Даже неприятно. Вроде какая-то приблажная, несчастненькая, обиженная, родными забытая. А мы-то к ней всей душой. Нет, это ненормально, я считаю.

— Ну, приблажной она мне не показалась.

— А нормальной? Без выдумки ни на шаг. Странная девочка.

— Вы твердо стоите на том, что Лиля сама отправила телеграмму?

Марина покачала головой.

— Другого не вижу.

— Хорошо. Предположим, вы правы, и Лиля сама себе послала телеграмму, и все это, как вы говорите, фантазия. Допустим. Однако и фантазия от чего-то отталкивается. Почему Лиля почувствовала потребность разыскивать мать именно сейчас?

Вопрос задел начальницу.

— Наверно, мы ей надоели, — выговорила Марина с сарказмом.

— Не думаю. Она о вас очень тепло отзывалась.

— Верю, на словах она справедливая. Но сердцу, как видно, не прикажешь.

— Вот-вот. Жалости к матери, к несложившейся судьбе ее…

— Откуда ж Лильке знать, как ее судьба сложилась? Тоже фантазии, воображение. О нас бы с отцом лучше подумала.

— Кто-то мог о матери узнать, проинформировать.

— А, вы опять за свое! Этот кто-то и телеграмму отбил?

— Если хотите. Сомневаетесь? Посмотрим. Мой долг выполнить поручение. Пусть даже правда горькой окажется. Но она хочет знать.

— И вы считаете, это гуманно? А если узнаете, что Эрлена опустилась, бедствует. Знаете, как Лилька с ее уязвимостью отреагирует? Она в больницу попасть может.

— Что же прикажете делать?

— Тут я вам приказать не могу. Скажу только, о человеке нужно думать.

Невольно вернувшись к привычной риторике, которая требовала обязательной серьезности, Марина как-то по-особому поджала губы, согнав с лица «демократическую» улыбку.

— Согласен, согласен, — кивнул головой Мазин. — Понятно, что эта история не только девушку травмировать может, но и вам с мужем ни к чему.

— Вот именно. Я считаю, мы свое пережили. Я тогда еще сказала: такая, как Эрлена, мне больше не сестра. Она сама себя в наших глазах убила.

— Если бросила ребенка и убежала с любовником…

— Именно сбежала.

Тон Марины становился жестким.

— Я пока знаю только, что она уехала и не вернулась, — заметил Мазин. — Дальнейшее мне не очень ясно.

— Нам ясно, — подчеркнуто возразила Марина, как бы подводя черту под затянувшимся разговором. — Не в санаторий она поехала. Это факт.

— Вы всегда так считали? Не сомневались?

Что-то в этом вопросе смутило Марину. Она сочла нужным ответить поподробнее:

— Ну, это понять можно. Я тогда поступок Эрлены восприняла с прямолинейностью юности. Как предательство. И не вижу оснований свое отношение пересматривать. Короче, сестру я любила, но истина дороже, потому я и под держала Владимира.

— Вы именно тогда сблизились?

Прежде чем ответить, Марина взяла тайм-аут. Видно, поняла, что поспешила закруглять разговор.

— Я закурю, ладно?

— Вы здесь хозяйка.

— А вы гость.

И она любезно протянула Мазину пачку «Мальборо».

— Курите! Хорошие сигареты. Актеры наши презентовали. С зарубежных гастролей вернулись, удачно выступили, между прочим, черти. Короче, мы им окно в Европу, они блок сигарет скромным кураторам. Все и довольны. Закуривайте!

— Спасибо, я не курю.

— Счастливый! А я без сигареты, как рыба на песке. Просто наркоманка. Ну ладно, что ж я на ваш вопрос скажу? Владимира я тогда вообще очень редко видела. Училась в техникуме, жила в общежитии. Короче, интересы свои, молодежные, а они «женатики», чуть ли не старики, как казалось.

Марина затянулась.

— Хорошее время, между прочим, было. Зря его сейчас клянут. О нынешних пошлостях и гадостях мы и подумать не могли. Но жизнь есть жизнь. Случилась беда. Я сначала и не знала, как вести себя с Володей. Отец подсказал: «Пойди к нему, помоги с ребенком».

Она чуть помолчала.

— Ну, пришла. Он мне сразу душу растопил. Мы, бабы, любим побрюзжать, дескать, мужики от детей, как черт от ладана. Ну уж Володька любую женщину в любви к ребенку превзойдет. Ради Лильки и ко мне враждебность преодолел.

— Враждебность?

— Ну, как к сестре ее.

Говорила Марина убедительно, но Мазин подумал, что двенадцать лет назад была эта женщина юной и красивой, и преодолеть к ней враждебность труда особого наверняка не составило.

— Ну и я старалась со своей стороны, конечно. Закрутилась, как белка в колесе. Экзамены на носу, а я из общежития бегом к ним, убрать, прибрать, приготовить, накормить. А девочка в шоковом состоянии. Я думаю, тогда это и началось у нее…

— Фантазии?

— Да уж как хотите называйте, но в ее-то возрасте такой удар вынести! Каково из такого штопора выйти без потерь! У кого угодно крыша поедет. А она слабенькая, нежная, цветок хрупкий. Понимаете, как я к ней отношусь?

Мазин кивнул.

— Короче, Володя увидел, что я сама почти на грани и говорит: «Слушай, Марина, может быть, к нам переедешь, с девочкой в одной комнате поселишься?» У них тогда малогабаритка двухкомнатная была. А я ему: «А вам, Володя, на меня смотреть не противно будет?» Ну и он мне прямо: «Я сейчас не столько о тебе думаю, сколько о ребенке хлопочу. Соглашайся хоть на годик». Ладно, согласилась. Но как себя чувствовала? Как прислуга. С ними вместе за стол не садилась. Вот уйдут, тогда и перекушу на кухне.

Марина улыбнулась воспоминаниям.

— А сосватала нас Лилька. Говорит Владимиру: «Папа, почему Мариша вместе с нами не кушает?» А он: «В самом деле? Я и не замечал. Это несправедливо. Чувствуй себя нормально». Так и сказал — нормально, а не как дома или хозяйкой чувствуй. Это уже потом пришло, а тогда, кроме Лильки, мы и не говорили ни о чем.

— Выходит, в первое время вы не разговаривали об исчезновении Эрлены?

Марина досадливо отмахнула дым.

— Опять вы об исчезновении. Сбежала она. Любовник у нее был.

— Алферова оправдали.

— Не сразу. Но это не моя сфера.

— Подозреваете судебную ошибку?

— Избавьте меня от такого вопроса, ладно?

Игорь Николаевич ответ не совсем понял.

— Вам не хочется высказывать свое мнение?

— Не хочется, — сказала она твердо, — тут не мнение, а факты нужны. Мнение-то я вам уже высказала.

Марина сбросила пепел в чугунную каслинского литья пепельницу.

— Между прочим, мне Владимир говорил… Потом уже, понимаете, потом, когда мы мужем и женой стали… Говорил, что была от нее записка или письмо.

— Вы случайно не видели это письмо?

— Нет. Да и не могла. Порвал Владимир его, уничтожил. Он вообще все с ней связанное уничтожил. У него своя гордость есть. Зачем ему лишнее оскорбление!

«Что ж, это я уже слышал…»

Марина глянула на часы и поднялась.

— Простите, меня люди ждут. Кажется, я вам все сказала.

Аудиенция закончилась…

Мазин миновал тамбур и вышел в приемную. За секретарским столом было пусто. Наталья Дмитриевна отлучилась с поста, зато на столе лежала пачка предвыборных плакатиков, на которую он раньше не обратил внимания, видно, только что принесли. Он глянул мельком и узнал лицо своей собеседницы. «Она и в народные избранницы метит! Как избиратель, имею право поинтересоваться…» — решил Мазин и взял из пачки один плакатик…

Впечатления Мазина были противоречивы.

Кто она, Марина? Дитя советской эпохи, выкормыш системы, в которой заправляли люди, о которых сатирик сказал, что они с неруководящей работой не справляются. Теперь взамен прежней руководящей она устроилась в новой, оказалась не тупицей, не догматиком и в меру способностей справляется. В чем ее можно упрекнуть в личной жизни? Если она говорит правду и пошла в свое время на определенные ограничения, чтобы поддержать сироту-племянницу, это благородно и похвально. Муженек-то, судя по всему, подарок не очень ценный, особенно сейчас, вполне можно увлечься и целителем. А может быть, это и сплетня, плод ревнивого и пьяного воображения? Двойственное отношение к розыскам Лили тоже понятно. Тут Марина и за и против. Против потому, что обидно, девочка кажется неблагодарной, но ведь девочка с фантазиями, пусть уж удовлетворит свои выдумки, убедится, запретить искать — только подливать масла в огонь. Короче, все вполне объяснимо.

Увы, жизнь давно научила Мазина, что за автобиографией обычно скрывается и неописанная на бумаге действительность, та, которую человек не спешит доверить папке кадровика, и оба варианта — собственной рукой начертанный по запросу и зафиксированный в памяти, пережитой, а иногда и такой, что сам бы из памяти вычеркнул, да невозможно, — оба эти варианта редко можно совместить и состыковать без сучка и задоринки.

В общем, Мазин ушел от Марины, если и не нацеленный на какие-то, пусть смутно просматривающиеся разоблачения, но и без того успокоительного ощущения, что здесь, как говорят саперы, все проверено и мин нет. Он нуждался в объективном подтверждении всего, что слышал.

Глава 10

— Бабец, — сказал Мазин Пашкову о Марине, не ожидая встречных комментариев, а мог бы кое-что узнать и получить, например, из рассказа Насти, который ставил очень жирную точку в предположениях о связи целителя с Мариной. Да и сообщение о том, что Дергачев проспал покушение в холле позади Сашиной каморки, и, следовательно, никак в качестве ревнивого мужа стрелять в Артура возле его дома не мог, могло послужить серьезной информацией к размышлению. Все это были сведения не решающие, но для человека, умевшего ценить второстепенное, каким был Мазин, оказались бы весьма полезными.

Ничего этого Пашков ему не сказал. У Александра Дмитриевича резко испортилось настроение. Волны, качнувшие ковчег, в котором ему мнилось надежное убежище, казались теперь не только опасными, но и грязными, и хотя Пашков меньше всего ощущал себя моралистом, разнузданность сексуальной революции не возбуждала, а подавляла его. Когда-то, совсем недавно, Александра Дмитриевича шокировало поведение Дарьи, но теперь он вспоминал ее поступки как непосредственный порыв человеческих чувств, не идущих ни в какое сравнение с жадным удовлетворением похоти под докторским халатом.

Представить себе подобного «страуса», как выразилась Настя со смехом, с таким же юмором он не мог, он чувствовал, что и сам замажется, смакуя эту историю. А что касается ночевки в доме пьяного художника, то втягивать его даже косвенно в криминальную историю Александр Дмитриевич счел несправедливым, по мнению Пашкова, тому и так приходилось расхлебывать прокисшую, с запашком, семейную кашу.

— Бабец? — переспросил Пашков. — Да, женщина современная, на все время находит.

И этим ограничился. Ему хотелось читать что-то умное, чистое и еще хотелось выпить.

Мазин понял, что Александр Дмитриевич не склонен к беседе, и отметил это про себя, зная его как человека словоохотливого.

«Что-то его тут колебнуло. Не стоит сейчас допытываться. Если для меня интересное, узнаю…»

— Вы в задумчивости, Саша? Ну, не буду бестактным, пойду посижу в своем офисе, как Юра с отцом мою комнату называют…

Поднялся он к себе вовремя, не успел сделать в блокноте необходимых заметок, как в дверь постучали.

— Входите! — крикнул Игорь Николаевич, недовольный, что его отрывают отдела, но, увидев вошедшего, улыбнулся. «Этот парень отнимать время не придет».

— Входи, Андрей! — пригласил он другим уже тоном, поднимаясь из-за стола навстречу гостю. Пушкарь тоже улыбнулся, откликаясь на улыбку Мазина, но собственное состояние духа было у него заметно невеселым.

— Не помешал, Игорь Николаевич?

— Что ты! С чем пришел?

— Как сказать. Я, конечно, помню, что вы предполагали со мной повидаться, но причина непосредственная другая.

Он положил на край стола чемоданчик-«дипломат», поднял крышку и достал оттуда старую солдатскую алюминиевую фляжку.

— Стеклотара найдется, товарищ начальник?

— По какому случаю?

— Печальному. Дед мой отошел в лучший, как говорят, мир. Не знаю, для всех ли там лучше, но для деда, думаю, надежда есть. В этом мире он натерпелся. Такое переживать пришлось, что хоть драму, хоть трагедию, да еще и детектив писать можно. Ну да ладно, сейчас не время, а когда-нибудь расскажу, затащу вас к себе и расскажу, сколько русский человек пережить может. А пока помянуть полагается, а потом и к делу, хотя открытий я не привез…

Мазин тем временем поставил на стол две чайные чашки.

Разговаривая, Пушкарь наполнил посуду и выложил из «дипломата» бутерброды с колбасой и салом и пару вареных яиц.

— Ну, земля пухом и царствие небесное. Откуда нам знать, что нас там ждет, если мы и нынешнюю жизнь предугадать не можем…

Мазин вспомнил устремленные в иной мир глаза старика и подумал, что смерти, даже естественные, приходят почти всегда неожиданно. Вот уж и видно, что человек на пороге, а говоришь ему, прощаясь, «до свиданья» и не думаешь, что здесь, в мире здешнем, свидание уже не состоится. Да и вообще, живем так, что все труднее предположить, на время прощаешься или навсегда. В привычных повадках смерти появились жестокие признаки террора, переход в небытие все больше обходится без промежуточной больничной возни, вместо нелепой старухи, что размахивала косой часто невпопад, за дело взялся снайпер. Зазвучали выстрелы из винтовки с оптическим прицелом, нежданные и точные.

— Вижу, Игорь Николаевич, Эрлену вы пока не нашли?

— Не нашел, но надежды не теряю. Поговорил кое с кем.

— С кем же, если не секрет?

— Напротив, хочу поделиться. Вот, последний разговор с сестрой ее состоялся, Мариной. Не пришлось тебе с ней сталкиваться случайно?

— Интересовался и ею. Но поверхностно.

— Помнишь, однако? Какое у тебя впечатление сохранилось?

— Она мне не понравилась. Она, кажется, на медсестру училась, но слишком уж шустрая была для сестры милосердия, как их раньше называли.

— Да она в милосердие и не пошла, ее комсомол в руководство направил.

— Это ей полегче, я думаю. И сейчас в кресле?

— В кресле.

— Что же она вам поведала?

— Трогательную историю. Да ты-то в курсе, кто она сейчас?

— За карьерой не следил.

— Культуру опекает. А в быту супруга Владимира Дергачева.

Пушкарь посмотрел удивленно.

— Вот, значит, на какую сестру она выучилась!

— Ну, в этом большого греха я не вижу. Говорит, племянницу пожалела, помогала ухаживать за девочкой, постепенно сблизились. Короче, дело житейское.

— Так и живут, как голуби?

— Голубь, между прочим, очень неуживчивая птица.

— Значит, как собака с кошкой?

— Да, чувствуется определенная напряженка. Во всяком случае, с его стороны.

— Стеснен в богемной жизни?

— Мне показалось, что свободен.

— В чем же дело?

— Ревнует к модному целителю.

— А морду набить боится?

— Кому?

Пушкарь засмеялся.

— Не провоцируйте меня. Я кулачную расправу с женщинами не одобряю. Целителя имел в виду.

— В целителя стреляли на днях. Что ему синяк под глазом!

— Стреляли? Ну, дают! Кто же палил?

— Он, как говорится, понятия не имеет.

— А может, врет? Темнит? Боится или, наоборот, самореклама?

— Я такой вариант не исключил. Однако стекло в машине пробито, и вот свидетель. Достался, можно сказать, тепленьким.

Мазин выдвинул ящик стола, достал пластиковый кулечек и протянул Пушкарю пулю.

Тот взглянул, сказал:

— Старушка. На «люгер» смахивает. В милиции смотрели?

— Мой грех, придержал с разрешения потерпевшего. Не покажешь ли дядьке сначала? Может, подобное оружие проходило через нас?

Пушкарь аккуратно уложил пулю обратно в кулечек.

— Старик такими находками с охотой занимается. Будет сделано в момент. С кем еще побеседовали?

— Не со всеми, с кем нужно, но нашлись сторонники и твоей версии.

— Дергачев убил? Ну и ну! — загорелся Пушкарь. — Кто же за меня?

— Виктория Карловна. Имя такое тебе ничего не говорит?

Пушкарь напрягся.

— Да вроде нет, — признался с сожалением.

— Была у Эрлены тетка, впрочем, она и сейчас жива. Тетка Эрлены, но не Марины, матери у них разные. Старушка эта, хотя и старая, как я понимаю, в полном уме и разуме. Эрлену любила, а Марину с Владимиром наоборот, вот и заподозрила его…

Мазин коротко пояснил доводы Виктории Карловны.

— Понимаешь, все твои подозрения рассыпаются, столкнувшись с его алиби, Дергачев в Сочи был в дни, когда бы он мог убить Эрлену. Даже, если предположить, что он тайно последовал за ней в Горный Ключ. Но он отбыл в другое место, и это доказано. Старуха же мыслит прямо противоположно: не Дергачев поспешил за женой, а жена вернулась, рассчитывая застать его здесь с любовницей, разоблачить и, возможно, порвать с мужем. Так, по ее мнению, и случилось.

Пушкарь внимательно слушал, шептал что-то беззвучно и загибал пальцы. Потом вздохнул.

— Нет, Игорь Николаевич, не выходит.

— Да, не сходится по времени. Но давай еще раз прикинем. Линия Мажино в свое время считалась неприступной, а немцы-то ее обошли.

— Обошли, — согласился Андрей, смутно припоминая сведения из учебника об этой, казавшейся непроходимой системе укреплений.

— Давай просмотрим все, что мы имеем, последовательно.

Итак, во второй половине дня в пятницу Эрлена уезжает поездом по путевке в Горный Ключ. Муж, Владимир Дергачев, заботливо провожает ее на вокзале. Даже проводница обратила внимание на образцовую пару. Ни малейшего намека на плохие отношения между супругами. Верно?

— Так кажется проводнице, — заметил Андрей.

— Вот именно. Теперь мы знаем, что распрощались на вокзале, мягко говоря, равнодушные друг к другу люди. Стоило ли им так лицемерно разыгрывать влюбленных супругов? Кому это было нужно?

Пушкарь усмехнулся характерной усмешкой, чуть сощурив правый глаз:

— Они были слишком рады хоть на время избавиться один от другого. Изображать чувства им нужды не было. Радовались от души. Только проводница их не так поняла.

Мазин постучал пальцами по столу.

— Интересное наблюдение. Чувства были обращены в собственный завтрашний день, а не друг к другу?

— Еще бы! Нежный супруг перебирал ногами от нетерпения вскочить в машину, чтобы с двумя другими козлами немедленно рвануть на юг, что и было выполнено без промедления. Дело происходит летом, дни длинные, за оставшееся световое время можно полпути до Сочей отмахать.

— А на рассвете снова за руль, и часам к десяти уже в гостинице.

— Точно. К этому же времени поезд приближается к Горному Ключу. Эрлена с перевязанной рукой — она даже просила в пути йод, намозолила глаза проводнице, — продолжил Пушкарь.

Мазин кивнул.

— Поезд приходит по расписанию, но в последний момент проводница теряет из вида пассажирку, хотя тогда значения этому факту не придала. Каждая крупная станция занимает обязательными хлопотами. Проводнице было не до Эрлены, а она тем временем переходит в соседний вагон. Зачем?

— Может быть, ей было неудобно бросаться на шею Алферову на глазах у проводницы? — предположил Андрей.

— И такое бывает. Не все еще потеряли совесть, но тут ситуация посложнее. Она не только не бросается в объятия, но и, по последним сведениям от Алферова, вообще избегает с ним встречи, просто бежит от него. Но зачем это паническое бегство? Куда?

— Я выяснил, что она побывала на почте, телеграфировала мужу и взяла билет на самолет. Тут след и оборвался, в самолете ее никто не запомнил.

— Хорошо. Возьмем все-таки за основу, что полет домой состоялся. Нелепый, глупый даже, как и весь план разоблачения мужа-бабника, у которого вся суть на роже написана и не требует доказательств.

— Не скажите, — возразил Пушкарь. — Женский план. Ваша старушка ее поняла, я думаю.

— Факт, однако, что план не сработал. По плану, Эрлена вернулась поздно вечером на следующий день после отъезда. Но ты-то проследил каждый шаг Дергачева за эти сутки. Он приехал с двумя свидетелями в Сочи и находился там два дня. Так что Эрленин выстрел получился не в яблочко, а в молоко.

— Не скажите, Игорь Николаевич, не скажите. Мы исходим из того, что Эрлена погибла прямо по возвращении, и в тот момент муж убить ее не мог, потому что отсутствовал. Так мы до сих пор думали, верно?

— Согласен.

— А почему мы не можем предположить, что убили ее двумя днями позже? Заключения-то экспертизы о времени смерти у нас нет!

— Заключения нет, но как она осталась никем не замеченной все это время от возвращения и до смерти?

— Это уже другая версия. К ней и подход другой, — упрямо возразил Пушкарь.

— И к Дергачеву другой?

— К Дергачеву мой первоначальный.

— Хорошо, — сказал Мазин примирительно, — как же ты это видишь?

— А просто… — Взволнованный новой догадкой, Пушкарь хлебнул прямо из фляжки. — Просто. Дергачев проводил жену и двинул с дружками в Сочи. А она, как и предположила умница-старушка, запудрила ему мозги телеграммой. Вернее, думала, что запудрила, притупила бдительность. Телеграмма скорее всего в почтовом ящике провалялась. Он ее потом уже нашел. Но Эрлена-то не знала про экспедицию к южным морям, верно? И считала, что нагрянет как снег на голову.

— А мужа негу.

— Нету. Что же из этого вытекает?

— Разоблачить не удалось?

— Наоборот, — произнес Пушкарь несколько обиженно, — наоборот. Для нее лучшего доказательства и не нужно было. Раз уехал, значит, с женщиной.

— Святую мужскую дружбу они понять не могут? — усмехнулся Мазин. — Что ж дальше, по-твоему?

— Скорее всего собрала вещички или просто с той же сумкой к тетке. Ушла! Записку, возможно, оставила — «И не ищи меня, изменник!».

Мазин категорично мотнул головой.

— Записки не было.

— Почему?

— Такой документ Дергачев приобщил бы к делу наверняка.

Пушкарь подумал и согласился.

— Верно, Игорь Николаевич, немножко занесло.

— Но тем не менее?

— Тем не менее, я думаю, она решила разыграть большой скандал и дома не осталась, а перебралась к тетке. А он, вернувшись, мог развести дружков и, к себе не заезжая, сразу туда же, на стоянку.

— Там и встретились?

— Почему бы и нет?

Игорь Николаевич кивнул на этот раз согласно.

— Встретились неожиданно? И Эрлена погибла?

— Я так думаю.

— Версия все-таки шаткая.

— Чем же шаткая? Три человека в нее уже поверили.

— Виктория Карловна и ты.

— А вы нет?

— Я думаю, как это произошло конкретно?

— Ну, тут проще простого. Вернулся он не в настроении. С рассвета за рулем, голова трещит от вчерашнего. Гулянка кончилась, а Дергачев из той породы, что очень не любит от веселого времяпрепровождения к текущим делам возвращаться. Короче, вернулся усталый, злой. Загнал машину во двор. Дальше по Высоцкому — «пришел домой, там ты сидишь!». А она-то сидит тоже в соответствующем настроении. Разве не так?

— Похоже, — сказал Мазин, стараясь подавить внутреннее несогласие с этой логичной с виду версией.

— Небось кинулись друг на друга, как собаки.

— И он ее убил? Чем?

— Возможно, просто руками. Сначала — заткнись, придушу! А она недооценила угрозу. А может, и сама хороша была, бабы очень даже склонны до нашей морды дотянуться ногтями-когтями, а кто интеллигентнее — ладошкой. Между прочим, ладошкой иногда обиднее, чем ногтями…

— Тебе, Андрей, кинорежиссером быть бы. Здорово видишь.

— Такое представить нетрудно. И вы видите?

— Не все. Еще двух людей не вижу.

— Каких еще?

— Где Лиля была в это время? Если дома, Эрлена не могла ее там оставить и к тетке сбежать.

— Но и одна она дома быть не могла. Мала больно.

— Он мог оставить ее с Мариной. Короче, о Лиле мы не подумали. Боюсь, все кино перематывать придется.

— В самом деле, — признался Пушкарь с досадой. — Слона-то я…

— Не горюй. Это поправимо. Думаю, сама Лиля помнит, где она была в те дни, когда мать пропала. Да и Марина… Уточнить можно без проблем.

Пушкарь смутился промахом, притормозил. Мазин тоже размышлял молча. И вдруг неожиданно для Андрея спросил:

— А застрелить ее он не мог?

— Застрелить? Когда? Из чего?

— Пистолет в нашу версию не укладывается? У нас по-отелловски, вручную, без подготовки, да?

Пушкарь на насмешку не отреагировал.

— Я и такое не исключаю, но огнестрельное оружие не фигурировало, а труп не обнаружен. Но если вы упоминаете пистолет… то не зря, почему?

Мазин ответил уклончиво:

— Подсознательно, наверно, из-за пули, что тебе передал… Хотя это, конечно, бузина, а дядька в Киеве.

— Может, и не в Киеве, а тут рядом.

— Опять Дергачев? — спросил Мазин скептически и даже слегка недовольно.

— Строги вы, Игорь Николаевич, строги. Не даете пофантазировать.

— Фантазии у тебя в свободном полете, а я старомодный, Андрей. На Жюле Верне воспитан, а Стивена Кинга осилить не смог.

— А я и совсем не читал.

— Да он на каждом лотке…

— Цена кусается. Так что моя фантастика доморощенная. Хотя чую, не я один фантазирую. Кажется, связь красивая получается? — спросил он, не скрывая ехидства.

— Бузины с дядькой? Что это тебе взбрело?

— Ничего особенного. Только замечаю, что по покушению на этого врача у вас, кроме Дергачева, подозреваемых нет, верно?

Мазин засмеялся.

— Расплатился? Злодей! Но, если честно, для меня и Дергачев не подозреваемый… — Он помедлил немного и очень честно добавил: — Пока…

Пушкарь обрадовался.

— Отлично. А если все-таки он…

Мазин замахал рукой.

— Остановись, Андрей! Спившийся человек. Я же видел, как он пьет, хоть, в отличие от Алферова, страсти своей еще стесняется. Но все признаки заметны. Куда ему выходить ночью с пистолетом на большую дорогу! Руки дрожат небось.

— Небось. Потому и промазал.

— Ну, упрямец!

— Дайте картину дорисовать.

— Рисуй, сделай милость!

— Пуля старая, если и пистолет старый, мог не один десяток лет просуществовать.

— Эка, хватил, или, как там у Гоголя…

Предположения Пушкаря как бы поддразнивали его, упрекали, что он, прожив годы и накопив опыт, в котором, как жилы в богатой породе, переплелись всевозможнейшие ситуации, теперь не жилу искал, а предпочитал аккуратно перемывать кучи песка, в расчете на малую, но подлинную, верную крупинку. Опыт и возраст не прибавили смелости и легкости мышления, напротив, развили осторожность, сузили пространство риска, безумных идей. Это было обидно.

— Ты не знал меня в молодости, Андрей, и я за сумасшедшие предположения хватался…

— И все зря?

— Напротив, многое подтверждалось, бывало, и соломинка на плаву выручала. Но тогда впереди жизнь была, время исправить ошибку в следующий раз… Ну, что я тебе толкую! Это все прожить и пережить нужно. Короче, каждому овощу свое время.

— А я-то себя в консерваторы записал!

— Я ж тебе сказал, ты свободный человек, тебя смелость предположения увлекает, а меня проверенный факт, крупица истины, такой кусочек картины-мозаики, что на Западе любят на полу у камина дети и старики складывать.

— Ладно, — согласился Пушкарь. — Одну детальку я вам захватил из принципа: никакой мелочью не пренебрегать. Вот вам штришок из того времени. Хотя вы Эрлениных фотографий кучу перегребли, наверно.

Игорь Николаевич покачал головой.

— Ни одного снимка.

— Как же так? У них этого добра полно было.

— Было, да сплыло. Дергачев все уничтожил.

— Все? Уничтожил? Зачем?

— Все спалил из ревности. Не хочу, дескать, больше ничего видеть с ней связанного. Ни письма, ни фото — все в огонь.

— Вот видите, какие в нем страсти кипели. А если еще не выкипели, а? Ну ладно, взгляните на документ эпохи.

И Андрей извлек из чемоданчика и протянул Мазину пожелтевшую листовку-объявление с тревожным призывом — «Помогите найти человека!». Как водится, в текст посредине был врезан портретик, воспроизведена фотография женщины, которая показалась ему недавней знакомой, несмотря на вышедшие из моды покрой одежды и прическу. Но раздумывать и соображать много не пришлось. Мазин улыбнулся и достал другую листовку, современную, с предвыборной фотографией Марины.

— Махнем, не глядя? — предложил он Пушкарю.

— Это ж надо, — сказал Андрей тоном пана спортсмена из модного когда-то кабачка «Тринадцать стульев».

Оба они сразу подумали, что сестры очень похожи, даже улыбались похоже, живо и с задором, хотя задор Эрлены выглядел более естественным, а в улыбке Марины просматривалась предвыборная заданность.

— Прямо двойняшки!

— Это так кажется, — возразил Мазин. — Просто сняты в одном возрасте, обеим чуть за тридцать. А в разном в одно и то же время они выглядели не так уж схоже. Но любопытно. Спасибо. Не будем пренебрегать. Может быть, Дергачев уничтожил фотографии, чтобы не видеть, как будет выглядеть молодая жена через десять лет? Зачем разрушать иллюзию, что он вернул юную Эрлену?

Развить тему, однако, не пришлось. Помешал телефонный звонок.

— Мазин слушает.

— Игорь Николаевич! Как я рада, что застала вас. Это Лиля.

— Я тоже рад, — искренне отозвался Мазин. — С возвращением! Нам нужно повидаться.

— Обязательно. У меня огромная просьба. Бабушка в больнице. У нее подозревают худшее. Вы не могли бы навестить ее? Она говорит, это очень важно, а времени уже почти нет.

— Диктуйте координаты больницы. Завтра буду обязательно.

Глава 11

Дорога в больницу, расположенную на окраине города, у Мазина затянулась. Простояв с Полчаса на остановке и не рискнув штормовать вместе с молодыми переполненный троллейбус, он решил дождаться «каравана», то есть следующих одна за другой трех-четырех машин, что нередко случается после продолжительной задержки, а пока перекусить в кафе, чьи предприимчивые владельцы вынесли на асфальт круглые столики и стулья с изогнутыми ножками.

За одним из столиков сидел мужчина в шапочке с большим козырьком, какие раньше считались жокейскими, а с некоторых пор стали любимым головным убором американских генералов. Тень от козырька падала на лицо сидящего, однако внешность его показалась Мазину знакомой, и он попытался вспомнить, кто же расположился за соседним столиком. Мысль эта получила встречный ход. Очевидно, и Мазин был небезынтересен «генералу».

— Мое почтение, — прикоснулся тот двумя пальцами к козырьку, и, если бы не это сугубо штатское обращение на чисто русском языке, произнесенное к тому же подчеркнуто ироническим тоном, мог бы и в самом деле сойти за военного какой-то зарубежной армии в полевой форме. Аккуратный комбинезон цвета хаки с погончиками сидел на нем, будто был сшит на заказ. Узнать в этом чисто выбритом человеке с мужественным, хотя и отмеченным следами излишеств чертами, запойного пьяницу Алферова было с первого взгляда крайне затруднительно, тем более, что на столике перед ним стояла бутылка с молоком, которое Алферов спокойно потягивал из бумажного стаканчика.

— Прошу в гости, — сделал Алферов приглашающий жест. — Молочка не желаете? — И расплылся в улыбке.

— Я на пельмени нацелился, — отозвался голодный Мазин.

— Дело хозяйское. Шесть штук на порцию. Тысяча триста восемьдесят рубликов. Считайте, по двести тридцать штучка… Я тут весь прейскурант изучил.

— Куда денешься, — вздохнул Мазин, перебираясь к соседу, в душе довольный встречей.

— Признайтесь, не узнали меня? — спросил Алферов насмешливо.

— Контраст есть, — признался Мазин.

— Точно — мистер Хайд и доктор Джекил. Получается?

— Вполне, доктор. Не собираетесь ли вы выбрать это качество на будущее?

Алферов повел ладонью.

— Не надо! Обойдемся без пошлостей вроде того, что еще не поздно стать человеком… Будто я не человек! Только у меня измерение другое. У них, — он провел рукой вдоль улицы, — циклы суточные: работают — спят. А у меня свой, двухнедельный: работаю — пью. В рабочий цикл я не пью, а они хлещут в любое время, хоть ночью поднеси. Но алкоголиком считаюсь я. Пусть уж так и будет. Вот и все дела. Доступно пояснил?

— Вполне.

Алферов был доволен.

— Ну и как, я в форме?

— Американский генерал. «Буря в пустыне».

— Похоже. У них во время «бури» сухой закон действовал, арабов уважали. А у меня рабочий цикл осушен.

— Клиентов уважаете?

— Клиентов? Нет. Надоедают быстро. Вот уже надоели.

Внезапно у него потухли глаза, и Алферов перестал походить на генерала, разве что на раненого в госпитале.

— Пора выходить из завязки, — пояснил он.

— Так тянет?

Алферов пожал плечами.

— Вам этого не понять. Скучно здесь.

Он произнес «здесь» как-то по-особому расширительно, будто наведался из другого мира.

— А там? — поинтересовался Мазин.

— Подшучиваете по невежеству? Но отвечаю. Там ни печали, ни воздыхания. Нет ни нервных, ни злых. А здесь все злые и несчастные. И с каждым моим возвращением все хуже. Даже богачи психуют. Стреляют не по делу. Деньги зарабатывать приходится с поправкой на инфляцию. Вот вышел из запоя и опозорился. Полкило колбасы взять хотел, даю деньги, а продавщица мне: «Ты что, дядя, с луны свалился? Ценник-то перед носом, а ты мне что суешь? Проснись!» Ну, я ей в ответ: «Извини, милая, я на секретной работе, я в анабиозе находился, в эксперименте, поотстал малость от вашей суеты». — «Что ж, вас там и кормят бесплатно?» — «Точно, бесплатно, мы для будущего науки стараемся, такие люди на полном обеспечении». — «Ишь, — говорит, — устроился. А мне к вам нельзя?» — «Ни в коем случае. Там муфту не подвернешь до упора — авария и под суд. Это ты тут сто граммов больше, сто меньше на весы бросишь, никто и не заметит». — «А у вас под суд сразу?» — «Трибунал!» — говорю. «Врешь, небось нету сейчас трибуналов». — «И очень жаль…»

Мазин посмеивался, поглядывая на «секретного экспериментатора».

— Мне, кажется, тоже пора ответ держать.

— Я так и подумал. Если б вы нашли Эрлену, уже б похвалились, а вы молчок.

— Правильно.

— Со всеми разобрались?

— С вас второй крут начинаю.

— По второму кругу пойдете? Может, остановиться?

— Напротив. Мне повезло вас повидать, пока вы в анабиоз не ушли.

— Да я вам тогда еще все как на духу. С кем вы, кроме меня, беседовали?

Мазин решил не называть Пушкаря, вряд ли эта фамилия могла подтолкнуть Ильича к продолжению темы. Назвал других.

— Дергачева с супругой повидал.

— Юлили? Эти с три короба наврут, дорого не возьмут. С ними не столько доверять, сколько проверять.

— Стараюсь. Вы и Марину знаете?

Алферов почесал затылок, сдвинув кепи на лоб.

— По правде говоря, лично знаком не был, но от сестры понаслышан.

— Хвалилась младшей?

Ильич удивленно поправил генеральский головной убор.

— Говорила, что позорит фамилию.

— В самом деле?

Алферов почувствовал заинтересованность Мазина.

— Неужели и такой мурой интересуетесь? Зачем вам старые сплетни? Это дела бабские.

— Что поделаешь, приходится и грязь разгребать.

— Ну, если испачкаться не боитесь, пожалуйста. Эрлена ревновала к сестре.

— И были основания? — спросил Мазин спокойно, сдерживая волнение.

— Был случай, она рассказывала.

— Поделитесь!

— Зачем делиться? Целиком отдам. Мне этот товар ни к чему. Вам-то он зачем? Тут больше дрязги.

— Хочу уточнить. Ревность ведь и плодом воображения может быть, а случай — уже факт, пусть не очень красивый.

— Сексуально-бытовой. Но, если клубнички захотелось, кушайте на здоровье. Эрлена на своем дне рождения их в темной комнате застукала. Гости танцуют, а мужа с сестренкой нет. А у баб на эти вещи глаз-алмаз, она в спальню бесшумно. Впечатление сильное. Ферштейн?

— Спасибо, Сергей Ильич, — сказал Мазин. — Для меня это почти неожиданность.

— В самом деле? — удивился Алферов. — Неужто вы за свою многоопытную жизнь сексуальных азов не освоили?

— Вернее сказать, дальше азов не продвинулся, но я сейчас не о самом предмете. Вы мне помогли скорректировать предварительные данные. Марина очень трогательно убеждала меня, что до исчезновении Эрлены мужа ее почти не видела, дома у них не бывала, и свело-то их горе, постигшее ребенка.

— И в доме не бывала?

— Представьте себе.

Ильич саркастически усмехнулся.

— А что? Вполне могло такое быть, но… после того, как Эрлена скандал учинила. Подумать только! Покушение на штаны, которые она своей собственностью считала. Даже до отца дело дошло. Тот, седой ветеран, с пионерами встречается, а тут блядство в собственном доме.

Алферов пришел в хорошее настроение.

— Короче, была серьезная разборка, старик бегал за Мариной с пистолетом, кричал: «Пристрелю, сучку, как собаку, чтобы фамилию мою не позорила». Ну и все, как положено, в состоянии праведного гнева. Та бегала вокруг стола, сбивала точную наводку. Ну и была от дома отлучена. Представляете? Скандал в не очень благородном семействе.

— Интересно, — протянул Мазин серьезно.

— Да, забавное кино. Билеты можно было продавать. Короче, до смерти старика и исчезновения Эрлены она и в самом деле могла слинять с Володькиного горизонта. Кажется, какого-то кавказца поимела. Но это и все, что я знаю. Считайте, я вам доверил истинную полуправду, а полуправда может быть опаснее вранья.

— Как посмотреть? Тут по известной байке. То ли зал был наполовину пуст, то ли наполовину полон.

— Право выбора за вами.

— Придется выбирать.

— Валяйте! Мне и самому было бы интересно про Эрлену узнать, хоть бы понял, за что страдал. Так что спрашивайте, что вас там еще заинтересовало? Спешите, пока не услышал я сигнал погружения.

— Вы пистолет упомянули.

— Да. Ну и что?

— У отца был пистолет? Откуда? Тогда ведь строго…

— Старые вояки умудрялись с войны сохранить. Но не обольщайтесь. Это не то ружье, что Чехов упомянул.

— Пистолет, однако, был?

— Был.

— Не помните, какой марки?

— Да сам-то я его в глаза не видел. Это же все со слов Эрлены, она говорила. Кажется, трофейный.

— Парабеллум?

— Да ну вас! Не видел я его, сказал же. Зря ухватились. Конечно, слово красивое. Парабеллум — готовься к войне! Оружие — всегда оружие. Вон бандитизм какой! Руки чешутся.

— Перестрелять преступников предполагаете?

— Я за! Горбатого могила исправит, а не права человека.

— Мало разве в прошлом стреляли, к стенке ставили?

Алферов выправил кепи на голове и посмотрел неодобрительно.

— Странно слышать от вас этот жалкий аргумент. И глупый.

— Так уж?

— Да не от большого ума. Не видите, как баланс нарушился? Природа-то равнодушная, она штампует всякой твари по паре, а наше дело регулировать, чтобы полезных тварей больше было, чем вредоносной сволочи.

— Всю историю только тем и занимаемся, что казним, а что толку?

— Верно, их не меньше. Но это уж загадочные манипуляции природы. Всех она ликвидировать не дозволяет, поубавить, однако, разрешает, на то и создает, кроме преступников, Калашниковых разных, Макаровых, Смитов с вессонами.

— Не согласен, — запротестовал Мазин, — смотря кому «калашников» в руки попадет. Вот недавно из парабеллума в целителя одного стреляли. А куда, кстати, девался пистолет после смерти отца?

— Спросите полегче что-нибудь.

— У Дергачева он остаться не мог?

— Шутите! Нашли ковбоя со Среднерусской возвышенности! Тоже мне, мститель из Эльдорадо! Не увлекитесь этой пустой мыслью, ради Бога. Я-то Володьку знаю как облупленного.

Алферов допил молоко.

— Ну, мне пора на погружение. Пора, пора, рога трубят. По коням, что ли?

Он протянул руку Мазину и пошел по шумной улице, не оглядываясь и не поворачивая головы на претенциозные вывески, в основном на непонятном народу языке. На перекрестке Алферова отрезали машины, и Мазин потерял его из виду.

Но сказанное им осталось. Нейтрально сдержанное отношение Мазина к Марине сменилось отчетливой брезгливостью и некоторым удивлением ее наглостью. «Эта совковая удачница так уверовала в свои удачи, что решилась беспардонно врать, не имея, по существу, надежды скрыть вранье! Интересно, кем она меня считает?» Четче обрисовалась мысль о пистолете, хотя и прав был Алферов, — мысль эта вполне могла оказаться пустой. Дергачев с пистолетом больше напоминал ковбоя из забегаловки, чем из салуна. И вообще, если положить руку на сердце, думал Мазин, к целям своим он приблизился ничтожно мало, особенно в отношении целителя.

Расчет на «караван» себя оправдал. До больницы Мазин добрался по-королевски, расположившись на продавленном сиденье, но Виктории Карловны там не оказалось. Девица с равнодушно прозрачными глазами, излучая ленивое недовольство каждым, кого обстоятельства привели в эту запущенную юдоль печали, бросила коротко:

— Выписали.

И отвернулась.

Любопытно, подумал Мазин, как она и ей подобные, а имя им легион, — наловчились вот таким образом отворачиваться в никуда. Ведь там нет ни собеседника, ни даже зеркала, а они умеют так заинтересованно смотреть, например, на первого весеннего комара, из нового поколения городских комаров, черного, жирного и неповоротливого, который беззаботно летает по регистратуре, как «юнкерс» в сорок первом, не помышляя об опасности.

— Вчера она была здесь.

Девица глянула на Мазина, поражаясь бестолковости посетителя.

— Вчера была здесь, а сегодня нету, выписка по утрам, — пояснила она назидательно и вернулась к комару, возможно, имея какие-то мысли на его счет.

— Кажется, ваше призвание энтомология, — заметил Мазин.

— А вы не оскорбляйте!

Мазин понял, что активное внимание страдающей от безделья девицы может с комара переключиться на него, и решил не рисковать, а уточнить обстановку на месте.

Домик Виктории Карловны, который он рассмотрел еще в прошлое свое посещение, отделенный высоким кирпичным забором от соседнего старинного особняка, по-прежнему смотрелся ухоженным и аккуратным, и было удивительно, как может поддерживать свое жилище в таком порядке одинокая старая женщина.

Но в этот раз внутрь домика заходить Мазину не пришлось, не было необходимости. Виктория Карловна сидела в старинном кресле-качалке во дворике под грушей, на которой зрели молодые плоды.

— Возьмите табурет в сарайчике, — предложила она.

Мазин взял и присел напротив.

— А я вас в больнице искал.

— Выписали.

— Значит, получшело? — спросил он, стараясь говорить пободрее, но пересиливая себя, потому что сейчас, при солнечном свете, Виктория Карловна выглядела гораздо хуже, чем в комнате, где он видел ее прежде.

— Ну, и вы туда же! Умирать выписали. Зачем им свою статистику портить. Да и я не хочу на лекарства деньги тратить бесполезно. Дорого стало умирать, Игорь Николаевич, а хоронить и того дороже.

Она повернулась к Мазину, и он увидел в ее глазах, еще недавно твердых, выражение, которое заметил недавно у деда Пушкаря. Два таких разных человека смотрели в мир одинаково, уже со стороны.

У Мазина не повернулся язык лицемерить, он понимал, что порог, до которого человек воспринимает соболезнование и нуждается в утешении, ею перейден.

— И я рада, между прочим. Это очень противно умирать в больнице, где ты всем в тягость. Лучше здесь, на родительской земле. Это же все моя земля. Вон там за забором наш дом, а тут, где дорога, сад наш был, домик мой — бывший флигелек городской усадьбы. Немного мне советская власть оставила, но зачем мне больше? На это я не жаловалась. А вот душу давили… Ну да Господу виднее. Жизнью земною не дорожу, хотя лишние несколько дней прожить хочется. Тепло как, хорошо… Глупая старуха, да?

— Нет, — сказал Мазин. И больше ничего не добавил.

— Вас Лиля прислала?

— Да.

— Я просила ее. Спасибо, что пришли.

— С пустыми руками пришел, — признался Мазин с сожалением. Он не мог морочить голову этой мужественной женщине.

— Я вижу. Было бы с чем, вы бы раньше пришли. Ну что ж, переживать разное приходилось. Жаль. Не дождусь. А ведь все объявится в положенный час. Но сейчас о Лиле подумать нужно.

— Она говорила, что вы завещаете ей дом.

— Да, оформила. Нотариус говорит, что все по закону. Но я постоянно вижу, как закон нарушается.

— Не всегда.

— Если нет заинтересованных лиц.

— Это же ее родители.

Конечно, сказано было не совсем удачно, ведь Виктория Карловна считала отца Лили убийцей ее матери, но она смолчала.

— Вряд ли отец захочет дочери зла.

— Он все, что угодно, натворить может. Пустой человек, не ведает, что творит.

— Я убедился, что в дни, когда исчезла Эрлена, он отсутствовал.

— Да, у него все было состряпано убедительно.

— А вас, Виктория Карловна, не удивляет, что пустой человек так ловко упрятал концы в воду?

Мазин все еще не разделял ее полной уверенности в том, что Дергачев — убийца. Согласен он был в одном, Эрлены нет в живых, но и это требовало доказательств, а их пока, кроме янтарного кулончика, собрать не удалось.

— Говорят, у преступников, как у зверей, инстинкт самосохранения очень развит, — заметила старуха.

— То особый тип преступников, Дергачев мне таким не показался.

— Здесь-то собака и зарыта, — сказала Виктория Карловна твердо.

— Где? Я все перекопал, а захоронение не нашел. Вот, послушайте!

— Не надо! — подняла она ладонь. — Ради Бога. Я все это знаю — и про пьянку с приятелями в Сочи, и про дурацкую фотографию. Не надо. Так мало мне осталось, что я уже не могу тратить время на переливание из пустого в порожнее.

— Что же я могу предложить вам? Только вернуть кулон.

Он достал украшение. Однако старуха снова подняла возражающую руку.

— Тоже не надо.

— Почему? Вы рассматриваете это как гонорар?

— Нет. Это личная вещь. Это не может быть гонораром. Вы отдадите его не мне, а Лиле.

— Лиле? И сказать все? Как он попал ко мне?

— Конечно. Вы отдадите, когда закончите дело и установите истину.

Мазин наклонил голову.

— Простите, Виктория Карловна, полной уверенности у меня нет.

— Оставьте, это ложная скромность. Разве вы не хотите раскрыть истину до конца?

— Хотелось бы. Очень хотелось…

— Вы это сделаете. Не сможете не сделать…

«Ну и характер!»

— Кулон еще поможет вам. И вы, я вижу, на верном пути.

— В чем же?

— Вы уже наткнулись на противоречие: неумный человек и такое умное поведение.

Мазин посмотрел на Викторию Карловну в упор, ожидая продолжения.

Она покачала головой.

— Нет, я ничего не скажу. Я отдала вам свое доказательство. Что же касается мыслей, у вас их, я вижу, и без меня достаточно. Не думайте, что этих хитросплетений вам не распутать. Если хотите, в них есть много женского… Вот и все, что я могу сказать, — резко закрыла тему Виктория Карловна. — Да я-то, собственно, о другом хотела поговорить. У меня просьба…

— Я вас слушаю.

Неожиданно она спросила:

— Как вы относитесь к честному слову? Странный вопрос, правда?

— Для меня естественный. Я считаю, что слово нужно держать.

— Спасибо. Я так и думала, что могу на вас положиться. Я дам вам один конвертик. Для Лили. Передайте ей это, пожалуйста, после… через пару дней. Вы понимаете?

— Да.

— А пока, пока я не… вы понимаете, не нужно читать это письмо, хорошо? Она сама его вам покажет. Обязательно покажет.

Игорь Николаевич кивнул, понимая, что никакие особые заверения этой стойкой больной женщине не требуются. Она ему поверила, и этого достаточно и для нее, и для него.

— Я вижу, вы грустно настроены, Виктория Карловна, и утешать вас глупо, могу сказать только вместе с вами: жизнь и смерть, как теперь понимают, в руках Божьих, а его пути неисповедимы. Может быть, надеемся все-таки на лучшее?

Мазин поднялся, прощаясь.

— Мне Бог послал удел испытаний, но я не ропщу, я верю, что душа не умирает, и жду перехода со смирением. Хотя очень о Лиле беспокоюсь. Но Бог милостив. Я и на вас надеюсь, на закон в вашем лице, а больше на справедливость, какую в вас чувствую. Прощайте, Игорь Николаевич.

— До свиданья.

Она улыбнулась.

— Чудак вы, человек. Ну, спасибо на добром слове. А кстати, вы какой дорогой ко мне добрались?

— На троллейбусе, по Кольцевой.

— Я вам советую, спуститесь к пруду и пройдите немного берегом. Раньше там сплошной хламовник был, а теперь расчищают свалку. Богатые люди по берегу строятся, хотят чистым озером любоваться. Это рядом, — указала она дорожку, — только заросло и не видно отсюда. Пойдите. Скоро моя халупа завидным местом в городе будет. Ведь эти заросли до самого берега — мой участок, да сил на него нет.

Мазин наклонился и поцеловал ей руку…

Расстояние до пруда оказалось удивительно близким. С десяток деревьев и кустов да высокий бурьян, а за ними прямо по берегу широкой полосой самая настоящая свалка, в основном строительный мусор, который свозили сюда из микрорайона многоэтажек по другую сторону шоссе.

Мазин, конечно, знал о существовании водоема. До революции это было пригородное озеро, место пикников и даже первых в городе соревновании по новому и модному виду спорта — гонкам на яхтах.

Потом водоем захирел. Город стал расти в другую сторону, к заводу-гиганту — детищу пятилеток, туда и потянулись асфальтированные магистрали, там ставили памятники вождям, в том числе и обязательный после тридцать четвертого года памятник Кирову, который, хотя никогда в городе не бывал, но сказал незадолго до рокового выстрела, что успехи у нас громадные и хочется жить и жить. Жить Сергею Мироновичу долго не пришлось, зато слова отвечали духу времени, и их воспроизвели на темно-красном граните пьедестала.

О гранит плескались волны рукотворного «моря», как стали называть новое водохранилище. Здесь возник и яхт-клуб, и водный стадион с трибунами союзного размера, и другие сооружения для культурного отдыха с мороженым, вином и пивом, а уж водочка всегда водилась в ближайшем универмаге, возведенном тоже с размахом, но постепенно сокращавшем свой ассортимент, шли годы дефицита. Народ это не сразу заметил и к оазису культуры, отдыха и спорта тянулся дружно, сначала как к любопытной новинке, потом по привычке, а когда водку начали преследовать, со своей бутылкой и пирожками, которые приятно было разложить на берегу на скамейке, на газетке, и посудачить, поругать советскую власть, сохраняя, конечно, веру в то, что трудности временные, что войну пережили, значит, и борьбу за мир переживем, главное, чтоб войны не было, а уж бутылку раздобудем, переплатим, но выпьем, потому что Русь на этом веселии стоит…

А старое натуральное озеро зарастало тем временем камышом, зеленело водорослями, берега окаймлялись красновато-серым ожерельем строительных отходов, и посидеть там уже было негде, не то что заплыть, само название в обиходе сменилось, озеро стали называть прудом.

Все это Мазин, как старожил, хорошо себе представлял и потому удивился, выйдя на берег. Как говорится, где некогда все было пусто, голо, ныне вырастали дома, да какие дома, прямо с картинок из немецких журналов, из красного кирпича, с островерхими черепичными крышами, в два и три этажа, окруженные гаражами и прочими подсобными помещениями. Да, давненько не строили в России вот так открыто богатые, европейского типа, современные сооружения для личного проживания. Домов было всего шесть, но вблизи подвижный кран расчищал берег, подхватывая брошенный металл и бетон и укладывая все это в металлический кузов тяжелого самосвала.

Двойственное чувство испытал Мазин, глядя на развернувшееся наступление новой жизни. С одной стороны, всю жизнь мечтал он увидеть в наших городах вместо бетонных коробок и построенных еще в прошлом веке давно запущенных жилищ такие вот дома, какие знал лишь по заграничным фильмам. С другой, пересчитав возведенные здания и остановившись на шести, вспомнил социологический обзор: очередной опрос показал, что только шесть процентов населения довольны жизнью и с оптимизмом смотрят в будущее. Так не они ли пришли сюда, на берег озера, всего лишь эти шестеро?

Сколько же стоит такой коттедж? В десятки миллионов уже не уложишься. Мазин обернулся, посмотрел на трубу старенького домика Виктории Карловны и вспомнил ее слова. Да, и здесь можно возвести усадьбу или продать землю. Невольно он произнес вслух:

— А наследница-то — миллионерша!

Глава 12

Пока Мазин на берегу озера рассматривал дорогостоящий участок, отец будущей миллионщицы сидел у Александра Дмитриевича и, как обычно, жаловался на жизнь.

Стихийно возникшая близость с художником уже тяготила Пашкова, и он поносил свою слабость, ибо сближение началось с маленькой уступки, а дальше пошло по поговорке об увязшем коготке. Сначала забежал малознакомый ему человек и попросил опохмелиться, потом сам принес бутылку в порядке возвращения, как он выразился, «долга чести» и изъявления дружеской признательности, ну а дальше, как водится, пошло-поехало, вплоть до того, что памятной ночью покушения пьяный художник без его ведома умудрился в Доме переночевать и, слава Богу, объявился после отъезда милиции, а потом и вообще зачастил, ссылаясь на то, что Марина его терроризирует и дома ни капли не позволяет.

— Да какая разница, где ты наберешься? Все равно видно, никуда не денешься.

Но этот аргумент Дергачев не принимал. Подобно многим пьющим, он жил в блаженном заблуждении, что выпитое внешне на нем не сказывается, и он проведет кого угодно, если не видели его с бутылкой.

— А запах?

— Запах ерунда. Я столько пью, что, если даже брошу, запах у меня на пару пятилеток сохранится. Да что ты ко мне привязался? Жалко тебе, если я тут от домашних бурь на часок укроюсь?

— Я своим местом дорожу. Это мой кусок хлеба. А что б было, если тебя бы тут милиция застукала?

— А что я тут наделал?

— Не ты, а я. Хорош сторож, даже не знает, кто у него ночует, да еще пьяный.

— Сам-то не пьешь? — бил Дергачев под дых.

И Александр Дмитриевич уступал, потому что счет потерял «серьезнейшим решениям» покончить с собственной слабостью.

Он переводил разговор в другое русло, по большому счету тоже ему противное.

— Что у тебя за бури дома? Что ты все жалуешься? Марина выпить не дает, так это дело обычное, все они такие. И, между прочим, тебя поостепенить немного не мешает.

— Поостепенить! Я, может быть, из-за нее и пью.

— Замкнутый круг? Пьешь из-за нее, а она не разрешает…

— Тебе рассуждать хорошо. Вовремя из мышеловки выскочил, сам себе хозяин.

— Тебе кто мешает? Дочка уже взрослая. Самостоятельная.

— Самостоятельная? Нет. Мягкий у нее характер, не то, что у мачехи.

— Ну, тебя послушать, сильнее кошки зверя нет, чем Марина.

Однако, прихлебнув из дергачевской бутылки, Александр Дмитриевич помягчел и постепенно, как-то слово за слово, стал поддерживать пустой разговор, требующий еще и неизбежной лжи, ибо и под градусом он никогда не смог бы поведать художнику что-либо из того, что так красочно описывала Настя. Пустая игра словами спьяну начала восприниматься как дружеская доверительная беседа.

— Повязан я, Саня, этой бабой.

— Не преувеличивай. Чем ты повязан?

— Повязан, — упорно повторил художник.

— Ну, что она тебе сделать может? В тюрьму, что ли, посадит?

Про тюрьму было сказано в порядке преувеличения. Но Дергачев воспринял эти слова очень серьезно, помолчал и сказал с ненужной твердостью:

— Нет, побоится.

— Сам говоришь? А что еще? Отравит, зарежет? Застрелит?

И этот вариант Дергачев обдумал, но отклонил мрачно.

— Хуже, Саня. Ноги каждый день об меня вытирает.

— Возмутись.

— Легко сказать! Да и чем возмущаться? Она сейчас, по сути, кормит меня. У нее должность, зарплата приличная, коммерцией занимается, хоть ей это и не положено, а я? Меня эти великие реформы под корень подрубили! Жил как человек, кормился по издательствам, а сейчас что имею? Копейки, которые уже и из русского языка выпали.

— Зато Марина в порядке. Не голодаешь.

— За Марину будь спокоен. Но тем, кто в порядке, всегда еще хочется. Вот Лилькины фантазии поддержала, заботу проявляет постоянную, о здоровье все заботится. Имеет смысл, конечно.

— Чего-то ты загибаешь. Нормально заботится, ей же мать заменять приходится.

Дергачев расплылся в пьяной улыбке и повел пальцем чуть ли не перед носом Пашкова.

— Плохо ты Марину знаешь, она и в святом деле выгоду найдет.

— Какая ей с Лили выгода?

— Большая, — протянул Дергачев раздельно, — большая!

— Не понял.

— А тебе и не нужно, — вдруг озлился Дергачев, — это наши дела, семейные, а ты человек чужой, нотации мне читаешь, а сам пьющий!

— Да на что мне ваши дела! Кто сюда пришел? Я к тебе или ты ко мне? — вскипел Александр Дмитриевич.

— Ну, предположим, я, — уступил Дергачев.

— Тогда не хами. Или отправляйся в свою семью. Семья есть? Привет семье, как говорится.

Дергачев отреагировал неожиданно.

— Саня, милый ты мне человек. Не гони меня, нету у меня семьи, некуда мне идти.

«Ну, кажется, совсем развезло, — подумал Пашков с досадой. — Никогда больше не пущу его к себе».

— Слушай, Володя, милый человек, — откликнулся он в тон, — может, пойдешь вздремнешь?

— Гонишь все-таки?

— Ложись, где ночевал, когда в целителя стреляли.

— Стой, — перебил его Дергачев почти трезво, — не произноси при мне имени этой паскуды. Об одном жалею, что не я в него стрелял, я бы не промазал.

— Чем он тебе насолил? — спросил Пашков, пытаясь догадаться, знает ли художник правду.

— А ты не знаешь? Все, по-моему, знают и на меня пальцами показывают. А ты не знаешь, что он с Мариной живет? Не знаешь? А ну, говори честно!

«Господи, вот попал…»

— Я там свечку не держал! Что я могу знать, кроме сплетен?

— Ага! Сплетни, значит, знаешь?

— Сплетни я не слушаю, мне это до лампочки.

— Врешь! С Настей вы тут чем занимаетесь? Что она сюда шмыгает? Это же первая блядь. А бляди о чем толкуют? О своем. Стерва. Черного ублюдка нажила, где-то в деревне прячет у родственников.

— При чем тут черный ребенок и я?

— Все одно к одному.

— Володя! Иди спать, — произнес не столь пьяный Пашков.

— Да не хочу я спать. Отстань от меня! Тебе человек душу раскрывает, а ты его гонишь. Стерву шлюху не гонишь, а меня, художника, гонишь. Ты честно скажи, Настю лапал, или уже…

Пашков встал.

— Ну что вскочил? Чего кипятишься? Настя баба лакомая, я бы сам дорого дал… я тебе польстить хотел, а ты кипятком писаешь! Ладно, уйду я. Доволен?

— Ложись на моем диване.

— Смилостивился… Не хочу на твоем диване. Пойду в ночь. Может, и на меня пуля найдется, — бормотал Дергачев, хотя время было совсем не позднее.

— Ложись здесь. Куда ты попрешься в таком виде?

Дергачев смотрел тупо, но что-то про себя соображал.

— Ладно, остаюсь, — сказал он, будто делая одолжение, — а ты будь человеком, посиди со мной минутку, я быстро засыпаю… — попросил он капризным тоном.

— Давай, давай, бэби, баиньки.

Художник опустился на диван и начал стягивать ботинки.

— Вот видишь, какие у меня туфли? Видишь, подошва почти насквозь, пыль насыпается. Вот так и хожу. Говорю Марине, дай мне денег туфли купить, а она мне — «пей меньше, собери на туфли и покупай». Слышишь, стерва какая? А сама, ты видишь, как одевается? И все мало, около девчонки руки погреть хочет.

Вновь поднялся вопрос о Лилиных возможностях.

— Ты на бабку намекаешь, которая Мазина наняла?

— Ха-ха! На ее бессмертную душу я намекаю, которой недолго осталось в бренном теле…

— Не понял.

— А что понимать? Душа уйдет, а наследство останется.

— Именно Лиле?

— А кому же еще? Нас с Мариной бабка ненавидит.

Он вытянулся на диване, пошевелив пальцами ног в рваных носках.

— Она Эрлену любила. А нас ненавидит, — повторил он, — и, может быть, правильно делает… Так что нам железная немка ни пфеннига не оставит. Все Лильке.

— Да что там после старухи советской остаться может?

Дергачев приподнялся и спустил ноги на пол.

— Темнота! Коста-Рика останется! По-испански сечешь?

И он захохотал.

Об испанском Александр Дмитриевич слышал из Ломоносова, что этим языком уместно изъясняться с Богом, однако жить ему пришлось в эпоху атеизма, и поэтому наиболее знакомыми были слова типа «но пасаран» или «патриа о муэрте». И еще он знал, что Коста-Рика — государство в Центральной Америке, и название это означает в буквальном переводе «богатый берег». Тем не менее он сказал:

— Пока не усек.

— Да ведь домик бабкин на озере. А ты видел, что там творится? В поте лица создается Ньюрашенленд, земля новых русских. Сечешь, на сколько лимонов там участок потянет? Вот Марина и крутится вокруг Лильки, как квочка.

— Из-за наследства?

— А почему бы и нет? Я и сам мечтаю, когда Лилька превратит владение в доллары — никаких деревянных, понял! — и купит мне в валютке ботинки и дюжину носков. А может, и бутылочку родителю поставит, а?

— Ну вот видишь, все нормально складывается, — отозвался Пашков спокойно. Хлопоты с наследством его оставили вполне равнодушным.

Тон его художника разочаровал.

— Да пусть крутится, хрен с ней, но она же хочет Лильку у Артура лечить! Это как?

— Как я понимаю, Лиля ничем не больна, просто меланхолического темперамента девушка, так что серьезное лечение ей вряд ли потребуется.

— А ему именно такие пациенты нужны. Ведь он жулик, а не целитель. Но девчонку я ему не отдам.

— В каком смысле?

— В прямом. В сексуальном. Он этих баб на кушетке растягивает. Потому к нему, козлу, и очередь. Теперь на Лильку глаз положил. Мало ему моей шлюхи. А эта сводня готова ему дочку…

— Перестань. Не плети чушь! — одернул раздраженно Александр Дмитриевич, кожей ощущая, как грязь этого мира, от которой он надеялся укрыться, беспрепятственно пенится по «ковчегу». Меньше всего думал он о том, что Мазин на его месте внимательно прислушивался бы к каждому слову этого, не украшающего человеческую речь и чувства, пьяного бормотания.

— Заткнись! Завтра стыдно будет.

Стыд после пьянки постоянно терзал Пашкова, и он всегда мучился, пока время не притупляло отвратительное состояние.

Но Дергачев, по-видимому, страдал меньше.

— Стыд не дым. А вот душа горит, куда денешься! Я тебе правду говорю. Ты человек, Саня. Умудряешься подняться над дерьмом. Молодец, стоик, философ. Эпохами мыслишь, а не днями вонючими. И я тебе честно скажу, убивать нужно. Железом и кровью! Это вечный лозунг. Иначе опухоль не удалишь. Эх, жалко все-таки, что этот черный промазал.

— Кто?

— Лицо кавказской национальности, как теперь говорят.

— Слушай, Владимир, о ком ты?

Тот вытянулся, хмуро посмотрел в потолок, потом пробурчал:

— Я, конечно, не утверждаю. В смысле юридическом. Но мысли имею, соображения.

И лицо его в самом деле вдруг показалось Пашкову осмысленным.

— Что ж ты с Мазиным не поделился?

— Нечем делиться. Я же сказал — в смысле юридическом картина малопонятная. Вроде абстракционизма. Олухи пялятся, ругаются, спорят, а художник замысел имел, верно?

— Так ты олух?

Дергачев обиделся.

— Почему олух? Я реалист. Мне такая картина нужна, чтобы всем понятно было.

— Самому-то тебе что понятно?

— Вот привязался! Сорвалось словцо, и прицепился. А что я тебе скажу? Ну, был у Марины хахаль… давно, до меня еще. Бармен один. Ну, сел, как положено, не знаю, за что, а какая разница? Ведь органы не ошибаются, так говорили, верно?

— Ну и дальше что?

— Здесь туман, много туману. Но была экспертиза, усек ты теперь?

— Какая экспертиза?

— Понятно, какая. Психическая.

— Ну и что?

— Вот занукал! Ничего я больше не знаю. Этот псих-целитель заключение давал, а теперь тот вернулся, а у него, между прочим, пистолет был… Такая картина.

— А дальше что?

— Слушай, Саня, ты меня спать оставил? Верно? Вот я и буду спать. Что ты привязался? Я тебе не Шехерезада. «А дальше что?» Ты что, анекдот не знаешь, как подруги невесту расспрашивали про первую брачную ночь? «Что там у вас с женихом было?» — «Да ничего особенного, пришли в спальню, разделись…» — «Ну, а дальше?» — «А дальше было раньше». Вот и все, сплю я.

— Анекдот с большой бородой. Нынешние подруги такие глупые вопросы не задают.

Дергачев вдруг почти заревел:

— Да ты мне дашь заснуть или уходить мне среди ночи?

Пашков махнул рукой с досадой.

— Спи! Завтра расскажешь.

И тут же услыхал храп пьяного художника.

Однако надежда на завтра себя не оправдала. Утром гость встал серый, недовольный жизнью. На вопрос о вчерашнем отрезал:

— Выдумал чушь собачью! Ничего я тебе не рассказывал. Перебрал ты просто.

— Нет уж, это ты скорее перебрал.

— Ну, разговор этот похмельный и глупый. Пора мне пива выпить. У тебя пива нет?

— Еще не заработал.

— Тогда пойду искать.

Так он и исчез, оставив Александра Дмитриевича наедине с неразрешенным вопросом: а был ли человек кавказской национальности и говорить или не говорить о пьяном разговоре Мазину?

Между тем у Мазина только что состоялся другой разговор, который едва не сделал излишней информацию Пашкова. Всю дорогу на работу он проигрывал в голове различные варианты, вытекающие из собранных сведений, и еще находился во власти последних соображений, когда увидел, что дверь в его кабинет приоткрыта. Игорь Николаевич ускорил шаги и быстро вошел в комнату.

Ничего страшного не произошло. За его столом сидел Сосновский-старший, а перед ним на столе лежали листок бумаги и пачка иностранных денег. Обычно веселый, Сосновский был не в лучшей форме. Он разделили пачку пополам, и одну половину передвинул в сторону Мазина.

— Посчитай! — предложил он, не здороваясь, вместо приветствия.

— Что это?

— Первый гонорар в частном бизнесе.

Он не добавил: поздравляю, голос был скорее разочарованным.

— Не понял, — сказал Мазин, не трогая денег.

— Вот пояснение. Почитай.

Мазин достал очки и взял листок.

«Заявление.

Я, Дергачева Лилия Владимировна, прошу прекратить розыск моей пропавшей матери, так как я вступила с ней в непосредственный контакт и необходимость в розыске отпала, она возражает против розыска.

Прилагаю деньги, согласно договоренности, и прошу передать искреннюю признательность Игорю Николаевичу Мазину за проведенную им работу.

Лилия Дергачева»

— Понял? — спросил Борис. — Бери. Согласно договоренности со мной, половина суммы. Возможно, твоя работа подтолкнула мамашу на контакт. Так что заработал. Не смущайся, — добавил он довольно кисло.

Мазин смотрел на деньги. Он понимал, что шеф не в восторге, он ждал другого. Для начала был необходим успех, для этого Борис и взял человека с опытом и именем. Об успехе можно было написать в газете, создать рекламу. Однако не получилось, и Мазин испытывал двойную неловкость, потому что подвел старого приятеля и не оправдал надежд как профессионал.

— Заявление прикажешь принять к исполнению?

— Нельзя же игнорировать волю клиента. В приличной конторе клиент всегда прав.

— Однако тебе нужен успех, и я тебя понимаю. И очень сожалею.

Сосновский махнул рукой.

— Только не нужно каяться. Одно дело работать в аппарате, где в твоем распоряжении и сотрудники, и техника, а другое — наша кустарщина. Но, лиха беда — начало. Как говорится, будет и на нашей улице праздник. Ведь мы не провалились. Она же тебя благодарит.

— Слабое утешение. Спасибо, конечно, за признательность, но, боюсь, дело это совсем не такое, как девочке представляется. Она пока наивная и доверчивая, а у меня ощущение, что попахивает тут чем-то более серьезным, чем неудачная семейная история.

— А ты не усложняешь?

— Думаю, дело это еще метастазу выкинет.

Сосновский подумал.

— Это плохо. Такой поворот по нашей репутации ударит.

Мазин о репутации думал во вторую очередь, но Борису говорить об этом не стал, согласился с очевидностью.

— Да, Борис, во всяком случае, славы не прибавит.

— Значит, нужно искать деловой выход из положения. Что можешь предложить?

— Разреши, я посуечусь еще немножко. За те же деньги.

— Что ж, посуетись. Но целителя не забывай, — разрешил шеф, которому ничего больше не оставалось, и исчез, как обычно.

Суетиться следовало без промедления. Но, в отличие от шефа, куда-то мчаться Мазин не собирался. Напротив, он запер двери изнутри, уселся за стол и задумался.

Во-первых, нужно было выяснить, где находилась маленькая Лиля в день исчезновения матери, во-вторых, сообразить, откуда пропавшая Эрлена или некто ее изображающий знает, что идет розыск, и пытается его сорвать. Понятно, что ни Эрлена, ни прикрывшаяся ее именем не заинтересованы, чтобы Эрлену искали. Но сначала кому-то требовалось узнать, что поиск идет. От кого?

Вначале Эрлена — истинная или мнимая — сама вышла на Лилю, прислала телеграмму. Зачем? Просто дать знать о себе и снова исчезнуть? Нет, она не могла не понимать, что только травмирует дочку и не принесет себе никакой пользы. Но какой пользы она могла добиваться? Моральной? Примирения? Прощения? Или меркантильной? В обоих вариантах контакты должны были продолжиться. И они продолжились по телефону с Лилей. Однако нужны были связи и с кем-то из близких ей людей, чтобы узнать, что Лиля ищет ее. Значит, готова простить, хочет увидеться. Но в таком случае чего проще прийти, приехать, назначить свидание. Зачем же рыдать в трубку, обещать встречу, помешать ей. Что же можно предположить? Например, Эрлена в свое время сбежала вовсе не вследствие импульсивных, сугубо личных причин, бегство ее было связано с реальной опасностью, может быть, виной, ей нужно было просто-напросто скрыться, и было куда, иначе как бы она обошлась без документов? Если Эрлена жива и живет сейчас по фальшивым документам, только в этом случае может она опасаться розыска. То есть звонит истинная Эрлена, которой есть что скрывать.

Отлично! Но опять-таки, как она узнала о розыске? Значит, несмотря на темное прошлое, кто-то из близких с ней связан и предупредил, и она уже, возможно, жалеет, что поддалась материнской слабости и пустила его, Мазина, по своему следу. Ну а если бы поиска не было? Как собиралась «криминальная» Эрлена встретиться с дочерью, в каком качестве, ипостаси?

К сожалению, ни одна из отправных точек не вела к ясности, на каждой тропке были развилки. Получалось, что можно пойти и дальше, например, Эрлена вовсе не бежала неожиданно от близких, а уехала с их согласия, и теперь кто-то старается снова ее обезопасить. Была еще куча версий. Собственно, каждый, с кем встречался Мазин, выдвигал свою, начиная со старой тетки, которая снабдила его «неопровержимым» доказательством гибели племянницы. Однако янтарь отнюдь не железное доказательство убийства. Муж мог вывезти ночью на машине вовсе не труп, а живую Эрлену, оба спешили, и она потеряла украшение, не до того было. А не играет ли роль в ее возвращении наследство Лили? Чем черт не шутит.

Так все больше появлялось вариантов, исходящих или ведущих к тому, что Эрлена может быть жива, а между тем Мазин внутренне никак не мог в это поверить. Но он пообещал суетиться, подобно мыши, которая попала в горшок со сметаной и суетилась до тех пор, пока не сбила масло. Значит, следовало продолжать. Игорь вздохнул и набрал домашний номер Дергачевых. Ему повезло. Трубку подняла именно она.

— Лиля! Здравствуйте. Это Мазин.

Она звонка, по-видимому, не ждала.

— Игорь Николаевич? Вы?

— Да, Лиля, да. Я понимаю, вы уже все написали в своем заявлении и считаете вопрос исчерпанным. Да и вообще сторонитесь меня с некоторых пор. Разумеется, это право клиента, оплатившего услуги. Но бабушка, которую я навестил по вашему поручению, как мне кажется, несколько иначе смотрит на вещи. Может быть, мы повидаемся с ней вместе и…

Она не дала ему кончить фразу. Перебила решительно:

— Нет, нет! Только не это. Так, как я написала, лучше, так нужно. Она разрешила мне самой распорядиться деньгами.

— Раз лучше, я не имею права вмешиваться, но мне, как понимаете, необходимо повидать вас, чтобы уточнить кое-что окончательно.

Лиля колебалась.

— Вы хотите, чтобы я пришла к вам?

— Нет. Возможно, вам этого не хочется. Поэтому мы могли бы встретиться в удобное время на воздухе. Погода отличная, много времени я не отниму. Не откажите. Мне это нужно.

Мазин сознательно сказал «нужно мне», а не вам, потому что уже понимал немного ее характер. На самом деле он считал, что нужно это обоим.

— Хорошо…

Игорь Николаевич не сомневался, что Лиля придет вовремя, и поэтому сам пришел чуть раньше. Сел на скамейку в парке, где они договорились встретиться, и смотрел, как рыжие белки смело прыгали с дерева на дерево, будто в настоящем цивилизованном государстве.

Лиля показалась в конце аллеи, она шла быстро, шагом убежавшего с урока мальчишки.

— Я не опоздала?

— Вы точны.

— Боялась опоздать. Я ведь из больницы.

— Что случилось?

— Бабушка опять там. Все, наверно, часами решится. Может быть, даже сегодня. Я договорилась дежурить ночью.

— Она в сознании?

— Когда ей делают укол. Она пытается продлить жизнь, чтобы… Смешно сказать! — она все толкует о завещании.

Лиля присела и поправила очки.

— Она мне все завещала. Я теперь понимаю, почему бабушка дала мне деньги. Она очень любит маму, наверно, ей хотела завещать, но уже не успеет, я думаю.

Мазин мог бы сказать правду о том, что Виктория Карловна убеждена, что Эрлена не только мертва, но и убита, однако не сказал, зачем ей сейчас это?

— Бабушка завещала вам свой дом?

— Да, это такие хлопоты!

— Будете продавать?

— Ох, не говорите! Я и не знала, что это замечательный район. Раньше считалась окраина, а теперь почти центр, ни одного завода рядом, зато озеро. Короче, за участок дают большие деньги. Я ничего не знала. Бабушка боится, что я наверняка продешевлю.

— Родители помогут.

— Вот этого бабушка и не хочет! Она считает отца легкомысленным человеком, а Марину…

— Терпеть не может? — закончил за нее Мазин.

— Да, — согласилась Лиля. — Но Марина деловая, не правда ли?

— Прагматик, — заметил Игорь Николаевич.

— Именно! Она все сделает, но бабушка не хочет. Говорит: «Они тебя по миру пустят! Что отец не разбазарит, то Марина прикарманит, и останешься бедствовать в этом мире, потому что наступает капитализм, а это не мед, и нужны большие деньги». Ну это сейчас все говорят. Бабушка хочет, чтобы я купила акции. Она говорит, что ее отец разбогател, удачно купив акции. Понимаете, она совсем старенькая, и у нее путается в голове.

— Ну теоретически в ее мыслях есть резон.

— По-моему, акции — сплошное жульничество. Да и неизвестно еще, что вообще будет. Я, между прочим, мало разбираюсь в политике. Да и в жизни вообще. Она меня тяготит. Я так мечтаю встретиться с мамой.

— Почему же она запретила вам искать ее?

Лиля отвергла такую формулировку.

— Что значит запретила? Она имеет право поступать, как найдет нужным.

— Однажды она уже так поступила, — заметил Мазин без нажима.

Лиля посмотрела неодобрительно.

— Не мне судить. Значит, ей предстоял путь очищения.

— Однако вы обратились ко мне.

— Я ошиблась. Послушалась Марину.

«Вот как? Вначале была Марина?»

— Вы не говорили, что именно она направила вас, говорили только, что не возражала.

— Какое это имеет значение? Особенно теперь. Я сама должна отвечать за свои ошибки.

— Вы преодолели ее влияние?

— Почему ее влияние? Она просто посоветовала, как искать. Она согласна со мной. Я хотела скорее увидеть маму, а Марина мыслила практически. Для меня важнее духовная жизнь, а она, как вы сейчас выразились, прагматик.

— Теперь вы это не одобряете?

— Я вижу, что суетный путь ведет к самообману. Я сделала такой шаг и ошиблась. Это не мой путь. Вот я и написала заявление.

— И как отнеслась Марина к заявлению? Возражала?

— Вы к ней несправедливы. Марина и это посоветовала.

Мазин был изумлен.

— Как? Сначала посоветовала искать, а потом прекратить поиск?

— Да.

— Ничего не понимаю.

— Вы не знаете Марину.

Заметно было, что Лиле хотелось говорить больше, чем уже сказала, но свои-то вопросы Мазин еще не задал.

— Не спорю, она сыграла в вашей жизни большую роль… Кстати, в те дни, когда ваша мама уехала и отца, кажется, не было дома, вы с Мариной оставались, не помните?

— Почему не помню? Мама отвезла меня в деревню к родственникам. Отец недели через две домой меня забрал, но я не знала еще ничего…

Мазин скрыл разочарование.

«Ну, Андрей обрадуется. Опять за свое ухватится. Развязаны, мол, руки были у Дергачева…»

— Да, помнится, Марина в вашу жизнь позже вошла, вы говорили. Потом вы сблизились.

Лиля промолчала.

Мазин спросил осторожно:

— Она разделяет ваши убеждения?

Девушка улыбнулась печально.

— У нас совсем разные убеждения. Она, повторяю, всегда мыслит практически, ее интересует конкретная польза, выгода.

— Где же сейчас выгода?

Лиля нервным жестом поправила очки.

— Всегда говорится о моей выгоде, но я презираю их взгляды на жизнь. Они не способны понимать многие истины. Сначала меня высмеивали, старались переубедить. Из лучших побуждений, конечно. «Ты не сможешь устроиться в жизни! В жизни преуспевает хватающий…» Ну, вы все это знаете, конечно.

Мазин кивнул.

— Представляю.

— Но, чем дальше, тем невыносимее. Стал появляться этот отвратительный Артур Измайлович.

— Ваш отец говорил мне, что он навязчивый человек.

— Отец убил бы его, если бы имел более сильный характер. А этот тип… Вы не можете себе представить! Он приходит и будто невзначай рассматривает меня, прислушивается к каждому слову, будто я сумасшедшая. Я знаю, он давал заключения на изоляцию людей в психушках. Недавно к нему приходил человек, которого он упрятал в дурдом, а теперь тот получил заключение о полном умственном здоровье и сказал: «Ты преступник, достойный смерти!»

— Не он ли стрелял?

— Не дай Бог погибнуть окончательно из-за такого подонка! Марина на Артура снизу вверх смотрит с разинутым ртом, а он называл мои розыски навязчивым состоянием и еще похуже… вроде шизофрении!

Игорь Николаевич положил ладонь ей на руку.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, Лиля. Откуда вы знаете о человеке, обвинившем Артура?

— Это Настя. Она все знает. Она очень любопытная. Она слышала.

— Подслушивала?

Лиля высвободила руку. Сказала сухо:

— Может быть. Но она слышала, и я ей верю.

— Она пользуется вашим доверием?

— Я его сама видела.

— Будьте добры, расскажите.

— Только не говорите отцу! Он приходил к нам. Я одна была дома. Он пришел с большим букетом. Спросил Марину. Я сказала, что ее нет. Он говорит: «Ничего, передайте ей эти цветы, скажите, от человека, который давно не был в городе по вине Артура Измайловича. И еще — хорошие люди не забывают добрых дел…»

— Как он выглядел?

— Это кавказец. Лет сорока.

Мазин смотрел на скачущих белок, думал с досадой: «Кажется, я недооценил эту энергичную функционерку, а она во главе двух треугольников: Эрлена — Дергачев — Марина, Марина — кавказец-целитель. Любопытная геометрия!»

— Зачем вы позвали меня? — услышал он Лилю.

— Хотел убедиться, что вы сами, по собственной воле, решили прекратить розыск.

— Убедились? Вы согласны, что искать сейчас маму не следует?

— Я не могу понять, как она узнала о наших поисках. От вас?

— Что вы! Как я могла!..

— А от кого же?

— Я даже не думала об этом.

— Хорошо, Лиля. Все-таки очень прошу вас, в случае чего дайте знать.

Глава 13

Если Мазин мог считать, что на исчезновение Эрлены, которую к тому же он не имел права больше искать, встреча с Лилей свет пролила незначительный, то первая зацепка к другому его розыску все-таки появилась. Как бы ни относился он к целителю, о котором уже наслушался не украшающих того слухов, Артур Измайлович оставался его клиентом и юридически выглядел как потерпевший, человек, подвергшейся нападению и покушению на убийство. И поэтому игнорировать сведения о кавказце он не имел права. А тут еще слова Лили получили новое подтверждение.

Направляясь в «ковчег», чтобы повидать и расспросить целителя, Мазин не мог не остановиться, здороваясь с Пашковым, который на этот раз показался ему особенно угнетенным и отстраненным от активного мира.

— Приветствую, Александр Дмитриевич.

— Здравствуйте, — ответил тот, не прибавив ни слова.

— В миноре? — поинтересовался Мазин. — По поводу чего?

— Несовершенства мира, — ответил Пашков и попытался улыбнуться.

— Не вы первый, не вы последний обнаружили этот печальный факт. Но мир упорно не поддается усовершенствованию.

— Вы, однако, всю жизнь пытаетесь этим заниматься.

— Я? Что вы! Я чистильщик. Работник сферы малых дел. Всего лишь.

— Что удалось подчистить?

— Ох, Саша, кажется, я совсем дисквалифицировался. Друг страждущих здесь, не в курсе?

— Не знаю. Мне о нем Дергачев весь вечер пьяную чушь молол. Вот еще на мою голову повадился. Боится идти домой под газом.

— А вы с ним построже.

— Не очень-то у меня получается.

— Что же он вам рассказывал об Артуре?

— Какое там — рассказывал! Плел несуразное. Но вам может и пригодиться, по принципу — навозны кучи разгребая, петух нашел рациональное зерно.

— Что поделаешь, приходится и в кучах искать. В чем дело?

Пашков по возможности воспроизвел сумбурные реплики Дергачева.

— Каково?

— Совпадает с тем, что я узнал из другого источника. Значит, заслуживает внимания. Спасибо! Пойду к потерпевшему.

— С Богом! — напутствовал Александр Дмитриевич и проводил его взглядом, каким провожают тяжело больного человека. «Этому, похоже, из дерьма не выбраться. Господи! Облегчи мою тоску в этом грязном мире взаимопожирателей». Он достал из ящика стола недопитую бутылку и сделал большой глоток.

А Мазин тем временем стучался в кабинет целителя.

— Входите, — крикнул тот.

В кабинете, кроме хозяина, никого не было, да и в коридоре было непривычно пусто.

— А где страждущие? — спросил Мазин, поздоровавшись.

— Перепугались, — сказал целитель зло, — боятся попасть в разборку.

— Считают, что шальная пуля опаснее их недугов?

— Наверно. Не знают, темные, что от судьбы не спрячешься.

— А я вот пытаюсь разобраться, судьба ли на вас оружие навела, или некто земной, кого можно за руку схватить.

— Кого же хватать собираетесь?

Артур говорил недовольным тоном, будто Мазин не старался его защитить, а угрожал.

— Говорят, вам недавно грозились.

— Кто?

— Ну, вам это лучше знать. По моим данным, некий кавказец.

— А… вот о чем речь. Быстро же у нас слухи распространяются.

— Слухи? Да ведь дыма, как говорится, без огня…

Артур Измайлович прервал энергично:

— Тут вы напрасно ищите. Хотя Руслан, так его зовут, действительно заходил.

— И угрожал?

Артур отрицательно повел головой.

— Во-первых, он был у меня после того злосчастного выстрела, а во-вторых, мы быстро уладили небольшое недоразумение.

— Нельзя ли поинтересоваться сутью дела?

Целитель поколебался, но решил ответить.

— Можно, конечно, хотя к покушению на меня эта история не имеет никакого отношения. Да за что ему меня убивать? Я его скорее спас от беды. Это очень давно было. Вам это интересно?

— Если не возражаете.

— Пожалуйста! — согласился Артур тоном человека, которого принуждают заниматься пустым делом. — Это был импульсивный юноша, как вы заметили со слов своих осведомителей, кавказской национальности, студент, ну еще подрабатывал в молодежном баре и отличался некоторой эксцентричностью. В результате попал в какую-то, не помню уже деталей, сомнительную историю.

— Вспомните, в какую именно?

— Да что-то связанное с оружием. Короче, он не то грозил, не то даже стрелял, и хотя никого не убил, на него завели дело, и парню маячил приличный срок. Вы же помните, как прежние власти относились к таким вещам? Им вечно мерещились вооруженные заговорщики. Я был в комиссии и пришел к выводу, что ему следует всего лишь укрепить психику, немного подлечиться. И мою точку зрения приняли во внимание, парня направили в спецбольницу, что было намного лучше, чем лагерь на Севере.

— Короче, вы его убедили, что психушка — это спасение?

Артуру Измайловичу не понравилось слово «убедили». По тому, как дернулась его щека, было заметно, что целителя не удовлетворила сама постановка вопроса.

— Ваш вопрос не корректен. Речь шла о выборе из двух зол, и, поверьте, ему досталось меньшее.

— Возможно, он недооценил преимущества выбора, — заметил Мазин с иронией.

— Согласен. Его национальный менталитет предпочитает эмоциональные, а не рациональные решения. Но сегодня это уже зрелый человек, мы поговорили, и он не смог не признать мою правоту. Мы расстались, как разумные люди.

Мазин посмотрел на абстрактный этюд на стене за спиной врача.

— Автор не из ваших пациентов? — кивнул он на рисунок.

— Представьте себе. Среди людей с психическими заболеваниями талантливые не редкость. Конечно, они видят мир по-своему, но их творчество вовсе не бред сумасшедших. Да и вообще разница между ними и так называемыми нормальными индивидами столь тонка, что взять на себя ответственность определить ее может только врач.

— Это опасная ответственность.

— Мне прекрасно известны обывательские разговоры о злодеях в белых халатах, — возразил Артур высокомерно, видимо приняв слова Мазина на свой счет.

Игорь Николаевич решил смягчить опасную тему.

— Существует, конечно, и обывательский подход, но вот факт, изложенный только что вами. В ваших руках оказалась человеческая судьба. Слава Богу, вы почувствовали меру собственной ответственности и, направив его на лечение, возможно, как он, судя по вашим словам, теперь и сам признает, спасли от худшей доли. Но признайте, не каждый же из ваших коллег достаточно гуманен, чтобы так поступить.

Артур напряженно и недоброжелательно следил за Мазиным, и тот видел, что целитель не обманывается насчет его слов о гуманности.

«Однако, если он почти открыто мне доверяет, за каким дьяволом ему понадобилось обращаться за помощью, отдавать мне пулю?»

Как бы читая его мысли, Артур Измайлович спросил:

— Не понимаю, зачем вам понадобилось с сарказмом отзываться о моей гуманности?

Игорь Николаевич пожал плечами.

— По вашему поручению я пытаюсь вычислить человека, который покушался на вашу жизнь. Но, кажется, вы лучший адвокат для тех, кого можно было бы заподозрить.

— Я не подозреваю Руслана, — заявил Артур без колебаний.

Мазин развел руками.

— Трудно искать в такой ситуации. У вас в самом деле нет никаких предположений?

— Представьте себе. Я врач, а не сыщик. Я провел жизнь, стремясь разобраться в человеческой душе, облегчить ее недуги, а не разоблачить их проявления. Я считаю убийство проявлением душевной неполноценности прежде всего. Мне трудно видеть в больном преступника.

— Завидую вам!

— Не понял.

— Вы, кажется, живете в здоровом гармоничном мире. В наше время это редкость.

— Опять колкость? Перестаньте. Я живу в том же мире, что и вы. У нас даже есть много общих знакомых. Но я не злодей в белом халате и не вижу врожденных преступников даже в тех, чьи поступки кажутся мне следствием психических расстройств.

— Например?

Артур махнул рукой.

— Поймали? Пожалуйста! Что такое алкоголизм? Разве не болезненное состояние? Разве не повод, чтобы человеком занялся психиатр? А болезненная ревность? Вы, как юрист, должны помнить, что одно время ревность признавалась смягчающим вину обстоятельством, именно как болезненное проявление.

— В другое время и отягчающим.

— Ну, это вульгарно — социальный подход, считалось, что ревнивец нечто вроде собственника. Так или иначе болезненная ревность тоже ненормальность в определенных пределах.

— Куда вы клоните?

— Разве у нас нет общего знакомого, страдающего обоими недугами, который тоже угрожал мне однажды?

«Тоже! Значит, кавказец все-таки угрожал. Оговорка прямо по Фрейду», — заметил Мазин, но за слово не схватился.

— Вы имеете в виду Дергачева?

— Ага! Сразу догадались? А вы и представить не можете, сколько выстрадала от него Марина Михайловна, очень серьезная и достойная женщина.

— Мне она не показалась страдалицей.

— Современные женщины не стремятся демонстрировать свои беды. Они научились мужеству.

— Согласен. Значит, Дергачев вызывает у вас опасения?

Артур предостерегающе поднял указательный палец.

— Я этого не говорил. Я только согласился с вами, что окружающий нас мир далек от гармонии. Но это не значит, что каждый опасен практически, хотя почти каждый способен на аффект, редко кто может сдержать собственное воображение, а всеобщее озлобление создает подходящую атмосферу. Особенно, если в руки попадает оружие.

— У Дергачева есть пистолет?

Артур сморщился.

— Вы настойчиво прямолинейны. И этого я не говорил. Но разве трудно сейчас приобрести оружие?

— Вы что-то знаете?

— Простите, я думал, что получение таких знаний — ваша проблема.

— Разумеется, — согласился Мазин, — добавьте, что мне платят за это…

— Извините, я не хотел…

Стук в дверь прервал этот не очень доброжелательный диалог. Заглянула Настя.

— Игорь Николаевич! Вы здесь? Вас там один молодой человек давно уже дожидается.

— Кто такой?

Она хмыкнула.

— Говорит, фермер.

— А… Это хорошо. Спасибо, Настя. Мы еще продолжим наш интересный разговор, Артур Измайлович. А сейчас простите.

Целитель проводил его внимательным взглядом.

Пушкарь дожидался у дверей «Ариадны».

— Что, Андрей, чувствую, на этот раз не с пустыми руками?

Пушкарь развел руки в стороны.

— К сожалению, руки пустые, но в голове кое-что крутится.

— Информация к размышлению? Заходи!

Андрей вошел и сразу подсел к столу.

— Информации, собственно, две.

— Давай по порядку.

— Первая, официальная. Пистолет, похожий на тот, что нас интересует, парабеллум образца 1908 года, произведен в Великой Германии в 1936 году, в мае сорок пятого попал в руки наших ребят и был подарен ими своему приятелю с гравировкой: «Миша! Помни войну и боевых друзей. Берлин 9 мая 1945 года». Миша, с вашего разрешения, Михаил Коротеев, полковник, отец известных вам Эрлены и Марины Дергачевых.

— Слушай, Андрей! Это же сенсация!

— К сожалению, не совсем. Полковник скоропостижно скончался от инфаркта во время служебной командировки. Пистолет утрачен, в семье заявили, что о местонахождении оружия им ничего не известно. Все это произошло более десяти лет назад. Точка, конец первой информации.

— Давай другую.

— Вторую раскопал дядька в каких-то своих архивах.

— Музейная история?

— Да нет. Хотя и с прошлым. Ровно двенадцать лет назад поступила в милицию информация о том, что у одного молодого человека имеется огнестрельное оружие. Тогда это было ЧП. Тем более, что молодой человек — студент. А студенты, сами знаете…

— Какого рода информация? — перебил нетерпеливо Мазин.

— Анонимка.

— По почте?

— Да, по почте. Участковый инспектор доложил, что в его адрес получено письмо без подписи, в котором неизвестный сообщал, что видел у студента кавказской национальности, проживающего на квартире по соответствующему адресу, оружие, а именно револьвер иностранной марки.

— И все?

— По информации об оружии все.

— Письмо сохранилось? Не бесполезно было бы взглянуть.

Андрей вздохнул.

— Кроме рапорта — ничего. Дескать, анонимка.

— Анонимка не всегда ложь. Такая уж страна запуганная, что и порядочный человек старается от властей подальше держаться. Ну ладно. Что было предпринято?

— Обыск.

— Не нашли?

— Пистолет не нашли. Но как раз в эти дни был налет на аптеку, где угрожали пистолетом, и участие студента было доказано. Взяли со склада морфий. Это, как ни странно, его и спасло. Приехали богатые родичи с Кавказа. Пошли в ход деньги, преступник превратился в больного, и парня отправили на лечение в дурдом, где он благополучно отсиделся, а пистолет с тех пор как в воду канул. «Больной», разумеется, его в глаза не видел.

— Забавно, — сказал Мазин, мысленно сравнивая рассказы Пушкаря и Артура. — Два пистолета исчезли бесследно.

— И ничем с тех пор себя не проявили.

— Это не по Чехову. Ружье стрелять должно.

— Пьеса еще не кончилась.

И прямо, как по ходу отрежиссированного спектакля, дверь распахнулась без предупреждения и ворвался Борис Михайлович Сосновский.

— Игорь! Шейм!

Мазин в первый момент не понял этого английского слова, зато подействовал на него взвинченный тон Сосновского.

— Что, Борис?

— Шейм, шейм! Позор нам. Юрка нас обскакал.

— Да в чем дело?

Сосновский бросил взгляд на Пушкаря.

— Андрей в курсе моих дел. Он помогает мне, когда-то мы с ним работали, — пояснил Мазин, немного преувеличивая прошлое сотрудничество с Пушкарем.

Борис Михайлович удовлетворился заверением:

— Недавно Артуру угрожал кавказец, бывший опасный уголовник и морфинист.

— Я знаю. Его Руслан зовут.

— Знаешь? — с недоумением переспросил Сосновский.

— Обязан. За это ты мне деньги платишь, — с ироничной гордостью произнес Мазин.

— И помалкиваешь? — почти возмутился Борис.

— Успокойся. Я только что от Артура. Он считает, что этот Руслан не мог стрелять в него, напротив, благодарен за то, что психиатр упрятал его в спецбольницу, а не в колонию.

— Да, приблизительно так он и говорит, — согласился Сосновский.

— А откуда твои сведения?

— Представь себе, от Юрки! Они его присмотрели по своей линии.

— Отлично! Андрей тоже кое-что раскопал. Если Юрий нам поможет уточнить некоторые факты, я с гонорара ставлю ему коньяк.

— Коньяк! — протянул Борис. — Отстал ты, старый, живешь вчерашними измерениями. Кто сейчас пьет коньяк? Его теперь делают на Малой Арнаутской. Ты что, моего сына отравить хочешь? Конкуренции испугался?

Заметно стало, что настроение у Бориса Михайловича поднялось.

— Все это меняет дело. Мы свою добычу милиции не отдадим. А морфинист, это реально?

— Артур так не считает.

— Ну, это его дела, а Юрка на факты опирается. Он и в хранении оружия обвинялся.

— Думаю, не без оснований.

— Вот видишь!

— Больше того, тут возможна связь и с исчезновением Дергачевой.

— Серьезно?

— Вполне. Хотя и не прямая.

Сосновский замахал руками.

— Узнаю тебя, дорогой кунктатор. Смотри, как бы события нас не опередили. Как вы думаете? — обратился он за поддержкой к Пушкарю.

Тот повел плечами.

— Мы уже толковали тут о ружье, которое стрелять должно.

— Вот именно! Перехватить этот ствол нужно!

* * *

Обрадованный уклончивым согласием Пушкаря, Сосновский произнес последнюю фразу бодрым командирским голосом.

Никто из них не предполагал, что случится через два дня…

Совсем другим, понурым, тоном Борис Михайлович сообщил Мазину, протягивая черный конверт, в котором обычно держат фотографии:

— Ствол перехватить не успели. Полюбуйся на его работу.

Мазин разложил снимки на столе. Отобрал два и рассмотрел их особо внимательно. На одном была посмертно запечатлена женщина. Без одежды, совсем без одежды. На другом снимке обнаженный мужчина. В таком виде оба смотрели в лицо смерти.

На теле женщины были ясно видны три черные точки, иначе — входные пулевые отверстия, одно во лбу, чуть ближе к правому виску, и два на груди, в области сердца, выше и ниже соска. Казалось, что стрелявший с каждым выстрелом опускал ствол, однако мог стрелять и не опуская оружия, просто женщина падала, валилась на пол после первого, уже смертельного, выстрела, и пули прошили ее коротким пунктиром.

Мужчину продырявили только один раз, но попадание оказалось смертельным, он умер в реанимации, в сознание не приходил и сообщить о своих последних минутах ничего не смог.

Звали мужчину Артур Измайлович Барсук, женщину — Марина Михайловна Дергачева. Убийство произошло среди бела дня на квартире целителя и, судя по всему, прервало свидание любовников.

Такого рода интимные встречи в рабочее время, хотя и на квартире, но почти без отрыва от производства, стали в недалеком прошлом своеобразной приметой быта, не перегруженного служебной занятостью. Сначала возродилась старинная шутка о том, что работа не медведь, потом встала проблема заполнения высвобожденного времени, начинали с перекуров и кроссвордов, но почему бы не рационализировать внетрудовые забавы? И началось. То мужа «вызывали к самому», то бедная, замученная бытом супруга договорится с товарками «сбегать за дефицитом», — и вот досада! Простояла очередь, а перед самым носом кончилось!

А вечером дома сценка:

Он (недовольно): «Что значит, звонила, а меня не было? Меня к Ивану Ивановичу вызывали, понимать надо! Сама-то где шлялась?»

Она (с возмущением): Шлялась! Бегаешь-бегаешь, в дом что-нибудь раздобыть стараешься, а тут тебе еще и недовольство. Он, видите ли, звонил! Подумаешь, звонил! Позвонил бы попозже. Все равно в своей конторе зря штаны протираешь…»

Вот так, отыграв свои скромные роли, все оставались довольны. А тут, на тебе! Кровавая баня. Повеселились!

Картина, по первому впечатлению, вырисовывалась следующая. Убийца проник в квартиру буквально следом за любовниками. Они успели только раздеться, но утехам, судя по состоянию постели, еще не предались. Он поднял их с кровати и, возможно, допрашивал, где находятся ценные вещи. Мариной преступник не соблазнился. Что происходило дальше, можно было только догадываться. Возможно, Артур что-то выдал из ценностей, возможно, заупрямился, но убиты были оба, чтобы не оставлять свидетелей. Обыск в квартире провели, но что нашел и взял убийца, установить было невозможно. Во всяком случае, нечто малогабаритное, и деньги, разумеется. В двух соседних квартирах жильцы отсутствовали, соседка снизу уверяла, что ничего не слышала, сосед сверху заявил, что он в таких делах не участвует: «Может быть, внизу орехи кололи…»

В целом, картина была если не вполне обычной, но и не сенсационной. Оставалось, правда, выяснить факт, который обещал прояснить многое. И, разглядывая фотокарточки, Мазин напряженно ждал телефонного звонка, перекатывая пальцем по столу маленький свинцовый предмет.

Наконец, позвонили.

— Игорь, — услышал он голос Андреева дядьки. — Точно. Одинаковые.

Это означало, что пуля, миновавшая целителя несколько дней назад, выпущена из того же пистолета, что и пули, расстрелявшие его вместе с любовницей.

— Хорошо, — откликнулся Мазин спокойно. — Благодарю.

И немедленно набрал Сосновского-младшего. Старший был тоже там.

— Жди. Мы с Юркой бегом.

Примчались оба в самом деле быстро.

— Мы с отцом по пути схватились, пытаемся провести демаркационную линию, но переговоры идут туго, — смеясь сообщил Юрий, здороваясь с Мазиным.

— Что не поделили?

— Дело это — наше, — горячо заявил Борис. — Игорь Николаевич провел огромную работу.

— И слава Богу! Но Игорь Николаевич ищет сестру Марины, а мы ее убийцу.

— Извини. Не только. Артура Измайловича, если ты, сынок, заметил, тоже убили, и тот же самый человек, что и Марину. А доктор обращался к услугам нашего бюро.

— Между прочим, ваш клиент в настоящее время в некотором смысле бесхозный, а его правопреемников я пока не вижу. Поэтому занимается им государство в моем лице.

— Ребята, — вмешался Мазин, — о чем спор?

— Юрий считает, что нашел преступника.

— И что же?

— Хочет брать Руслана.

— Нельзя же упустить время и дать ему возможность смыться. Пока, слава Богу, мои люди опекают его надежно, но время работает не на нас.

— Слышишь, Игорь, он хочет из-под носа увести нашу добычу!

— Какая это добыча? Все равно вам никто теперь не заплатит, — возразил Юрий.

— А репутация? Престиж? — возмутился отец.

— У вас, Юра, достаточно оснований для санкции? — спросил Мазин осторожно. — Зачем он убил их?

— Месть напрашивается. Убит со второй попытки.

— Два дня назад Барсук уверял меня, что они разобрались.

— Он пудрил Артуру мозги, может быть, присматривался, искал подходы, — уверенно сказал Юрий.

— Подходы к чему? — спросил Мазин без нажима.

— Да хотя бы к квартире, — вмешался Борис Михайлович. — Целитель-то был не бедняк. Если месть напрашивается, то грабеж не исключается.

— Кстати, как он вошел в квартиру? Отмычка? Взлом?

— Элементарный ключ, — сообщил Юрий.

— Элементарный? — удивился Мазин. — В двери такой простой замок?

Все переглянулись. Конечно же, замок и ключ не могли быть простыми.

— Стоит подумать, — сказал Сосновский-старший.

— Не только об этом. Возникают и другие вопросы, — заметил Мазин.

— Например?

— Почему он стрелял в Артура один раз, а в Марину трижды?

— У меня есть предположение, так сказать, в развитие начальной версии, послушаете? — предложил Борис.

— Охотно.

— Такая раскладка — аргумент в пользу грабежа. Забираясь в квартиру, преступник не ожидал наткнуться там на посторонних. Артур услышал возню и выскочил в прихожую. Первый выстрел. Месть совершена. Преступник, однако, с характером, не спешит скрываться, пытается сориентироваться, привлек выстрел внимание в доме или нет? Прошел в комнату. Тут она заорала. Или даже раньше. Он стрелял от неожиданности, чтобы заткнуть ей рот немедленно. Бил до упора. Я так могу себе это представить.

— И так могло быть, — согласился Мазин.

— Выходит, Марина — жертва случайная? — спросил Юрий отца.

— Я бы сказал, жертва своей сексуальной необузданности.

Игорь Николаевич мог бы открыть, что Марину с Русланом связывало прошлое, но он этого не сделал, спросил только с сомнением:

— И все-таки немало оснований для поспешных действий, Юра?

Юрий улыбнулся широко, как когда-то улыбался Борис, и, обойдя стол, подошел к ним обоим сзади и положил им руки на плечи.

— Отцы! Простите сына, но у меня есть основания.

— Неизвестные нам? — быстро спросил Борис.

— Каюсь, но это тайна следствия.

— Ты слышишь, Игорь! От отца тайна! — возмутился Сосновский-старший. А ну, не валяй дурака! Выкладывай.

Мазин протянул руку.

— Не нужно, Борис. По закону он прав. Во-первых…

— Формально! Но не то время, чтобы в букву закона зубами цепляться, и не нужно мне тут о правовом государстве. Раз нас в Совет Европы не принимают, значит, можем еще пожить по-старому. Юрка! Я кому сказал?

— Папуля! Слово Игоря Николаевича для меня еще выше закона. Так, Игорь Николаевич?

— Конечно, нет, льстец. Но я не договорил. Я ведь сказал, во-первых, а есть еще во-вторых.

— Я весь внимание.

— Не спеши, расслабься. Во-вторых, и я кое-что знаю.

— Тем более, — с ходу сориентировался Борис. — Объединим усилия. Или обменяемся секретами. Еще лучше. Ну как?

Но Юрий оказался тверд. Покачал головой и предпочел отшутиться.

— В эпоху конкуренции вступили, господа…

— Ладно! — остановил дискуссию Мазин, — когда похороны?

— Завтра. Хоронят по отдельности, но представляешь положеньице супруга?

Глава 14

Дергачев положеньицем пренебрег. Он просто не пришел на кладбище.

В целом, однако, похороны прошли нормально, хотя и без ставшего уже обязательным отпевания. Да еще гроб был обит зеленым, а не красным, но бывшие соратники приняли участие, и кто-то сказал небольшую речь, в которой отметил, что трагически оборвалась молодая жизнь способного и перспективного работника, и не к лицу нам в эти скорбные минуты смаковать и обсуждать известные обстоятельства трагической кончины, ибо страна уже достаточно поплатилась за несправедливые осуждения и нетерпимость, и мы не забудем Марину Михайловну. Последнее обещание вполне соответствовало действительности, подобные случаи в обывательской памяти сохраняются надолго и передаются через годы. Так, удачно смешав грешное с праведным, оратор вполне пристойно в духе старых добрых традиций вышел из щекотливого положения. Только молодой человек с кавказскими чертами лица, стоявший поодаль на заброшенном надгробье и наблюдавший печальный ритуал со стороны, презрительно скривил губы под ровно подстриженными черными усами, что не ускользнуло от внимательного взгляда Мазина.

Мазин пришел на кладбище, разумеется, не из чистого любопытства, хотя и нельзя сказать, чтобы с конкретной целью. Он просто считал, что присутствие на похоронных церемониях дает определенную пищу для размышлений, все-таки обстановка особая, и люди в ней проявляются контрастнее, чем обычно, даже те, кто усиленно изображает скорбную отрешенность.

Свернули процедуру без проволочек. Когда к гробу подошли дюжие непросыхающие молодцы с веревками и молотками, лишь один человек поднялся на сырой холмик и, став на колено, прикоснулся губами к плохо загримированному пулевому отверстию. Это была Лиля.

Потом послышались негромкие хлопки брошенных руками горстей земли, следом гулко заработали лопаты… Народ смешался и, прилично случаю, без спешки, но решительно, двинулся к автобусу. Умолкнувший оратор подошел было к Лиле, судя по жестам, предложил ей присоединиться к «группе товарищей», но она повела головой, и он облегченно и понимающе пожал плечами и развел на секунду руки, как бы говоря: что ж поделаешь, конечно, дело деликатное…

Лиля дождалась, пока на могилу уложили немногие венки, и пошла между оградками, но не туда, где стоял автобус, а навстречу Мазину.

— Это вы?

— Как видите.

— Не ожидала.

— Почему? Не я один пришел.

— Пришли позлословить, а в основном выпить, конечно.

— Надеюсь, вы не подозреваете меня в желании хлебнуть бесплатно в трудное время?

Она смутилась.

— У меня зло получилось.

— Естественно.

— Нет, зло. Не знаю, что делать, не могу достичь состояния…

— Сострадания?

Лиля быстро глянула поверх очков.

— Насмешничаете?

— И не думаю.

— Многие не принимают меня всерьез. И эти тоже…

Мазин вспомнил, как она склонилась над гробом. Нет, над ней не смеялись. Может быть, кто-то даже почувствовал неловкость оттого, что стоит и ждет с нетерпением, когда же кончится нудный погребальный обряд, и все усядутся за стол.

— Люди сложный народ. Не стоит перегибать в их осуждении. Меня в этом работа убедила.

— Вы правы, мне стыдно, это гордыня проклятая. Пожалуй, не следовало подходить к гробу. Я как бы им вызов бросила.

— Ну ладно, ладно, не винитесь. Все уже в прошлом.

Кавказец с ровно подстриженными усами обогнал их, направляясь к стоявшей на обочине иномарке.

Лиля прищурилась, напрягая зрение.

— Посмотрите! Ведь это он.

— Кто? — спросил Мазин, хотя уже понял и сам.

— Я вам говорила. Помните? Он к нам приходил, Марину спрашивал. С цветами пришел. Да, с цветами. Но Марины не было дома. Я спросила, что ей сказать? Он так улыбнулся сахарно, знаете, как они умеют. Говорит передайте, что хорошие люди не забывают добрых дел.

«На гроб он смотрел с другой мыслью», — подумал Мазин, но тут Лиля попросила его:

— Подождите минутку, пожалуйста.

И, повернувшись в сторону могилы, негромко заговорила, произнося непонятные Мазину слова.

«Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна, Кришна, Харе Харе, Харе Рама, Харе Рама, Рама Рама, Харе Харе…»

Впрочем, разобрать их четко Игорь Николаевич не мог, внимание его было приковано совсем к другому эпизоду, разыгравшемуся поблизости.

Двое мужичков в кирзовых сапогах и солдатских измятых гимнастерках без погон и поясов, один с лопатой, другой с веревкой, по виду очередная пара могильщиков, вышли на дорогу как раз в тот момент, когда Руслан подошел к машине. «Могильщики» шли прямо на него, и кавказец брезгливо шагнул в сторону.

Мазин улыбнулся, он слишком хорошо знал, как это делается.

Никто и не заметил, как в машине оказались все трое, и она, круто взяв с места, умчалась по дороге.

«Юра сработал. Неужели я — старый осел?»

— Игорь Николаевич, мы можем идти.

Лиля смотрела в сторону, куда направлялся Руслан.

— Уже укатил?

— На такой машине недолго. Вы молились, Лиля?

— Да, это маха-мантра, великая мантра, она освобождает наш ум от тревог.

— В самом деле?

— Не верите? Всего шестнадцать слов, наделенных большой силой. Особенно рекомендуется в Кали-йугу.

— Кали-йугу?

— Это эпоха ссор, тревог, лицемерия.

— Ничего не скажешь, эпоха годится.

Лиля сказала с удовлетворением:

— Я знаю, что наши мысли близки. Я рада, что вы здесь. Как и я, выдумали, что мама придет на кладбище, правда?

Вот этого Мазин вовсе не думал, а между тем известный резон в таком предположении был. Разумеется, если считать, что Эрлена жива.

— Вы на это надеялись?

— Сначала. Но она не могла прийти, не повидавшись со мной.

— Что же ей мешает?

— Она еще не готова.

Лиля произнесла эти слова так убежденно, с внутренним смыслом, что Мазин понял, речь идет о духовном.

— А если помехи вполне земные?

— О чем вы?

Ее доверчивость и признательность как рукой сняло.

— Простите, я забыла, что вы сыщик, ваша пища — души падшие. В исцеление вы не верите.

— Такого я не говорил. Я только предпочитаю убедиться, что исцеление идет успешно.

— Я верю в исцеление, — сказала Лиля, нахмурившись.

— Поэтому и решили отказаться от моих услуг?

— Если хотите…

— Это ваше право. Но почему вы все-таки не пришли ко мне сами, а написали заявление? Вас так коробил мой сугубо практический подход?

— Я поняла, что мама не преступница. Ее нельзя разыскивать. Она совершила ошибку, а не преступление. Нужно дать ей возможность пройти через сомнения и вернуться. Она страдает. Вы бы слышали ее голос. Каждое слово сквозь слезы. Может быть, она уже узнала об участи Марины. Может быть, то, что случилось, поможет ей вернуться.

— К отцу? — спросил он, подумав. — «Неужели она настолько наивна?»

Оказалось, что нет.

— Нет, к отцу она не вернется. Я тоже решила уйти от него.

— Сейчас? Когда он в таком тяжелом положении?

— Не говорите! Мой долг быть рядом с ним, я знаю, но это невозможно. Он сам гонит меня. Пока я у бабушки. Ей я нужнее. Отца выручает бутылка.

— Он дома? Один?

— Да. Но не нужно сейчас об отце. Вернее, я не могу. Простите. Побегу к бабушке. Спасибо, что пришли.

— Если вам это оказалось полезным, я рад.

Мазин поклонился, ничего не добавив к своим словам. В душе он был доволен, что Лиля направилась не домой. У него были соображения, требовавшие повидать Дергачева немедленно и желательно с глазу на глаз. Конечно, существовала опасность найти его, как говорится, в отключке, но Игорь Николаевич уже заметил, что Алферов и Дергачев пьют по-разному.

Так и оказалось. Художник был действительно пьян, но выглядел довольно разумным, сосредоточенным и угрюмым.

— Что это вы? — спросил он хмуро, радости от визита не выражая.

— Я с кладбища.

— Вот оно что! Заскочили помянуть покойницу? Или все за миражами гоняетесь, призраки ищете?

— Ищу. И помянуть не прочь.

— Рюмка найдется.

И на этот раз художник усадил его в скрипучее кресло, но выпивку не пожалел, а, напротив, поставил бутылку на столик как-то подчеркнуто решительно.

— Прошу! Хотя вообще вам у меня делать нечего, — сказал Дергачев совсем трезво. — Моя вторая супруга отнюдь не скрылась. Нынешнее место пребывания ее, как я понял, вам известно лучше, чем мне. Можете хоть завтра проводить, как это у вас называется, эксгумацию, что ли?

— Эксгумацию, — подтвердил Мазин.

— Ничего себе, словечко состряпали, так и прет трупной вонью.

Дергачев изобразил рвотный спазм.

— В эксгумации нет нужды.

— Неужели нашли убийцу?

— Не знаю.

— Не темните!

— И не думаю. Кажется, милиция задержала подозреваемого.

— Кто ж такой?

— Кавказец какой-то.

— Слава Богу! Хоть тут я чист. Не убийца!

— Ну, теоретически это не исключено. У вас были основания.

Дергачев, который наполнял как раз стопку Мазина, откачнулся и пролил водку на столик.

— По-вашему, я псих? По-вашему, я стал бы убивать женщину, которая мне давно осточертела? Стала равнодушной?

— Некоторые так делают. Нужно же избавиться, если осточертела?

— Вот как вы думаете? Не верю. Не вешайте лапшу на уши. А развод зачем?

— Вы говорили о зависимости от жены.

Дергачев набычился.

— Кому?

— Какое это имеет значение? Разве не говорили?

Художник напрягся, вспоминая.

— От сторожа ветер дует? Ну, трепло. Мог, конечно, по пьянке. Но это так, не серьезно, на безденежье, возможно, и жаловался.

— Только?

— А что еще?

Вдруг он расслабился, посмотрел на Мазина, затряс головой и засмеялся пьяным, неприятным смехом.

— Ха-ха! Я вас понял. Черный юмор? Вам смешно? — Так же неожиданно, как начал, Дергачев прервал смех. — А мне не смешно. Об этой постельной вакханалии весь город говорит. Мои косточки без порошка перемыли.

— А была ли вакханалия? — спросил Мазин без тени насмешки. — Возможно, ваша супруга по делу заехала к знакомому врачу.

— Ну, это уже за пределами черного юмора! Вы что, того? — Дергачев покрутил пальцем у виска. — Что же я, не опознавал ее? Она была голая, как очищенное яйцо. А вы знаете, что она голая вытворять может? Так что постельку я себе хорошо представляю.

— Если хотите, — позволил себе Мазин, — экспертиза не обнаружила у вашей супруги признаков близости с мужчиной.

Дергачев замотал головой.

— Приемчики! Приемчики! Насквозь вижу. Чем же она, по-вашему, голая занималась? Импортные трусы примеряла? Или не успели? Конечно, не успели! Подумать только, как ей напоследок не повезло!

— Возможно, преступник угрозой оружия принудил ее раздеться, чтобы совершить насилие.

Мазин говорил подчеркнуто отстраненно, будто протокол читал, не обозначая никакого собственного отношения к произносимым словам.

Дергачев уже заметно волновался.

— Почему ж не совершил?

— Понятия не имею. Это мог быть маньяк со странными наклонностями.

— Бросьте. Маньяк бы своего не упустил, — сказал Дергачев убежденно и, опрокидывая в рот стопку, добавил: — И поминать такую стерву не хочется. Вы еще скажете, что она мне вообще не изменяла с этим козлом.

— Откуда я знаю, — пожал плечами Игорь Николаевич, — о мертвых не принято…

— Ах! Вы не знаете! О мертвых не принято? Где не принято? Только не в нашем вертепе.

— Поэтому вы и на кладбище не пришли?

— Еще бы! Я не нанимался в этот цирк. Вас-то туда чего понесло? Ведь Лилька прекратила поиск. А вы все рыщете? Чего ради?

Нелегкий вопрос был поставлен ребром.

— Я видел Лилю на кладбище. Знаете, я испытываю чувство вины перед ней, потому что не справился с поручением.

— Вот как? Никаких следов?

Вновь захмелевший Дергачев произнес свои слова не без удовольствия и тут же наполнил посуду.

— Пейте! Помянем и сестру-покойницу!

— Покойницу? — уточнил Мазин.

— А то как же? Раз никаких следов, значит, на свете нету.

— Я не говорил, что никаких следов. Это ваши слова.

— Где же следы?

— А телеграмма? А телефонные звонки?

— Лилькины выдумки.

— Вы все-таки считаете ее больной?

— Ничуть.

— Откуда же такие фантазии?

— Не знаю, не знаю. Она жила своей жизнью. Ее кришнаиты охмурили, наверняка на наследство целят. Ведь старуха, ее бабка, на ладан дышит. Одной немецкой железной волей держится. Но скоро капут. Лильке новые похороны предстоят. Зато богатая наследница. Вилла на берегу. Да вы знаете, что в этой мутной водичке и Артур икру метать пытался?

— В каком смысле?

— Крысоловку свою мечтал устроить. Приобрести участок и клинику открыть для дураков. И Марина уши развесила. Обобрали бы эти шакалы Лильку, если б Всевышний не послал…

Он резко притормозил.

— Кого же послал Всевышний?

— Откуда я знаю, сами говорите, кавказец, чучмек какой-то замешан. Видать, она ему больше, чем мне, насолила. Ну, и мне достаточно.

— Да, большие счеты у вас с бывшей супругой накопились… Да и с Артуром немалые.

— Послушайте, шеф, — прервал вдруг Дергачев развязно, но устало. — Вы у меня в гостях, хлеб-соль с водочкой преломили, перелили и меня же оскорбляете. Сначала вокруг Эрлены круги описывали, ничего не нашли, а теперь уже…

Он не закончил, замолчал, опустив подбородок на волосатую грудь.

— Что теперь? Не найду?

Художник провел пальцами по лбу.

— Теперь? Не помню. Кажется, перепил. Но это ничего. Вы знаете, — смазывая сказанное, заговорил он скороговоркой, — у меня особенность. Сначала хмелею, а потом, наоборот, с каждой рюмкой трезвею. Не верите? Сейчас убедитесь. Это американцы открыли. Алкоголь на каждого человека индивидуально воздействует. Строго индивидуально! — протянул он с нажимом. — А наши дурни всех скопом отлучать вздумали. Кампания! Довели народ. Если вы эту антиалкогольную кампанию помните…

— При чем тут кампания? Мы о другом с вами.

— Верно. Я и говорю, у меня особенность, выпил — захмелел, а потом рюмку — и наоборот. Вот мы сейчас еще по рюмке, и я отвечу на все ваши вопросы. Чудненько?

— Я больше пить не буду и вам не советую.

— А как же я вспомню?

— Почему теперь я уже ничего не узнаю об исчезновении вашей первой жены?

— Да ведь все уже перекопали. А вы такой профессионал…

Мазин понимал, что сказать он мог, а возможно, и хотел другое, но слово не выскочило, как воробей, не сорвалось.

Дергачев тоже понял, что спохватился вовремя. И улыбнулся, приложившись к новой рюмке.

— Слушайте, дорогой Игорь Николаевич, вы в дебрях, но я помогу вам, идет?

— В каком смысле?

— В самом прямом. Избавлю от сомнений, сберегу ваше время и деньги.

— Имеете такую возможность?

— Так точно.

— Валяйте!

— Это грубо, но Фоме неверующему можно кое-что и простить. Я ведь не все время под газом. Кое-что и трезво сообразить могу. Скажите-ка честно, пули, что стреляли в Артура в первый раз и в последний, из одного пистолета?

— Да, — сказал Мазин.

— Выходит, и человек один стрелял. Ну так я вам доложу, что в первую ночь я спал пьяный под охраной Пашкова, и он может это фундаментально подтвердить. А если не я тогда стрелял, то делайте вывод и по второму разу. Или вам это ничего не говорит?

— Как же, я вас понял, вы профессиональный мастер алиби.

— Ха-ха, льстите. И не верите, и подозреваете. Что, не так? Я вас насквозь вижу. И мне смешно, потому что у меня два свидетеля: Настя и ваш приятель — сторож-мыслитель. Оба подтвердят, где я был и в каком состоянии.

«А ведь он прав, негодяй. Если в первый раз стрелял, без сомнений, не он, а в обоих случаях работало одно и то же оружие, тут в возможных версиях черт голову сломит».

— Вижу, огорчены, — подвигал морщинами Дергачев. — Что же ты, моя старушка, приумолкла у окна? Не слышу проницательных вопросов. Вот так и вся наша капиталистическая революция. Хотели, как лучше, получилось, как всегда. Частный сыщик ничуть не лучше милицейского чиновника. Разве не так? — спросил он с торжеством, покручивая стопку двумя пальцами.

Мазин действительно молчал.

Дергачев улыбнулся.

— Ох, добрый я человек. Ну ладно. Пользуйтесь добротой. Не хотелось в дерьме копаться окаменевшем, как поэт сказал, но, кажется, дерьмо еще с запашком. И рисуются мне в пьяном угаре кое-какие картинки из прошлого, когда Марина до меня еще крутила любовь с неким фраером из бара, а у тестя моего пистолет пропал, а потом этого черного в дурдом упрятали за то, что он где-то стрелял, ну и так далее. Уж не он ли тут появился? Копните, потрясите, пока его повязали, а? Дружеский совет. Сказал бы вам больше, но и тогда не знал толком, а сейчас вообще память ушла… Так что, чем богаты…

— Спасибо, — сказал Мазин серьезно…

* * *

«Кажется, ошиблись мы с Викторией Карловной, — думал Мазин, вернувшись в «Ариадну», хотя в последнее время версия Лилиной бабушки представлялась ему все более осязаемой. — Неужели Юрка ближе к истине? А почему бы и нет? Жизнь упростилась, сдерживающие центры подразвинтились. Кстати, нужно его проинформировать обо всем, что я знаю. А может, и поздравить?»

— Тебя, Юра, поздравить можно? — спросил он, набрав телефонный номер.

— С чем? — задал в ответ вопрос Юрий Сосновский тоном, по которому Мазин понял, что с поздравлением поторопился.

— Лихо твои ребята на кладбище сработали.

— Я его отпускаю, Игорь Николаевич.

— Шутишь?

— В день первого покушения этого парня не было в городе, а пули-то из одного ствола. В лучшем случае пистолет побывал в разных руках.

— В самом деле? Бывает же! У меня почти та же неувязка.

— В чем именно?

— И у моего подопечного на тот же день алиби.

Послышался смех.

— С чем и вас поздравляю. Не падайте духом, войну пережили, — заметил Сосновский, родившийся через много лет после войны, — и это переживем.

— А почему ты, собственно, в этого Руслана вцепился?

— По легкомыслию. Анонимку получил.

Разговор выходил за рамки телефонного, но Мазин не удержался, спросил осторожно:

— В чем суть?

— Писуля короткая. Читаю: «Ослепленный ревностью человек хочет лишить жизни известного целителя Артура Барсука. Помогите спасти жизнь врача, нужного людям. Подробности известны Марине Дергачевой».

Мазин обдумал текст.

— Когда ты получил это? После убийства?

— Письмо отправлено раньше.

— Выходит, опоздало? Подробности, как говорится, Марина унесла с собой? Почему же ты решил, что «ослепленный ревностью» — это Руслан?

— Сразу после убийства я повидал секретаршу Дергачевой, и она показала, что парень приходил к ним в контору и вел себя агрессивно. Я задумался, кто мог бы быть автором письма? Не сама ли Марина? В порядке самозащиты. Решил поговорить с ее супругом. Тот рассказал, что у Марины была связь с Русланом. Ну а об их отношениях с целителем знал весь этот вертеп, который вы не по заслугам окрестили «ковчегом».

«Дергачев в самом деле добряк. Широко делится», — отметил Мазин и спросил:

— А муж, по-твоему, ревновать не может?

Юрий помолчал.

— Считаете эту версию реальной?

— Я упомянул о своем подопечном. Это Дергачев. И у него тоже есть на первый день алиби. Вот мы и обменялись информацией.

— Оба чистые?

— Не спеши. Спасибо за анонимку. Мне есть о чем подумать. И дай мне, пожалуйста, возможность повидать этого Руслана.

* * *

«Мантра представляет собой особую комбинацию трансцендентных звуков, которая освобождает наш ум от тревог. Мана означает — ум, трайа — освобождение. Маха-мантра — великая Мантра. Шестнадцать слов, составляющих ее, особенно рекомендуются к употреблению в Кали-йугу, эпоху ссор, тревог и лицемерия…»

«Вот так, — усмехнулся Мазин. — Всего-то шестнадцать, и нет проблем!»

«Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе, Харе Рама, Харе Рама, Рама Рама, Харе Харе».

В сущности, только три разных слова.

«Имя Кришна означает Всепривлекающий, Рама — Всерадующий, а Харе есть обращение к энергии преданного служения Господу. Таким образом, маха-мантра означает: «О Всепривлекающий, о Всерадующий Господь, о энергия Господа, прошу, позволь мне преданно служить Тебе».

«Перевод, конечно, расширительный, но теперь я хоть представляю, что она там бубнит. Помоги ей, Кришна, если можешь!»

«Бубнила» в соседней комнате Лиля. Она предупредила: «Это займет минут восемь», а чтобы он не подумал, что у нее «поползла крыша», положила на стол перед Мазиным брошюру с пояснениями.

— Это очень серьезно, — пресекла она, возвращаясь, возможные шутки. — Вы поняли?

«Я, кажется, начинаю понимать по-бенгальски», — хотел он ответить, но было и в самом деле не до шуток.

Мазин пришел в этот домик после смерти Виктории Карловны.

— Я должен передать письмо, которое оставила вам бабушка.

Прежде чем взять конверт, Лиля сказала:

— Сначала я должна прочитать мантру.

И достала из сумки нечто среднее между четками и бусами. Сначала она намеревалась произнести свои молитвы тут же, но смутилась, побоялась насмешки и ушла в соседнюю комнату, оставив Мазина с печатным словом, видимо, решив, что печатному слову у нас принято доверять больше, чем устному.

Так Мазин обрел новые знания о духовной жизни, а Лиля подготовилась к разговору, о тяжести которого она еще только догадывалась.

— Мне это было необходимо, чтобы настроиться…

Тут сказано: у Господа много имен — Кришна, Рама, Иегова, Аллах, Будда.

— Почему такое предпочтение Кришне? — спросил Мазин, тоже настраиваясь.

— А что я знаю о других? Бабушка впитывала духовные истины с детства, для нее не было Бога, кроме Христа. А наше поколение начинает с чистой доски, если хотите, с себя. Я уже привыкла к мантре. Она мне поможет выслушать вас. И принять письмо. Бабушка сказала перед смертью, что вы знаете…

Мазин чувствовал тяжесть ответственности.

— Что именно?

— Она сказала, что вам все рассказала…

— Лиля! — попросил Мазин серьезно. — Пожалуйста, если надо, прочитайте мантру еще раз.

— Нужно читать сто восемь раз.

— Сколько нужно, столько и читайте, разговор предстоит трудный.

— Я готова. Давайте письмо.

Лиля снова вышла, чтобы прочитать письмо без свидетелей. Время тянулось особенно долго, потому что Мазин знал, что написала старуха.

Наконец Лиля вернулась. Заметно было, как старается она держать себя в руках.

— Вот, прочитайте и вы, бабушка так хочет.

«Лапушка, родненькая!

Подошел мой час. Ухожу хотя и со смирением в сердце, однако без душевного покоя.

Ты знаешь, как любила я твою маму…»

Письмо было написано нетвердой рукой, видно, мешали волнение и слабость.

«Прости, Христа ради, не верю я, что она жива…

Когда ты пришла и сказала про звонок, не могу передать, что со мной стало. И не только потому, что она была мне, как родная дочь… Не только.

Так уж получилось, Лилечка, что выпала на мои плечи непосильная тайна. А вернее, такое, что объяснить я до конца не могла и взвалить ношу эту на твои слабенькие плечики я не имела права. И так тебе, девочка ненаглядная, слишком много выпало — родную мать считать предательницей, бесчестным человеком… А тут предстоит узнать еще страшнее. И потому я очень хотела, надеялась, что нам поможет Игорь Николаевич.

Я вижу, что он очень порядочный человек, я ему все рассказала, и я надеюсь, он с Божьей помощью снимет с нас эту тяжесть и разберется. Но так или иначе, ты взрослый человек, и как бы ни тяжка была истина, за страдания наши нам воздастся, и лучше знать правду.

Поэтому поговори с ним еще раз, когда меня уже не будет, Игорь Николаевич передаст тебе мои горькие мысли.

Знаю я, какой удар наношу, но, видит Бог, не месть мною движет, не желанная кара злодею, но хочу тебя уберечь. Отойди от злодеев, предоставь их воле Божьей, а Он тебе силы даст идти чистым своим путем по этой краткой и суровой жизни, что ниспослана нам, как испытание перед жизнью истинной…»

Лиля опустила бумагу на колени, втянула голову в плечи, худоба ее подчеркнуто проступила, плечи почти судорожно вздрагивали, а глаза, напротив, застыли, пальцы поспешно и беспорядочно перебирали бусинки четок.

— Хара Кришна… Хара Хара…

— Чем я могу помочь вам, Лиля?

— Скажите мне правду! Что знала бабушка?

Мазин достал из кармана янтарное украшение.

— Виктория Карловна нашла здесь этот кулон. Он принадлежал вашей маме.

— Что же это значит?

— Только поймите правильно, Лиля. По большому счету, к счастью или несчастью, находка кулона сама по себе, без дополнительных фактов, ничего не доказывает. Бабушка предположила, что мама вернулась сюда из Ключа… Это можно считать обоснованным. И здесь произошло нечто трагичное. Но это только предположение. Все могло быть иначе…

И тут Лиля, наконец, зарыдала.

Мазин ожидал такой реакции, он потянулся к ней, желая успокоить, но Лиля оттолкнула его руку.

— Не надо! Не надо. Я все знаю, я все понимаю… Не надо!

— Не торопитесь! Мы все пока разобраться не можем.

— Я знаю, знаю!

— Что?

— Ее убили!

«Кто?» — возникал вопрос, но обоим страшно было его произнести. Мазин ушел от него. Спросил другое:

— Кто же звонил, в таком случае?

Лиля ответила сквозь слезы:

— Звонить больше не будут.

— Вам что-нибудь сообщили? — спросил он, уже видя, что это ее собственный вывод.

— Нет. Я просто знаю. Теперь я сама все знаю.

— Я тоже думаю, что звонить не будут, но я знаю не все.

— Что просила передать мне бабушка?

— С вашего разрешения, я передам вам все, что известно, через два-три дня. Мне нужно задать несколько вопросов нескольким людям. Потерпите, надейтесь.

— На что? Вы узнаете настоящую правду?

— Правда бывает только настоящей.

Игорь Николаевич посмотрел на Лилю. Слез в глазах уже не было.

«Она понимает, по какому краю ходит, и все-таки надежда умирает последней. Неужели мантра помогает?»

— Хорошо, я подожду.

— Спасибо. Можно первый вопрос задать вам?

— Разве мы не обо всем переговорили?

— Вопрос частный. Возможно, он покажется вам даже нелепым.

— Я слушаю.

— Марина всегда была такой стройной, почти худощавой?

— Зачем это? — удивилась Лиля.

— Вы обязательно узнаете, когда я расскажу вам все.

— Насколько я помню, давно, в молодые годы, она была толстушка, но потом, когда начала делать карьеру, решила держать форму. Пришлось прилагать усилия.

— Я так и думал, я видел у нее Гербалайф. Спасибо. Это все. Не отчаивайтесь. Я скоро позвоню вам.

Глава 15

Пожилая проводница в железнодорожной шинели с двумя набитыми сумками шла через вокзальный скверик. Встречный мужчина обратился к ней вежливо:

— Александра Гавриловна?

Женщина посмотрела подозрительно.

— Я. Что надо-то?

— Один вопрос. На память не жалуетесь?

— В каком смысле? Кто вы вообще-то?

Мазин показал удостоверение.

— Сумки, что ли, шмонать собрались?

— Ни в коем случае. На пару минут задержу, не больше. Вот и скамеечка. Прошу, присядем.

— Ну, так в чем дело? — спросила она, опуская на асфальт тяжелые сумки.

— Не помните, случайно, двенадцать лет назад вас опрашивали по делу пропавшей Дергачевой?

Железнодорожница подумала, потом кивнула.

— Ой, куда забрался. Было такое. Неужто нашлась?

— Так не скажу, — Мазин развернул три фото. — Взгляните, пожалуйста, на снимки. Какой вам ее больше напоминает?

Мысль эта пришла ему в голову, еще когда они с Пушкарем рассматривали листовки с изображением сестер.

— Ишь ты! Эти две похожие. Но моя вроде помоложе. Да, вот эта.

— Не сомневаетесь?

— Чего уж там! Она это, точно.

— Спасибо большое. Вот и все.

— И все?

— Все.

— Не думала, что через столько лет…

— И я не думал, — поднялся Мазин.

* * *

Старушки, как и впервые, внимательно рассмотрели Мазина сквозь щель, пересеченную цепочкой, узнали его, вспомнили доброжелательно.

— Зайди, мил человек, зайди. Вот только что с тобой делать, не знаем. Плох наш мастер.

Мазин обеспокоился.

— Что случилось?

— Да все то же… Хворает своим наваждением.

— Ну, я все-таки попробую.

— Попробуй, попробуй, ты ему по душе пришелся.

Ильич вытянулся на неприбранной кровати, воздух в комнате был насыщен спиртовым духом.

— Может, форточку откроем? — предложил Мазин.

Алферов с трудом приподнял веко левого глаза, посмотрел, однако, осмысленно.

— Ты скажи! — произнес он тихо, но ясно. — А я-то думаю, душновато. Открой, сам боюсь, упаду. Не люблю на полу валяться. Не престижно.

Мазин открыл форточку. Старый знакомый кот сидел, сочувствовал Алферову.

— На один вопрос ответишь, генерал? — спросил Мазин.

Ильич помолчал.

— Вообще-то я в отключке. Сны смотрю. Ну, если соберусь, если на один.

Веко медленно поползло вниз. Мазин понял, что нужно торопиться.

— Эрлена парик носила?

Лицо Алферова дрогнуло, вопроса такого он не ожидал, но ответил сразу:

— Повезло тебе. Помню эту гадость лиловую. Раздражала она меня, казалось, под ним всегда голова потная.

— И на вокзале она была в парике?

— Ну, привязался, как пьяный к электричеству… Отпусти душу на покаяние. Была, была. Иди с Богом. Больше здесь не подают.

— Мне больше не нужно. Выздоравливай.

Алферов, кажется, уже не слышал его.

* * *

Наталья Дмитриева, бывшая секретарша Марины, место свое сохранила, манеру держаться тоже, Мазина, естественно, узнала, но фамильярничать не собиралась.

— Кто вам нужен…

Слово «господин» ей давалось трудно.

— Можете называть меня — товарищ, — заполнил Мазин паузу.

Она признательно улыбнулась.

— Спасибо. Трудно ломать язык в моем возрасте.

На столе у нее появился бюстик Ленина, который Мазин не видел в прошлый раз, видно, новый шеф был единомышленником.

— Мне нужны вы. Помните, я приходил к Марине Михайловне?

— Конечно. К сожалению…

— Да, — сказал Мазин соответствующий тоном, — теперь уже к ней не придешь.

Секретарша откликнулась на тон с пониманием:

— Какое несчастье! Хорошим людям всегда не везет. Вы зрелый человек и, я думаю, не лицемер, не ханжа. Да, как женщина она проявила слабость, но вы бы посмотрели на ее мужа! Это опустившийся люмпен. Какая женщина могла безропотно терпеть, скажите, пожалуйста! Простите, может быть, я не права, но я слишком пережила. Чем могу быть вам полезной?

— О! Речь идет о мелочи. У Марины Михайловны был небольшой дефект руки?

— Дефект? Ябы не сказала так. Незначительный шрам на пальце.

* * *

Еще один ответ Мазин получил у женщины, которая жила некогда по соседству с Дергачевым.

Она долго рассматривала его в глазок, не открывая двери, но наконец решилась и предстала перед Игорем Николаевичем не в лучшем виде, в старом халате, из тех, что когда-то называли капотами, с засученными мокрыми рукавами, с седыми прядями прилипших ко лбу волос.

— Я стираю.

— Ничего, не смущайтесь. Я на секунду. Я и заходить не буду.

Она обрадовалась, ей заметно не хотелось демонстрировать свое жилье.

— Вы помните процесс по делу Дергачевой, вашей бывшей соседки? Она уехала и пропала.

— Помню, как же. Я женщина одинокая, событиями не избалованная. А такое в те времена было событием. Это сейчас людей, как мух, бьют, режут, душат, взрывают. А мы жили при порядке.

Косвенно она польстила Мазину, который лично участвовал в поддержании старого порядка, хотя предположение, что мух можно резать и взрывать, показалось ему слишком смелым.

— Согласен с вами.

— Так что вам от меня нужно?

— Кажется, вы оказали первую помощь Эрлене Михайловне?

— Ну, уж и помощь! Скажете!

Соседка оказалась скромной.

— Не помните, что с ней случилось?

— Муж говорил, что она сунула палец в кофемолку.

— Муж? А сама она разве не говорила?

— Да я ее и не видела. Я вообще крови боюсь.

— Но на следствии вы травму подтвердили?

— Конечно. Муж же йод просил.

* * *

Очередной вопрос возник почти случайно:

— Саша! Что-то мне не нравится ваш вид.

Выглядел Пашков и в самом деле незавидно.

— А мне больше не нравится содержание, а не вид.

— Совсем недавно вы были вполне довольны своим существованием.

— Да, был, точнее, убеждал себя в этом. Не тут-то было. Большое заблуждение, что самообман легчайший из обманов.

— При чем здесь самообман? Вы же вполне обеспечены по своим потребностям, не так уж обременены работой, свободны лично и общественно и даже, как многие сплетники замечают, пользуетесь вниманием самой заманчивой женщины этого Дома. Разве не так?

— Все так. С одной поправкой — дом-то сумасшедший, вертеп.

— Наверно, не больше, чем вся страна, а возможно, и шар земной.

— Не спорю, но мне это все больше действует на нервы. А что касается заманчивой женщины, то дорого яичко к христову дню. Надоело объясняться ей в своем импотентстве.

— Не верит? В общем-то женщинам почему-то трудно понять эту нашу проблему.

— Вот именно. Она считает, что мы с ней наделены кучей органов, которые могут заменить мой один бездействующий, а то и вдохновить его.

— Ну, попробуйте, черт побери! Чем вы рискуете? Самолюбие мешает?

— Однажды я был на фабрике шоколадных конфет. В цеху их разрешали лопать выше горла. Так вот, цементный пол был покрыт раздавленным шоколадом. Его никто не хотел есть.

— Так вы пресытились? Бедная Настя.

— Я не пресытился. Просто шоколада много не съешь. К тому же она безумно болтлива, и крыша у нее давно под острым утлом.

— Опять-таки думаю, что угол не острее, чем у других.

— Как сказать! Она, например, и сейчас убеждена, что Артур инсценировал первый выстрел.

— Да? Под этим углом вы ее крышу рассматриваете? А если сменить угол?

Но это уже был вопрос не к Пашкову.

* * *

— Вы, Настенька, все хорошеете! — сказал Мазин, дожидаясь заказа в кафе.

— Только вы и заметили.

— Неужели находятся такие, что не замечают?

— Ваш приятель Саша номер один.

— Да плюньте вы на него, глупого. Ну, на что вам эта старая калоша?

— Жалко мне его, — произнесла она с неожиданным чувством.

— Не жалейте. Он отшельник в этом мире, созерцает его с философским спокойствием.

— Нет. — Настя поставила перед Мазиным заказанный коньяк и, нарушая правила, присела к столику. — Он о самоубийстве думает.

Мазин вспомнил серое лицо Пашкова и почувствовал, что она близка к истине.

— И вы хотите его спасти?

— А что в этом плохого?

— Ничего. Напротив. Флаг вам в руки. А, кстати, почему вы решили, что Артур Измайлович устроил инсценировку с первым выстрелом? Ведь убили его в конце концов.

— Туда и дорога. Потому, что подлец, — ответила она сразу. — А покушение придумал с целью, с какой, не знаю, но мерзкой, это точно. Да не вышло. Переиграл.

— Его вам не жалко?

— Вот уж кого жалеть! Похабник. И Лильку ограбить хотел вместе со своей шлюхой из департамента. Слушайте! Не ищите вы, кто их убил! Ничего он плохого не сделал.

— Это все-таки убийство, Настя.

— А как же очищаться от дряни? Артур мне лично говорил. Попытается лапу запустить под кофту или под юбку и нашептывает: «Ты не ломайся, у нас большие баксы будут. Такую лечебницу на озере отгрохаем». — «Да не отдаст вам Лилька землю». — «А кто у нее спрашивать будет? Она же не правоспособная. Ей лечиться нужно». Вот сволочь!

— Кто же убил их, по-твоему?

— Если сами не знаете, я не скажу.

* * *

Руслан оказался горячим и многословным.

— Я какой был? Зеленый, глупый. Это она меня в дурдом заперла.

— Зачем?

— Из-за пистолета. Она хотела, чтобы я ювелирный брал. Жадная была. У отца парабеллум утащила, мне дала. Но я не мог так идти, уколоться нужно было. Я же не бандит. Я никогда не грабил. Я пошел за дозой. Для храбрости, понимаешь? Я никого не убил. Я стрелял, правда, но я не убивал, я убежал, я отдал ей пистолет. Говорю, возьми, я больше на такое дело не пойду. Она меня испугалась, и в дурдом.

— С вашего согласия? Врачу-то подыгрывать нужно было.

— Сказал уже, дурной был, в дурдом и попал. Мне говорят, что я мстить приехал! Кому мне мстить? Себе мстить нужно! Я ей в глаза посмотреть хотел. Спросить хотел, как живешь, как с такими глазами на людей смотришь? Но не посмотрел. Закрыли ей глаза. Но не я…

* * *

— Я должен с вами встретиться, — так он сказал Дергачеву.

На другом конце провода молчали. Мазин ожидал активного протеста, но Дергачев спросил только:

— Вы уверены, что это необходимо?

Спросил не зло, а как-то тоскливо.

— Да.

— Кому?

— Вашей дочери, если хотите.

Тут голос приобрел раздраженный оттенок.

— Когда же она успокоится в конце концов! Сама не ведает, что творит.

— Мне тоже хочется, чтобы она успокоилась скорее.

— И для этого вы снова меня пытать собираетесь?

— Да, придется поговорить откровенно. Если можете, не пейте, пожалуйста.

— Ого! Тогда поспешите. Я пока сухой.

— Значит, встретимся!

— Вижу, выбора вы мне не оставили. Валяйте!

— Спасибо. Подойду.

Мазин все еще думал, что художник не сдержится, бросит напоследок что-нибудь вроде — «зря время потеряете!» — но Дергачев ничего не сказал, и Мазин понял, что тот оценил серьезность предстоящего разговора.

И не ошибся. Художник его ждал, как говорится, собравшись. Даже в «башне» навел порядок и кресло освободил заранее, сам же расположился так, чтобы свет падал на Мазина, а собственное лицо оставалось в тени настольной лампы. Такой «профессионализм» невольно позабавил Игоря Николаевича. Позаботился Дергачев и о внешнем виде, побрился, примазал «непокорные кудри» и надел зачем-то жилет и галстук, хоть и был без пиджака. Все эти бросавшиеся в глаза усилия скорее выдавали волнение, чем демонстрировали уверенность и спокойствие.

— К очередному допросу готов, — «доложил» Дергачев мрачновато.

— Я пришел побеседовать, — поправил Мазин.

— Нет уж, болтать не стоит, давайте факты, а с пустыми руками не стоит…

— Кто же вам сказал, что с пустыми? Будем доказывать.

— Что?

— Убийство трех человек.

— Вот как? Вы это серьезно?

— К сожалению.

— По-вашему, я одну жену убил, потом другую? Больше мне делать нечего, как этих потаскух истреблять? И после смерти жить не дают… Сколько ж я из-за них натерпелся! Один раз чуть в тюрьму не упрятали, теперь снова? Нет уж! Вот вам… Не пойду я из-за них в отсидку. Суки! Всю жизнь мне отравили. Кто вам сказал, что я их убил?

— Факты говорят!

— Что? Факты на моей стороне.

— Вы их подтасовали.

— Каким образом? Доказывайте!

— Точнее, организовали. На чем основывалось ваше первое алиби? На том, что Эрлена уехала, и в момент ее исчезновения вы находились в разных городах. Верно?

— Конечно.

— И вы в самом деле находились в разных городах, только вы были живы, а она мертва.

— Это откуда? От старухи?

— Виктория Карловна, как и суд, исходила из предпосылки, что Эрлена уехала. Потом, по мнению суда, ее убил Алферов, а по мнению Виктории Карловны, она вернулась, чтобы вас разоблачить, и была убита вами в ее доме.

— Чушь!

— Не чушь, но не совсем верно.

— Имеете собственное мнение?

— Да, по моему мнению, Эрлена никуда не уезжала. Она была убита до отъезда.

Дергачев вздрогнул.

— С ума сошли? Ее видела проводница… Алферов не скрывает, что видел! А вы такую ахинею, прости Господи…

— Займемся и проводницей, и Алферовым. Все в свое время, — спокойно отреагировал Мазин.

— Ладно. Значит, я убил ее в бабкином доме?

Голос его приглох.

— Так думала Виктория Карловна.

— И вы ей поверили?

— Отчасти.

— Как вам такое могло в голову прийти! Старуха, по-вашему, ясновидящая?

— Нет, у нее нашлась вполне реальная улика.

— Предъявите! Карты на стол! Не запугивайте меня словами!

Игорь Николаевич опустил руку в карман.

— Машина колесом втоптала в клумбу кулон вашей жены.

— Что? Какой еще кулон?

— Вот этот. Помните?

Он положил кулон перед художником, но тот к нему не притронулся.

— Ничего я не помню. Зачем вы повторяете старческие маразматические выдумки? Старуха умерла. Не верю я. Кулон Эрлена взяла с собой, — произнес Дергачев растерянно. — Не знаю, где взяла его старуха.

— Виктория Карловна нашла украшение на клумбе, поврежденной колесом.

— И что из этого?

— Она сочла, что вы тащили труп, а кулон оборвался и упал на клумбу.

И тут он заорал:

— А какого же… она молчала до самой смерти? Берегла мне удавку! Кто теперь этот бред опровергнет?

— Если хотите, я выслушаю ваши аргументы с полным вниманием.

— Серьезно? Откуда вы таким сочувствием прониклись?

— Дочку вашу жалко. Страшно, как она правду переживет.

Художник исказился в лице и полез в бар за бутылкой.

— Обещал, но не могу. Вы, конечно, с преступником не будете?

— Преступником суд объявляет.

Дергачев криво усмехнулся.

— Спасибо. Это по-человечески. Да и не доказали вы пока ничего.

— Не обольщайтесь! Докажу. Но я сыщик частный и вам препятствовать не буду. Пейте, если не боитесь, что это вам не повредит.

— Мне уже ничего повредить не может. Но это не признание. Доказывайте.

— В Горный Ключ ездила не Эрлена, а Марина.

Мазину показалось, что зубы Дергачева стукнули о край стакана. Заикаясь, художник произнес:

— Это какая-то черная, ненаучная фантастика.

— Да, есть тут нечто от приключенческой литературы, довольно лихо придумано, и можно было бы даже посмеяться над вашей ловкостью, если бы кровью не пахло.

— Это слова. А факты?

— Да я только фактами и оперирую. Вы уже поняли, я думаю, что фактов у меня достаточно. Я могу подтвердить их свидетельствами. Вы ссылались на проводницу. Пожалуйста. Я предъявил ей фотографии обеих сестер, и она указала на Марину, как на свою пассажирку.

— Через столько-то лет?

— Да, пожалуй, нынешнюю Марину она бы не узнала. Всю оставшуюся жизнь она заботилась о том, чтобы изменить внешность и особенно комплекцию. Это никого не удивляло. Естественно, что молодая карьерная женщина стремится беречь фигуру, не выглядеть толстушкой-простушкой, какой ее помнила проводница. Все-таки в одном городе жили, могли и повстречаться ненароком.

— Это ваша гипотеза. Все женщины только и думают о своей внешности. Но я могу признать, что в то время, несмотря на разницу в возрасте, они были схожи фигурами.

— Да, комплекцией. Но проводница без колебаний выбрала ту, что помоложе. Вы, кажется, тоже юность предпочли?

— Она сама ко мне в постель влезла! — угрюмо ответил художник и тут же замолчал, видимо, сожалея о сорвавшихся словах.

— Не жалейте, — посоветовал Мазин. — Это секрет Полишинеля, а будете отрицать, еще больше запутаетесь.

— Значит, думаете, что я убил Эрлену, чтобы на Марине жениться? Шило на мыло сменять? Плохо вы таких людей, как я, понимаете.

Мазин возразил:

— Позвольте с вами не согласиться. Немало я женолюбцев повидал, которым все в женщинах нравится, кроме записи в паспорте. Согласен с вами, такие не убивают, чтобы в законный брак вступить.

Дергачев оживился.

— Вот видите! Вы суть усекли. Я вас уважаю.

Мазину стало почти смешно.

— Вы меня в трудное положение ставите. По правилам я должен откликнуться соответственно: «И я тебя уважаю».

Художник померк.

— Понял. Не уважаете. Крыть нечем. За что меня уважать? Но ведь человека и на дне бездны обнаружить можно. Душу нетленную.

— На дно углубляться не буду, но, если вас это может утешить, я всегда считал, что преступник тоже жертва и собственную жизнь губит.

— Жертва обстоятельств!

— Каких? Мимо пройти не смог? Пикантно? Две сестренки.

— Две шлюхи! Давайте уж называть вещи своими именами. Про Сережку забыли? Он вам что напел? Он же ее видел в Ключе на вокзале.

— Кого? Эрлену или Марину?

— Он же узнал!

— Парик, который принадлежал Эрлене и который ему, между прочим, очень не нравился. Но ни с той, ни с другой он в Ключе не разговаривал.

— Это по его словам. Он же был ее любовникам, лицо заинтересованное.

— Так вы жену из ревности убили? — усмехнулся Игорь Николаевич.

Дергачев приложил пальцы к вискам и застонал.

— Я не убивал Эрлену.

— Расскажите еще о телеграмме и о записке.

— Я не убивал, — снова простонал Дергачев, — а телеграмма была. И еще записка…

— Записку вы, положим, выдумали.

Он затряс головой.

— Нет, честное слово, нет. Я порвал ее, но записка была, была. Эрлена знала о Марине и писала…

— Откуда? Но, что бы она ни писала, вы ведь прекрасно знаете, что она не сбежала и не могла писать из Горного Ключа.

— Не я ее убил, не я, — продолжал повторять художник, хотя уже молча согласился с тем, что Эрлена убита, и не протестовал против предположения, что она погибла до отъезда, иными словами, не уезжала. Но это пассивное признание и смущало Мазина, потому что оно выглядело каким-то нелогичным полупризнанием с одновременным отрицанием собственной вины.

— Кто же вывез труп на машине?

— Старуха это придумала в маразме.

— Вы в ее маразм и сами не верите.

— Все равно вы теперь ничего не докажете.

— Я бы хотел вас послушать, вашу версию.

— Вот видите! Не уверены! На пушку берете!

— Хочу представить себе ясно все, что произошло.

— Да не поверите вы мне!

— А вы расскажите, попробуйте!

Он решился, как будто прыгнул в воду.

— Ладно. Черт с вами. Ее Марина убила.

И, как ни странно, оба замолчали, потом Мазин спросил:

— С вашим участием?

— Вы с ума сошли!

— С вашего согласия?

— Никогда в жизни! Она меня поставила перед фактом.

— Рассказывайте.

— Вы не знаете, что это был за человек. Она мою жизнь погубила. От нее отец отрекся. Она еще в техникуме с бандитом связалась. С Русланом этим, а у отца пистолет украла, но он все понял, сердце и лопнуло. Тут она, правда, испугалась, решила от бандита отмежеваться. Написала анонимку в милицию, что у Руслана пистолет, а сама спрятала его дома.

— И вы все это знали?

Дергачев махнул рукой.

— Я, как было, все откровенно говорю. О чем-то догадывался, что-то знал, что-то потом узнал. Но я ж говорил, она ко мне в постель залезла. Душу изливала, как ей на путь истинный податься. Я пустил слюни. Хотел ей помочь.

Он закашлялся.

— Да что теперь каяться! Повязала она меня, телом привязала. С виду простушка, как вы сказали, а такие штуки умела, которые трудящимся только сейчас доступны стали, а раньше стеснялись. В кино такого не показывали.

— Это любопытно, — прервал Мазин, — но, может быть, ближе не к телу, а к делу?

— Куда уж ближе! Тут я и с Сережкой все увидел. Эрлена путевку взяла и нагло с ним собиралась. Да хрен бы с ней, если б она на пистолет не наткнулась. Дальше, клянусь Богом, не знаю. Кто ее надоумил? Подозреваю, что эта стерва сама и навела, чтобы она нас застукала. Развести хотела. Но пистолет не учла. Короче, мы с ней у бабки были, — бабка как раз уехала, — когда ворвалась Эрлена, и пистолет в сумочке. Тут у меня провал в памяти. Не буду вам мозги засирать. Легко и самому представить этих волчиц. Помню, я никак шнурки на ботинках завязать не мог, сидел на кровати и шнурки завязывал. Наклонился, они визжат. И тут — бах! Марина потом уверяла, что она Эрлену только отталкивала, и как-то рука у той с пистолетом подвернулась. Не знаю, как, но прямо в сердце. Сейчас уже эту картину не восстановить. Думаю, никто никого убивать не собирался. Эрлена психовала просто. Но, как говорится, поэт роняет молча пистолет.

Мазин подумал, наверно, так и было. Уж слишком горячо говорил Дергачев, сопереживая ночь, которая сломала его жизнь…

— Не верите?

— Верю. Продолжайте.

— Ну вот. Сначала ошеломление, а потом, понятно, как шкуру спасти? Разбитый горшок не склеишь, а жить хочется.

— Круто у вас мозги завертелись.

— Это она. Верите или нет, она все придумала. А Эрлену действительно я вывез на машине. Только не спрашивайте, куда. Все равно не найдете. Потом с поездкой в Ключ придумала, а меня в Сочи направила. Я не сопротивлялся, я в апатии был.

Мазин вспомнил жизнерадостный сочинский снимок и в апатии усомнился, но что не изобразишь на физиономии, когда шкуру спасать приходится!

— Вот так она нас кровью и повязала. И стал я рабом. Подстилкой, чтобы ноги вытирать. Скажете, слизняк, дерьмо, ничтожество? А Лилька? Каково ей признаться?..

— Как же вы расквитаться решились?

— Не расквитаться. Взбунтоваться. Я же русский все-таки, с нашенским менталитетом. Терпим, терпим, а потом к топору. Вы еще в этой стране такое увидите, что этим новым русским и не снилось.

— Оставим политику, — попросил Мазин.

— А это не политика. Это кровное мое. Что они с Лилькой совершить задумали? Слабоумной объявить и ограбить до нитки! А потом и меня… Зачем Артур кино с покушением устроил? Он той пулей в меня целил. Уж они бы придумали, как меня замарать…

— Возможно.

Мазин вспомнил об анонимке, что получил Сосновский.

— Сами видите.

— Выходит, опять вам спасаться пришлось?

Дергачев задумался.

— Нет! На этот раз я сознательно шел, готовился. Только не спрашивайте о чепухе вроде ключа, где я его взял, как изготовил. Не мельчите. Я о главном. Я давно думал, я конченый человек. Чего мне лично в этой жизни жалеть? В рабах прожил. А решился почти случайно. Настя натолкнула. Сказала, что Артур сам на себя покушение подстроил. Тут меня и осенило. А потом пули признали идентичными. Значит, опять у меня алиби будет! Повезло, что меня у Сашки в «ковчеге» развезло. Ну, думаю, гады, за что боролись, на то и напоретесь. И так эта мысль по душе мне пришлась, что я и на Руслана внимания не обратил. Он-то на нее свой зуб имел. Тоже кое-что мог. Но я думаю, нет! За свои муки собственной рукой должен.

Водка в дрожащей руке плеснулась через край.

— У Руслана тоже алиби.

— А хрен с ним! Я ж говорю, приговор привести собственноручно. Вы только гляньте вокруг: убийство за убийством, и никого поймать не могут, арестовать не могут, судить не могут, шлепнуть не могут. Может, и мне посчастливится? На суде я, как с вами, откровенничать не буду. Буду стоять на самообороне. А разве не так? Я родную дочь спасал, себя спасал, от преступников оборонялся. Разве не так? А может, и алиби пригодится!

Мазин не улыбнулся.

— Ну что? Теперь все вам ясно? — спросил Дергачев.

— Да, кажется.

— Тогда помогите по-человечески. Объясните Лильке, что мать от несчастного случая погибла, ладно? Может, она в Боге утешение найдет. — И добавил после паузы: — Когда меня сдавать собираетесь?

— Я лицо не официальное. А сейчас не нанят никем. Сосновский-младший этим занимается. Он, между нами, алиби с пулями считает вполне серьезным. Везет вам с этим алиби!

— Мне, как вы убедились, всю жизнь везет.

И Мазин не смог понять, какова доля истины в этой горькой шутке.

Примечания

1

Упомянутые события описаны в романах П. Шестакова «Взрыв» и «Клад».

Content

Павел Александрович Шестаков
Вертеп

Клад Роман

Вертеп Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания