Дарья Волкова

Добро пожаловать в прайд, Тео!

Картина первая, предуведомительная. Милан, день, площадь.

В улочках Милана есть особая магия. И она не всегда добрая. Лола поняла это, когда наперерез ее машине, прямо c одной из таких улочек вылетел огромный, чёрный, как исчадие ада, мотоцикл. Словно в замедленной съемке, сжимая мгновенно вспотевшими ладонями руль, девушка смотрела, как блестящий хромированный двухколесный монстр заваливается на бок в попытке уйти от столкновения. И как, все так же боком, практически уже на излете, он врезается передним колесом в ее автомобиль. И все замирает на какое-то бесконечно долгое мгновение. А потом время начинает течь с обычной скоростью.

Трясущимися пальцами Лола повернула ключ, заглушила двигатель и открыла дверь машины. Вблизи мотоцикл выглядел еще более устрашающе. От него, кажется, даже шел дым. И уж точно дым шел от поднявшегося с мотоцикла человека. От столкновения мотоцикл все-таки завалился на бок, и человек на нем – тоже. И теперь он вставал во весь свой рост.

Ма-ма-чки…

Огромный. Весь в чёрной коже и черном шлеме. И злой. От него самого только что дым не валил. А так же волны злости. От всей его двухметровой фигуры. По крайней мере, Лоле со страху именно так и показалось.

А поэтому, лучшая защита – что? Правильно, нападение. Как Сашка и Юрка учили.

И на всю ширь небольшой пьяцца, коих в Милане не счесть, посыпалась отборная ругань. Итальянским, как и французским, Лола владела свободно. Английский - ну это само собой. С немецким, как ни парадоксально, откровенно не дружила. Но сейчас не о них речь. С красивых аккуратных женских розовых губ полетел поток самой низкопробной - как раньше говорили – площадной брани. Спасибо Гвидо – просветил и научил.

Спустя пять минут поток красноречия Лолы иссяк. А чудовище в чёрной коже соизволило снять шлем. Под ним обнаружились влажные темно-русые волосы и небритое лицо, глаза которого закрывали огромные «авиаторы». Мужчина расстегнул куртку, явив миру черную обтягивающую футболку с глубоким вырезом, в котором поблескивала золотая цепочка с крестом. Покоившаяся безмятежно на натуральном темном мехе. «Жиголо», - почему-то сразу подумала Лола. И оказалась права.

- Тео, мальчик мой! – раздался над пьяцца голос, который, кроме как с трубой Иерихонской, и сравнить-то было не с чем. Лола вздрогнула и обернулась на звук. Источник звуковой волны стоял на балкончике – и при взгляде на это богатство не могли не возникнуть сомнения в том, что балкончик так долго не продержится. Ибо дама, стоявшая на балкончике, была богата не только вокально. – Тео, малыш, ты в порядке? – замахала дама рукой, от чего все мужчины, находившиеся на площади, задрали головы вверх.

- Я в порядке! – немного сипло, но громко отозвался мотоциклист, шире распахивая куртку. Ему явно было жарко. - Джульетта, пару минут, прошу!

Джульетта на балконе помахала своему собеседнику, на радость всем внизу на пьяцца приоткрыв свои прелести из-под шелкового желто-зеленого халата – и ретировалась. Ждать своего Тео-Ромео. «Не дождется, - мрачно решила Лола, разглядывая царапину на крыле машины. – Я его убью».

- Откуда ты тут взялся?! - снова напустилась она на мотоциклиста. – Кретин! Олух царя небесного!

Дальше шла, как говорится, непереводимая, но вполне понимаемая игра слов. Лолин, если можно так сказать, собеседник, а точнее – слушатель – стоял молча, сверля ее глазами за непроницаемыми стеклами «авиаторов». А когда Лола сделала паузу, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, мотоциклист поднял руку, потер лоб и вздохнул.

- Господи, откуда ты такая дура взялась на мою голову…

Лола так и осталась стоять с открытым ртом. И дело было даже не оскорбительности слов – она тут тоже, между прочим, не комплименты ему отвешивала. А в том, что слова эти были сказаны на родном языке Лолы.

- Так ты русский, что ли? – Лола, наконец, отмерла.

Зато теперь замер он. Потом медленно поднял «авиаторы» на лоб. Под очками обнаружились глаза яркого бутылочно-зеленого цвета. Но смотрели они крайне… недружелюбно. А потом их обладатель прошел мимо Лолы, сел на переднее колесо поверженного мотоцикла, схватился за голову и с непередаваемым отчаянием произнес:

- Твою-ю-ю ма-а-ать…

Картина вторая, ознакомительная. Офис, жара, она.

Лола осторожно подошла к мотоциклу и присела на другое колесо – заднее. Этот огромный мотоциклист в черной коже теперь не казался ей страшным. Вот что делает чудотворная родная речь. Как там поется: «Как на чужбине песнь отчизны изгнаннику земли родной». Лола теперь с любопытством разглядывала своего соотечественника. Вблизи он казался еще больше, волосы коротко стрижены и, наверное, светлее, когда подсохнут. Прямой крупный нос, четко очерченные губы, широкая нижняя челюсть. «Породистый», - наметанным взглядом определила для себя Лола. А породистый соизволил, наконец, продолжить диалог.

- Ты вообще в курсе, что здесь одностороннее движение? - мрачно поинтересовался он. Только тут Лола обратила внимание на тембр его голоса. Очень необычный – довольно низкий и какой-то рокочущий. Будто шум моря, бесконечно катающего по линии берега гальку. Этот тембр оказался неожиданно завораживающим, поэтому вопрос Лоле повторили.

- Не говори ерунды, здесь нет одностороннего движения! – тряхнула головой девушка. Породистый Тео еще раз вздохнул и протянул свою длинную руку, так, что кисть – крупная и красиво слепленная - оказалось у нее прямо перед носом.

- Вон. Там. Знак.

Лоле пришлось повернуть голову. И с огорчением констатировать, что знак и в самом деле там имелся. И как она его не заметила?

- Я сожалею, - совершенно искренне извинилась она. Если ты виноват, вину лучше признать сразу – этот принцип Лола сформулировала сама и старалась ему следовать. Благодаря этому принципу она не раз выкручивалась в самых непростых и даже патовых ситуациях. А попадала Лола в такие ситуации с завидной регулярностью. «Траблмейкер» - так называл ее Гвидо. А Лола не спорила. Зачем спорить со своим призванием? – Я не живу в Милане постоянно, и, наверное, этот знак поставили во время моего отсутствия, поэтому…

- Я тоже не живу здесь постоянно, но знак же увидел! - совершенно невоспитанным образом перебил Лолу ее собеседник. – Это очень полезно, знаете ли – смотреть на дорожные знаки!

Лола изучала своего товарища по несчастью, прищурив глаза. Он в ответ сверлил ее своими недовольными яркими зелеными глазами цвета бутылочного стекла. Нет, ну порода породой, а воспитание – воспитанием. Последнее у Теодора явно хромало.

- Тео, малыш! – снова пронеслось над площадью. Джульетта призывала своего Ромео с балкона. – Мальчик мой, ну где ты? Я жду!

Он резко встал.

- Машина ваша?

- Нет, - Лоле пришлось опираться рукой о мотоцикл, чтобы подняться. А этот «малыш Тео» даже не соизволил руку подать. Теперь они стояли рядом, и даже наличие туфель на каблуке не спасало Лолу. Он огромный, как медведь. Полярный. Она задрала повыше подбородок. – Машина арендована.

- Дайте телефон, - огорошил он следующим вопросом.

- Зачем?

Теодор закатил глаза. Вернул «авиаторы» на место, полез во внутренний карман крутки и извлек оттуда какой-то затянутый в пластик документ.

- Тогда сами сфотографируйте! Это мой страховой полис, там указаны все телефоны. Отдадите в прокатную компанию, чтобы они уладили вопрос ущерба.

- Хорошо, - слегка растерянно согласилась Лола. Достала телефон, и он тут же затрезвонил. Гвидо.

- Давайте быстрее, пожалуйста, - ничуть не вежливым и отнюдь не просящим тоном потребовал «малыш Тео». – Меня ждут.

Да уж, не надо рисковать. А вдруг в следующий раз балкончик под Джульеттой все же обрушится? Зачем брать такой грех на душу? Однако, Лоле пришлось принять звонок, ибо она знала, что если не ответить – Гвидо будет названивать без перерыва.

- Гвидо, не теряй меня, небольшое происшествие на дороге. Все в порядке. Буду через десять минут. Чао.

А потом она все-таки сделала фото, документ был убран на место, а его владелец водрузил на голову шлем, поднял с мостовой мотоцикл, оседлал его и, утробно рыкнув двигателем, пересек площадь и скрылся под аркой во внутреннем дворике.

Теперь за судьбу балкончика можно было не опасаться.

***

- Гвидо, прекрати кудахтать!

- Я не кудахтаю! Покажи, где ты ушиблась?

- Я ушиблась в районе левого крыла автомобиля, но это возместит страховая компания, - немного раздраженно ответила Лола. - Все, удовлетворен?

- Ты точно не пострадала в этой аварии? А это что? – подозрительно уточнил Гвидо. А потом, выдернув из упаковки бумажный платочек, потер девушке скулу. – А, это грязь.

- Гвидо Ди Мауро, прекрати эту игру в мамочку и позови Паолу с эскизами!

- Паола сейчас придет, - ничуть не обескураженно парировал Гвидо. – Но скажи мне, мой грозный босс, кто этот несчастный смертный, который покусился на твой автомобиль?

- Какой-то местный жиголо на мотоцикле. Вылетел наперерез, - о появившимся не иначе как мистическим образом дорожном знаке и о том, что мотоциклист оказался ее соотечественником, Лола решила почему-то умолчать.

- Вот сукин сын! - с чувством произнес Гвидо. А потом потомок древнего итальянского аристократического рода произнес еще несколько таких слов, что его сиятельные предки наверняка перевернулись в своих мраморных гробницах. Но развить эту тему Гвидо не дали. В кабинет вошла Паола с ворохом эскизов в руках.

***

Спустя три часа, решив все самые срочные вопросы с коллекцией «осень-зима», Лола и Гвидо обедали в небольшом ресторанчике рядом с офисом.

- Я бы запретил на законодательном уровне выпускать изделия из трикотажа больше сорок восьмого размера, - проворчал Гвидо, покосившись на проплывшую мимо даму размера «хозяйственная харизматичная хищная леопардица», облачившую в леопардовые лосины лучшие сантиметры и килограммы своей харизмы.

- А говорят, что итальянцы любят пышных женщин, - Лола разделывала филе камбалы на аккуратные кусочки.

- Нельзя верить всему, что говорят, - он отпил вина. – А я вообще не люблю женщин, как ты помнишь.

- И меня? – невинно округлила глаза Лола.

- Тебя я обожаю! – Гвидо быстрым движением притянул пальцы Лолы к своим губам и пылко поцеловал. – И потом, я на тебя работаю, а это совсем другое дело.

- Все ты врешь, - Лола не преминула ущипнуть Гвидо за щеку. – Ты любишь женщин!

- Только а) красивых б) платонически.

- Если верить Платону, то это самый высший вид любви.

- А еще я люблю женщин образованных, - рассмеялся Гвидо. – Слушай, любовь моя, кстати об образованных и культурных женщинах…

- Твой тон не сулит ничего хорошего, - сразу же предупредила Лола. – Я сейчас начну сморкаться в скатерть!

- Перестань, - Гвидо снова взял ее за руку – Послушай, я запланировал нам сегодня на вечер роскошное событие!

- У меня сегодня по плану вечер в кровати в компании эскизов.

- Нет, нет, нет! - возмутился Ди Мауро. – Только не сегодня!

- Чем сегодняшний день особенный? День рождения у тебя в октябре, я помню.

- Сегодня мы идем в «Ла Скала»!

- Твою-ю-ю ма-а-ать….

***

- Почему ты такая упрямая? – Гвидо продолжил свою миссионерскую деятельность за кофе.

- Я не упрямая, я просто терпеть не могу всю эту чушь.

- Как можно говорить «чушь» про великое искусство! - возмутился ее друг и управляющий миланского офиса по совместительству.

- Гвидо, я тебя очень прошу…

- Нет, это я тебя прошу! – пылко возразил Гвидо. – Представь, как мы будем прекрасно смотреться на фоне интерьеров «Ла Скала»? А ты выгуляешь в свет то черное с синим платье из новой коллекции.

- Я дизайнер, а не модель!

- Никто так не умеет подать собственные творения, как вы, синьора дизайнер, - елейно ответил Гвидо.

- Так, - Лола отставила в сторону чашку с кофе. – А теперь быстро сказал мне, в чем на самом деле причина.

Гвидо пару секунд попытался построить невинные глазки, но быстро смирился с бесперспективностью этого занятия.

- У меня там новая любовь, - он скромно потупил взор.

- В «Ла Скала»?! – поперхнулась панакоттой Лола. – Кто он?!

- Ой, ты себе не представляешь, какое это чудо! – после чистосердечного признания информация из Гвидо посыпалась как из рога изобилия. – Между прочим, он твой соотечественник!

- Да?! – час от часу не легче. Везет ей прямо сегодня на соотечественников. – И кто же сие чудо?

- Фёдор Дягилев.

Лола закатила глаза. А потом вернулась к панакотте.

- Ну конечно, Дягилев, как же иначе. Этот Федя тоже импресарио?

- Он бас!

Так, десерт ей спокойно съесть не дадут!

- Бас? – недоверчиво переспросила Лола. – Это который закатывает глаза как в припадке и орет страшным утробным голосом, как будто в металлическую бочку?

- Лола Ингер-Кузьменко, кто занимался твоим воспитанием?! – возмутился Гвидо.

- Родители занимались, - откинулась Лола на стуле. – И очень усердно. Если бы не дядя и его семья, я имела бы все шансы вырасти – о, ужас! – в культурного человека. А они меня спасли.

Гвидо хмыкнул. А потом вернулся к волнующей его теме.

- Ты не представляешь, какой там голос! Ты что, в самом деле, никогда не слышала этого имени?

Лола лишь пожала плечами.

- Ты же знаешь, я равнодушна к этим видам искусства. Слишком скучно.

- Его называют наследником дара великого Шаляпина. У него феноменальной силы и глубины голос. А еще он… - Гвидо порозовел, - красив, как бог.

- Надеюсь, ты имеешь в виду хромого Вулкана.

- Аполлона!

Они рассмеялись одновременно.

- Слушай, - Лола решила оставить в покое десерт и заказала еще по чашке кофе. – А он Дягилев по всем статьям? И по этому делу тоже?

- Увы, - вздохнул Гвидо. – У него даже есть невеста. Я влюблён платонически. В искусство! Ну так что, я тебя уговорил?

- Ну зачем я там тебе? – в ответ вздохнула Лола. – Если ты идешь смотреть и слушать свою любовь?

- Мне надо с кем-то разделить свой восторг! Лола, ну ты же мне друг… Пожалуйста, сходи со мной, я хочу, чтобы ты его увидела. И услышала.

Лола вздохнула. Возразить было нечего. Гвидо и в самом деле был ее другом. Самым близким - если не считать веселую троицу: Шнурок, Рюрик и Крыся. Но они – еще и родственники. А Гвидо – он и друг, и единомышленник, и вообще – с ним Лола себя чувствовала максимально естественно. Он принимал и понимал ее такой, какая она есть. И Лола платила ему тем же. Но не упускала случая подразнить.

- Какая все же несправедливость, что ты гей, - Лола пригубила свежую порцию кофе.

- Все очень справедливо, - тут же парировал Гвидо. – Будь это не так – я бы непременно в тебя влюбился.

- И что в этом плохого?

- А ты бы разбила мне сердце!

- Ой-ой-ой, - закатила глаза Лола. – Можно подумать. Но, знаешь… - задумчиво помешала черный густой кофе. – Если бы ты играл в нашей лиге – именно тебе я бы рискнула доверить… гхм… свой цветок невинности.

Несколько секунд Гвидо молчал. Потом покачал головой, словно не веря услышанному.

- Ты хочешь сказать… - он постукивал пальцами по чашке. - Что самый эпатажный модельер современности… провокатор… опровергатель устоев… infant terrible мира моды – девственница?!

- И зачем я тебе это сказала… - покачала головой теперь уже Лола. Она и в самом деле не понимала, зачем ляпнула это. Но Гвидо – тот человек, который знал о ней больше других. А теперь знает еще и это.

- Затем, что теперь я буду шантажировать тебя обнародованием этого факта, если ты не согласишься пойти со мной в «Ла Скала»! - расхохотался пришедший в себя Гвидо. – Будь готова к половине седьмого.

Крыть было нечем. Значит, придется и в самом деле выгулять сине-чёрное платье из новой коллекции.

***

Лола придирчиво разглядывала себя в зеркало. Платье было великолепно. Себя Лола воспринимала лишь как дополнение к нему – это профессиональная деформация. Но если все же попытаться ее отринуть – то выглядела Лола вполне неплохо. Даже на ее придирчивый взгляд, привыкший к глянцу показов и толпам моделей. Всему этому Лола Ингер-Кузьменко прекрасно знала цену. И поэтому сейчас осматривала себя беспристрастно.

Вайтлз у нее вполне достойные. Рост, правда, подкачал, и по этому поводу Лола даже одно время слегка комплексовала. Да и трудно было не обзавестись парой-тройкой хотя бы крошечных комплексов, если ты работаешь с моделями. А еще у тебя оба брата и сестра – за сто восемьдесят. Нет, в сестре ровно сто восемьдесят. А в братьях - конкретно за эту цифру. Но в тебе-то от силы сто шестьдесят с хвостиком! Веселая троица Шу, Рю и Кры звали ее ласково «наш гномик». В конце концов Лола смирилась со своим ростом – что еще оставалась? И недостающие сантиметры компенсировала каблуками и характером.

Зато все остальное ее вполне удовлетворяло. Отличные стройные ноги, хорошо выраженная талия, соразмерные росту и телосложению грудь и ягодицы. К собственному лицу у Лолы тоже претензий не было. Своих отца и мать Лола считала самыми красивыми людьми на земле. Грех было родиться у таких людей страшилищем.

Оставшись вполне удовлетворенной своим внешним видом, Лола Ингер-Кузьменко взяла с тумбочки клатч и отправилась выгуливать новое платье и слушать орущего в пустое металлическое ведро некоего Фёдора – наследника Шаляпина.

***

- Это он?! - Лола, как вкопанная, остановилась возле афиши напротив входа в театр.

- Да, он! – умилённо вздохнул Гвидо, переложив из одной руки в другую роскошный букет белых пионовых роз. – Видишь, написано же: Фёдор Дягилев. Правда, красавец?

Не то слово. Из-под стекла с афиши на Лолу смотрели глаза цвета бутылочного стекла.

Сегодня, когда она все же выделила время отправить фото документа в прокатную компанию, ей прислали ответ – что все, дескать, в порядке, синьора Ингер-Кузьменко, инцидент урегулирован, другая сторона признает свою вину в столкновении. Лола, у которой весь день, с самого момента прилета в Милан, был занят новой коллекцией, только и смогла, что подивиться такой щедрости – ведь виновницей произошедшего была она. Но не придала этому большого значения, и без того было, чем занять голову. Она даже на фамилию в документе не взглянула, а следовало бы. Сейчас не стояла бы с открытым ртом. Ведь оказалось, что спонсор этого аттракциона невиданной щедрости – мировая оперная знаменитость, как всю дорогу вещал ей Гвидо.

Однако. Так вот кто ты какой, малыш Тео…

Его имя было написано латинскими буквами и, как и все славянские имена на латинице, выглядело нелепо - Fedor Diagilev. А вот мужчина на афише нелепым не выглядел. Фото не передавало в полной мере такого впечатления мощи, которое он производил при непосредственном контакте. Да и прическа и одежда сильно отличались от того, что Лола видела сегодня утром. У человека на афише взъерошенные волосы были гладко приглажены назад и зафиксированы, скорее всего, гелем. Плечи покрывала не кожаная куртка, а концертный фрак, меховая поросль с золотым крестом скрывалась под белоснежной рубашкой, могучую шею украшал галстук-бабочка. Но глаза – глаза были те самые, яркие и пронзительные. Как и лёгкая небритость.

- Ну нельзя быть таким красивым… - негромко вздохнул у нее над ухом Гвидо, не сводя взгляда с афиши. Лола не удержалась и ущипнула его за бок.

- Прекрати восхищаться Федей и удели внимание даме! – Гвидо галантным жестом подал ей руку, и они пошли к входу. – В какое именно пустое ведро он сегодня будет орать?

Гвидо укоризненно нахмурил брови и тут же принялся просвещать.

- Сегодня мега-гала! По три лучших мужских и женских голоса современной оперной стены – тенор, баритон, бас, сопрано, меццо-сопрано, контральто. Репертуар держится в строжайшем секрете. Это будет… Боже, я умру от восторга!

- Я тебе не дам, - пообещала Лола. Вечер в «Ла Скала» обещал быть нескучным. А в толпе, стекающейся к входу, мелькнули люди с камерами. Значит, можно будет напомнить медиа-сообществу о себе.

***

Лола поняла быстро, что предложение Гвидо провести вечер в «Ла Скала» было очень удачным. Лола занималась своим любимым делом – наблюдала. Засиделась она в мастерских да на показах и давно не была в центре большой нарядной толпы. А здесь так интересно. Людей Лола рассматривала с профессиональным любопытством и чувствовала, как что-то откладывается в памяти, в творческие закрома, и потом, может быть уже ночью, пока она будет спать, на основе увиденного сегодня начнут рождаться новые идеи. Только за это стоило сказать Гвидо спасибо, что она и сделала. Кроме того, они несколько раз попали в объективы камер папарацци, но, к сожалению Лолы, большого интереса к себе не вызвали. Ну ничего, вечер еще только начался.

Впрочем, сам гала-концерт не произвел на Лолу ровным счётом никакого впечатления. Мужчины одеты в скучные фраки, у дам – консервативные вечерние платья в пол. Все орут. Включая синьора Дягилева, который орал, кажется, громче всех. В общем, Лола была занята тем, что изучала публику – и во время первого отделения, и во время антракта.

- Неужели тебе и в самом деле не понравилось? – изумляется Гвидо, когда они пьют вино за небольшим столиком – у Гвидо в буфете есть свои люди, и им удалось миновать огромную очередь.

- Ну расскажи мне, - Лола настроена благодушно, потому что она чувствует в себе творческий подъем, – что там может понравиться – в этом хоре мартовских котов и кошек? И конкретно – в этом твоем Фёдоре?

- Вы, женщины, парадоксальные существа, - начинает издалека Гвидо, смакуя вино. – Давно доказано, что чем ниже тембр голоса, тем выше уровень тестостерона. Женщине природой заложено любить низкие мужские голоса.

- Ну, может быть, я не спорю, - пожала Лола плечами. – Когда такой голос негромко что-то шепчет тебе на ухо…

- Ах, не провоцируй мою фантазию! – замахал на нее руками Ди Мауро. – Мне это все равно не светит. Мне остается только наслаждаться его голосом со сцены. Неужели Дягилев тебя совсем не трогает, Лолита?

- Хорошо, не буду, - покладисто согласилась Лола. – И – нет, не трогает – ни он, ни кто-либо еще из тех, кто сегодня выступал. И вообще, из всей оперной братии я знаю только Паваротти.

- Он же тенор!

- И что?

- И в самом деле, - рассмеялся Гвидо. – И что? Что такого в том, что женщины любят именно теноров – хотя должны неровно дышать к гораздо более низким голосам?

- Я не говорила, что люблю! – возмутилась Лола. – Я лишь сказала, что знаю!

- Думаю, тут дело в двух вещах, – неожиданно вмешался в их разговор незнакомый мужчина с импозантной проседью во вьющихся волосах, по внешнему виду – и сам какой-нибудь тенор. И он подтвердил это предположение. Испросив взглядом разрешения присесть за их столик, он со своей чашкой кофе и миниатюрным пирожным устроился рядом и продолжил свою мысль: – Во-первых, тенор, как наиболее высокий голос, ассоциируется с молодостью. А во вторых - вы посмотрите на теноровые партии! Это же все сплошь лирика и романтика, сплошь про любовь. Конечно, женщинам это нравится. А про что поет бас? Про страдания, душевные терзания и смерть! Ну и кому это интересно?

Лола рассмеялась. Их новый знакомый оказался музыкальным критиком, Лола и Гвидо тоже представилась, но их собеседник галантно приложился к руке Лолы со словами: «Я наслышан о синьоре Ингер». Вторую часть ее двойной фамилии иностранные коллеги чаще всего предпочитали забывать. За столиком завязалась бурная беседа об особенностях оперного репертуара вообще и об уникальных особенностях голоса Фёдора Дягилева в частности. Лола участия в разговоре не принимала и даже толком не слушала. Медленно пила вино и занималась любимым делом – наблюдала. В ее хорошенькой темноволосой голове бродили смутные мысли, как использовать сегодняшний вечер для собственной выгоды – точнее, для выгоды собственного дома моды. В этих мыслях странным образом отводилось место одному мрачному зеленоглазому типу.

Но вот прозвенел звонок, и они заторопились в зал, напоследок получив настоятельную рекомендацию послушать синьора Дягилева в «Сказках Гофмана» или в «Доне Карлосе». Ну на крайний случай – в «Аттиле». На том и распрощались.

***

Второе отделение было ничуть не лучше первого: все тот же заунывный ор и овации – ничем, по мнению Лолы, не заслуженные. Но вот отделение закончилось, шесть певцов вышли на поклон.

- Ну, чего же ты не идешь вручать цветы своей любви? – Лола вопросом маскирует зевок. Какая же нудятина. Если бы так не орали, она бы заснула.

- Ты что! – с придыханием ответил ей друг. – Сейчас будут бисы! Их программа держится всегда в страшном секрете!

Негромкий стон Лолы потонул в овациях.

Однако бисы оказались не так страшны. Во-первых, они короткие – по одному выступлению от каждого исполнителя. Во-вторых, на бисы всегда приберегают самые известные партии. И кое-что Лоле даже оказалось знакомым – а это уже не так скучно. Закрывал программу синьор Дягилев. Гвидо в соседнем кресле вытянулся в струну и, кажется, перестал дышать.

На сцену в пару к певцу вышел аккомпаниатор и устроился за роялем. Это было неожиданно, потому что остальные исполнители пели свои бисы в сопровождении оркестра. Лола ощутила легкое любопытство. Синьор Дягилев обернулся и кивнул пианисту. Рояль зазвучал каким-то тревожным и надрывным в своей примитивности речитативом. А потом словно из ниоткуда возник голос. Не ор в пустую металлическую бочку, а именно голос. Тоскующий, просящий, захлебывающийся чувствами. Умоляющий о любви.

Свет мой Савишна, сокол ясненький,

Полюби меня неразумнова,

Приголубь меня горемычнова!

Ой-ли, сокол мой, сокол ясенький,

Светик Савишна, свет Ивановна,

Не побрезгай ты голью голою,

Бесталанною моей долею!

Уродился вишь на смех людям я,

Про забаву да на потехи им!

Кличут: Савишна, скорбным разумом

Величают, слышь, Ваней Божиим,

Светик Савишна, свет Ивановна,

И дают пиньков Ване Божьему,

Кормят чествуют подзатыльником.

А под праздничек как разрядятся,

Уберутся вишь в ленты алые,

Дадут хлебушка Ване скорбному,

Не забыть чтобы Ваню Божьего.

Светик Савишна, ясный сокол мой,

Полюби-ж меня непригожева,

Приголубь меня одинокова!

Как люблю тебя, мочи нет сказать,

Светик Савишна, верь мне, верь не верь,

Свет Ивановна!

В себя Лола пришла от взрыва оваций. И бесцеремонного толчка в бок от Гвидо.

- О чем он пел, Лола?! Про что эта песня?! – Гвидо пытался перекричать аплодисменты. Лола медленно повернула к другу лицо. – Ты плачешь, Лола?!

Она все так же медленно покачала головой, вытащила из нагрудного кармана пиджака Гвидо шелковый платок и применила его по назначению.

Синьор Дягилев был единственным в этом концерте, кто пел на бис два раза. И оба раза это была песня Мусоргского «Светик Савишна», что само по себе было вообще уникальным случаем.

***

Они смогли подойти к самой рампе – Гвидо и тут обладал полезными знакомствами. А еще сказывался опыт посещения театра. Лола не выпускала ладонь Гвидо. А в другой руке она держала букет, который Гвидо, идущий впереди ледоколом, доверил ей. И, наконец, они оказались у края сцены, сбоку. Все шестеро артистов, взявшись за руки, подошли к рампе с поклоном. Вся сцена была завалена цветами, и еще им протягивали букеты те, кого допустили к сцене. А таких нашлось немало. Вот прошла за шикарным букетом контральто, с широкой улыбкой приняла цветы. Вот то же самое сделал тенор.

Лола повернулась к Гвидо и положила руки ему на плечи.

- Подними меня.

Вот за что Лола особо ценила своего миланского друга – два раза ему повторять не требовалось. И синей-черной птицей, прижимая к груди букет белых пионовых роз, Лола взмыла над головами тех, кто стоял у сцены. Не сравнялась с теми, кто был на сцене, но привлекла их внимание. А ей нужен был только один из шести. Лола протянула букет в сторону синьора Дягилева. Его четко очерченные губы тронула улыбка, и великолепный бас шагнул к своей смелой и изобретательной поклоннице.

Он узнал ее, когда подошел на расстояние шага. Их взгляды пересеклись, и улыбка погасла, уступив место недоумению в глазах. Но синьор Дягилев умел себя вести на сцене, потому улыбка вернулась – но уже дежурная, резиновая. Он прижал правую руку к сердцу и наклонился, чтобы принять левой букет.

Ха!

Букет синьор Дягилев, конечно, получил. Но сначала Лола обхватила двумя руками могучую шею, притянула к себе ближе оторопевшего баса и крепко поцеловала. В губы. Их поцелуй длился несколько секунд, справа и слева боковым зрением Лола заметила вспышки фотокамер. А потом разжала руки – и Гвидо едва успел ее поймать под хохот и еще одну бурную овацию – теперь, по мнению Лолы, абсолютно заслуженную.

Вот так-то, Теодор Саввич.

Картина третья, договорительная. Она, он и еще один он и еще одна она. В общем, они.

- Чем занят мой любимый единственный ребенок?

- Слушаю Мусоргского.

Из трубки раздался то ли смешок, то ли хмыканье.

- Надо полагать, это как-то связано с тем, что пишут о тебе в прессе последние два дня.

- Я так и знала, что ты звонишь именно поэтому, господин продюсер, - Лола откинулась в кресле и закинула ноги на край стола. – А тебе нравится Мусоргский, пап?

- Не переводи разговор!

- А ты ответь!

- С ним у меня связаны, скажем так, довольно теплые воспоминания, - уклончиво ответил дочери Лев Кузьменко. – А теперь ты ответь мне, что тебя связывает с господином Дягилевым.

- Ну па-а-а-п…

- Не папкай! Я должен знать, с кем моя дочь целуется на глазах у фоторепортеров.

- Узнал? – ничуть не обескураженно и даже невозмутимо поинтересовалась у отца Лола Ингер-Кузьменко.

- Пока нет. Жду, что мне скажешь ты. Вы давно встречаетесь?

- Лев Аркадьевич! – не выдержала и звонко рассмеялась Лола. – Между мной и Фёдором Дягилевым ничего не было и нет. Кроме этого поцелуя.

«И небольшого ДТП», - про себя добавила Лола.

- Но тогда я не понимаю…

- Ой, пап, не бери в голову, - Лола смилостивилась над отцом и принялась рассказывать. – Это вообще все затея Гвидо. Он большой поклонник этого Дягилева, притащил меня в театр. Ну а дальше – дело случая.

- Да? – недоверчиво переспросил отец.

- Конечно. Я же не могла не воспользоваться сложившейся ситуацией и упустить случай сотворить небольшую сенсацию.

- Ох, Лола, Лола… - рассмеялась и отец. – Как вы яхту назовете…

- Эй, мне все нравится в моей яхте! – Лола вернулась в вертикальное положение. – И имя, и отчество, и фамилия!

- Ну и лиса же ты!

- Я не лиса, я львица!

Теперь отец уже хохотал. А, отсмеявшись, произнес:

- Значит, с Дягилевым у тебя ничего нет. Но Мусоргского ты слушаешь.

- Почему бы и нет?

- И в самом деле, - согласился отец. – Я, кстати, тоже послушал из любопытства Фёдора Дягилева. Голос у него, конечно, феноменальный.

Лола хихикнула. Отец неисправим. Ему плевать, что она серьезная бизнесвумен и глава собственного дома моды. Он должен знать, кто тот человек, с которым его дочь целуется. Даже понарошку.

- Не буду с тобой спорить. Как мама?

- Сидит рядом в очках и со страшно умным видом читает какую-то ересь.

- Ей заказали адаптацию?

- Точно.

- Поцелуй ее от меня.

- Непременно. Когда ты будешь в Москве?

- Как только вы по мне соскучитесь.

- Вылетай.

Лола счастливо вздохнула. Поняла вдруг, что она сама успела соскучиться по родителям.

- Я попробую втиснуть вас в свой напряженный график.

- Коза!

- Львица!

***

Завершив разговор с отцом, Лола снова повернулась к ноутбуку. И усилием воли заставила себя закрыть вкладку с музыкой. И с биографией Мусоргского заодно. И с историей создания сборника песен. Хватит. Загул на ниве культурного просвещения можно считать завершенным. И так напросвещалась уже до изжоги.

Лола не нашла записей песни «Светик Савишна» в исполнении Фёдора Дягилева. Переслушала кучу других, выбрала ту, что казалась ей ближе всего к его исполнению. Врубала короткую, на одну минуту всего, запись, закрывала глаза и уносилась туда, в зал «Ла Скала». Человек у рояля, фрак, белая сорочка, бабочка. И с первых же тактов, с первых же слов картинка меняется. И Лола видит, слышит, осязает совсем другое человеческое существо – в лохмотьях, несчастное, обездоленное, гонимое и презираемое другими людьми. И оно молит о любви. И снова под горло подкатывает комок.

Уродился вишь на смех людям я,

Про забаву да на потехи им!

Необъяснимая магия. Как будто ты что-то об этом и в самом деле знаешь, лучший бас современности Фёдор Дягилев.

Лола выдохнула и сказала себе – только разок. Но прослушала в итоге пять раз. А потом все же пошла в мастерскую. Работать. До показа две недели, самое горячее время впереди.

***

Фёдор Дягилев раздраженно отпихнул от себя телефон. Третья попытка дозвониться – и снова безрезультатно. Джессика упорно не хочет с ним разговаривать. И это просто… смешно. И глупо. И бесит.

Не далее как вчера невеста огорошила его гневной отповедью по поводу поцелуя с «этой модной куклой». Потом, не дав сказать и слова в ответ, выдала какие-то и вовсе высокопарные слова про доверие и предательство. И теперь – не берет трубку. И как, скажите на милость, объяснить Джессике, что это всего лишь недоразумение?

Эта Лола Ингер-Кузьменко - одно сплошное недоразумение. Одно имя с фамилией чего стоит. И откуда она только взялась на его голову? Сначала подрезала его мотоцикл – как ей вообще права выдали при таком внимании к дорожным знакам? А потом как черт из табакерки выскочила прямо перед сценой – именно в тот момент, когда Фёдор, как любой артист, был в состоянии эйфории от удачного выступления, от восторга публики. И несколько утратил концентрацию и бдительность. А тут она. С поцелуем. Вот кто так делает?!

Хотя он теперь знал – кто. Он за истекшие сутки узнал об этой девице все. Лола Ингер-Кузьменко, основатель и глава модного дома «Лолику», самый эпатажный молодой дизайнер, королева скандала, которая одевает таких же фриков из мира шоу-бизнеса. Так же он теперь знал ответ на вопрос, зачем она это сделала – поцеловала его. Устраивать шоу из всего, из чего только можно, делать скандалы на пустом месте, эпатировать публику всем, что под руку подвернется – это все про нее. Про Лолу Ингер-Кузьменко. Или, как ее зовут коллеги, «малышка Ло». И ему просто не повезло попасться на глаза этой «малышке». Чтоб ее.

Фёдор перевел взгляд на планшет. Там была открыта вкладка с информацией о модном доме «Лолику». Его главный девиз – «Только ты решаешь, кто ты сегодня – он или она». Игры с гендерными признаками в одежде, трансформирование одного элемента одежды в другой, смешивание несмешиваемого, провокационные заявления – это все про них. «Чулки - изначально мужская одежда». «Сарафан на Руси был исконно мужской одеждой». И прочая такая же невнятная белиберда. Фото моделей с показов: мужчины с декольтированными плечами, а девушки в чем-то, похожем на мятые семейные трусы. Какая чушь! Мужчина – это мужчина, женщина – это женщина. Фёдор Дягилев был консерватором до мозга костей, и все эти модные тенденции полагал массовым психозом. Ну если мужики начинают носить платья или бюстгальтеры – то это психоз, не иначе. И не надо говорить про шотландцев, это совсем другая история, Фёдору его друг, шотландский баритон Эван Мак-Тавиш, объяснял. Как бы теперь самому Фёдору еще объяснить все это Джессике. Нет, не про юбки на мужиках. Про другое. Фёдор без особой надежды набрал номер, но ему снова не ответили. И он снова раздражённо отпихнул телефон.

Провались ты пропадом, Лола Ингер-Кузьменко! И Джессика тоже хороша. Даже не выслушала!

Из-за чего Джесс взъелась, он решительно не понимал. Их грядущий брак был плодом не любви, а делового гения Сола Браннера, их с Джессикой общего импресарио. Фёдор познакомился с Джессикой, молодой американской сопрано, на постановке «Силы судьбы». Они понравились друг к другу с первого взгляда, а дальше - шутки на репетициях, совместные чашечки кофе, обменялись телефонами. Фёдор Дягилев нравился женщинам, и Джессика не стала исключением. А самому Фёдору понравились в Джессике спокойный уравновешенный характер, здравомыслие и рациональный подход к профессии. И голос у нее неплохой. И фактура… перспективная. Через пару месяцев они еще раз пересеклись, уже на одном из европейских музыкальных фестивалей. Романтичный ночной open-air, внезапно пошедший дождь, Фёдор, как джентльмен, прикрывший Джессику своим пиджаком. Но платье у нее все же намокло, и, чтобы сопрано, не дай бог не простыла, платье пришлось снять - уже у нее в номере. И как следует согреть девушку. Они не придавали большого значения начавшимся отношениям – легким и необременительным. По крайней мере, Фёдор не придавал. Пока Сол не озвучил ему, как это будет со всех точек зрения изумительно выгодно, если они с Джессикой поженятся. Сначала Фёдор опешил. О браке он не задумывался, в его планах на ближайшие десять лет была только профессия. У Фёдора Дягилева были весьма амбициозные планы на свою карьеру. Но Сол очень убедительно показал, что брак с Джессикой будет крайне своевременным и прочным кирпичиком на пути в этом направлении. Приводил примеры звёздных пар. Рассказывал о плюсах совместных выступлений и контрактов. В конце концов, они могут сэкономить на его проценте – хотя это больше походило на шутку. Но вот то, что отец Джессики был совладельцем крупного медиа-холдинга - это уже всерьез. А Фёдор еще удивлялся, откуда такой шум вокруг Джессики Бикман – ведь сопрано у нее, если рассуждать откровенно, было таким, каких немало. Правда, она была достаточно трудолюбивой и дисциплинированной девочкой. И, как выяснилось теперь, из очень правильной семьи. Фёдор честно думал пару месяцев. И не мог найти в предложении Сола хоть каких-то недостатков.

Разумеется, речи не шло о том, что без поддержки холдинга Томаса Бикмана Фёдор Дягилев не сможет сделать карьеру. В том, что профессиональная дорога перед Фёдором ясна и открыта, не сомневался даже Сол – а он был тот еще прожжённый циничный австрийский еврей. Редкой силы и окраса голос, трудолюбие, харизма – у Фёдора Дягилева было все, чтобы повторить успех своей матери. Но, с другой стороны, жениться рано или поздно придётся – для Фёдора это было очевидно. Так какая разница, когда, если подвернулся со всех точек зрения подходящий вариант? В общем, на следующем музыкальном фестивале, в весьма подходящем к делу романтичном антураже дворцового комплекса Шёнбрунна он прямо на сцене преклонил колено и протянул руку с кольцом. Джессика почти по-настоящему всплакнула, как будто это стало для нее потрясением – хотя все это было срежиссировано Браннером и трижды ими отрепетировано. Кольцо было принято, согласие получено, а свежеобрученная пара спела под бурную овацию публики дуэт Леоноры и падре Гуардиано из «Силы судьбы» - не самый романтичный, но зато позволяющий выгодно раскрыть все оттенки сопрано. Профессия превыше всего.

В жизни Фёдора после этого предложения ничего особенно не поменялось. По-прежнему - постановки, работа, перелеты. У Джессики – то же самое. Правда, теперь нужно было следить не только за своим графиком – за ее тоже. Не забывать присылать цветы. Общение по мессенджеру, фото из гримёрки, пожелания удачи перед спектаклем. С совместными постановками пока не слишком ладилось, но Сол оптимистично заявлял, что это быстро не делается, и обещал, что через пару лет они будут проводить гораздо больше времени вместе. Фёдора такое положение дел вполне устраивало. Свадьбу планировали на следующее лето – семья Джессики, которой он был представлен и одобрен, готовилась к этому важному событию обстоятельно. А у Фёдора семьи не было.

В общем, все шло по запланированному и утвержденному маршруту, пока в размеренную упорядоченную жизнь Фёдора Дягилева не ворвалась - наперерез - Лола Ингер-Кузьменко! И вот вам пожалуйста, пресса который день мусолит фейковое известие о романе оперной звезды и авангардного дизайнера, все как сошли с ума, а Джессика… Джессика взбрыкнула совершенно на пустом месте, глупо и как-то… Не ожидал он от нее такого. А в особенности не ожидал, что она не даст ему возможности объясниться. Сол ничего толкового не советовал, кроме того, чтобы прилететь и упасть с извинениями в ноги. Фёдор же искренне не понимал, за что ему следует извиняться. А ломать график выступлений и мчаться на другой конец света только из-за женской прихоти Фёдору представлялось еще большей глупостью. Все, куда не посмотри, в его жизни теперь глупость. И все из-за одной миниатюрной взбалмошной безответственной особы! А не пора ли Лоле Ингер-Кузьменко научиться нести ответственность за свои поступки?

***

- Лола, там к тебе посетитель.

Лола разогнулась и неверяще обернулась к двери мастерской. Она была очень демократичным руководителем. Ну, по крайней мере, она сама про себя так думала. Но одно правило Лола требовала соблюдать беспрекословно. Даже не так – бес-пре-кос-лов-но. Когда она работает в мастерской - ее нельзя беспокоить. Даже если небо будет падать на землю – не беспокоить! Тем более, когда до премьеры коллекции осталось менее двух недель.

Она начала набирать в грудь воздух. Гвидо успокаивающим жестом положил ей руку на плечо, но Лола руку сбросила.

- Это очень важный синьор, - скороговоркой пробормотала Паола, чуть подавшись назад, в коридор. Похоже, помощница опасалась, что в нее сейчас что-нибудь полетит. И это запросто может быть утюг.

Лола нахмурилась. Паола ожидающе смотрела на нее, выглядывая из-за дверного косяка.

- Синьор из полиции? Из муниципалитета? – Лола никак не могла сообразить, кем таким мог быть этот важный загадочный человек, что ее исполнительная и дисциплинированная помощница нарушила непреложное правило.

- Это синьор Дягилев.

Рядом сдавленно охнул Ди Мауро. Вот вам и нечаянная радость. И Лола решила, что этот визит – вполне себе веский повод, чтобы сделать перерыв в работе.

***

Очень важный синьор уже расположился в ее кабинете. И Лола остановилась на пороге, разглядывая гостя дорогого нежданного. В этом ее взгляде сплелись интерес личный и профессиональный. На синьора Дягилева было вообще интересно посмотреть.

В их первую встречу он был одет как байкер – в кожаную куртку и джинсы. Во вторую – во фрак и бабочку. Сегодня же пришедшая в Милан жара внесла очередные коррективы в его облик. Тонкая белая рубашка и свободные брюки песочного цвета – все изо льна. На ногах – белые слипоны, на лице – «авиаторы», видимо, этому аксессуару синьор Дягилев неизменно верен. Равно как и мощной золотой цепочке с крестом – впрочем, это вряд ли можно считать аксессуаром. Волосы, когда не взмокли под мотоциклетным шлемом и не уложены гелем назад – действительно, русые, с неярким золотистым отливом. Легкая небритость – тоже, похоже, часть имиджа, а не дань лени.

В общем, синьор Дягилев был непозволительно хорош. Он принадлежал к той породе мужчин, которых можно обрядить в мешок от картошки – и он и в нем будет смотреться шикарно. Такие люди могли бы оставить модных дизайнеров без куска хлеба – но, по счастью, их было немного. А еще они служили источником вдохновения. По крайней мере, Лола своими гостем откровенно любовалась - его патрицианской вальяжностью и небрежной самоуверенностью, сквозившими во всем – в каждом элементе одежды, в позе, в которой он сидел, в общем, во всем. А потом синьор Дягилев поднял на лоб очки, и в Лолу уперся взгляд глаз цвета бутылочного стекла. И взгляд этот был недобрым. Оу, кажется, синьор Дягилев зол. И Лола с безмятежной улыбкой прошла к своему столу. Гвидо с совершенно ошалевшим видом остался топтаться в дверях.

- Вам предложили кофе, синьор Дягилев?

- В такую жару только кофе пить, - буркнул синьор Дягилев и, запрокинув голову, сделал несколько глотков из бутылки с водой, которую он держал в руке.

Какой капризный, вы подумайте.

- Гвидо, угости нашего гостя кофе – покрепче и погорячее, - елейно произнесла Лола по-итальянски. Синьор Дягилев одарил ее еще одним мрачным взглядом, но ничего не сказал. А Ди Мауро шустро отправился готовить кофе для своего кумира.

- Чем обязаны счастью видеть вас, Фёдор Михайлович? – голос у Лолы так же елеен, как и улыбка. Фёдор Михайлович одарил ее еще одним, еще более мрачным взглядом.

- Не люблю, когда меня так называют, - соизволил пояснить он свое недовольство.

- Почему? – невинно округлила глаза Лола. – Вы же тезка великого русского писателя.

- Именно поэтому, - все так же хмуро произнес Дягилев. Ну просто принцесса на горошине, а не звезда оперной сцены.

Дверь открылась, и в кабинет вошел Ди Мауро. В руках он держал блюдце, на котором стояла крошечная белая чашка. В наступившей тишине отчетливо слышно было, как чашечка звякает о блюдце. Бедняга Гвидо, он даже побелел от волнения.

Дягилев бросил один взгляд на вошедшего - и вздохнул во всю мощь своей мохнатой груди. А потом принял протянутую чашку и даже поблагодарил - на родном языке Гвидо. Ди Мауро, услышав голос своего идола вот так, не со сцены, а обращенный к нему лично, лишь судорожно кивнул и что-то невразумительно ответил – совершенно не к месту. Дягилев изогнул свою великолепную темно-русую бровь и вопросительно посмотрел на Лолу. А Лола многозначительно посмотрел на друга. Не хватало еще, чтобы он тут от восторга в обморок хлопнулся. Через несколько секунд Гвидо сообразил, что от него требуется и, что-то бормоча и пятясь задом, покинул, наконец, кабинет. Остается надеяться, что Паола сможет привести его в чувство.

- Итак, - Лола сцепила пальцы в замок, - Фёдор м-м-м…. чем могу вам помочь?

- Зачем вы сказали журналистам, что у нас роман? – тут же ошарашил ее собеседник. Впрочем, чего-то такого она и ожидала.

- Я?! – Лола еще больше округлила глаза, которые и так старалась держать невинно распахнутыми в присутствии синьора Дягилева.

- Ну не я же!

- Я ничего такого не говорила! – поспешила уверить Лола, но ей не поверили.

- Да? – скептически хмыкнул Дягилев. – А что вы сказали, когда вас спросили о том, какие отношения нас связывают?

- Ничего, - безмятежно ответила Лола. И не соврала, между прочим. Но сказать, ничего не сказав, - это умение, которое она освоила в совершенстве.

- Правда? – подозрительно сощурился Дягилев. – А откуда же они это взяли?

- Это журналисты, синьор Дягилев, - снова пожала плечами девушка. – Это их работа – придумывать то, что будет интересно публике.

- А почему потом вы не сказали прямо, что нас ничего не связывает?! – Дягилев начал повышать голос. Лола вдруг подумала о том, что орет бас, наверное, как-то особенно. Как он орет со сцены, она слышала. Но в разговоре эффект должен быть иной. И, кажется, у нее есть все шансы в этом убедиться. – Почему не сказали правду, когда началась вся эта шумиха вокруг нас?

- А почему я должна кому-то что-то доказывать? – в противоположность своему собеседнику Лола – сама безмятежность и спокойствие.

- Хотя бы потому, что это вы полезли ко мне с поцелуями! – рявкнул Дягилев.

- А вы объясняете публике каждый свой поцелуй? - картинно изумилась Лола. С удовольствием заметила, как под артистической небритостью разливается темный густой румянец. – В конце концов, это всего лишь признание вашего таланта. От горячей поклонницы.

- Это вы – горячая поклонница? – Дягилев теперь сверлил ее взглядом, не переставая.

- Горячее не бывает! – Лола пылко прижала руки к груди. – Я крайне возмущена, что невинный порыв моей души был так превратно истолкован!

Дягилев еще некоторое время смотрел на нее – все так же пристально и подозрительно. А потом отвел взгляд в сторону и глубоко вздохнул.

- Из-за ваших невинных порывов со мной не разговаривает моя невеста.

Вот тут Лола удивилась по-настоящему. Да-да, Гвидо что-то говорил про невесту. Но как же это…

- А почему вы не объяснили ей, как на самом деле обстоит дело? – осторожно поинтересовалась Лола.

- Вы меня слушаете?! – к Дягилеву снова вернулся его громкий и раздраженный тон. – Она не хочет со мной говорить! Как объяснить что-то человеку, который тебя не слышит?! И все, между прочим, - он нацелил свой длинный палец на Лолу, - из-за вас!

- Вы хотите сказать, - теперь уже Лола не сводила со своего визави внимательного взгляда, - что ваша невеста поверила тому, что написано в новостях, и не дает вам шанса рассказать, как все было на самом деле?

- Именно так, - Дягилев издевательски кивнул.

- Знаете, по-моему, у вас проблемы с доверием в отношениях.

- А по-моему, у вас проблемы с головой!

Теперь они сверлили взглядам друг друга, словно на спор – кто первый отведёт глаза: женские темно-карие или мужские зеленые. Первыми сдались зеленые.

- Извините, - Дягилев кашлянул и отвернулся к стене. – Я сказал лишнее. И непозволительное.

- Извинения приняты, - Лола тоже отвела взгляд в сторону. – Итак, возвращаясь к началу разговора. Что я могу сделать для вас, синьор Дягилев?

- Вы можете сделать официальное заявление для прессы, - он тут же снова повернулся. – О том, что между нами ничего нет.

- Это будет выглядеть глупо, - фыркнула Лола. – Глупо и нелепо. Нет ничего глупее, чем оправдываться.

- Мне это необходимо.

- А мне – нет.

За все недолгое время их знакомства Фёдор Дягилев смотрел на Лолу практически всегда с неприязнью или недовольством. А вот сейчас он откинулся на стуле и принялся разглядывать ее с каким-то странным интересом. Словно пытался что-то понять или определить для себя.

- Хорошо, - кивнул коротко. – Сколько?

- Сколько чего?

- Сколько стоит ваше заявление?

После первого шока от услышанного Лола рассмеялась. А он забавный, этот синьор Дягилев.

- Вы полагаете, что меня можно купить?

- Зачем так грубо? – мягко усмехнулся Дягилев. Он снова стал расслабленным и патрициански вальяжным. И голос снова мягко зарокотал. – У вас есть то, что мне нужно. Я хочу это получить.

- Что же, разумный и деловой подход, - Лола сложила руки на груди. - А вы уверены, что вам это по карману?

- Назовите цену, - все с той же вальяжной усмешкой ответил Дягилев.

И Лола назвала. Не слишком церемонясь и не намереваясь торговаться.

- Я хочу, чтобы вы приняли участие в моем показе через две недели.

- Что?!

- Я по вашей просьбе делаю публичное заявление. Вы по моей просьбе принимаете участие в показе, - Лола развела руками. – Честная сделка.

- Честная сделка?! - заревел басом – ну а чем еще может реветь бас – Дягилев. - Вы соображаете, что говорите? Чтобы я… - ткнула пальцем себя в грудь, - выступал на вашем… - ткнул пальцем в направлении Лолы, - в вашем… балагане?!

- Балагане? – Лола тоже может демонстрировать идеальный прогиб брови. Но Дягилеву нет никакого дела до ее бровей, он продолжает орать.

- Опера – это древнее, великое и прекрасное искусство! А не средство для звукового сопровождения вихляющих бедрами девиц!

- И не только девиц, - мурлыкнула Лола. А потом отчеканила: - Мода – это тоже древнее и прекрасное искусство, синьор Дягилев. Подревнее вашего будет. Так что не убудет с вас.

- Знаете, что? – он резко встал. – Идите вы к черту, синьора Ингер!

И продемонстрировал свою надменную патрицианскую спину в белой льняной рубашке.

Нервный какой. Да и что с ним разговаривать? Говорить надо с тем, кто все решает – с продюсером Дягилева. Он-то наверняка адекватный и совершенно не нервный - в отличие от синьора баса.

Точно. Так Лола и сделает.

***

Визит в офис к Лоле Ингер-Кузьменко ничего хорошего не принес. Фёдор даже не представлял, что эта девица настолько неадекватна. Джессика по-прежнему не реагировала ни на звонки, ни на сообщения. В общем, отношения с противоположным полом у Фёдора не складывались по всем фронтам. Зато Сол… обрадовал своим вниманием.

- Тео, малыш, у меня для тебя есть крайне интересное предложение.

Фёдор едва слышно фыркнул. Обращение «малыш» по отношению к нему позволяли два человека. И если в случае с Джульеттой это было понятно, то когда его так называл Браннер, едва достававший Фёдору до плеча и весивший, наверное, вдвое меньше, это было… ну, скажем, забавно.

- Интересное предложение – это именно то, что мне сейчас нужно, - пробормотал Фёдор.

- Отлично! – жизнерадостно отозвался Сол. – Мне звонила с предложением твоя… гхм... горячая поклонница. Синьора Ингер, - звук, который издал Фёдор, импресарио интерпретировать не смог, и поэтому решил продолжить свою речь. – Она предлагает выступить тебе на презентации ее коллекции.

- Мне? – желчно поинтересовался продышавшийся Фёдор. – Выступить? На показе мод? Ты в своем уме, Сол?!

- Теодор, почему ты такой консерватор? – принялся энергично возмущаться Браннер. – Ты же молодой человек, ты должен быть открытым всему новому!

- Мне претит пошлость!

- Кто говорит о пошлости? – изумился Сол. – Друг мой, мода – это тоже искусство.

- Ты видел одежду… если, конечно, можно назвать одеждой то, что делает «Лолику»? Это же… вот ты бы такое надел?!

- При чем тут я? – и не думал сдавать позиции Сол. - Лола Ингер – новатор. Судьба всех новаторов - идти впереди времени.

- Это не мода, это безумие!

- Тебе напомнить, сколько великих музыкальных произведений провалились на премьерах и не были по достоинству оценены современниками? – Фёдор лишь что-то буркнул. – И, между прочим… У твоего знаменитого однофамильца в его парижских сезонах художником по сцене и костюмам был Лев Бакст.

- И что?

- А то, что он одевал всех самых известных парижских модниц. Мода и театр всегда шли рука об руку!

- Сол… - обреченно вздохнул Фёдор.

- Решать, конечно, тебе, - деловито продолжил Браннер. – Но вот что я тебе скажу. У Лолы Ингер отменная чуйка. И она придумала шикарный пиар-ход, который выгоден и тебе, и ей. Я готов поспорить на свою любимую кепи, что за тобой на показы потянутся другие представители оперного искусства. Но ты – ты будешь первым. Если не станешь упрямиться.

Фёдор что-то пробормотал, и Сол понял, что клиент готов, а потому перешел к деталям.

- Я проверил, на дату показу у тебя свободно. К тому же, «Лолику» предложили весьма достойное вознаграждение.

- Она еще и денег мне предлагает?! – если в разговоре с синьорой Ингер Фёдор позволил себе орать, то сейчас у него выходил лишь сипящий шепот. Совсем не берегут его уникальный голос, неблагодарные.

- Ну конечно, как обычно, - слегка опешил Сол. – Тебе назвать сумму?

- Не надо! Сам поговорю с синьорой Ингер.

Будь она неладна.

***

- Лола, там снова… он…

Лола подняла взгляд от стола на хрипящий голос. Выглядел Гвидо под стать своему голосу – бледный и с огромными распахнутыми на пол-лица глазами.

- Он – это кто? – Лола раздраженно заправила прядь за ухо. Резинка соскользнула с волос и потерялась среди бумаг где-то полчаса назад. Лола выкроила сегодня ровно час на возню с бумажками, прежде чем снова запереться в мастерской. И вот в этот час ее отвлекают! – Тень отца Гамлета? Призрак статуи командора?

- Фёдор Дягилев!

А вот это интересно. И стоит того, чтобы оторваться от бумаг. Где же эта чёртова резинка для волос?!

- Ты угостил его кофе?

- Спасибо, я уже пил сегодня кофе, - каким-то неуловимым образом протиснувшись своим мощным телом мимо стоящего в дверях Гвидо, в кабинет вошел синьор Дягилев. Во всем своем патрицианском великолепии, нынче облаченном в бирюзовое поло и молочного цвета брюки. Ноги для разнообразия были упакованы в белые кожаные мокасины. Ах, да, и его любимые «авиаторы». Предельно просто и беспредельно стильно. И не только в одежде дело. Лола не могла не отметить, что Фёдор Дягилев обладает врождённым чувством стиля и вкусом. На его габаритах это смотрелось особенно… впечатляюще. В чистом виде средиземноморский шик – при том, что происхождения Фёдор Дягилев был явно далеко не средиземноморского.

- А я, пожалуй, выпью кофе, - Лола сделала Дягилеву приглашающий жест рукой и подмигнула Ди Мауро. Тот хлопнул глазами, но все же сообразил. И исчез, тихо притворив за собой дверь. Если им действительно предстоит работать с синьором Дягилевым, то остаётся только уповать на то, что Гвидо как-то сумеет обуздать обморочный восторг от одного только вида своего кумира в непосредственной близости.

- Я хочу обсудить ваше предложение, - Дягилев не дал Лоле шанса начать разговор. Какой прыткий юноша, однако. Видимо, его импресарио нашел нужные слова. Или размер вознаграждения сыграл свою роль – что вернее всего.

- Слушаю вас, - сладко пропела Лола.

- Во-первых, никаких денег.

Вот как, оказывается. Лола не стала комментировать, лишь взглядом предложила собеседнику продолжить.

- Наша сделка лежит в плоскости, отличной от финансовой, - Лола вдруг поразилась, как четко, складно и грамотно изъясняется Дягилев. – Мы оказываем друг другу услуги. На… - усмехнулся кривовато, – безвозмездной основе.

После паузы Лола кивнула. Пока пусть будет так. А там - посмотрим. Интересно, что он еще скажет? Судя по обстоятельности предыдущей речи, Фёдор Дягилев подготовился к разговору. Что же, послушаем.

- Во-вторых, мне нужны гарантии.

- Какие?

- Предположим, я выступлю на вашем показе. Где гарантия, что вы сделаете заявление?

- У вас сложилось обо мне такое дурное мнение, синьор Дягилев? - Лола попробовала использовать отработанный прием – широко распахнутые глаза и невинный взгляд. Но на синьора Дягилева это, похоже, уже не действовало.

- Я предпочитаю основываться не на впечатлениях, а на фактах.

Ответить Лола не успела, их разговор прервал Ди Мауро, который принес кофе. Две чашки, умница. Дягилев посмотрела сначала на все еще бледного Гвидо, потом на протянутую чашку – и принял кофе. И даже поблагодарил Гвидо, причем абсолютно нормальным искренним тоном, который в исполнении его рокочущего голоса звучал… мягко говоря, завораживающе. Гвидо снова казался на грани обморока.

- Паола! – громко позвала Лола. Помощница робко заглянула в кабинете, но быстро оценила ситуацию и под локоть аккуратно увела Ди Мауро за дверь. А синьор Дягилев принялся с совершенно безмятежным видом пить кофе. Кажется, он был абсолютно точно уверен в том, какое производит впечатление на всех - и мужчин, и женщин.

Кроме малышки Ло.

- Я могу записать видео сию секунду, - голос Лолы звучал почему-то сухо. - Вы получите запись в день показа.

Синьор Дягилев оторвался от кофе и посверлил ее своим зеленым взглядом.

- Не надо. Так уж и быть, поверю вам на слово. Я выступлю у вас на показе и буду ждать от вас ответной любезности.

И снова вернулся к кофе. Какое-то время они молчали. Дягилев пил кофе мелкими глотками и, кажется, получал удовольствие. Лола тайком изучала его. Если честно, она не ожидала, что он сдастся. Его реакция была вполне однозначной в прошлый раз. А еще Фёдор Дягилев производил впечатление достаточно упрямого человека, не склонного менять свои решения. И оплата за услугу ему не нужна – хотя он в деньгах явно и так не нуждается, но это же вопрос принципа… Странные дела. И что теперь делать с таким богатством прикажете? И с Ди Мауро заодно.

- Я очень счастлива, что мы пришли к взаимопониманию, - наконец с легким вздохом нарушила Лола молчание. – Тогда позвольте, я вас кратко проинформирую. Тема коллекции – этно.

- Эт… что? – Дягилев аккуратно поставил чашку на блюдечко, а блюдечко водрузил на угол Лолиного стола, так же аккуратно сдвинув бумаги в сторону. Какой педант, однако.

- Возвращение к природе, - терпеливо начала пояснения Лола. – Натуральные ткани, кожа, мех, звериные принты, бахрома. В общем, нечто такое… первобытное. Дикое. Будет замечательно, если вы впишитесь в этот контекст. Сможете?

Лола представила себе Дягилева во фраке и бабочке – в контексте «чего-то первобытного». И едва удержалась от улыбки. А вот Дягилев усмешку прятать не стал.

- Первобытное? Дикое? Вы ставите трудные задачи, синьора Ингер, - он произнес это медленно, словно задумчиво. И внимательный взгляд, которым он изучал девушку из-под полуопущенных ресниц, ей вдруг не понравился.

- Вы же профессионал, Теодор.

Он чуть заметно поморщился. А Лола откинулась в кресле и решила, что хватит миндальничать.

- Мне нужна провокация. Или сенсация. Скажите, вы можете спеть гроулом?

- Могу. Но не буду.

- Почему?

- Потому что мои связки стоят гораздо дороже предложенной суммы.

От которой он, между прочим, отказался. Невозмутимость Дягилева Лолу раздражала. А раздражаться должен он!

- А как насчет того, чтобы выйти в женском платье? Или леопардовое трико? Мы успеем вам что-нибудь сообразить на ваш размер. Или выкрасить вам волосы в розовый цвет? Или в синий? Ну же, Фёдор, почему вы такой безынициативный?

- Может, вам еще и голым спеть? – скривил свои четко очерченные губы Дягилев.

- Отличная идея!

- Забудьте, - буркнул он. - В лучшем случае надену желтую бабочку вместо черной.

- Какой вы скучный человек, Теодор, - демонстративно вздохнула Лола. – Ладно, придется работать с тем, что имеем. Знаете, я прямо это вижу. Вы, весь такой большой и брутальный – в компании тонких изящных моделей. Это будет очень… - Лола использовала свою лучшую елейную улыбку, - эффектно.

Дягилев вернул ей улыбку. Она была отнюдь не елейной. Скорее, в ней был какой-то скрытый смысл, и Лоле это не понравилось.

- Может, мне тогда пройтись по подиуму… с девушками на руках?

- А вы сможете? – Лоле пришлось срочно невинно округлять глаза – от такого предложения.

- Ха! – Дягилев поднял согнутую в локте руку, поддернул вверх рукав трикотажной рубашки и продемонстрировал весьма внушительный бицепс. – Вы еще сомневаетесь?

Лоле осталось только закатить глаза. Ох уж эти мужчины! Даже если он звезда оперной сцены, шанса поиграть мускулами он не упустит. А ведь Гвидо совал ей под нос фото из инстаграма и, подрагивая от восторга, рассказывал, что Дягилев в любом отеле первым делом идет в фитнес-зал. Тоже мне, бас-качок!

- А какой у вас вес, Теодор? - Лоле не нравилось это вдруг прорезавшиеся в Дягилеве благодушие и даже веселье. Злой и недовольный он ей нравился больше.

- Хороший бас должен шесть пудов весить, - все с тем же непонятным весельем отозвался Дягилев.

- А в килограммах можно?

- Пуд – чуть больше шестнадцати килограмм, посчитайте сами.

- Даже мои модели так не прячут от меня свой вес, как вы, Фёдор!

- А вы все-таки собрались сшить мне к показу леопардовое трико? – расхохотался Дягилев.

Лола открыла рот. И снова закрыла. Так, этот балаган пора прекращать. И она встала из-за стола.

- Организацией показа занимается мой помощник, Гвидо Ди Мауро. Если желаете, он вам организует леопардовое трико.

Но насмешливая улыбка никак не желала сходить с четко очерченных губ шестипудового баса Фёдора Дягилева. Ничего, голубчик, посмотрим, как ты запоешь после общения с Гвидо!

***

Лола никак не могла сосредоточиться. Она уже пятнадцать минут как закрылась ото всех в мастерской, но ясность в мысли не возвращалась. Перед глазами все еще стояли Ди Мауро и Дягилев, договаривающиеся, когда им встретиться для обсуждения деталей. И в ушах звучали их голоса – низкий рокочущий Дягилева и от волнения чуть более высокий, чем обычно – Гвидо. Впрочем. Ди Мауро держался вполне достойно, в обморок не хлопнулся, говорил связно. Только жестикулировал и смеялся излишне много. Но все равно молодец!

- Лола, открой! – забарабанил «молодец» в дверь. – Открой немедленно!

- Ну? – она распахнула дверь и принялась хмуро разглядывать Гвидо. - Мне сегодня дадут работать или нет?!

- Послушай меня, нет, ты просто выслушай! – Гвидо ворвался в мастерскую так стремительно, что едва не уронил манекен – успел поймать в последний момент. – Я сейчас умру от переизбытка эмоций, если с кем-то не поделюсь!

- Расскажи Паоле!

- Она строила ему глазки!

- А ты - нет? – хмыкнула Лола. Этот Дягилев, похоже, наделал шороху в ее офисе почище, чем лис в курятнике.

- Как ты такое можешь говорить?! - всплеснул руками Гвидо и снова был вынужден ловить манекен. – Он мой… герой! Мы с ним встречаемся завтра, сегодня ему уже надо идти в театр, готовиться к спектаклю. Он такой… господи, Лола, какой же он… голос… улыбка… ямочки на щеках… О, я счастлив!

- Несмотря на то, что тебе ничего не светит? – хмыкнула Лола. Теперь восторги Гвидо представлялись ей как-то иначе.

- Мое чувство чистое и светлое!

- Знал бы ты, как я хочу темного… - вздохнула Лола и пояснила на удивленный взгляд Ди Мауро. – Пива хочу. Темного. За пинту «Гиннесса» сейчас бы душу продала.

Гвидо прошелся по ней взглядом темных проницательных глаз – вверх-вниз по ее миниатюрной фигуре.

- Лола Ингер, ты невозможная женщина, - вздохнул он. – Откуда в тебе эти привычки портовых грузчиков?

- Я бы спросила, откуда в тебе этот вопиющий снобизм, но об этом я уже знаю, - вздохнула Лола. – Ладно, если ты утолил свою жажду рассказывать о прекрасном, дай мне работать.

- Хочешь, я принесу тебе темного… кофе? – смилостивился Гвидо.

- Хочу!

- Хорошо, - рассмеялся Гвидо. И уже в дверях вдруг снова оживился. – Слушай, Теодор обещал исполнить на показе знаменитый Шаляпинский номер со стаканом! Ну же, Лола, не говори, что ты об этом номере не знаешь!

- Не знаю и знать не хочу! – отрезала Лола. - Не хочу больше ничего слышать о Дягилеве, он – твоя забота!

Гвидо, с крайне неприлично счастливым лицом отправился за кофе. А Лола, снова оставшись одна, принялась потерянно бродить по мастерской, трогая манекены. Это не помогало. Неизбежно и неотвратимо на Лолу Ингер-Кузьменко накатывал предпоказный мандраж. Рановато что-то в этот раз. Это все Дягилев виноват!

***

На следующий день Лола застала Гвидо в офисе за тем, что он из горла хлестал «Лемончелло».

- У него передоз Дягилева, - услужливо сообщила Паола в ответ на удивленный взгляд начальницы.

- Лола... – наследник древнего римского рода оттер тыльной стороной руки рот. –Ты не представляешь… Ах, ты даже не представляешь, что мы придумали… О, я просто в глубоком экстазе!

- Не представляю и представлять не хочу! – снова отрезала Лола. – Я тебе доверяю, ты умеешь организовать шоу как никто. У меня своих дел по горло, избавь меня от Дягилева.

Гвидо кивнул и снова приложился к ликеру. А Лола тогда не знала, какой сюрприз ждет ее через неделю.

Картина четвертая, со всех точек зрения и ракурсов роскошная

В этот раз она спряталась в каморке для швабр. После показа Лоле всегда непременно надо было уединиться. Хотя бы на пять минут. Лучше – на десять. А еще лучше - на пятнадцать. Она не могла объяснить это желание логически, разумно. Но оно было - и даже не желание, а, скорее, потребность, на уровне рефлекса, из области того, что не можешь контролировать и чему не способен сопротивляться. У нее уже даже выработалось умение безошибочно находить подходящие укромные уголки.

И сегодня это оказалась каморка для швабр. Лола прижалась спиной к двери и закрыла глаза, хотя там и так было темно. В эти минуты после показа она обычно отпускала разум и в мыслях уносилась куда-то – каждый раз в разные места. В детство. В годы учебы в колледже. В когда-то просмотренные фильмы или когда-то прочитанные книги. В общем, куда-то отсюда и далеко.

Но не сегодня.

Как Гвидо сказал: «Ты не представляешь, что мы придумали»? О, она однозначно не представляла! До каких степеней будет ошарашена. С самого начала. Едва только она увидела синьора Дягилева за кулисами.

Хоть сначала она его просто не узнала. Да что там - сначала Лола просто испугалась! Когда из-за поворота коридора на нее выплыло… нечто. Огромное. В черной мохнатой шкуре на плечах. Там, под шкурой, была распахнутая до пояса и обнажающая могучую волосатую грудь светлая рубаха. Заправлена она была под ремень с большой круглой металлической пряжкой, а ремень этот держал потертые замшевые штаны. Потом взгляд Лолы метнулся наверх, к лицу этого чудовища в шкуре.

Длинные, тоже черные, собранные от лица в конский хвост на макушке волосы. Какие-то демонически изогнутые брови и густо подведенные черным глаза. Только эти глаза – знакомые, яркие, бутылочно-зеленые – позволили Лоле заподозрить в этом монстре Дягилева. И тут из-за его спины выскочил Гвидо.

- Ну как, Лола, ну как тебе это?! Теодор будет в образе Аттилы!

У Лолы пока получилось только закрыть распахнутый от изумления рот.

- Мое почтение, синьора начальница, - пророкотал Дягилев, изогнув в усмешке свои красивые губы. А потом, согнувшись в изящном поклоне, притянул к своим губам руку Лолы и поцеловал. Рядом восхищенно ахнул Ди Мауро. – Ваш покорный раб готов ковать вам сенсацию.

В тот момент Лоле остро захотелось вогнать шпильку в мягкий замшевый сапог. Но уже надо было бежать, решать, подгонять…

***

Спустя несколько часов, стоя в темной каморке и крутя рукой ручку швабры, Лола вынуждена была признать – Дягилев ей выковал такую сенсацию, какую у самой Лолы не всегда получалось сделать. Она видела реакцию публики, видела, как все потрясены - участие Фёдора Дягилева в показе «Лолику» держал до последнего момента в строжайшей тайне. И когда вслед за вереницей изящных моделей на подиум вышел он – публика ахнула. Лола казалось, что она даже услышала этот коллективный потрясенный вздох, когда Дягилев - огромный, в этой своей меховой шкуре на плечах, сверкающий густо подведенными глазами – появился на «языке». В этот момент даже Лола поверила, что явился сам легендарный Бич Божий.

А потом он запел. Не заорал в железное ведро, а именно запел. Запел так, что Лола забыла, как дышать. И не она одна. Ей не верилось, что это могучий поток звуков, который пронесся ураганом над головами публики, а потом заворожил и взял в плен весь зал, способен произвести один человек. И этот человек, как когда-то Аттила, покорил всех, забрал под свою власть. А потом, в самом финале, к нему подошли две модели с тонкими бокалами в руках. И бокалы эти на финальных нотах хрустальным дождем осыпалась из пальцев на подиум. Дягилев в одно движение подхватил обеих девушек на руки и замер.

Лола вздохнула. И констатировала тот факт, что сидеть тут дальше бессмысленно. Перезагрузки мозга не произошло. Все ее мысли по-прежнему там, на показе, с этим чертовым Дягилевым. И она достала телефон.

Так и есть. Вся лента пестрит одним и тем же фото: Дягилев с двумя моделями на руках, всегда невозмутимые девушки широко улыбаются, а у его ног блестит осколками хрусталь. Да уж, в этот раз Ди Мауро превзошел сам себя. И Лола отправилась искать свою команду. Наверное, они уже перебрались в соседний зал, где проводился послепоказный фуршет.

Но проходя по уже практически опустевшим служебным помещениям, Лола вдруг услышала звуки гитары. А потом смех. И пение.

Так. Неужели это снова Феденька шалит? Мало ему славы?!

В помещении, где еще несколько часов назад кипела работа – красили и причесывали моделей - среди зеркал, ламп, фенов, кистей и прочих атрибутов работы визажистов и стилистов, в компании дюжины девушек и одного Ди Мауро, как победитель на завоёванной территории, действительно расположился Фёдор Дягилев.

Черный парик он снял, меховую шкуру – тоже. И грим смыл. Но рубаха, пояс с огромной пряжкой и замшевые штаны на нем были те же, что и на показе. Вокруг, на столиках тут и там стояли бутылки с вином. А еще были бокалы – не только на столиках, но и в руках. Кажется, Лола даже почувствовала запах сигаретного дыма, но это все же вряд ли. Дягилев расположился на стуле в окружении десятка моделей. Элинор Муди сидела рядом, на столе, положив руку ему на плечо, Розина Пати с другой стороны практически закинула свою бесконечную ногу ему на бедро, а Сара Пти, если бы могла – села бы ему на колени. Но там была гитара. И он играл на ней. И пел. Точнее, мурлыкал. Что-то смутно знакомое. Очень смутно, словно давно забытое. И по-русски.

На свете жил сеньор нестарый,

Хотя уже не молодой,

Любил он с грешною гитарой,

Бродить под грешною луной.

Трам-пам-тара-дара-дам, – затянул нестройный международный женский хор.

А сколько лет сеньору было,

Пожалуй, сам сеньор не знал,

И сколько дам его любили,

Уже давно он не считал.

На последних словах Дягилев заметил Лолу. И дальше пел, глядя только на нее, стоящую в дверях.

При этом он всю жизнь боялся

Одну красотку, говорят,

С которой нежно распрощался

Лет двадцать пять тому назад.

Лола поймала себя на том, что отбивает ногой незамысловатый ритм припева и скоро начнет подпевать. А Дягилев продолжал мурлыкать.

Но встретил все ж в коварный вечер

Красотку тех былых времен,

И после бурной этой встречи

Стал даже заикаться он.

Последний припев она спела со всеми. Но к бурным аплодисментам не присоединилась. Как и к не менее бурным поцелуям. Только тут Лола заметила, что Дягилев, смыв собственный грим, уже успел порядочно измазаться в помаде. Ну лис же! Лис в курятнике! Или кот. Наглый кот, слизавший хозяйскую сметану!

Дягилев взял протянутый ему бокал - и отсалютовал им Лоле, не переставая сыто, довольно, по-кошачьи улыбаться. Лола вытащила из-за спины руку и вернула ему жест. В пальцах ее была зажата припрятанная в сумочку еще до начала показа банка «Гиннесса». Когда Лола ее туда клала, пиво было ледяным, а сейчас – едва прохладным, и ей пришлось ловить языком полезшую пену. А потом она пила пиво – конечно, не совсем холодное, но все равно чертовски вкусное, смотрела на то, как Дягилев воркует с моделями, и думала о том, что этот самоуверенный и самовлюбленный тип имеет полное право себя так вести. И что он все же непозволительно хорош, просто великолепен. Во всем.

***

- Тео, малыш, поверь, мне очень жаль. Хочешь, я поговорю с ней?

- Нет. Я хочу, чтобы ты объяснил мне, какого черта Ингер все-таки заплатила мне!

- Она заплатила мало? Так, погоди, я проверю, но там все было, как мы догова…

- Сол! - зарычал Фёдор. – Мы с ней договаривались, что не будет никаких денег!

- Но так не делают, Тео… - растерянно пробормотал импресарио. – Ты выполнил работу, тебе должны за нее заплатить…

- Сол! – теперь Дягилев уже взревел.

- Хорошо-хорошо, я поговорю с синьорой Ингер.

- Я сам с ней поговорю! - рявкнул Фёдор и отключился.

***

- Там пришел Теодор, - в проем приоткрывшейся двери просунулась голова Паолы.

Теодор. Прелестно. А куда же делся синьор Дягилев?

- Давай его сюда, - проворчала Лола, захлопывая альбом с эскизами.

Стоило Лоле увидеть мрачное, как туча, лицо Дягилева – и ее собственное лицо тоже исказила недовольная, почти страдальческая гримаса.

Черт. Она забыла. Как она могла забыть?! Это все Дягилев со своим Аттилой, разбитыми бокалами и пением под гитару. И той шумихой, что поднялась в медиа после показа в его честь. Ну и в честь «Лолику» тоже.

И Лола совершенно запамятовала про данное обещание. А это некрасиво. Непорядочно. Да просто подло!

- Простите, ради бога! – Лола совершенно искренним жестом прижала руки к груди. – Я просто замоталась. Я все сделаю, вот прямо сию секунду, хотите? Есть пожелания по поводу текста заявления?

- Уже ничего не надо, - Дягилев как-то устало плюхнулся на стул. – Дайте лучше кофе.

А кофе уже несли. Паола несла и сладко улыбалась. И отнюдь не начальнице. Лоле кофе вообще не принесли. Чувство вины как-то резко утихло.

- Почему это не надо? Я обещала. Я сделаю.

- А я сказал, что уже не надо, - раздраженно парировал Дягилев. – Невеста меня уже бросила.

- Что значит - бросила?! – чувство вины вернулось, десятикратно и почему-то встав в горле. - Как – бросила?

- Представьте себе, молча.

Тут Лоле стало по-настоящему нехорошо. Одно дело – развлекаться, провоцируя публику во славу собственного модного дома. А другое – мимоходом разбить человеку личную жизнь. Это не просто подло. Это сверх-подло и вообще…

- Давайте, я ей позвоню? - неожиданно для себя выпалила Лола. - Вашей невесте? И все ей расскажу.

- Я же сказал - не надо! – с нажимом повторил Дягилев. А потом вздохнул и добавил как-то тихо и обреченно. – Не надо и бессмысленно.

***

Да и вообще, если вдуматься - к лучшему все. В этом себя Фёдор усердно убеждал. Потерь – ноль. Всякие мелочи вроде помолвочного кольца – не в счет. Зато он вернул себе свободу. Фёдор ведь действительно изначально не собирался жениться - не в ближайшее время, по крайней мере. И, кроме того – он же прекрасно знал, чем заканчиваются браки между двумя артистами. Один обязательно принесет в жертву свою карьеру ради другого. Есть, конечно, примеры-исключения, но они лишь подтверждают общее правило. И лично Фёдор очень сильно сомневался, что Джессика стала бы приносить свою карьеру в жертву - характер у нее совершенно не жертвенный. И как Фёдор дал себе запудрить голову? Это все Сол, он кого угодно и на что угодно может уговорить! А так… все, кажется, обернулось для Фёдора наилучшим образом. Если не считать того, что он в данной ситуации чувствовал себя немножко дураком. Которым поиграли, как игрушкой, все – Сол, Джессика и эта невозможная Лола Ингер. К последним двум у него были самые сильные претензии. К Джессике – за то, что так и не соизволила поговорить с ним. Все его попытки исправить ситуацию при помощи виновницы их разлада восприняла как-то извращенно. И бросила Фёдора по мессенджеру, прислав несколько высокопарных и совершенно бессмысленных голосовых сообщений, в которых ее сопрано звучало неожиданно визгливо. Ну не прелесть ли, а? А Лола Ингер вообще решила, что может купить его.

Девочки, а вы не обнаглели?

***

- Поверьте, мне очень жаль… - она и в самом деле выглядела виноватой. И смотрела глазами, полными раскаяния. У нее это мило выходит. И глаза у нее красивые. – Слушайте, ну нельзя же так! – она встала и стала ходить по кабинету. У нее не только глаза красивые. В отличие от ее моделей, у фигуры госпожи дизайнера наличествовали все приятные мужскому взгляду изгибы. Фёдор понял вдруг, что злость куда-то делась, и, забыв про кофе, наблюдал за меряющей шагами кабинет его владелицей. – Надо что-то сделать! Это неправильно. Что я могу сделать, Фёдор? – она остановилась перед ним – растерянная и ужасно вдруг милая в темно-серых свободных брюках и простой чёрной футболке. Лола Ингер явно не исповедовала в собственной одежде тот трэш, который втюхивала своим покупателям. И правильно делает, между прочим, такие внешние данные сами по себе не требуют большого украшения. – Фёдор! – поторопила она его. – Вы со мной не разговариваете? Что я могу для вас сделать? – повторила настойчиво.

- А сделайте мне еще кофе, пожалуйста, - он в один глоток опустошил чашку.

Она моргнула от неожиданности. Заправила прядь темных волос за ухо.

- Да, конечно.

Во второй раз принесли уже две чашки. Фёдор пил кофе и с внезапно проснувшимся интересом изучал интерьер кабинета.

- Мне ужасно жаль, что так получилось, - Лола задумчиво перемешивала свой кофе, но не торопилась его пить. А потом вздохнула – и замолчала.

Фёдор вдруг понял, что ее чувства вины и извинений ему уже вполне достаточно. И совершенно искренне, хоть и неожиданно для себя, произнес:

- Не корите себя. Можете ощутить себя орудием судьбы, - она вскинула на него огромные виноватые глаза, а он усмехнулся. – Правда. Помните, вы же говорили, что у нас проблемы с доверием в отношениях?

- Мало ли что я говорила! Это же ваши отношения.

- Если отношения треснули из-за такого пустяка, значит, недорого они стоили, - пожал плечами Фёдор. - И, кстати. О деньгах.

- Я перевела деньги.

- Но мы договаривались без них!

- Я не думала, что вы это всерьез… - произнесла она растерянно.

- А я всерьез!

Они снова принялись сверлить друг друга взглядами. Из ее глаз исчезло виноватое выражение, он забыл, как любовался ею несколько минут назад.

- Хорошо, - первой сдалась она. – Перечислите деньги в благотворительный фонд.

- Какой?

- В фонд помощи брошенным невестами басам.

После паузы Федор расхохотался. Улыбнулась, в конце концов, и Лола. У него шикарный смех, под стать голосу – низкий и рокочущий. И заразительный.

- Скажите, кто это? – задал Фёдор занимающий его уже какое-то время вопрос. Лола повернула голову, проследив направление его взгляда. – Это… Лайза Миннелли, да?

- Нет, - безмятежно ответила она. - Это мой отец.

Она явно наслаждалась его изумлением. А Фёдор принялся внимательнее разглядывать черно-белый портрет на стене. В роскошной диве в диадеме и боа было совершенно невозможно заподозрить мужчину.

- Вы не шутите?

- А вы шокированы?

- Не слишком, - после паузы серьезно ответил Фёдор. - Для оперы это не такое уж удивительное дело. Есть брючные и юбочные роли.

- Что это такое? – округлила глаза Лола. Она никак не ожидала, что будет говорить с ним о своем отце и об опере. И никак не предполагала, что этот разговор будет для них обоих интересен.

- Брючные роли – это мужские роли, чьи партии написаны для высоких голосов, и, соответственно, их исполняют женщины в мужских костюмах. Юбочные – обратная ситуация. Правда, ради справедливости стоит сказать, что юбочные партии – вещь довольно редкая.

- Правда? – она выглядела заинтригованной и заинтересованной. - Женщины играют мужчин? В опере?

- Правда, - кивнул Фёдор. – Например, паж Керубино в «Свадьбе Фигаро». Или Октавиан в «Кавалере Розы», - Лола страдальчески наморщилась, а Фёдор рассмеялся. Как же он забыл. Гвидо рассказывал, что его босс совершенно равнодушна к опере. – «Снегурочку» помните?

- Помню, - осторожно ответила Лола. – В общих чертах.

- Леля поет женщина.

- Как?! – ахнула Лола. – Это же… там же у них любовь… со Снегурочкой… кажется.

- И тем не менее, - с довольным видом кивнул Фёдор. Ему льстил ее неподдельный интерес. А говорят – не любит, не любит. – Это партия для меццо-сопрано. Это женский голос.

- Удивительно, - покачала головой Лола. – Просто удивительно. А есть ли… юбочные… правильно?.. юбочные партии для баса?

- Есть, - Фёдор с удовольствием пустился в объяснения. – Юбочные роли - как правило, комические.

- Например?

- Например, у Прокофьева в «Любовь к трем апельсинам» - кухарка.

Лола звонко рассмеялась.

- Кухарка! Какая прелесть. А я ведь предлагала вам платье! Вот в каком образе надо было выходить на подиум! А не этот ваш страшный Аттила! Я себе представляю вас в переднике.

Теперь уже Фёдор заразился ее весельем и улыбался.

- Ну значит в следующий раз буду кухаркой.

Веселье тут же и стихло. Они оба понимали, что следующего раза не будет. Его выступление на показе «Лолику» останется одноразовой акцией – только тогда оно имеет смысл.

- Ваш отец выступал на сцене? – чтобы сгладить неловкость, Фёдор вернулся к началу разговора.

- В молодости, - девушка серьезно смотрела на него. – Теперь он продюсер.

Фёдор лишь хмыкнул. Судя по всему, отец Лолы Ингер - незаурядная личность.

- Это от него у вас такая роскошная фамилия?

Лола несколько секунд пристально смотрела на него, словно оценивая – была ли ирония в его вопросе. Пожала плечами.

- От обоих родителей. Ингер – девичья фамилия моей матери. Отец настоял, чтобы, став взрослой, я взяла двойную фамилию.

- Почему?! - по этой логике и у самого Фёдора должна быть фамилия Петерсон-Дягилев. Ужас какой.

- Папа считал, что так будет справедливо, - Лола снова пожала плечами. – В честь отца моей матери, основателя продюсерского центра «Ингер Продакшн».

- Кажется, - Фёдор нахмурился, вороша память. – Кажется, я что-то о нем слышал.

- Возможно.

Тема явно не принадлежала к таким, на которые Лола Ингер-Кузьменко готова разговаривать с удовольствием. И Фёдор пошел ей навстречу.

- А это кто? – он перевёл взгляд на второй портрет, тоже черно-белый. В гендерной принадлежности этого человека сомнений не было. Как и в его профессии. Лысина в венчике темных волос, очки на кончике тонкого, с горбинкой, носа и портновская лента на шее. Наверняка, какой-нибудь Кристиан Диор за работой. Но почему-то дополнил свой вопрос иначе: - Ваш дедушка, надо полагать?

- Почти, - невозмутимо кивнула Лола. – Прадед.

И снова она наслаждается его изумлением.

- А я думал, это какой-то известный модельер, ваш кумир.

- Это и есть мой кумир. Мой прадед по линии отца, Константинас Георгадис. Он был грек. И лучший мастер по мужскому костюму города Ейска.

- Где это?

- Сразу видно, что вы не носили в жизни хороших костюмов, - рассмеялась Лола. – Все больше шкуры и кожаные куртки.

Он не обиделся.

- Это правда, вне сцены я предпочитаю одеваться как можно проще. Так где этот ваш Ейск?

- На берегу Азовского моря. Прадед был и в самом деле прекрасным мастером своего дела, он одевал людей из парткома. Вы представляете себе, что такое партком, Фёдор?

- Смутно, - улыбнулся он. – В самых общих чертах.

- Лола, там пришел синьор по поводу дыхания крота, - в проеме двери показалась голова секретарши. – Помнишь, которого ты хотела видеть?

- Дыхание крота?! - у Фёдора сегодня день изумления, не иначе.

- Это так называется цвет, - она встала со своего места. – Цвет ткани. Шелка, если вас интересует.

- Я с вами просто расширил свои горизонты, - Фёдор встал вслед за ней. Пора уходить. Но вдруг кольнула жалость, что этот разговор окончен. И нового не будет. Их пути с этой взбалмошной, но такой живой и искренней девушкой расходятся. А завтра он улетает в Нью-Йорк.

- Я тоже, - кивнула она и протянула руку. – Приятно было с вами поработать, Фёдор.

- Взаимно, Лола.

Целовать руку здесь, в офисе, было бы нелепо. И ее маленькая, но твердая ладонь на секунду утонула в его большой и горячей. А потом он поехал готовиться к последнему из серии выступлений в Милане, а она – разбираться с кротами и шелком.

Картина пятая, экспрессивная. Костюмы, декорации, оркестр – все на нерве.

«Две премьеры в год – это перебор», - мрачно думал Фёдор Дягилев, встряхивая листы с либретто. Явный перебор, особенно с учётом его плотного графика выступлений. Он еще не до конца выучил то, что ему предстоит петь через две недели, хотя работает над этой партией с начала года. А в ноябре – премьера в «Ла Скала». Убиться можно. Но Сол говорит: «Надо ковать железо, пока горячо». Сол прав, и Фёдор сам все отлично понимает. Карьера пошла на взлет, он востребован, с контрактами проблем теперь нет. Зато есть проблемы со временем, но они – решаемы. Просто отсечь все ненужное. Вон, Джессика сама… отсеклась. Почти.

Загорелось световое табло. Если все будет по расписанию, через полчаса они сядут в аэропорту Мюнхена. Поняв, что в голову не влезет ни то, что ни одной строчки – даже больше уже ни одного слова, Фёдор убрал пачку листов в рюкзак и уставился в иллюминатор. Одна оперная дива на вопрос о том, где ее дом, ответила: «В самолете». И это чертовски правильный ответ. Фёдор бы ответил точно так же.

***

- Что это?!

- Это ваш костюм, Теодор.

- Какого… у него розовый гульфик?! И почему он такой огромный?!

- Это символ неуемной сексуальной энергии Генриха, его мужского начала.

- Это не символ мужского начала, это какое-то издевательство! Над мужчиной, костюмом и оперой! – продолжал бесноваться Дягилев. Он был очень консервативен и в корне не признавал попыток, как это называли, «осовременить» оперу. Опера - искусство вне времени. И Герман в белом полупрозрачном трико или Дон Карлос в майке-алкоголичке – это всего лишь дурновкусие и дешёвый эпатаж. – Ни за что это не надену!

Костюмер лишь развел руками. И был прав. Претензии следует предъявлять не костюмеру. А тому, кто это придумал. Фёдор с раздражением принялся стаскивать это золотисто-розовое безобразие. Если штанишки-фонарики хоть и выглядели смешными, но соответствовали эпохе, то огромный розовый гульфик…ну это что-то из ряда вон. А ведь Сол клялся, что постановка классическая, без вот этого всего… новаторства.

- Как я могу увидеть художника по костюмам?

- Лучше спросите у режиссера.

***

- Послушайте, я был сегодня на примерке, и…

- Костюмы потрясающие, верно?

Фёдор захлопнул открытый на полуслове рот и уставился на режиссёра. Нейл же делал прекрасные классические постановки, без этих вот розовых гульфиков. А теперь что?! Временное помрачнение рассудка? Хочется верить, что временное.

- Мне кажется, что розовый гульфик – это перебор…

- Нет-нет, совсем наоборот! – замахал руками режиссер. – В средние века было принято подчеркивать эту зону у мужчин. Туда подкладывали тряпки, чтобы она казалась больше, - Фёдор закашлялся. - Чем более знатный мужчина, тем больше у него должен быть гульфик. А вы поете короля. Короля, Теодор, короля!

- Но почему розовый?! - взвыл Фёдор.

- Потому что в этом есть тайный символизм, - важно ответил режиссер. Точнее, повторил, как попугай, чьи-то слова, – зло подумал Фёдор. – Розовый – цвет плоти.

- Это не символизм, это просто пошлость, - отрезал он.

- Нет-нет, Теодор, вы неправы. Послушайте…

- Перестань его убеждать, Нейл, это бесполезно.

Фёдор резко обернулся на голос. И в первую секунду улыбнулся. К ним подходила Лола Ингер-Кузьменко. В джинсах, черной футболке и кедах, со стянутыми в хвост волосами. Совсем не похожая на главу модного дома.

Ну да. Кому еще могла в голову прийти идея с розовым гульфиком?! И улыбка тут же исчезла с его лица.

- А вот и наша Лола, - заулыбался режиссер. - Она просто вдохнула новое дыхание в эту оперу.

- То-то Доницетти обрадуется, - пробормотал Фёдор.

- А вы все такой же душка, Теодор, - сладко улыбнулась Лола.

- Я знал, что вы сработаетесь, - обрадовался Нейл. – У вас же за плечами такой удачный опыт сотрудничества!

На этой жизнерадостной ноте режиссер пожал руку Фёдору, расцеловал Лолу в щеки и умчал по своим важным режиссерским делам.

И какое-то время они оба на пустой сцене занимались уже привычным им делом - мерили друг друга взглядами.

- Я так понимаю, уговаривать вас убрать это безобразие и сделать что-то приличное – бесполезно? - процедил, наконец, Фёдор.

- А будете капризничать – я приделаю к розовому гульфику черную бахрому. Сверху! – мстительно добавила Лола и, резко развернувшись на пятках, вслед за режиссером тоже покинула сцену.

Оставшись в одиночестве, король Генрих VIII сделал пару шагов, сел на трон, подпер голову рукой и чисто по-британски и по-королевски выдохнул:

- Твою-ю-ю ма-а-ать…

***

Лола вышла на улицу и, не сдержавшись, лягнула со всей силы дверь. Служебный вход в театр имеет тяжелую дубовую дверь, с нее не убудет. А потом пнула еще пару раз. Чтобы полегчало.

Не полегчало. Спустя полчаса Лола сидела в гриль-баре, ждала свой стейк и мелкими глотками пила пиво. И плевать, что середина дня. Мюнхен же! Тут положено пить пиво. Но даже холодное пиво не охлаждало клокочущую внутри злость.

Самовлюбленный. Заносчивый. Надменный. Черт знает что о себе возомнивший гад!

Гульфик ему, видите ли, не понравился! Словно, кроме как о гульфике, и поговорить больше не о чем. Хоть бы улыбнулся. Хоть бы поздоровался как человек. Мог бы сказать, что рад видеть! Нет же. Гульфик.

Когда ее бывший сокурсник по колледжу искусства и дизайна позвонил Лоле с предложением заменить его как художника по костюмам на постановке оперы в Мюнхене – Лола не могла скрыть удивления в голосе. Она никогда не работала с театром. Она не знает, как к этому подступиться. И с чего бы ей вдруг – такое предложение? Логика товарища по учебе была проста: «Ты же работала с Дягилевым, у вас здорово получилось, я думал, тебе будет интересно, он там будет петь заглавную партию». Даже не успев обдумать, Лола сказала «Да!». А этот гад ей сразу давай претензии предъявлять. Да что бы он понимал!

Мрачный, презрительный и гадски великолепный в коричневых вельветовых брюках и серой трикотажной рубашке-поло. Да его можно в таком виде на сцену выпускать - и публика ахнет. Но ведь это не его сольный концерт, это спектакль. А опера – синтетический жанр искусства. Нет, даже не так - самый синтетический. Если Лола что-то и любила больше, чем придумывать одежду – так это учиться. И за две недели в Мюнхене она жадно училась – читала, смотрела, разговаривала с людьми. Новая сфера деятельности, этот эксперимент ей ужасно нравился. И у нее возникла ассоциация, сделавшая оперу сразу близким и родным действом. В силу своей синтетичности опера, как нитка с иголкой, пронизывает - с лицевой стороны на изнанку и обратно – все компоненты: партитуру, оркестр, голоса, костюмы, картинку на сцене – все, все. И сшивает в одно целое - в мистерию оперного спектакля.

А этот… требует, чтобы все было, как ему хочется! Дудки! Как миленький будешь ходить в том, что я тебе сошью. И с мрачным удовлетворением Лола накинулась на принесённый стейк.

***

Определенно, Фёдор Дягилев родился на свет, чтобы бесить ее. Это - его истинное призвание, а не опера. Вот и сейчас, просто стоя в глубине сцены, он ее бесил! Стоял, ворковал с сопрано и ужасно этим Лолу бесил. Девушка раздраженно дернула браслет с подушечкой для иголок на левом запястье. Вообще-то, ее должность называется «художник по костюмам», и основной задачей, стоящей перед Лолой, является разработка концепции и организационная работа. С этим у Лолы никогда проблем не было. Создавать новое, с нуля – это ее любимый конек, да и организаторские скиллы она в себе тоже порядком прокачала. Но точно так же она по многолетней привычке любила все контролировать сама. Вплоть до того, как подшит подол и как выметан ворот. Это гены Георгадисов. Хочешь сделать что-то хорошо – делай это сам, «от» и «до».

Но как же это чертовски трудно - хорошо работать, если тебя все время бе-сят! Да вынь уже взгляд из декольте сопрано, будто пятого размера ни разу не видел, морда ты бесстыжая зеленоглазая!

Со стороны воркующих в глубине сцены «Генриха VIII» и «Анны Болейн» раздался взрыв смеха. Румынское сопрано хохотала, запрокинув голову и сверкая своим роскошным бюстом в вырезе трикотажной красной кофточки. А бесстыжий Дягилев, наклонившись к ней, что-то шептал на ухо, от чего она все сильнее заливалась смехом, пока, окончательно не обессилев, румынка буквально не упала на грудь своему партнеру по сцене, цепляясь за широкие плечи руками. Ржут они. Как кони! Тут, между прочим, одна из драматичнейших страниц в истории Европы разворачивается! А они ржут!

- Виктория, я вас жду! - сладко пропела Лола. Но веселящиеся бас и сопрано ее не слышали. Пришлось ей топать к ним. Рядом с огромным Дягилевым и пышногрудой Викторией Войня Лола почувствовала себя карликом. «Наш гномик», - раздалось в голове то ли Шуркиным, то ли Юркиным голосом. Лола раздраженно переступила с ноги на ногу, которые были обуты в мягкие кроссовки. Ну что ей теперь, постоянно на шпильках ходить, что ли?! – Виктория, нам пора на примерку.

- Ой, простите ради бога, Лолита, - Лола раздраженно раздула ноздри. Это вариант своего имени она не переносила на дух. Дягилев сбоку сверкнул зубами в ехидной улыбке. – Да-да, конечно, идем, - сопрано одёрнула кофточку, еще больше подчеркнув бюст. А потом прижалась этим бюстом к груди Дягилева, одарив того поцелуем в щеку. – Значит, сегодня, Тео, в семь?

- Да, в семь. Я знаю, где готовят лучшие в Мюнхене стейки.

- Смотрите, не слишком увлекайтесь стейками, а то как бы костюмы перешивать не пришлось, - как могла елейно пропела Лола. Что-то с елейным тоном у нее выходило все хуже и хуже. И вообще - что может Дягилев знать про стейки?!

Лола сердито топала за Викторией, на ходу придумывая, чем бы еще украсить сценический образ Генриха VIII. Чтобы ржал поменьше.

***

- Может быть, сделать вырез поглубже?

«Куда уж глубже, уже почти соски видно!» - хотелось сказать Лоле, но она смолчала. Она вообще на этом проекте демонстрировала невиданные и не замеченные ранее в себе чудеса смирения и тактичности. Прямо со всех точек зрения уникальный опыт!

- А вы не боитесь, что можете простыть? Или застудить горло? – Лола похвалила себя за то, что нашла правильные слова. – Не опасаетесь потерять голос?

Лола уже знала, что потеря голоса – самый страшный кошмар любого оперного певца. Причем, этот недуг зачастую настигал певца абсолютно неожиданно, без видимых причин. Но простудные заболевания – очень очевидная причина, поэтому все певцы берегли горло и грудь, это Лола тоже уже усвоила.

- Нет, - беспечно рассмеялась Виктория. Смех у нее красивый, грудной, Лола была вынуждена это признать. – Если всего бояться, то можно ничего не добиться! – она повертелась перед зеркалом. Подол темно-зеленого бархатного платья, отороченного мехом, красиво заструился вокруг ее ног. – Вы знаете, что мать Теодора пела в аквариуме с водой?

- Как?! – Лола, убиравшая излишки ткани сзади, уколола себя за палец и инстинктивно сунула его в рот. – В каком смысле – в аквариуме?! – промычала неразборчиво, посасывая пострадавший указательный.

- Она пела Русалку в опере Дворжака. Пела, находясь в прозрачном аквариуме с водой.

- Голая?!

- К сожалению для ее поклонников – нет, - еще громче рассмеялась Виктория.

Лола молчала. Она даже не представляла, что бывает… так. А потом до Лолы стал доходить весь смысл услышанного. После очного знакомства тогда, в «Ла Скала», она искала информацию о Фёдоре Дягилеве в Сети. Но данные о его матери почему-то не попались Лоле на глаза. Или она их проигнорировала.

- Я не знала, что у Фе… у Теодора мать – певица…

- Певица?! – Виктория резко повернулась, и мех подола пощекотал обнаженные лодыжки Лолы – на девушке сегодня были бриджи. – О, нет. Мать Теодора - не просто певица. Она – одно из лучших сопрано двадцатого века! Легендарная женщина. Вы что, никогда не слышали об Анне Петерсон?!

Лола нахмурила лоб. Кажется… кажется…

- Кажется, да. Слышала… что-то. Но я не подозревала, что она – мать Теодора. У него же другая фамилия.

- У него фамилия его отца! – фыркнула Виктория. - А все остальное - от матери. Включая феноменальный голос, потрясающие сценические данные, обаяние и масштаб личности! Он войдет в историю оперного искусства, так же, как его мать.

Лола с изумлением смотрела на румынку. Такое ощущение, что это говорит не партнерша Дягилева по спектаклю, а его импресарио – умный австрийский еврей, который был прекрасным дельцом и умел выгодно продать своего подопечного – Лола это уже оценила.

- Ну он же правда невероятен! – улыбнулась Виктория в ответ на изумленный взгляд Лолы. – Его обожает публика за голос, харизму и актёрское дарование. Его боготворят режиссеры - потому что он исполнительный, трудолюбивый и не боится трудных партий. А еще он очень красивый мужчина, верно?

Лола закашлялась. Соглашаться не хотелось, спорить с очевидным было глупо. Да и сам разговор выходил каким-то… глупым.

- Я так рада, что он бросил эту свою тощую американку, - Виктория огладила свои пышные бедра, почеркнутые еще более пышной юбкой. – Она ему совсем не пара! И вообще, Тео любит пышных женщин, когда есть за что подержаться и на что посмотреть. Ну так что, делаем вырез глубже? Ведь Анна Болейн была чертовски сексуальной!

- А вы знаете, что во времена Тюдоров женскую грудь называли уточки?

- Как? – Виктория расхохоталась. - Уточки?! Какая прелесть. Ну так как насчет того, чтобы показать уточек по самую шею?

Лола молча смотрела на сопрано. Хотите больше секс-эпила? Ну хорошо!

- У меня есть идея по поводу выреза, Виктория, - попыталась вновь сладко улыбнуться Лола. Надо как-то возвращать себе это умение! – Снимайте платье, я попробую перекроить и сделать вас еще более привлекательной для… Теодора. Если это, конечно, возможно.

***

Работа в амплуа художника по костюмам выходила какой-то рваной. На Лолу периодически накатывали инсайты и откуда-то, из ниоткуда возникали совершенно потрясающие идеи. Но при этом ее с такой же регулярностью потряхивало. Стоило только Дягилеву оказаться рядом. Лола никак не могла понять, почему так на него реагирует. Но ни о каком равнодушии в его адрес речи и быть не могло. Ей хотелось то придушить его рафом, то ножницами щелкнуть по гульфику, который ему так не нравился. Но большей часть она его видела в обычной одежде – джинсы, футболки, рубашки, кроссовки. И тогда жажда убийства просыпалась с утроенной силой. Ладно сидящие джинсы и облегающие футболки этому очень способствовали.

В свободное от работы время Лола еще раз перешерстила Интернет в поисках информации о Фёдоре Дягилеве. И об Анне Петерсон. Оказалось, его мать действительно была культовой фигурой оперной сцены. Лола послушала несколько записей и интервью. Эффектнейшая женщина нордического типа красоты, великолепный голос, искромётное чувство юмора. И довольно ранний уход из жизни. Про отца Фёдора и мужа Анны Петерсон информация нашлась крайне скудная. Он тоже был певцом, баритоном, но практически всю жизнь посвятил своей жене и был ее антрепренером. И на этом все. А еще Лола узнала, что Фёдор родился и провел детство в Риге, с дедушкой и бабушкой, пока его родители колесили по миру – ведь мать его была латышкой. «Балтийский соловей» - так называли ее в прессе. В общем, не густо. Но ужасно интересно. Хотя Лола ругала себя за этот интерес.

***

- Я не могу в этом петь!

- Тео, до премьеры три дня, мы все уже несколько устали от твоих капризов, - раздраженно выдохнул Нейл, славящийся своим терпением. Но и Фёдора Дягилева тоже никто раньше не считал капризным. Пока в дело не вмешалась Лола Ингер-Кузьменко.

- Это не капризы, - устало в ответ выдохнул Фёдор и потянул в сторону огромный раф. – Я уже смирился с тем, что выгляжу в этом, как голова на блюде – черт с ним, у нас художник по костюмам гений, ей виднее. Но я не могу брать ноты в этом блюде!

- Плохому танцору тоже все время что-то мешает, - огрызнулась Лола. Она тоже устала – от большого объема непривычной работы, от мыслей о противном исполнителе главной партии и от своей бесконечной с ним грызни.

Нейл изумленно уставился на нее. А Фёдор демонстративно смотрел только на режиссера.

- Нейл, будь любезен, объясни нашему гениальному дизайнеру, что певцу, для того, чтобы петь, надо открывать рот. В этом я не могу нормально открыть рот, у меня упирается, - он шлепнул себя тыльной стороной ладони по подбородку снизу, - вот здесь!

- Лола, он прав.

- Хорошо, - мрачно буркнула Лола. – Я посмотрю, что можно сделать.

***

Все осталось позади. Разработка концепции, шитье костюмов, примерки, репетиции, куча организационной работы. Нескончаемое чувство раздражения от одного только взгляда на Дягилева. Лола не рисковала сама присутствовать на его примерках, хотя всех остальных солистов одевала лично. Но она очень сильно опасалась, что не сдержится. И воткнет-таки иголку в его великолепный зад. Или бицепс. Или, не дай бог, в гульфик. Который, между прочим, произвел фурор. Как и продольный, зашнурованный розовой лентой, вырез на платье Анны Болейн. То, что казалось Дягилеву на своем теле пошлостью, из зала, в контексте сценического решения, музыки, голосов – выглядело роскошно. Органично. Лола знала, что она вписалась в спектакль как надо. Ее отец очень любил повторять фразу: «Неоконченную работу дураку не показывают». Ведь нужно особое умение - видеть на самом старте всю картину целиком. Этим умением обладал ее отец – поэтому он был успешным продюсером. Этим умением обладал Нейл, как режиссер. И им совершенно не обладал Фёдор Дягилев. Но именно его сейчас купала в овациях публика, а Лола смотрела на это все из зала – на него, счастливого, уставшего и улыбающегося. Фёдор Дягилев рожден для сцены, славы и успеха. Но это не отменяет того факта, что он противный и упёртый баран.

А Лола будет людей одевать.

Картина шестая, с массовкой. Впрочем, их даже массовкой назвать трудно – все солисты, один другого краше.

- Никогда не понимал, что в головах у этих критиков, - Фёдор раздраженно отпихнул от себя газету. – Но явно не мозги!

- Ты знаешь, для меня тоже реакция наших высокочтимых, - последнее слово Сол выделил с одному ему подвластной саркастической интонацией, - критиков не всегда предсказуема. Но в случае с Лолой Ингер я с ними совершенно солидарен. Ее сравнивают с Александрой Экстер.

- Понятия не имею, кто это!

- Зря ты этим гордишься, - усмехнулся Сол. – Впрочем, не буду тебя просвещать. Захочешь - сам прочитаешь.

- Может быть… - буркнул Фёдор. – Но для меня это все равно непостижимо: это ее первая работа для оперного театра – и сразу номинация в «Opera.Awards». Как такое может быть?

- А как никому не известный молодой бас из Риги в первый же свой дебютный год ставит на ноги несколько лучших залов мира?

Фёдор кашлянул. Потер переносицу. И с удивлением констатировал, что…

- Не отказывай другим в таланте, Теодор, - несвойственно ему мягко произнес Сол. – Она на самом деле сделала шикарные костюмы.

И Фёдор со вздохом признал, что Сол прав. Фёдор пересмотрел постановку в записи. И со стороны все это розовое безобразие смотрелось совсем иначе. Оно вписалось в общую канву и даже оттеняло и давало какие-то акценты. Этой истории, это режиссерской трактовке, этому сценическому решению такие костюмы подходили идеально. И Фёдор в своей оценке был неправ – сколь ни грустно это признавать.

И что теперь - извиняться?!

***

Все-таки, очень удобно, что сейчас оперативно отследить местонахождение более-менее публичного человека не составляет никакого труда. Раз – зашел в инстаграм, два – в нужный аккаунт – и вуаля. Все тебе видно.

В инстаграм-аккаунте Лолы Ингер последним, несколько часов назад сделанным фото был снимок на фоне Бруклинского моста с подписью: «Hi, NYС!». А из сообщения под фото следовало, что Лола Ингер приехала в Большое Яблоко для подготовки к Нью-Йоркской неделе моды. Адрес Нью-Йоркского офиса «Лолику» найти не составит труда. А у самого Фёдора две недели «Фауст» в «Метрополитен-Опера». Какое удивительное совпадение.

Значит, все-таки придётся извиняться. За гульфик.

***

Нью-Йоркский офис «Лолику» совсем не походил на Миланский, который стал Фёдору почти как дом родной. А тут – ни веселой улыбчивой пышки Паолы, ни экспрессивно-аристократичного Ди Мауро. Одни сушеные воблы со стоматологическими улыбками на противозачаточных лицах. Полчаса потребовалось, чтобы втолковать, кто он такой и зачем ему нужно видеть главу дома. Поэтому Фёдор находился не в самом лучшем расположении духа, когда его все-таки допустили до Лолы Ингер.

Синьора начальница была тоже, как выяснилось, не в самом добром расположении духа. Взгляд темных глаз был не слишком дружелюбным, а движение, которым девушка попробовала заправить отсутствующую прядь за ухо, выдавало раздражение.

- Чем обязана, Фёдор Михайлович?

Фёдор даже замедлил шаг. И «Михайлович» вернулся, и тон таков, будто в последнюю встречу Фёдор занял у нее до обеда сто евро – и сбежал, не вернув. Неужели настолько сильно ее задели их споры по поводу костюмов?

- А я вот тоже в Нью-Йорк прилетел, по делам. Смотрю – и вы здесь. Дай, думаю, заскочу по такому случаю в гости.

- На чашечку кофе?

- Можно, - великодушно согласился Дягилев и, не дождавшись приглашения, сам устроил себя в кресло для посетителей.

- Хорошо, - после паузы кивнула она и резким движением сняла трубку с телефона. – К сожалению, ваш друг Ди Мауро остался в Милане, поэтому не ручаюсь, что кофе будет приготовлен с любовью.

- Это ничего. Главное, чтобы туда не плюнули.

Она даже не рассмеялась. И молчала. Молчала все то время, пока им несли кофе, а Фёдор ее разглядывал. Она красивая – синьора дизайнер, Лола Ингер-Кузьменко. Красивая даже с этими гладко убранными в низкий хвост волосами, мрачными черными глазами и упрямо поджатым узким пухлым ртом. Эй, чего злимся? Красивые девушки должны улыбаться.

Кофе наконец-то принесли. Две чашки. Но к своей Лола даже не притронулась.

- Что вам нужно, Дягилев? Кроме кофе.

Фёдор даже моргнул от неожиданности. «Дягилев» без добавления «синьор», которое придавало этому обращению какую-то ироничную мягкость, звучало резко. Почти грубо.

Настолько все серьезно?

- Ваше великодушное прощение, синьора начальница.

- Хватит паясничать, Дягилев!

- Меня зовут Фёдор.

- Объясните толком, что вам нужно, Фёдор Михайлович Дягилев, самый выдающийся бас современности!

Ого. Все и в самом деле серьезно. Обидчивая.

- Я зашел извиниться, - Фёдор при всей своей нелюбви к извинениям – а кто любит, скажите? – все же говорил вполне искренне. – Я был неправ относительно костюмов. Приношу извинения за свои резкие слова. Костюмы и в самом деле замечательные.

- Конечно-конечно, - красивые мягкие губы сжались в совсем презрительную линию. – Кто же будет теперь ругать работы, которые номинированы на «Opera.Awards»?

- Вы не рады этому, что ли? – опешил Фёдор. Он решительно не понимал такой негативной реакции.

- Мне все равно! – девушка резко встала из-за стола и прошла к окну. И замерла там, лицом к панорамному окну, черной эбонитовой статуэткой - тонкая водолазка и мягко струящиеся по ногам широкие брюки. Фёдор разглядывал ее напряженный силуэт на фоне окна. – Я знаю, что сделала хорошую работу. Мнение… прочих… мне не важно!

Кто ему объяснит, что происходит?!

Фёдор не усидел на месте, поднялся с кресла, подошел, встал рядом. Она не повернула голову, словно он волшебным образом исчез из ее кабинета.

- Лола… - Фёдор старался говорить негромко и спокойно. – Объясни мне по-человечески, что происходит? Я… я так сильно тебя обидел своими придирками? – говорить «вы» этой обиженной девочке показалось вдруг совсем неуместным и даже глупым.

Она едва заметно дернула плечом. И все. Фёдор сделал еще один небольшой шаг, чтобы видеть ее лицо. Хотя бы профиль.

У нее дрожит подбородок. Едва заметно, но Фёдор уже слишком близко, чтобы не заметить это едва заметное подрагивание маленького круглого подбородка. Так, стоп. Это что же…

Фёдор всегда знал, с определённого возраста, что нравится женщинам. Воспринимал это как нечто естественное. Если необходимо, корректировал свое поведение с учётом этого факта. Но он всегда… всегда! безошибочно чувствовал, когда нравится женщине – не как артист, а именно как мужчина. В Лоле Ингер-Кузьменко он никак не мог заподозрить такого интереса. До момента озарения «вот-только-что».

Неужели он нравится этой девочке? А почему нет? Тогда… это… это многое… объясняет!

Все же хорошо, что она так и стояла, глядя на панораму Нью-Йорка за окном. И не видела широкую довольную улыбку, что появилась на лице Фёдора.

Я нравлюсь тебе? Это же все упрощает. Или усложняет. Да и неважно это. Сейчас Фёдор испытывал только чувство глубокого удовлетворения - на грани с восторгом. Ну надо же… А он… дурак слепой… накинулся на девочку с этим гульфиком – в то время, когда ей нужно было его одобрение. Его внимание.

- Тебе так хотелось, чтобы мне понравились костюмы, да? – тихо, sotto voce спросил Фёдор, шагнув еще ближе. Так, что почувствовал аромат ее духов – свежий, чуть горьковатый.

- Нет!

Он взял ее за плечи и повернул к себе. Ресницы ее сначала были опущены, а потом взметнулись вверх. Глаза блестели, а нижняя губа была как-то по-детски прикушена. Грех кусать такой нежный рот. Но если так хочется, то давай уж я…

- А врать нехорошо…

А потом он ее поцеловал.

Ее губы были мягкие, спелые, сладкие – как сочный созревший плод. Сладость без приторности. И кусать не хотелось. А вот касаться губами губ, нескромно тронуть языком и проникнуть внутрь нежной влажности ее рта - да. Почувствовать, как ее руки легли ему на шею.

Ну вот все и упростилось совсем. Или усложнилось.

Да какая к черту сейчас разница. Когда так сладко целоваться. Когда твои руки на тонкой талии. Когда ее руки на твоих плечах. Зачем-то стучит по плечу. Ты же не хочешь, чтобы мы остановились? Ты же сама так охотно отвечаешь на поцелуи, а поэтому…

Неведомая сила вдруг оторвала его не только от девушки, но даже от пола – и приземлился Фёдор уже у противоположной стены. Точнее, приземлился в стену. И на краткое мгновение вырубился.

***

Фёдору сначала показалось, что от удара у него двоится в глазах. Но потом оказалось, что их и в самом деле двое. Двое почти одинаковых, высоких, мощных, плечистых, с копнами буйных черных кудрей, в одинаковых синих футболках с пингвином на коньках и клюшкой. Отличались они только цветом штанов – на одном серые, на другом темно-зеленые. И, кажется, ростом немного. Впрочем, в своем глазомере Фёдор пока не был уверен. Придерживаясь за стену, он начал вставать.

- Вы что натворили, идиоты?! – Лола показалась в поле его слегка расфокусированного еще зрения и встала, уперев руки в бедра, перед «пингвинами». – Вы что творите, я вас спрашиваю?!

- Ло, не ори, - начал один.

- Слушай, нам что-то показалось, что тебе не очень нравилось, что делал этот утырок, - добавил второй.

- Да вы… вы… вы знаете, кто это?! - в сторону Фёдора уткнулся женский указательный палец. К этому момент Дягилев умудрился встать. И начал ощупывать челюсть. Зубы, кажется, целы. Язык… язык… пока непонятно.

- Какой-то мужик, который засовывал язык тебе в рот. А тебе это не слишком нравилось.

- Судя по тому, как ты лупила его по спине.

Этот разговор двумя одинаковыми голосами слегка отдавал безумием. Так, язык вроде не прикусил. И Фёдор принялся непострадавшим языком ощупывать внутри рот.

- Кретины! Я не лупила! Это один из лучших оперных певцов современности. А вы ему по лицу! Федя! – Лола вдруг оказалась рядом и участливо заглянула ему в лицо. – Как ты? Лед принести?

- Этот клоун еще и поет?!

Так. Это уже не смешно.

- Я в порядке, - Фёдор попытался отодвинуть Лолу в сторону. – Не надо ничего.

- Ему сегодня «Фауста» петь в «Метрополитен-Опера»! А если он не сможет петь?! – продолжала распекать Лола двух буйных «пингвинов».

- Фауст? Как его можно петь, это же мужик, который знает все про секс и извращения.

- Дурак! Это Фрейд.

- А я как сказал?!

У Фёдора начала раскалываться голова от этого непрекращающегося спора. А еще он пытался осознать, что Лола в курсе его гастрольного плана. Но на этой мысли сейчас сосредоточиться не получалось.

- Я сейчас покажу, кто тут клоуны… - Фёдор оторвал спину от стены. На ногах, кажется, стоит крепко. Вот и славно.

- Ой, - с радостью идиота осклабился тот, что в серых штанах. – Слышь, Рю, нас, кажись, бить собрались.

- Ну-ну, - хмыкнули «зеленые штаны». – В добрый путь. Но мы ж с тобой джентльмены, бро?

- Точно!

- Значит, двое на одного – не вариант. Уступаю тебе право первому ему вмазать – по старшинству, так сказать.

- А ну хватит! – от окрика Лолы вздрогнули все трое. - Ну-ка сели все трое смирно по углам!

Самое удивительное, что оба два буйных «пингвина» послушались. Один сел на диван у стены. Второй – в кресло, в котором десять минут назад сидел Фёдор. Сунул нос в кофейную чашку и поморщился. Дягилев пока остался стоять у спасительной стены, привалившись к ней плечом.

- Ну что ты сразу орать начинаешь, Гномыч, - Фёдору со своего места показалось, что у Лолы сейчас дым из ушей повалит. – Так это что – хахаль твой, что ли?

- Саша!

- Я не Саша, я Юра!

- Так, слушайте, прекращайте строить из себя Фреда и Джорджа Уизли, вы даже не близнецы!

Фёдор понял, что не успевает за этим пинг-понговым диалогом на троих. А он и не думал прекращаться.

- Нет, это ты нас послушай! – не смутился второй. – И ты, дядя, - обернулся к Фёдору, - ты тоже послушай. Хочешь мутить с этой телочкой – спроси сначала разрешения у нас.

- Прекратите! – этим криком Лола выдала вполне пристойное «соль» второй октавы. – Если вы оба… - она по очереди наставила пальцы сначала на одного «пингвина», потом на другого, - немедленно не замолчите, я зашью ваши болтливые рты. На оверлоке!

Угроза возымела действие. Наступила тишина. Лола нервно переложила какие-то документы на столе. Выдохнула. Поправила растрепавшиеся волосы.

- А где Крис, кстати? – спросила, наконец, негромко.

- В туалет приспичило. Сейчас придет, - буркнул «пингвин» в сером.

В этот момент медленно поехала вниз дверная ручка. При мысли о том, что сейчас к этим двум присоединится еще один такой же чокнутый неведомый пингвин по имени Крис, Фёдор выпрямился. Врагов надо встречать лицом к лицу.

Дверь открылась.

- А вот и Крыся! – радостно провозгласил один из «пингвинов».

А в кабинет уже вплывало… чудо.

***

За всю свою более чем тридцатилетнюю жизнь Фёдор Дягилев не видел таких красивых женщин. А видел он женщин немало. Но таких – никогда.

Она даже казалась ненастоящей. А словно нарисованной в какой-то компьютерной программе. Или, может быть, голограмма, кажется, японцы уже такое создали. Японцы – они такие затейники, еще и не такое могут придумать и сделать. Но эта девушка все-таки была настоящей. Настоящая - с этими ее золотистыми, убранными в пышную косу волосами, с совершенно нереально яркими светло-синими глазами, с идеальным лицом диснеевской принцессы, длинными ногами и пышной грудью.

Настоящая – но при этом в ее реальность не верилось. Хотелось проверить. Прикоснуться к ней. Теплая? Живая?

Фёдор поймал себя на том, что сделал уже пару совершенно неосознанных им шагов в сторону прекрасной незнакомки.

- О, и Фауст тоже пал жертвой, - низко хохотнул один из «пингвинов». – Сейчас к ногам упадет.

- Кто ж ему даст, - в тон первому отозвался второй «пингвин».

- Так, чо эти сказочные долбо*бы уже успели отмочить, пока я была в сортире?

Фёдор остановился. Моргнул. Не может быть, чтобы такие грубые слова произнесли эти совершенные розовые губы.

- Чего молчите, дерьмодемоны?

Пингвины-демоны откровенно наслаждались ситуацией. Фёдор тряхнул головой, словно пытаясь избавиться от попавшей в ухо воды. Кажется, наваждение его потихоньку отпускало. Или это только кажется?

- Ло, хоть ты мне скажи, что тут у вас? – девушка согнала «пингвина» с кресла, устроилась на его место, закинула одну бесконечную, обтянутую джинсой ногу на другую и принялась пить кофе, который так и не успел пригубить Фёдор. – Судя по их довольным рожам, эти два-дебила-эта-сила уже успели подраться?

Лола прошла на свое место, села, там вздохнула и ткнула рукой в сторону Фёдора. Тот почел за лучшее вернуться к спасительной стене. Подальше от греха и этой прекрасной валькирии.

- Здравствуйте, - мило улыбнулось ему создание. – Надеюсь, вас не сильно побили?

Фёдор лишь что-то невразумительно промычал. Когда фея обратилась к нему, обратилась нормальными человеческими словами, а не на сленге малолетнего гопника – он снова почувствовал, что мозг отключается от ее красоты.

- Дягилев, тебе водички в лицо побрызгать или ты все-таки сам в разум придешь? - язвительно-скрипуче поинтересовалась Лола. Да, надо, надо как-то взять себя в руки. Но именно в этот момент…

- Ой! – всплеснула руками златовласка. – А я все думаю, на кого вы похожи! А вы же тот самый! О! Какой вы были роскошный в Милане! - она теперь не сводила с Фёдора восторженных ярких голубых глаз, и он чувствовал, что снова попадает словно под гипноз или какую-то магию - магию совершенной красоты. А девушка продолжала ворковать ему, не сводя с него восхищенного взгляда: - Я так жалела, что не смогла прилететь в Милан на тот показ! - Девушка снова обернулась к Лоле: - Лолик, он будет принимать участие в показе здесь? Я тоже хочу к нему на ручки!

- Так, - негромко и веско произнесла Лола, и после этого короткого слова атмосфера ненормальности и абсурда вдруг куда-то делась. Словно распахнули окно и проветрили кабинет. - Давайте, я вас сначала всех познакомлю. – Возражений не последовало, и Лола продолжила: – Это, - небрежный взмах руки в сторону спасительной стены, - Фёдор Дягилев. Оперный певец, лучшей бас современности, талант, красавец, любимец публики. А это, - она широким плавным жестом обвела диван, на котором развалились «пингвины», и кресло, в котором устроилась фея, – моя семья. Братья и сестра. Двоюродные. Наши отцы – родные братья.

- Шу, - приветственно вскинул руку серый «пингвин».

- Рю, - отсалютовал зеленый. - А это, - махнул рукой в сторону сестры: – Крыся.

Такая красивая девушка – и Крыся?!

- Их зовут Александр, Юрий и Кристина Кузьменко, - тоном самого долготерпеливого человека произнесла Лола.

- Никто нас так не называет, - тут же принялся спорить… Рю? – В крайнем случае, Шнур, Рюрик и Крис.

- Когда у тебя два брата-идиота - твоя жизнь полна сложностей, - вздохнула Кристина, обращаясь за сочувствием к Фёдору.

- Слушай, хватит обзываться! – огрызнулся… Шу? – А то мы расскажем, что ты жрала пирожные в самолете!

- Что-о-о-о?! – Лола медленно вставала из-за стола. – Кри-и-и-ис?

- Всего-то три штуки, - пожала та великолепными точеными плечами в открытом топе.

- Три?!

- Или четыре. Или пять.

- Какого хрена?!

Кристина лишь снова пожала плечами.

- У нее очередная несчастная любовь, – тут же сдал с потрохами сестру… Рю? - это Юра, получается?! Что за идиотские клички!

- Крис, это правда? – продолжала допытываться с инквизиторской методичностью Лола. А Фёдор с радостью осознал, что наваждение по имени «Кристина Кузьменко» его все-таки потихоньку отпускает. И ему вдруг стало очень интересно все происходящее в кабинете. Он с любопытством следил за всеми четырьмя, не покидая своего наблюдательного поста у стены.

- Ну… - дернула плечом девушка. – Ну, он такой… мне, короче, показалось, что… Мы с ним о прекрасном, об искусстве, о Климте, о золотой Адели, я прям думаю – о, наконец-то высокие отношения. Х*р вам! И этому тоже надо свой х*й мне между ног пристроить.

- Адель – это она про твою последнюю рыжую телку, что ли? – шепотом спросил один «пингвин» другого.

- Она не Адель, а Аделаида!

- А я как сказал?!

- А ну-ка ша! – прошипела Лола братьям. А потом впилась в кузину пристальным взглядом. – Лирическую линию можешь пропустить

- Ну как так, - капризно надула губы Кристина. – Мое сердце разбито…

- Давай мы ему рожу начистим, - снова оживились «пингвины».

- Сама справилась, - отмахнулась девушка.

- Так, ты мне зубы не заговаривай! - Лола громыхнула ящиком стола. – А ну-ка вставай.

- Гномыч, ну ты чего, не начинай, нормально же все было….

- Вставай! – рявкнула Лола, выходя из-за стола. В руках у нее была сантиметровая лента. – Топик подними.

Вид красивого плоского женского животика почти ничего в Фёдоре не всколыхнул, с чем он себя не преминул поздравить. Наваждение отпустило окончательно. Наверное, последним штрихом стало то, что эта девушка – сестра Лолы. А кстати…

- Та-а-ак… - прозвучало это настолько зловеще, что даже Фёдор слегка напрягся. – Без пары миллиметров сантиметр в талии. Крыся!

- Ой, подумаешь, - фыркнула девушка. – Ты же меня знаешь, Ло. Я к показу буду в форме, у меня железная воля и дисциплина. И вообще, может, у тебя сантиметр неточный…

- Ты. Сейчас. Идешь. К Кейси. Она снимает мерки. И делает примерки. И упаси тебя бог… - Лола сдунула со лба упавшую прядь. – Упаси тебя бог, если там что-то будет не так!

- Лолик, ну не нагнетай ты...

- Я заставлю тебе надеть Шуркино обмундирование и бегать в нем по Централ-Парку, если ты нажрала хотя бы сто лишних грамм!

- Возьми мое, - хохотнул Юрий. – Мое тяжелее.

- И это наша сестра, - в пространство произнесла фея – и надменно испарилась, гордо перекинув косу на грудь.

- А вы куда смотрели?! – напустилась Лола на братьев. - Почему позволили?!

- Можно подумать, Крис кого-то слушает. Кроме тебя, - тут же принялись оправдываться «пингвины». – И вообще, мы ей не нянька.

- Это точно, вам самим нужна нянька, - вздохнула Лола. – Вы зачем приехали вообще?

- Не, ну нормально, да? – Шу и Рю переглянулись. – Вот даже не обняла, не поцеловала, уже полчаса только орёт. Сестра еще любимая называется…

После паузы Лола рассмеялась. Встала из-за стола. И через пару секунд совершенно потерялась в объятьях двух здоровенных высоких парней.

- У нас финал, - торжественно произнес Шу.

- Мы билеты тебе принесли, - дополнил Рю.

- О, нет! – простонала Лола. И, поймав удивленный взгляд Фёдора, похоже, наконец, снова вспомнила о его присутствии в кабинете. Улыбнулась – немного смущённо. Разжала руки, которым обнимала за бицепсы обоих парней. – Я же не сказала. Мои братья – хоккеисты.

- Эй, не хоккеисты, а крайние нападающие!

- Нет-нет, только не надо лекций о хоккее, я этого не выдержу! - закатила глаза Лола. – А Крис, как ты, наверное, уже понял, модель. Очень успешная. Если ее карьере не помешают пирожные.

Фёдор, наконец, отлепил свою спину от стены. И подошел к троице. Фёдор сам был не мелким, но крайние нападающие вблизи выглядели весьма внушительно, если не сказать - устрашающе. Неудивительно, что челюсть и плечо еще ноют. А уж Лола на их фоне и вовсе терялась.

- Любопытная у вас семейка, - хмыкнул Фёдор.

- О, это ты еще, Федя, не всех знаешь, - ответно хмыкнул Юрий. – У нас есть наш батя – тренер российской национальной волейбольной сборной, Лолкин батя - крутецкий продюсер. Еще у нас есть, - начал загибать длинные пальцы: - Детский волейбольный тренер на пенсии, который никак на эту пенсию уйти не может, моднющий косметолог со своей сетью клиник, сценарист с кучей наград с конкурсов. А у Лолы еще двоюродная прабабка – аббатиса была. А у нас прадед – засекреченный профессор, разрабатывал средство, как превращать людей в зомби, - брат пихнул его локтем в бок, но Юра не унимался. – А еще у Ло какие-то немецкие то ли герцоги, то ли бароны в предках. И кубанские казаки есть. И греческие портные.

- Всех вспомнил? - немного суховато поинтересовалась Лола. Кажется, этот экскурс в семейные хроники не очень ей нравился.

- Чокнутую норвежскую бабку забыли! – расхохотался Александр.

- Саша, ну как ты можешь так говорить! - возмутилась Лола.

- Еще как могу! – подбоченился старший из братьев Кузьменко. – Вот скажи – ты ее видела?

- Нет, но…

- А мы видели! – пришёл на помощь брату младший. – Мы прошлой зимой в Осло играли, так она приехала из своей глухосрани – с внуками знакомиться по такому случаю. Мы с Шу еле ноги унесли.

- Точно-точно! – снова перехватил инициативу старший. – Такая набожная – жуть просто. Материться при ней нельзя, яйца чесать нельзя, разговорчики все про бога. Та еще святоша!

- Это же ваша бабушка! – возмутилась Лола. – А вы про нее так говорите!

- Ты бы и не то сказала, если бы с ней поговорила хотя бы пять минут, - огрызнулся Саша. – А батя говорил, что она в молодости была далеко не такой святошей. Только мать ему рот быстро захлопнула, так что мы не знаем, чего там было.

- Зато она нам носки подарила! – с радостью спохватился вдруг Юрий. – Говорила, что сама вязала. Лолик, тебе не нужны носки? Шерстяные, с оленями, сорок пятого размера? Тебе их можно как шапку носить!

И оба «пингвина» дружно заржали. Даже Фёдор с трудом сдерживал улыбку. Вот про кого надо снимать реалити-шоу, Карадашьяны и Озборны нервно курят в сторонке!

Лола пыталась хмурить брови, но выходило это у нее не всерьез.

- Так, все, кыш, не мешайте мне работать!

- Уже уходим! – сверкнул белозубой улыбкой Юрий. – А то жрать охота, а у тебя же не допросишься двойной чизбургер.

- Даже слова этого не произноси!

Юра хохотнул, а Саша шлепнул на стол какими-то красочными бумажками.

- Вот, держи! Лучшие места.

- Не-е-е-т! – снова простонала Лола. - Мне некогда. У меня куча дел. Я ненавижу хоккей!

- Вот смотри, Рю, - горестно обратился к брату Александр. – Мы с тобой в прекрасной форме. Готовы показывать свою лучшую игру и надрать задницу «Айлендерз». А любимая сестрица воротит нос и говорит, что не придет на нас смотреть!

- А можно, я возьму билеты?

Оба брата дружно, как по команде, повернулись к Фёдору.

- Любишь хоккей?

- Стараюсь следить, - скромно отозвался Дягилев. И не соврал, между прочим. Если он и следил за каким-то видом спорта – то за хоккеем. Может быть, в память о деде, который был заядлым хоккейным болельщиком.

- Держи! - после небольшого раздумья теперь уже о грудь Фёдору шлепнулась пара билетов. – Если приведешь Ло на матч – мы сделаем вид, что забыли, как ты лапал ее за задницу.

- Я не лапал!

- Ну и дурак!

И парочка буйных «пингвинов» дружно захохотала. А перед уходом Саша похлопал Фёдора по плечу и на прощание удостоил пояснением.

- А по поводу Крис не переживай – на нее все так реагируют. И говорит она так специально – чтобы шугануть сразу. А вообще, она у нас нормальная. Почти.

И, довольные собой, братья Кузьменко покинули кабинет своей сестры. Без них стало как-то резко тихо. И улыбки сами собой сползли с лиц обоих оставшихся в кабинете людей.

- Не то, чтобы я всерьез нуждался в их благословении… - начал Фёдор негромко. – Но может быть, в самом деле…

Они смотрели друг на друга. Он любовался ее выразительными темными глазами в обрамлении длинных ресниц. Ее завораживали его яркие зеленые, которые она теперь не знала, с чем и сравнить.

- Только если на вторую половину последнего периода… - задумчиво проговорила Лола, опустив голову и начав вдруг снова перекладывать бумаги на столе. Похоже, это ее любимое занятие – когда надо чем-то занять руки. Но делала она это достаточно неловко. – Весь матч я не выдержу, правда.

- Хорошо, - покладисто согласился Фёдор. – А еще я знаю, где готовят самые вкусные в Нью-Йорке стейки. И наливают самое настоящее ирландское пиво.

- Да ладно? – Лола подняла на него свои красивые темно-шоколадные глаза. «Лучистые» - вдруг подумалось Фёдору. – Я тоже знаю одно такое место.

- Сравним? – он подмигнул ей.

- Договорились.

У нее невероятно красивая улыбка – когда она искренняя.

***

- Что же они орут-то так? - обреченно простонала Лола.

- Твои братья великолепны! – Фёдор самым бессердечным образом игнорировал ее страдания. – Просто великолепны!

- Тебе и в самом деле нравится это бессмысленное и беспощадное месиво? – капризно протянула Лола. – Вот уж никогда бы не подумала, что звезды оперной сцены неравнодушны к хоккею.

Он, наконец, оторвал свой взгляд ото льда, обернулся к ней и вдруг улыбнулся.

- Не замерзла?

Лола ответить не успела. И правильно сделала. Потому что ее тут же притянули за плечи и укрыли полой теплой куртки. И он весь такой теплый под курткой. Такой большой и теплый, что Лола не стала бороться с искушением. И положила голову ему на плечо. Прикрыла глаза и демонстративно зевнула.

- Как все закончится – разбуди.

Лола услышала смешок, потом лба мимолетно коснулись губы.

- Договорились.

***

- Как думаешь, они нас видели? Точнее, меня?

- Конечно! – Фёдор уверенно вел Лолу сквозь шумную болельщицкую толпу. – Не мне же Юра послал воздушный поцелуй.

- Он мог его послать грудастой блондинке, сидевшей слева от тебя. Что? – она слегка нахмурилась на его недоуменный взгляд. – Слева. От тебя. Неужели не заметил?

- Я смотрел на лед, - пожал плечами Фёдор. - От твоих братьев невозможно оторвать взгляд. Особенно Саша сегодня отличился!

- Ты уже научился их различать?

Фёдор даже остановился. Посмотрел на нее с изумлением.

- У них же номера на спине!

- Да что ты говоришь! - всплеснула руками Лола. – Кто бы мог подумать!

Они хохочут оба.

- Спасибо, что благодаря тебе я исполнила свой сестринский долг, и Шу и Рю на какое-то время отстанут от меня со своим хоккеем.

- И тебе спасибо за то, что благодаря тебе я посмотрел живьем, на ледовой арене, с отличных мест такой великолепный матч. Последняя контратака была просто ураганной и…

- И больше ни слова о хоккее! – ему губы запечатал тонкий указательный палец. И снова они на какое-то время замирают, глядя друг другу в глаза. А потом Фёдор отнимает ее палец от своего рта, крепко берет Лолу за руку, и они начинают вновь пробираться к выходу.

***

- Ты серьезно? – она недоверчиво смотрит на принесенное. – Я буду пить пиво, а ты – вино?

- Увы, - и в самом деле немного виновато улыбается он. - Мой внутренний мачо умирает от стыда.

- Потому что холодное? – после паузы спрашивает Лола.

Фёдор кивает.

- Не могу себе сейчас позволить рисковать.

А ведь она могла бы догадаться сразу. Лола ведь уже довольно много прочитала о том, из-за чего можно лишиться голоса. А партия Мефистофеля считается не самой простой. Боже, когда она успела сделаться экспертом в опере?! Ди Мауро сотворил свое грязное дело – заронил в ней интерес!

- Зато мясо – с кровью? – Лола прячет за улыбкой неловкость.

- Только так, - соглашается он. – Люблю.

Мясо они заказали разной степени прожарки. И в десертах не сошлись. В заведении, где подают лучшие в Нью-Йорке стейки, выбор десертов был не слишком богатый, и к кофе они заказали – Лола мороженое с черникой, а Федор – ореховый чизкейк.

- Только не говори Крис, - Лола с наслаждением опустила первую ложку с мороженым в рот. – М-м-м… обожаю.

- Не разделяю твой восторг, - Фёдор с легкой усмешкой некоторое время наблюдал, как она ест мороженое. – А поэтому, я - могила.

- Нет-нет, - ложечка звякнула о креманку. – Ты и так молчал последние полчаса.

- Я ел!

- Зато теперь, за десертом, самое время развлечь даму беседой! - Лола откинулась на стуле и сложила руки на груди. Спустя пару секунд Фёдор повторил ее жест. И они занялись уже привычным для них двоих делом – мерили друг друга взглядами. В этот раз без неприязни или вызова. Скорее, с любопытством. Наконец, Фёдор заулыбался, а Лола поймала себя на мысли, что ей очень нравится такая его улыбка – чуточку снисходительная и очень благодушная. У другого бы взбесила, а ему – идет.

- Итак? – Фёдор сделал глоток кофе, но к чизкейку пока не притронулся. – На какие темы ты бы хотела поговорить?

- Это очевидно! – передёрнула Лола плечами.- Ты вчера видел почти всю мою семейку во всей красе. По крайней мере, все мои самые страшные секреты ты теперь знаешь. Я жажду реванша! – Федор вздёрнул бровь, и Лола поспешила смягчить просьбу. – Расскажи о себе. То, о чем не написано в интернете.

- Сложная задача, - он постучал указательным пальцем по верхней губе. – По-моему, интернет знает обо мне все.

- Начни с детства, - подсказала Лола.

- Что ж, логично, - теперь он пожал плечами. Отпил еще кофе, по-прежнему игнорируя пирог. – Я родился и вырос в Риге. Меня воспитывали бабушка и дедушка по линии отца. Моя мать… - он сделал паузу, и теперь взгляд его стал другим. Не заинтересованность в ответе была в нем, а… а словно какой-то другой вопрос, закадровый, потаенный. – Ты же знаешь, кем была моя мать? - Лола быстро кивнула, понимая, что как-то внезапно, за несколько слов, разговор резко сменил характер и тональность, и из легкого и необременительного стал серьезным. А еще она даже не поняла, а, скорее, почувствовала, очень отчётливо, как чувствовала только что холод мороженого во рту, что тема матери – это такая тема для него, что при любой неосторожности в выражениях с ее стороны его рев по поводу гульфика покажется Лоле шепотом. А Фёдор продолжил: – У нее был плотный гастрольный график, отец ее сопровождал. Поэтому мной занимались бабушка и дедушка.

Он замолчал. Смотрел. Наблюдал за реакцией. Лола напомнила себе про осторожность, но жгучее любопытство было сильнее.

- Наверное… наверное, тебе ее не хватало… в детстве?

- Да, - просто ответил он. – Но у людей, обладающих таким даром, нет выбора. Точнее, он есть, и его непременно нужно сделать. Они не могут быть и там, и там. Они выбирают или следовать своему таланту, или… или все остальное.

- Твоя мать выбрала искусство?

- Если бы у меня был ее талант, я бы поступил точно так же.

Такая скромность… «если бы у меня был…»… от самоуверенного как десять нобелевских лауреатов Дягилева Лолу изумила донельзя. Но, по крайней мере, у нее пока получилось говорить на сложную тему, и говорить довольно успешно. Надо воспользоваться, пока он так откровенен.

- А ты рано осознал свое признание?

- В шесть лет, - Федор, наконец, решил отдать должное чизкейку. Словно выполнив какую-то важную задачу.

- Ты в шесть лет знал, что будешь оперным певцом? – Лола не смогла скрыть удивления. Правда, она сама лет, наверное, с четырех, как только научилась сносно пользоваться ножницами, резала все, до чего могла добраться – шторы, скатерти, мамины шелковые платки – чтобы творить куклам наряды. Но Лола полагала, что это – редкость. А, оказывается, Фёдор тоже из таких. Из ранних.

- В шесть лет я твердо был уверен, что стану органистом.

- Кем?!

- Органистом, - невозмутимо ответил Фёдор. Но уголки его глаз смеялись. – В шесть лет бабушка взяла меня в Домский собор.

Лола наморщила лоб, допрашивая свою память. Втуне. О Домском соборе она не знала ровным счетом ничего. Видимо, это отразилось на ее лице, потому что Фёдор смилостивился и принялся ликвидировать пробелы в ее образовании.

- В Домском соборе Риги расположен самый лучший в мире орган. Ну, это мое частное субъективное мнение, конечно. Но в тот момент, когда его построили, это был крупнейший орган в мире, между прочим. Ну да ладно, не в этом суть. В общем, меня привели в собор, и я в первый раз в жизни услышал орган. И увидел сам собор изнутри, естественно. Ну и все. Я был совершенно заворожен. Это надо видеть. Арки, витражи, разноцветный солнечный свет, который, как мне казалось, двигается под звуки органа. Это была какая-то магическая мистерия. Ты как будто оказываешься внутри огромной волшебной музыкальной шкатулки. А самое удивительное, знаешь, что?

- Что? - переспросила Лола, совершенно очарованная его рассказом. В этот момент она давала себе слово обязательно побывать в Домском соборе Риги и послушать там орган.

- Что у всего этого чуда был хозяин. Волшебник. Тот, кто заставлял звучать весь собор и плясать разноцветные блики света на полу, на стенах, в воздухе. Я имею в виду органиста. Я твердо решил, что хочу стать таким волшебником. И на протяжении четырёх лет я упорно заставлял бабушку ходить со мной в Домский собор – одного меня туда не отпускали.

- А потом?

- А потом я внезапно захотел стать фаготистом.

- Кем?!

- Играть на фаготе. Это такой духовой музыкальный инструмент. Сильнее всего меня в нем завораживало, что он собирался как автомат Калашникова. Я больше любил его разбирать и собирать, чем играть на нем.

- Что помешало карьере… м-м-м… фаготиста? – Лола поймала себя на том, что улыбается.

- Кривые зубы.

- Как?! – ахнула Лола. – Не может быть. Ведь ты…

- Брекеты творят чудеса, - Фёдор широко улыбнулся, демонстрируя великолепные ровные зубы. Зубы, настоящие, естественного цвета, а не виниры. – Но с духовыми пришлось расстаться. Впрочем, у меня предвзятое отношение к трубачам…

- А почему? Нет, погоди, дальше что? Ударные? Скрипка? Что потом?

- Потом был краткий, но бурный роман с гитарой.

- Дальше, дальше! - поторопила его Лола.

- А дальше умер наш пекинес Тини, и я решил стать ветеринаром.

- Это последний виток твоей карьеры? – мягко спросила она. – Когда же ты пришел к вокалу?

- Вокалом я занимался всегда, сколько себя помню, - пожал плечами Фёдор, разламывая чизкейк на ровные кусочки. – У меня не было выбора, педагога по вокалу мама нашла мне самолично.

- И когда же?..

- В пятнадцать лет у меня, как и положено, начал ломаться голос.

- И?..

- И сломался, - он развел руки в сторону, словно признавая очевидность вывода. – Voice bianco – так в Италии называют голос мальчиков до полового созревания - у меня был не слишком впечатляющий. Но не зря, видимо, меня назвали в честь Шаляпина. Наворожили. Процесс мутации был довольно длительный и для меня непростой. Но в итоге у меня прорезался и сразу ушел вниз весьма недурной голос.

- Наверное, твоя мама была счастлива?

- Она этого уже не услышала.

Лола отвесила себе мысленный подзатыльник за бестактность. Ведь могла бы сопоставить дату смерти Анны Петерсон и возраст ее сына! И теперь она судорожно думала, что сказать. И ничего не придумала, кроме как ляпнуть.

- Ты ее очень любил?

- А как иначе? - с показным равнодушием ответил он, но Лола отметила быстрый и, возможно, не осознаваемый им самим жест - как его пальцы коснулись шеи. Там, где едва виднелось над краем черного тонкого джемпера золото цепочки. «Это цепочка с крестом – от матери» - вдруг ясно поняла Лола, ей даже спрашивать не надо было, жест был слишком красноречив. – Как можно не любить своих родителей?

Она рассеянно кивнула. И, почти не думая, задала следующий вопрос.

- А твой отец сейчас где?

- Он умер спустя месяц после того, как ее не стало.

- Он же не… не… не…сам?! – Лола выпалила это, даже не сознавая, что именно сказала. И лишь потом зажала себе рот рукой. Господи, что она говорит?! Вот теперь нарвалась. Точно нарвалась на отповедь. Если б кто-то так лез в ее жизнь… Сейчас Фёдор начнет орать, и прав будет.

Но он не стал орать. И тихо и бесцветно ответил.

- Нет, конечно. Просто остановилось сердце во сне. Уснул и не проснулся. Он не знал, ради чего жить без нее.

Вот теперь сказать было точно нечего. Слова кончились все. Она судорожно искала, что можно произнести, но все казалось таким… тщетным. Ненастоящим. Ненужным. Самым нужным и правильным сейчас, наверное, было бы касание. Но Лола не решилась. Так легко положила голову ему на плечо там, на ледовой арене. А сейчас… сейчас что-то изменилось между ними.

- Скажи, а твоя невеста… она не передумала?

Если бы она могла сказать что-то более нелепое… более неподходящее… Но нет. Более нелепого и неподходящего вопроса после его практически исповеди было придумать невозможно. Вот и Фёдор уставился на нее с изумлением. Но, впрочем, и только. Ни раздражения, ни негодования в его взгляде не было.

- Нет, если ты о том, чтобы вернуться ко мне, - спокойно ответил он и принялся с аппетитом доедать остатки чизкейка. – Более того, у нее уже новый роман.

- О, господи, как? С кем?!

- С мужчиной, представь себе, - хмыкнул Фёдор. - Его зовут Массимо Кьезе. Вообще, знаешь, не сочти это за сексизм, но я подозревал, что Джесс не слишком умна. И она только подтвердила мои подозрения.

Лола вдруг осознала, что ее идиотский вопрос был, на самом деле, очень правильным. Они без неловкости вышли из разговора на трудную и болезненную тему. А, кроме того, Лола теперь знает, что со стороны его бывшей невесты опасаться нечего. Так. А вот это неправильные мысли! И, чтобы избавиться от них, она задала следующий вопрос.

- Почему?

- Потому что он тенор.

Тут Лола не выдержала и рассмеялась. Он не улыбнулся в ответ, но, по крайней мере, и мрачным не выглядел. Хотя разговор крутился в последние минут пятнадцать вокруг не самых радужных событий в его жизни.

- Извини, - Лола вынуждена была воспользоваться салфеткой, чтобы промокнуть уголки глаз. – Это у вас цеховое предубеждение – басы против теноров?

- Да будет тебе известно, - Фёдор положил ложечку на опустевшую тарелку, - что когда тенор берет высокие ноты, у него от гипоксии в мозгу умирает какое-то количество нервных клеток. Какое – точно не известно. Мне кажется, что у некоторых теноров со временем в голове остается некий прожиточный минимум нервных клеток – зато все как на подбор здоровые, прошедшие естественный отбор. Именно поэтому все тенора – очень жизнерадостные и не очень умные люди. И именно поэтому я – бас.

Теперь ее черед смотреть на него с изумлением. Это шутка? Он это только что придумал?

- Признайся, ты просто ревнуешь к тому, что у теноров гораздо большая популярность! – блеснула Лола познаниями, полученными несколько месяцев назад за столиком буфета в «Ла Скала». – Басам такое и не светит!

И тут наконец на его лице снова появилась улыбка. Та самая, добродушная и немного снисходительная. Дягилевская.

- Это же утверждение - относительно высоких нот - справедливо не только для теноров, но и для трубачей, - тем не менее продолжил менторским тоном уничижать соперников Дягилев. – Трубачи еще большие дураки, чем тенора. Так что Джесс еще не самый плохой выбор сделала.

Все, Лола прекратила сдерживаться и залилась звонким смехом. Неисправим! Неисправимый, самовлюбленный и очень талантливый. Невероятный. Невероятно-неисправимый между тем сделал знак официанту и попросил счет. А затем продолжил свою возмутительную лекцию.

- Но что еще сущая правда про теноров – так это то, что они любимцы мечтательных натур. И поэтому у них самые безумные поклонницы.

- Вот это – точно зависть! – не постеснялась нацелить на собеседника указательный палец Лола.

Он не стал опровергать. Дягилев вошел во вкус и теперь с видимым удовольствием читал Лоле лекцию про теноров.

- История еще помнит противостояние между лемешистками и козловитянками. Принципиальное и непримиримое! - Фёдор для убедительности тоже поднял указательный палец, а затем полез за портмоне - им принесли счет.

- Это же… - Лола морщила лоб, пока Фёдор расставался со своими кровными. – Это же…

- Это поклонницы двух великих теноров прошлого века – Сергея Лемешева и Ивана Козловского. Впрочем, - он встал и подал Лоле руку, - последних злые языки называли козлихами.

- Басам не светит даже таких! Никаких тебе… дягилевок!

- Увы, это так, - со вздохом согласился Фёдор. – В моем послужном списке только одна горячая поклонница. Она даже подстроила ДТП, чтобы познакомиться со мной.

Лола даже обернулась. Так и есть. Благодушная снисходительная улыбка и прищуренные глаза.

– Размечтался!

***

По обоюдной договоренности они решили пройти квартал, прежде чем ловить такси – надо было дать улечься сытному ужину.

- А как обстоит дело с поклонниками у модных дизайнеров? - Фёдор примеривал свой обычно широкий шаг к ее, более мелкому. Он чувствовал, что сказал сегодня слишком много, не жалел, но решил, что пора побыть в роли слушателя.

- Никак, - пожала плечами госпожа дизайнер.

- Что - совсем никак? – удивился Фёдор. – Никто не желает пасть ниц в благодарность за красивое платье?

Она бросила на него косой короткий взгляд.

- Ниц - нет. А вот устроить пикет у офиса – это запросто. Со всякими «милыми» плакатами и прочей атрибутикой.

- Зачем пикет?! – Фёдор сбился с шага.

- У меня нет поклонников. У меня есть… как это принято говорить – хейтеры. Те, кому не нравится то, что я делаю.

Фёдор некоторое время шел молча, обдумывая услышанное. Одно дело – ругать стиль, который исповедует «Лолику», в частном разговоре со своим импресарио. И совсем другое – видеть под окном собственного офиса людей, которые решительно настроены против тебя и твоего дела.

- И насколько все серьезно? – спросил наконец.

- Я справляюсь.

Теперь его очередь бросить короткий косой взгляд. Она вдруг показалась ему совсем девочкой. У Лолы Ингер-Кузьменко прекрасная деловая репутация – это подтвердил Сол. За ней волочится нескончаемый шлейф слухов, скандалов и провокаций. Она встречает оппонента елейной улыбкой и острым языком. Но сейчас Фёдор видел рядом с собой не успешную бизнес-вумен, делающую деньги на скандале и эпатаже, а маленькую упрямую девчонку. Каково это – жить постоянно поперек и вопреки?

Однако, вечер уже заканчивался, и продолжения у него не может быть - это понимали они оба. У нее подготовка к показу, у него завтра и две недели через день – спектакли. Поэтому – взмах руки, желтая молния такси прижимается к обочине, поцелуй в щеку – и вот Фёдор стоит на улице уже один, без своей спутницы. Подняв ворот куртки, он решил пройтись еще немного. Проветрить голову. Подумать.

Когда Фёдор шагал по Девятой авеню, он и предположить не мог, что девушка, которую он пару минут назад посадил в такси, ровно через сутки будет лежать в его постели. Голая. Под ним.

Картина седьмая, беспорядочная. В смысле, с беспорядками. Когда порядок – это скучно.

Тяжелый занавес опустился. И едва он разделил сцену на два мира – видимый для зала и невидимый - как к Фёдору кинулся один из администраторов.

- Мистер Дягилев, вас! - он сунул Фёдору телефон. – Полиция!

За занавесом бушевала овация. А тут на Фёдора уставились все, кто находился на сцене. С нездоровым любопытством и даже с подозрением. Это Америка, дружок. Здесь к полиции относятся очень серьезно.

Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы продышаться от последних забористых нот, Фёдор принял из рук администратора трубку.

- Дягилев слушает.

Он не дал повода удовлетворить соседям по сцене их любопытство. Его разговор по телефону был кратким и лаконичным. Несколько «Да», пара «Окей» - вот и весь разговор. Он едва успел вернуть телефон администратору – и занавес начал свое обратное движение, объединяя видимое и невидимое в единое целое.

Потом все тянулось непозволительно медленно. То, что обычно вызывало эмоции – мощная отдача от зала, аплодисменты, крики «браво», поклоны, улыбки – все это вдруг потеряло свою ценность, и единственная мысль, которая занимала Фёдора, пока он растягивал резиновые щеки в дежурную улыбку – «Ну когда же это уже закончится?!».

Закончилось. Но еще почти час ушел на снятие грима, переодевание, общение с коллегами – всем именно сегодня приспичило с ним поговорить! Впрочем, звонок из полиции, скорее всего, возбудил общее любопытство. Фёдора он тоже взбудоражил – еще как! А ему все никак не дают вырваться из театра.

Но вот он, наконец, на свободе, на улице, потом такси, мелькание огней за окном и экран смартфона перед глазами. Лента новостей, беспорядки около Нью-Йоркского офиса «Лолику», фотографии и видео-ролик. К тому моменту, когда Фёдор приехал в полицейский участок, он уже составил себе примерную картину произошедшего.

Еще пару дней назад он бы фыркнул и сказал: «Ну это же малышка Ло, она обязательно должна быть в топе новостей любой ценой». В том числе и запросто ввяжется в драку с теми, кто осаждал ее офис. А сегодня он, задумчивый, шел к полицейскому участку и вспоминал вчерашний вечер и ее ровное: «Я справляюсь». Короткое, сухое и какое-то… отчаянное. Хреново ты справляешься, Лола Ингер-Кузьменко, если тебя замели в полицию.

Сумму залога за владелицу модного дома выкатили немаленькую, но Фёдор, не моргнув глазом, внес необходимые деньги. А потом еще ждал минут двадцать, чувствуя себя все более и более неловко в этом месте. В полицейских боевиках все это выглядит несколько… иначе. А тут Фёдор как-то остро чувствовал свою беспомощность. Постепенно спадал адреналин и накатывала усталость. Обычная физическая усталость после спектакля, к которой добавлялась эмоциональная опустошенность - роль Мефистофеля не числилась в списке его любимых, и пел Фёдор ее, что называется, на преодоление. Но что делать, если в последние два сезона «Фаусты» и Гуно, и Берлиоза пользуются особой популярностью у режиссеров и публики и не сходят со сцен всех мировых оперных театров. А на подходе еще один.

В появившуюся в дверях Лолу Фёдор буквально впился взглядом. Нет, он точно пересмотрел в свое время боевиков - или это Мефистофель на него так влияет – потому что сейчас Фёдор внимательно выискивал в ее лице какие-то тревожные признаки. Федор сам не знал, чего опасался – в конце концов, это цивилизованная страна, оплот демократии и все такое. Но Лола могла и до приезда полиции успеть схлопотать. Однако ничего тревожащего он, к своему облегчению, не обнаружил – ни намека на ушиб или кровоподтек, даже одежда находилась в полном порядке. Лишь взгляд был… один лишь раз она взглянула на него, а потом смотрела в пол. И постоянно нервно растирала руки, словно они у нее замерзли.

Они вышли вместе, бок о бок. Такси дисциплинированно ждало на оставленном месте, Фёдор распахнул дверь, и Лола быстро юркнула внутрь салона.

Фёдор назвал адрес, машина тронулась с места. Лола молчала, глядя прямо перед собой. Фёдор тоже не знал, что сказать.

- Скажи, сколько мне тебе отдать за залог.

Этого он не ждал. Фёдор вообще не знал, чего от нее ждать. И, главное, про себя не знал – что ему делать – с ней, в этой ситуации, вообще.

- Считай, что мы в расчете, - ответ у него вышел сухой.

Она продолжала смотреть перед собой. И так же, глядя ровно перед собой, снова заговорила:

- Извини, что назвала твое имя. Извини, что втянула тебя в это. Надо было Шурке… или Юрке… или Крис… Я сама не знаю, почему…

Фёдор молчал. В его ясной и понятной до данной минуты жизни вдруг наступил момент полнейшего непонимания. Что говорить? Что делать? Как вообще это все…

- А кто обычно вызволяет тебя из полиции? – ну потому что молчать дальше – неправильно.

- Никто, - все также же тихо и бесцветно. – Это в первый раз. Куда мы едем?

- В мою гостиницу.

- Остановите, пожалуйста! - вдруг резко обратилась Лола к таксисту.

- Что? - переспросил тот, не оборачиваясь. – Вы мне?

- Нет, не вам, - так же резко вдруг произнес Фёдор. – Это мне.

- Я хочу выйти! – ему показалось, что в ее голосе послышались истерические нотки.

- Куда ты собралась?!

- Я хочу выйти! – она уже кричала. – Остановите машину, мне нужно выйти!

- А ну прекрати! – он схватил ее за плечи и тряхнул. А Лола уже билась, вырывалась из его рук, как пойманная птица.

- Выпусти меня, выпусти, мне надо уйти!

Разговаривать дальше не имело смысла. И он просто обхватил ее покрепче и прижал к себе. Она затихла. А потом разрыдалась ему в плечо. Тем глава модного дома и занималась, пока они ехали в гостиницу. А Фёдор гладил ее по голове и молчал.

***

В номер он Лолу провел, прикрывая девушку полой куртки. Впрочем, кажется, папарацци не было видно, но предосторожность лишней не будет. Закрыв дверь номера, Фёдор первым делом достал из мини-бара виски, налил им по трети бокала.

- Льда нет.

- К черту лед! - Лола выпила залпом, задышала часто и замахала отрицательно рукой на протянутый стакан с водой. А потом рухнула в кресло и без перехода выпалила: – Это ужасно. Правда, ужасно. Когда тебя… ведут куда-то против твоей воли. А потом запирают. И ты не можешь взять… и уйти, - она шмыгнула носом. Потом робко улыбнулась. – Извини за истерику.

- Еще раз извинишься – и я шлепну тебя по мягкому месту, - пригрозил Фёдор. Он перестал анализировать, что надо сказать или сделать. И просто… просто говорил, что говорится, и делал, что делается. – А рука у меня тяжелая.

- Прежде чем бить – налей еще, - Лола протянула ему свой пустой стакан. Фёдор с сомнением посмотрел на него. Он успел сделать от силы глоток, а она уже просит добавки.

- Заказать тебе еды из ресторана? – скорость уничтожения Лолой виски слегка напрягала. У девушки, конечно, явный стресс, но желудок-то тут при чем? В мини-баре ничего, кроме спиртного, кока-колы и стандартных шоколада и фисташек, не обнаружилось.

- Я не хочу еды, я хочу виски!

- Только с шоколадкой! – он сунул ей под нос плитку и даже разломал ее. И орешки тоже за компанию подсунул. Лола, поджав под себя ногу, принялась уничижать виски, закусывая орешками, и попутно рассказывала Фёдору о своих злоключениях. То ли виски было тому виной, то ли нервная система справилась, но теперь рассказ Лолы выходил почти комичным. Только вот Фёдору от всего этого было совсем не смешно.

Хреново ты справляешься со всем тем дерьмом, что варится вокруг твоего бизнеса, Лола Ингер-Кузьменко. А что будет, если в следующий раз меня не окажется рядом? Кто будет платить за тебя залог и поить виски с орешками? Обнимать и гладить по голове?

- Гвидо считает, что за этим стоят наши конкуренты.

Фёдор задумчиво кивнул. Силу зависти он познал довольно рано. А если к этому еще примешивается вопрос денег… Деньги и зависть способны творить поистине страшные вещи.

- Ты почему не ешь?

- Не хочу, - капризно надула губы Лола. – Налей мне еще.

- Детский алкоголизм неизлечим, - отрезал Фёдор, убирая со столика бутылку.

- Ой, какой взрослый умный дядя… - протянула Лола. Опрокинула в рот остатки своего бокала. А потом вдруг встала. – От меня пахнет тюрьмой!

- Чего?! – поперхнулся Фёдор.

- Я воняю! – она передёрнула плечами. – Можно, я приму у тебя душ?

- Конечно, иди, - кивнул Дягилев. Может, под душем она придет в себя.

Он и предположить не мог, насколько фатально ошибался.

Он все-таки заказал ужин. И даже успел что-то съесть, не особо различая вкуса. Фёдор листал новостную ленту. Но не отзывы о спектакле он читал, как обычно. Он просматривал новости и комментарии по поводу беспорядков у офиса «Лолику». Чем больше он читал, тем меньше ему все это нравилось. И тут щелкнул замок ванной.

В иной ситуации, увидев такое чудо, он бы рассмеялся. Но не сегодня.

В его халате Лола просто утонула. Из-под нижнего края торчали лишь маленькие пальчики с разноцветными ногтями – красный, желтый, белый. Волосы после душа лежали по плечам в белом халате пушистыми волнами. Румянец на щеках. Пальцы стискивали ворот почти у горла. Она была похожа на ребенка. И одновременно – на очень красивую и волнующую женщину.

- Я… взяла твой халат. Ничего?

- Ничего, - хрипло отозвался Фёдор. Осознал, что так и сидит с вилкой в руке, опустил столовый прибор на тарелку. – Я заказал салат и сэндвич с курицей, будешь?

- Нет, - покачала головой она. – Я не хочу есть.

- Но ты должна быть голодная, - начал зачем-то спорить Фёдор, наблюдая, как Лола подходит к нему. Вот она подошла совсем близко, и ему приходится поднимать голову, чтобы смотреть ей в лицо. Это непривычно.

- Я голодная, - тихо проговорила она.

Он должен был предложить ей присесть, пододвинуть к ней тарелки с салатом и сэндвичем. Вместо этого он встал.

Потом Фёдор так и не смог вспомнить, кто кого первый поцеловал. Он вообще мало что мог вспомнить. Все какими-то яркими, но размытыми фрагментами и вспышками.

Вот они целуются – уже во второй раз, но все так же сладко. Вот его руки скользят по ее плечам, а за ними скользит и падает на пол халат. И Фёдор тут же подхватывает Лолу на руки. В номере тепло, но ему почему-то кажется, что если ее не взять на руки, не прижать к себе, не отнести в постель – то она непременно замерзнет.

Раздевался он, наверное, сам. Их обнявшихся и обнаженных – помнит. Помнит, какая у нее гладкая нежная кожа – везде. Какие у нее быстрые пальцы, и как она ими зарывалась в его волосы на затылке. Как сама запрокидывала голову, подставляя шею под поцелуи. Какая у нее твердая упругая грудь – и как она судорожно вздохнула, когда он положил на ее груди руки. Помнил, как дрожали ее бедра, как от разгорячённой кожи пахло его гелем для душа. В общем, многое, оказывается, он помнил.

До того момента, который резко его отрезвил.

Картина восьмая, весьма разочаровательная. А могла бы быть эротической.

И все же это оказался момент, про который говорят, что он был упущен. О содеянном Фёдор понял, когда все уже случилось и уже ничего не исправить. И потом, сколько ни вспоминал, никак не мог объяснить себе - ну как он в самый-то нужный момент не сообразил, не догадался?! Впрочем, догадаться было сложно. Ведь они хотели друг друга. Целовались, ласкали, гладили друг друга. Завелись… ну ладно, он завелся… И как можно было предположить, что Лола… что у нее… у нее!.. не было мужчин до него.

Девственность – товар по нынешним временам редкий. По крайней мере, Фёдору не встречался, и он искренне полагал, что современные молодые люди - и девушки, и юноши - расстаются с невинностью примерно одновременно с получением аттестата о среднем образовании. Может быть, это даже как-то связано. По крайней мере, с Фёдором это произошло именно так.

Но Лола… Лола… ее возраст… внешность… образ жизни… манера себя вести… имидж… И все это вместе нисколько не подготовило его к тому, что происходило сейчас. К тому, что он буквально несколько секунд назад лишил невинности главу самого скандального модного дома. Совершенно не желая этого. Да кто б его спросил. Или хотя бы в известность поставил заранее.

Делать-то теперь что?

Они как-то нелепо замерли. Не шевелились. Он опирался на локти. Она едва дышала под ним.

- Извини… - чужим скрипучим голосом проговорил Фёдор. – Я не знал…

- Еще раз извинишься – я шлепну тебя по мягкому месту.

Задачу Лола ему явно не собиралась облегчать. Фёдор шевельнулся.

- Я могу… прекратить… если ты хочешь…

- Только попробуй.

- Лола… - возбуждение возбуждением, но что-то ему в ее поведении не нравилось.

- Давай панихиду по моей невинности отложим на другое время!

- Послушай, я…

- Мне что, тебя уговаривать придется?!

Это раздраженное шипение отрезвило его окончательно. Но уговаривать себя Фёдор не дал. В конце концов, они оба этой близости хотели. Да, сейчас, наверное, Лола уже не хочет его так, как пару минут назад – Фёдор понимал, что первый раз у мальчиков и у девочек несопоставим по степени удовольствия. Но не уговаривать же ее прекратить?! Тем более что самому-то хочется. Очень хочется. Так какого черта…

Он перенес вес на правую руку, левую подсунув ей под поясницу.

- Я постараюсь быть нежнее…

Он честно старался. Но в конце концов забыл про все. Оказывается, он слишком ее хотел. Оказывается, она слишком узкая и горячая. Оказывается, он может потерять голову. Оказывается, это охренеть как приятно.

Он даже позволил себе на нее рухнуть. Ну как позволил - просто иначе не получилось. И лишь через несколько секунд откатился. Отдышался.

- Ты как? – коснулся кончиками пальцев гладкого влажного бедра.

- Жива.

Так. Мозг-предатель вернулся на место. И ему все происходящее категорически не нравилось.

- Лола, я… - мозг вернулся, но без слов. Фёдор не знал, что сказать. Давешнее непонимание, что говорить и как себя вести, вернулось в десятикратной мере.

- Давай панихиду оставим до утра, - негромко и как-то совершенно бесцветно отозвалась она. Демонстративно зевнула. – Можно, я у тебя переночую?

Происходящее выглядело все хреновее и хреновее.

- Можно, - он вздохнул. И, повернувшись на бок, прижал девушку к себе. И натянул на них обоих одеяло. – Только я буду обниматься.

Она не ответила. Не прижалась в ответ. Но, по крайней мере, не стала вырываться. Вот и славно. А завтра утром, будем надеяться, им будет не до панихиды. И вообще, утро вечера мудренее. Да, именно так.

***

А вот и не так. Утром Лола сбежала, не дождавшись панихиды. Хотя, может быть, сбежала она еще ночью. Сделать это было нетрудно, потому что спал Фёдор всю ночь как убитый и, услышав звонок будильника, не сразу смог проснуться.

А когда все же проснулся…

О том, что Лола была в его постели, осталось явное свидетельство. Точнее, два. Несколько небольших круглых пятен бурой подсохшей крови на гостиничной простыне. И использованный презерватив на полу. На нем тоже наверняка есть такая же подсохшая кровь, но разглядывать Фёдор не стал. Сам выбросил в ведро в туалете, не оставив эту работу горничной, и отправился в душ. Он чувствовал, что пока не примет горячий душ, соображать будет категорически неспособен.

Позже, в свежей футболке и джинсах, он сидел в ресторане при гостинице, пил кофе и смотрел в телефон. Никаких сообщений от Лолы не было - а ведь они обменялись номерами телефонов, когда собрались пойти вместе на матч. Вообще, наивно с его стороны было такое предполагать. Но он, видимо, все же сохранил какую-то наивность. И наивно предполагал, что Лола ему оставит какую-то весточку. Но ни старомодной записки на подушке, ни сообщения в мессенджере. Исчезла молча. По-английски. Хотя, кажется, англичан в их разношёрстной семейке не водится.

Фёдор заказал еще чашку кофе и тыквенный пирог. И начал с места в карьер выяснять отношения.

Фёдор: Во сколько состоится панихида?

Фёдор: Ты добралась нормально?

Фёдор: Напиши хоть пару слов, что с тобой все в порядке.

Фёдор: Слушай, так не поступают с людьми, которые тебя вытаскивают из полиции.

Фёдор: Вообще-то ты мне денег должна.

Фёдор: Эй, ты что, со мной не разговариваешь? Обиделась? За что?!

Спустя полчаса Фёдор понял, что он не помнит, как съел пирог и сколько чашек кофе выпил. Ни на одно сообщение она не ответила. Хотя они были как минимум доставлены. И ни на один из пяти звонков тоже не ответила. И как трактовать все происходящее, он решительно не понимал. Но стремительно закипал. Разве что… Разве что она успела уже с утра пораньше во что-то вляпаться. Фёдор полистал новостную ленту по поводу вчерашних беспорядков у офиса «Лолику». Ничего нового.

Значит, пришло время пить кофе в кабинете Лолы Ингер-Кузьменко. Потому что такими вот игнорами Фёдор уже сыт по горло!

***

Пришлось устроить форменный и фирменный скандал. С использованием собственных богатых вокальных и физических данных. Но совершенно без толку. Фёдору белозубо и даже ослепительно улыбались, демонстрируя работу хорошего стоматолога – и только. Мисс Ингер-Кузьменко нет на месте, мы, к сожалению, пока не располагаем сведениями о том, когда она появится, но вы, мистер Дягилев, оставьте свой номер, мы непременно с вами свяжемся…

Фёдору хотелось взять стул – и с размаху швырнуть его в стекло. Чтобы оно взорвалось фонтаном острых ослепительных брызг. Он был на сто процентов уверен, что Лола в офисе. Это было иррациональное знание, но Фёдор ему доверял. К сожалению, в данной ситуации оно ничем не могло ему помочь. Фёдор вышел на улицу и, повинуясь смутному импульсу, набрал сообщение.

Фёдор: Если ты не ответишь мне, я сделаю заявление журналистам. И наваяю пост в инстаграм. Что у нас роман. И что свадьба через месяц. Что ты беременна от меня. Я сейчас ТАКОГО напишу!

Когда он спустя минуту набрал ее номер, ему соизволили ответить.

- Извини, у меня было совершенно сумасшедшее утро, - она даже не стала ждать его слов. Фёдор шумно выдохнул.

- Больше ни за что не хочешь извиниться? Обещаю, бить не буду.

- А за что я должна извиниться? - после паузы спросила она. Ее безвкусный и деловитый голос вяз в зубах как жвачка. Противный розовый бабл-гам. Его хотелось вырвать из ее рта и выкинуть. И чтобы она заговорила с ним нормальным человеческим голосом. Например, каким говорила в ресторане после матча.

- Хотя бы за то, что сбежала, не сказав ни слова! – рявкнул Фёдор.

- Я же говорю тебе – у меня совершенно сумасшедшее утро. Ты же в курсе, что вчера было. И да, напиши, сколько я тебе должна денег.

Фёдор чувствовала, что закипает совсем нешуточно. Такое впечатление, что они говорят на совершенно разных языках. Она его то ли не слышит, то ли не понимает.

- Не рассчитаешься, - мрачно буркнул он. – Когда мы увидимся?

- У меня сейчас перед показом конкретный завал, - все так же баббл-гамово отозвалась она. – Просто не продохнуть – столько дел. Но при случае надо будет как-нибудь обязательно повторить, выпить кофе, пообщаться. Крис! – вдруг прозвучало звонко. - Погоди, не уходи, мне надо тебе сказать пару слов! Извини, - это снова было сказано бесцветно и ровно. – Это было не тебе.

Он уже понял, что не ему. И «как-нибудь обязательно повторить» - это тоже не к нему.

- Ладно, удачи на показе.

- Спасибо. И тебе удачи в спектаклях. Не забудь скинуть сумму залога, я верну.

Он не стал отвечать. Сунул телефон в карман куртки и мрачно побрел по улице. Сверху, с десятого этажа на него сквозь панорамное окно смотрела Лола Ингер-Кузьменко.

***

- Пап, все нормально! – Лола нервно ходила по офису, на ходу то заправляя за ухо, то вытаскивая обратно прядь волос. – Я клянусь тебе, что все нормально! Ну они все преувеличивают, как всегда. Со мной полный порядок! И про полицию – вранье. Ну не веришь - позвони Шурке, Юрке или Крис – если бы меня замели в полицию, кто бы меня оттуда вытаскивал? Ну вот то-то же! Все, выдохни, отложи то, что ты там схватил в руки. И прилетать не надо. Я сама прилечу, я обещаю, сразу после показа. Сможешь меня повоспитывать всласть. Ну вот, другое дело. Маму успокоил? Молодец. Целую крепко-крепко. И я тебя люблю, па.

Закончив разговор, Лола без сил рухнула в свое рабочее кресло. Что за день сегодня такой?!

А что за день был вчера…

Она снова взяла в руки телефон.

Фёдор: Эй, ты что, со мной не разговариваешь? Обиделась? За что?!

Обиделась? Да Лола ужаснулась, когда сегодня рано утром проснулась в постели Фёдора. Точнее, она сначала даже не поняла, чья это постель. А потом повернула голову и увидела его. Безмятежно спящего, закинув руку за голову. Лола сначала просто любовалась. Красотой мощного выпуклого бицепса, брутально потемневшими щеками, тем, как аккуратно запал в межключичную ямку золотой крест. И только потом Лола вспомнила.

Все.

Как зачем-то назвала в полиции фамилию Дягилев. Могла бы назвать фамилию Кузьменко – и целых трое представителей этой фамилии без вопросов – точнее, вопросы бы они задавали потом! – примчались бы ей на помощь. Но она… Лола не могла понять, о чем она думала, когда называла его фамилию. Это произошло как-то само собой. Он не шел из ее мыслей уже не один месяц. Наверное, начиная с Миланского показа. А потом совместная работа, а потом его визит к ней в офис.

А потом поцелуй.

Так Лолу еще никто не целовал. Да ее вообще никто не целовал. Поцелуи в щеку и попытки целоваться в юном возрасте – не в счет. А с какого-то момента ей стало просто непонятно - как это можно пустить чужого человека языком в свой рот? Но этот вопрос остался где-то в стороне, когда Фёдор ее поцеловал. Потому что когда его руки коснулись ее талии, а его губы - ее губ, Лолу настигло совершенно иррациональное ощущение, что он – не чужой. Ему можно. Он имеет право. Так и должно быть. Все правильно.

И это ощущение правильности и вело ее все это время, видимо. Именно оно позволило - или заставило! – отвечать на его поцелуи – и отвечать весьма активно. Именно оно привело ее на матч, а потом в ресторан, именно оно побуждало задавать вопросы, чтобы Фёдор рассказывал о себе. Именно оно заставило назвать его фамилию вчера в полиции.

Что же получается, именно оно и привело ее в конце концов к нему в постель?

Лола застонала, уткнув лицо в ладони. Господи, что он о ней подумал?!

Виски. Она же вчера пила виски так, будто это пиво. Он наверняка решил, что у нее проблемы с алкоголем. И с моралью заодно. Потому что она же сама… Лола не помнила, не отложилось отчетливо в памяти, но ей казалось, что именно она скинула халат перед ним.

Разделась.

Предложила.

А потом оказалась девственницей.

Он же, наверное… Ой…

Лола и в самом деле не могла даже в самых общих чертах представить, что он о ней, обо всей этой ситуации подумал. Но то, что ничего хорошего, ничего для нее лестного – это уж точно.

Лола попросила кофе. Выпила его, обжигаясь. В желудке тоже стало жгуче-горячо. Лола снова подошла к окну. И среди прохожих внизу ей почудилась его крупная, заметная в любой толпе фигура в куртке с поднятым воротником.

Ей хотелось плакать. Очень. Настолько, что глазах тоже стало так же горячо, как в желудке. Вместо этого она затребовала еще одну чашку крепкого горячего кофе. И под нее подвела итог.

Она все испортила. ВСЕ.

Ведь она много думала о нем. Так уж получилось, что Фёдор Дягилев неотступно присутствовал в ее мыслях уже не один месяц. Она прочитала кучу материалов о нем в сети. А еще… еще тот откровенный разговор после хоккейного матча. Образ этого человека сложился теперь перед внутренним взглядом Лолы совершенно ярко, отчетливо.

Она двинула по экрану лежащего перед ней смартфона. Галерея, ее любимое фото. Оно появится первым, если в поисковике набрать «Фёдор Дягилев». Вполоборота к камере. Черная футболка, подчеркивающая ширину плеч и объем бицепса. Слегка взъерошенные короткие русые волосы, легкая небритость, вздернутый в улыбке угол рта, ямочка в форме полумесяца на щеке. И пронзительные зеленые глаза.

За краем ворота черной футболки небольшой, но яркий золотой отблеск. Фёдор Дягилев никогда не снимает эту цепочку. И у него глаза точно такого же цвета, как у Анны Петерсон.

По этому снимку ни за что не догадаешься, что на нем – оперный певец. Но есть и много других – там он во фраке и бабочке, в сценических костюмах. И не остается ни малейшего сомнения, кто этот человек. Для чего он рожден. В чем его судьба и призвание. А если у вас есть сомнения – то можно послушать его записи. И почитать его интервью. Лола прочитал их много. Наверное, все.

Из них видно, что он за человек. Талантливый, смелый, сильный, уверенный в себе, трудолюбивый. Но видно и кое-что еще. Фёдор Дягилев – консерватор до мозга костей. И это касается не только его профессии. Он - человек с твердыми моральными принципами, с ясной жизненной позицией, с определёнными планами на жизнь.

В этих планах Лолы явно нет.

Они слишком разные. И она уже слишком низко пала в его глазах. А из ее глаза все-таки покатилась тяжелая горячая слеза. Лола ее смахнула и прижала указательные пальцы к внутренним уголкам глаз. Нельзя плакать. Нельзя!

Даже если очень хочется.

Все уже испорчено, безвозвратно. После всего, что случилось, он никогда не будет ее уважать. Никогда не будет смотреть так, как может смотреть мужчина на женщину, которую он безмерно любит и уважает.

Лола видела перед собой, перед собственными глазами пример того, как это бывает. Да что там она. Эту историю любви видел весь мир. А самое удивительное в ней было то, что она была правдой.

Лола видела, чем заканчиваются красивые сказки о любви. Точнее, она видела, что они не заканчиваются. Они превращаются во что-то другое. Еще более… удивительное.

Видела, как двое живут как одно целое. Как понимают друг друга не то, что с полуслова – с полувзгляда. Как чувствуют друг друга на расстоянии.

Лола никогда не обсуждала с родителями тот самый фильм, который получил главный приз в Каннах. Но смотрела много раз. Каждый раз плакала. И лишь один раз, когда мама застала ее за очередным просмотром, в слезах, Лола, прижавшись к маминому плечу, спросила тихо:

- Там все правда?

И мама так же тихо ответила:

- Да.

Больше ей ничего не надо была знать. Она бывает. Вот такая любовь, на которую люди в восхищении и слезах смотрят на большом экране – она бывает в жизни. Когда ради любимого человека готовы на все. И это не абстрактные красивые слова, это просто факты. Жизненные факты.

Такая любовь есть... Лола ее видела. Она плод этой любви.

И где теперь ей найти такую же?!

Ей вдруг показалось, что она встретила такого человека. Никто никогда не вызывал в ней такого острого жгучего интереса, как Фёдор Дягилев. Он не мог не вызывать интереса. Обаятельный, красиво сложенный, талантливый. Умный. Упрямый. И еще много слов можно про него сказать. В общем, совершенно удивительный. В приступе мазохизма Лола открыла сохраненную вкладку. Это интервью, которое он дал вскоре после известия об их помолвке с Джессикой.

«Мы с Джессикой оба очень любим музыку. Мы преданы нашему великому оперному искусству. Но мы так же одинаково смотрим на то, что узы брака священны, и когда у нас будет семья – это будет настоящая семья. Мы с Джессикой оба хотим этого».

Ужасно пафосные слова. Наверняка, написанные этим хитрым австрийским евреем, его импресарио. Или кем-то из его команды. И в то же время Лола была уверена, что если бы сам Фёдор не разделял этой точки зрения – он бы ни за что не позволил это опубликовать. В том, каким он может быть упрямым и несговорчивым, Лола уже убедилась на собственном опыте. Упрямый, твердо стоящий на ногах, точно знающий, чего хочет от жизни. И от женщины рядом.

И эта женщина - явно не Лола. Такая ему не нужна. Которая всегда в центре скандала. Та, чьи работы вызывают у него презрительную усмешку и злые слова. Та, которую заметают в полицию. Та, которая пьет виски стаканами. Которая раздевается догола еще до первого поцелуя. Которая на деле оказывается неопытной и не способной ответить на страсть.

Да, я такая. И меняться не собираюсь. И ты тоже. Не вышло у меня красивой сказки, хотя принц имеется. Но не все принцы могут подарить сказку. Кого ты сейчас поешь, Фёдор? Мефистофеля? Вот, оно! Соблазнил, развел на эмоции, вынул и забрал душу. И бросил.

Ах да, это я тебя бросила. Ну так это просто чтобы успеть первой. Все равно ведь мы друг другу не подходим.

Лола положила руки на стол, голову на руки. И разрыдалась.

Полчаса. Всего полчаса, ок? А потом – работать. Показ сам себя не подготовит.

***

К черту баб. Барышень, мисс, синьорит, фройляйн и мадемуазель. Всех. Их. К черту!

Никогда Фёдор не научится понимать женщин. Это в принципе невозможно. Перемудрил что-то Создатель, когда творил женщину. Увлекся. С художниками это бывает. С большими художниками – особенно. Но тут масштаб увлечения явно зашкаливает.

Хрен их разберешь!

И незачем. Без этого дел невпроворот. После «Метрополитен-Опера» его ждет «Ковент-Гарден». А потом – «Ла Скала». В Милане Фёдор осядет надолго, там премьера. Самая громкая, приуроченная к открытию сезона. Опера, которую в последний раз ставили в «Ла Скала» больше двадцати лет назад. Новая оркестровка, сложнейшая партия и режиссер, с которым Фёдор не любил работать. Очень талантливый, практически гениальный. При этом совершенно невыносимого характера, имевший привычку орать по любому поводу. Плащ не того цвета – дикий рев. Меч на пару сантиметров короче, чем должен – истерика с топаньем ногами. Фёдор с ним схлестнулся на заре карьеры. И до сих пор помнил, как тот, брызгая слюной, тыкал пальцем Фёдору в грудь и орал: «Запомни, мальчик. После того, как ты подписал контракт, ты – раб! Куда я скажу – туда ты и встанешь. Скажу упасть на колени – упадешь. Понял меня?!». Желание дать гению в морду Фёдор тогда удержал с большим трудом, но урок запомнил. И старался не пересекаться с этим режиссером. До нынешнего года это удавалось. А вот теперь…

Его уговорил, как обычно, Сол. Но Фёдор и сам понимал, что сулит эта премьера. Еще один Мефистофель, теперь Арриго Бойто. Тот самый, что на премьере провалился в «Ла Скала». Самая трудная ария Мефистофеля, которая под силу лишь самым, истинно самым великим. Заглавная и любимая партия его легендарного тезки – именно Фёдор Шаляпин, в компании Каррузо и Тосканини, подарил этой опере вторую жизнь. Исполнители этой партии вписывают свое имя сразу в зал великих басов. Если, конечно, справляются с этой коварной партией.

Он справится. Обязательно. Споет Дон Жуана и Дапертутто в Лондоне и вплотную займется грядущей премьерой.

***

Лондон, мать его, родина сплина, отработал на все сто процентов и оправдал свою репутацию. Дождем и хмурым небом рижанина не испугать. От мыслей вот куда деться?

Злость утихла – Фёдор в принципе не мог злиться долго. Забурлил, вскипел, эмоции выплеснул – и все. Выводы сделали и идем дальше.

Вот на пункте «Делаем выводы» и засели проблемы. Раньше, еще полгода назад, вывод был очевиден. Даже больше – выводов можно было сделать несколько, на выбор. Почему Лола так поступила, почему сбежала, почему отказывалась разговаривать, хотя накануне настроение было совсем иным? Да потому что это женщина, а логика их поступков необъяснима. Точнее, ее просто нет. Или, например, другой ответ. Да потому что это Лола Ингер-Кузьменко, она все делает не так, как нормальные люди. Потому что она сама чокнутая со своим модным домом!

Ну вот, два отличных вывода. Можно на них успокоиться, сделать себе пометки «Не забывать, что все женщины поступают вопреки всякой логике» и «Держаться подальше от Лолы Ингер-Кузьменко» - и смело шагать по жизни дальше.

А вот нет. Не устраивали эти выводы и эти пометки Фёдора Дягилева. Категорически. Под грубое, но емкое определение «баба-дура» Лола не подходила никак. И вместо досады постоянно в памяти всплывал маленький круглый дрожащий подбородок. И ее доверчиво раскрывшиеся губы. И ее невесомые и одновременно остро чувствуемые пальцы на своей шее. Ее смех. Голова на его плече. Внимательный взгляд в стейк-хаусе после матча. Ее вопросы и понимание в глазах. Он ведь ей о матери рассказал! Фёдор этой темы никогда не касался в разговорах, все вопросы пресекал. А тут – сам. Рассказал как будто совсем чуть-чуть. Но по его меркам – очень много.

А потом – ее потерянный вид в отделении полиции. Истерика в машине. И его невесть откуда взявшееся и все растущее чувство беспокойства за нее. Как она будет без него?!

Он не понимал, как и когда вдруг решил, что отвечает за нее. Нет, не так. Что ему есть какое-то дело до нее. А есть, и большое. Оно стало еще больше… после той ночи. Если ты становишься у женщины первым – это, оказывается, что-то меняет в тебе. Совершенно непонятен механизм этих изменений, остается принять как факт. Как и тот факт, что она, причина этих изменений – сбежала от него. Сбежала после ночи с ним. После первой ночи с мужчиной.

Вот тут и сидела та причина, по которой эту ситуацию не получалось обработать по схеме «сделать выводы и пойти дальше». Потому что вывод напрашивался крайне нелицеприятный.

Ты девочку напугал, Фёдор Дягилев. Мало ли, что она королева скандала и бизнесвумен. Ты же видел, в каком она состоянии. На тебя еще надо бы посмотреть, если тебя заберут в полицию. Нет, лучше не надо на это смотреть. Но представить – можно. Это стресс. Сильнейший стресс. Что такое стресс, Фёдор знал прекрасно. Вся жизнь артиста – это стресс. Ну, раньше это называли волнениями. Суть не меняется. Это каждодневный стресс. Это наслаждение и проклятие каждого, кто выходит на сцену. Просто надо научиться жить на этих эмоциональных качелях. У кого-то не получается - и сгорают рано, в тридцать, в сорок. Кому не повезет, сходят с ума, как Нежинский. Кому повезет – уходят из жизни, быстро, скоропостижно, как его мать.

Фёдор считал, что научился жить на этих качелях. Гордился своей уравновешенной нервной системой. Молодец. А с Лолой ты что сделал? Напоил и соблазнил.

Мо-ло-дец.

Герой.

Единственный в мире бас, исполняющий исключительно теноровую партию героя-любовника. Горе-любовника.

Поняв все бесперспективность попыток уснуть и смирившись с перспективой очередной бессонной ночи, Фёдор встал и подошел к окну гостиничного номера. За окном был типичный лондонский пейзаж – красный кирпич и красная же телефонная будка.

Взяв бутылку воды и медленно цедя жидкость, он наблюдал, как лунный свет бликует в лужах. Именно ночью небо разъяснилась, и вот вам, здравствуйте, луна. Только смотреть на нее некому, на улице совершенно безлюдно. Неудивительно, собственно. Первый час ночи. Это Moscow never sleep. Какие-то части британской столицы, наверное, тоже. Но здесь, в этом респектабельном консервативном районе все уже спят.

Фёдор привалился плечом к оконной раме и неожиданно для себя замурлыкал.

Весь табор спит.

Луна над ним полночной красотою блещет.

Он хмыкнул. Глухая ночь - самое подходящее время для вокальных упражнений. Интересно, как здесь со звукоизоляцией? Пять звёзд, должно быть хорошо. И Фёдор продолжил:

Что сердце бедное трепещет?

Какою грустью я томим?

Однако допевать каватину Алеко Фёдор не стал. Еще хлебнул воды, завинтил крышку. Нет, не уснет. Фёдор зажег прикроватную лампу, устроился на постели и взял с тумбочки папку. Он открыл ее и в очередной раз ужаснулся. Таких фиоритур и в таком количества он никогда не видел. Помянув тихим незлым словом плодовитого итальянца, Фёдор углубился в изучение клавира, аккомпанируя себе пальцами по тумбочке. Тем и развлекал себя практически до четырёх часов – утра или ночи, уже непонятно.

***

Фёдор ловил на себе косые взгляды и слышал шепоток за спиной. Хотя, может, ему это все мерещится? Спал всего четыре часа сегодня, голова как колокол. Но ощущение, что он не знает чего-то, что знает вся труппа, не оставляло. И оказалось верным. Выяснилось, что исполнитель партии дона Отавио заболел. Ну как заболел - запил. Дело редкое, но только не для ирландских теноров. Ну да ладно, в театре бывает всякое. Но на замену ирландцу вызвали из Парижа Массимо Кьезе. Нынешнего бойфренда Джессики. И вся труппа с жадным любопытством ждала встречи Дягилева и Кьезе.

А вот не дождётесь!

То есть, скандала не дождетесь. Ну и что, что у нас общая женщина – у Фёдора бывшая, у Массимо – настоящая. Это бывает. Мы же цивилизованные люди. Поэтому с новым коллегой по сцене Фёдор обменялся дежурными фразами, улыбками и рукопожатиями. И пошел в свою грим-уборную.

Спустя полчаса Фёдор с ужасом понял, что у него пропал голос.

Картина девятая, разлучная. Ну а что? Сами виноваты.

Голоса не было. Совсем. Так, будто его не было ни-ког-да.

Фёдор знал, что так бывает. Но, разумеется, самоуверенно считал, что это бывает с кем угодно, только не с ним.

Ну да, конечно. Он рухнул на диван, вытянул ноги. А в это время в голове звучал голос его преподавателя по вокалу в консерватории.

- Голос – это очень тонкий инструмент. Певец должен быть очень здоровым человеком – и физически, и ментально. Иногда голос отказывается в самый неподходящий момент.

Ах, как прав был педагог. Именно в самый неподходящий момент! Впрочем, для певца такой момент никогда не станет подходящим.

Что же делать? Фёдор поднялся на ноги и стал мерить шагами небольшое пространство грим-уборной. Остановился перед манекеном с костюмом для спектакля. Ну что же делать?!

Наверное, надо пойти к режиссеру. И сказать. До начала спектакля три часа. Чуда не случится. Да, точно, так и надо сделать. Но он медлил.

Это же значит – подвести. Не выполнить свою работу. Не сдержать взятых на себя обязательств. Это просто… стыдно! Мысль об этом была болезненно-острой, невыносимой. Именно она не давала сдвинуться с места.

Раздался стук в дверь, и через секунду она открылась. За дверью стоял Кьезе.

- Тео, я хотел бы поговорить. Если…

Он замолчал на середине фразы. Внимательно посмотрел на Фёдора, шагнул через порог и, обернувшись, запер за собой дверь.

- Что случилось? – требовательно спросил итальянец.

- У меня пропал голос.

Смысла скрывать уже не было. Рано или поздно об этом узнают все. Но по иронии судьбы первый об этом узнал его соперник. Хотя сам Фёдор его таковым не считал. Он уже и забыл Джессику.

Кьезе подошел на пару шагов.

- Вчера все было нормально?

- Еще сегодня утром все было нормально!

Итальянец наморщил лоб, о чем-то раздумывая. А потом нацелил указательный палец на Фёдора.

- Так, стой тут, никуда не уходи!

Фёдор не успел сказать и слова – как за итальянцем уже захлопнулась дверь. Дягилев замер посреди грим-уборной в задумчивости. Какой смысл оттягивать неизбежное? Нет, к черту Кьезе, что бы он там ни придумал. Надо идти к режиссеру. Надо спасать спектакль. Но Фёдор снова медлил. И снова дверь отворилась.

В нее споро протиснулся не отличающийся особой худобой Кьезе. К груди левой рукой он прижимал бокал для бордо - таких размеров, что в него войдет целая бутылка вина. Каковая, кстати, обнаружилась в правой руке тенора, которой тот ловко запер дверь. Фёдор слегка ошалевшим взглядом наблюдал за манипуляциями Кьезе. А тот, осознав, что получил заинтригованную публику, эффектным жестом вытащил зубами пробку из бутылки и мастерским плевком отправил ее в корзину для мусора.

Как и ожидалось, все содержимое бутылки аккуратно поместилось в бокал. Его итальянец и протянул Фёдору.

- Пей.

Фёдор переводил взгляд с бокала на лицо Кьезе и обратно. Он это что, предлагает всерьез?!

- Ты хочешь, чтобы я вышел на сцену пьяным?

- Да кто говорит про «пьяный»? – фыркнул Кьезе. – Тебе с одного бокальчика вина ничего не будет! Тем более, при твоих габаритах!

Фёдор не знал, то ли смеяться, то ли вытолкать итальянца вместе с его реквизитом за дверь. Может, он таким образом хочет отомстить бывшему своей женщины? Напоить и опорочить репутацию. Нет, это уже откровенная чушь. Надо идти к режиссеру…

- Пей! – повторил Кьезе и сунул бокал Фёдору под нос. – Выпей весь. Ну или сколько сможешь. И ложись спать. Через два часа будешь как новый. И с голосом. На себе проверено.

Фёдор внимательно смотрел на тенора. А тот выдержал взгляд спокойно и кивнул утвердительно. Сам не понимая толком, что делает, Фёдор взял протянутый ему бокал. И выпил до дна.

Опьянения он не почувствовал. Но почти сразу ощутил, как его стало клонить в сон. С каждой секундой все неудержимее.

- Ты плохо спал в последнее время? Бессонница? – спросил Кьезе, внимательно наблюдавший за его лицом.

- Совсем не спал, - честно признался Фёдор. Желание принять горизонтальное положение становилось практически непреодолимым.

- Дверь запри. Я предупрежу, чтобы тебя не трогали. Приду через два часа. Но ты на всякий случай будильник тоже поставь.

Фёдор дослушивал уже словно сквозь вату. Но будильник на телефоне все же успел поставить.

***

Голос вернулся только ко второму действию. Первое Фёдор отмучил кое-как, распевался. А потом – оп! Вернулось знакомое тепло в шею, в горло, в связки. Словно снова стала чувствовать онемевшая рука, на которой проспал всю ночь. Нет, сильнее, гораздо более сильные ощущения. Ну а в целом спектакль был спет на тройку, не выше. Но главное, что Фёдор не сорвал спектакль, работу свою выполнил и публика довольна. Хотя эксперты и критики – если таковые были в зале – наверняка нашли бы, к чему придраться. Да Фёдор и сам к себе был строг. Но он подумает обо всем этом после. А сейчас, сжимая в своей ладони руку Массимо, которая неожиданно оказалась рукой дружеской поддержки, Фёдор вместе со всей труппой раз за разом выходил на поклон. А публика… что публика… она непритязательна. Она рукоплещет.

***

Подумать сразу после спектакля не получилось. Потому что Кьезе потащил его в ресторан, а отказать человеку, который его сегодня спас, у Фёдора не хватило духу.

Как ни странно, они провели вдвоем с Массимо неплохой вечер. Тенор оказался весьма неглуп, дружелюбен и экспрессивно-общителен - как и все итальянцы. А когда Фёдор, который все же чувствовал себя в обществе Кьезе несколько неловко, особенно поначалу, от этой самой неловкости умудрился брякнуть: «Тенора - товар скоропортящийся», Массимо лишь расхохотался и парировал: «Поэтому мы торопимся жить!».

Они пили вино, ели мясо и разговаривали. Разумеется, про профессию. Фёдор отбросил свою предвзятость к тенорам, и разговор вышел интересный и даже поучительный. А в конце под влиянием выпитого Массимо пожаловался, что Джессика его постоянно сравнивает с Дягилевым. Причем не в лучшую для итальянца сторону. Фёдор сочувственно похлопал Кьезе по плечу и рассмеялся.

Но смех этот был невеселый. Потому что вспомнил в этот момент Фёдор совсем другую девушку.

***

Спектакли в Лондоне отыграны. Его ждет Италия. Но перед тем, как лететь в Милан, Фёдор решил завернуть еще в одно место. Ему нужна передышка.

Ему нужно в Ригу.

***

Здесь всегда чисто убрано. Фёдор сам ежегодно вносит деньги на то, чтобы за этим местом ухаживали. Чистый белый мрамор. Чистый черный гранит. Два памятника.

Свежие цветы. Темно-бордовые розы. На обоих надгробиях.

Фёдор подошел, присел на корточки, но брать в руки цветы не стал. Не ему их принесли. Но цветы совсем свежие, они пахнут – до него доносится слабый аромат роз. С человеком – или людьми – которые принесли эти цветы, Фёдор разминулся совсем ненамного. Впрочем, хорошо, что разминулся. Наверное, это кто-то из почитателей таланта Анны Петерсон – таковые еще помнят своего кумира. Странно, что розы положили на обе могилы. Обычно цветы приносили только ей. Одной из величайших сопрано двадцатого века.

Фёдор присовокупил к розам ирисы – любимые цветы матери. И отцу - гвоздики.

Белый мрамор был холодный. А черный полированный гранит – неожиданно теплый, нагретый солнцем.

Фёдор вспомнил отца: невысокий, худощавый – а ростом и породой Фёдор уродился не в отца, а в деда по линии матери - с всегда сосредоточенным лицом, вечно занятый тем, что кому-то звонил, что-то записывал, что-то согласовывал. Почти как Сол. Но Браннер зарабатывает на Фёдоре деньги. А Михаил Дягилев делал все это из любви.

Фёдор сел на скамейку. Темно-бордовые розы и еще более темные тоном гвоздики сплели на камне затейливый узор.

Каково это, папа? Каково это – принести себя, свою жизнь, свою карьеру в жертву ради женщины? Все положить к ее ногам, быть вечно в ее тени, всегда думать только о ней, о ее благе, о ее успехе? Ради чего это все? Неужели ты был настолько бесталанен?

Нет! Дома у бабушки с дедушкой было несколько записей отца. Фёдор их в свое время заслушал до дыр. У Михаила Дягилева был красивый сильный голос. Конечно, одного голоса недостаточно для успешной карьеры. Однако основа - была! Но его отец предпочел забыть о своих карьерных устремлениях. И отдать всего себя ей.

Фёдор перевел взгляд на кипенно-белый мрамор. Легко ли было принять такую жертву, мама? Или ты об этом совсем не думала, ты просто принимала – как должное? Понимала ли ты, что это – жертва? Или все мысли твои были с ними - Норма и Лючия, леди Макбет и Донна Анна, Царица ночи и Леонора? А все остальное – неважно?

Он снова перевел взгляд на черный полированный гранит. Ты никогда не жалел, папа? Ты знал, на что шел? И, скажи мне, прошу, умоляю, заклинаю - ради чего все это?!

Ответов не было. Он не ждал их и не за ними пришел. Хотя понять – понять хотел. Что заставило его отца принести в жертву свою карьеру и стать тенью своей жены. Весь мир знает великую Анну Петерсон. Никто не знает Михаила Дягилева – не того, другого. И этот парадокс так и остался для их сына загадкой.

У беломраморного памятника он просил помощи. Поддержки. Совета.

Зажав левой рукой в ладони золотой крест, который ему передал после смерти матери отец, и положив правую на холодный шершавый мрамор, сын спрашивал у матери.

Что мне делать? Что делала ты, когда сталкивалась с такой проблемой? Или эта беда миновала тебя, и ты никогда не выходила на сцену без голоса?

Впереди Милан. Впереди «Ла Скала». Самый гениальный и самый противный режиссер постановки. Самая сложная партия из всех, что мне встречались.

А я чувствую себя таким уставшим. Выжатым. Бессильным.

Как мне с этим справиться?

Мне страшно, мама.

***

В Домский собор Фёдор заходить не стал. Он прошел рядом, постоял, глядя на парящего высоко над землей золотого петушка. И пошел дальше. Чудо музыкальной шкатулки Домского собора лучше оставить нетронутым в детских воспоминаниях. Так, как он рассказывал Лоле. Он бы хотел прийти сюда с ней. Показать, как пляшет разноцветный солнечный свет под звуки органа. Рассказать, что именно играет органист. Но этому не суждено случиться.

Фёдор Дягилев прибавил шагу.

***

Солнечный свет действительно танцевал. И орган звучал волшебно. Все было так, как Фёдор рассказывал. Лоле казалось, что она слышит его голос. Что это он сидит на скамье позади нее и, наклонившись вперед, рассказывает ей на ухо своим низким мягко рокочущим голосом про повелителя света и звука - волшебника органиста. Ей даже казалось, что она чувствует его дыхание на своей шее. Лоле вообще чудилось его присутствие везде в этом городе. И она неосознанно искала в толпе его и вздрагивала, когда взгляд натыкался на чей-то высокий широкоплечий силуэт. Но это все шутки подсознания. Он не живёт в Риге, этот город – его давнее прошлое. А сейчас он в Лондоне. Или в Мюнхене. Или в Нью-Йорке. Или еще где-то.

А она здесь.

Первое, что сделала Лола по приезду в Ригу – поехала на Покровское кладбище. Именно там похоронена Анна Петерсон. И, как выяснилось уже на месте – ее муж. Их надгробия стояли рядом, два обелиска, белый и черный. Лолу почему-то удивило, что нет цветов. Впрочем, и Анна, и Михаил ушли из жизни больше десяти лет назад, с их смерти пошло уже почти двадцать лет, память человеческая недолговечна. А те, кто видели и помнят Анну Петерсон, с годами тоже не молодеют. Лола разделила принесённые розы на две равные части и положила их к белому и черному обелискам.

Спасибо вам за сына.

***

Перед возвращением в Милан ей светил еще один визит. Обещанный. Педагогический. В отчий дом.

- А где мама? – спрашивает Лола после порции объятий.

- Мама прилетит завтра, - отец с усмешкой забирает у Лолы сумку. А она идет за ним и в который раз удивляется – как моложаво он выглядит. Тот самый Лев Аркадьевич Кузьменко. Кому надо, те знают. Кто такой Лев Аркадьевич Кузьменко и почему он «тот самый». Человек, про которого в неполные тридцать лет сняли фильм, получивший золотую пальмовую ветвь. Человек, который теперь сам делает фильмы, которые получают пальмовые и прочие ветви. А если смотреть со спины - мальчишка. И даже седина его не берет.

- А чем ты меня будешь баловать? – Лола догоняет отца.

- А ты заслужила, чтобы тебя баловали? – в тон ей отвечает он.

- Родительская любовь должна быть бескорыстна, - назидательно ответствует Лола.

- Ну раз должна – значит, будет! – смеется отец. - Стейки замаринованы, «Гинесс» в холодильнике.

- И все же хорошо, что мама прилетает завтра, - после паузы замечает Лола.

- Конечно! – с энтузиазмом отвечает отец. – И пива попьем, и завтра ты перед мамой будешь хорошей девочкой.

Они смеются, сверкая одинаковыми ямочками на щеках.

***

И в самом деле было чудесно, что с родителями Лола общается по очереди. Сегодня - отец. От стейков на решетке барбекю разносится совершенно сумасшедший аромат, который перемешивается с терпким запахом начинающих зацветать астр и другим, тонким, едва уловимым запахом-предвестником – желтой прелой листвы. Она появится еще только через несколько дней, если не недель, но что-то в воздухе уже предсказывает его появление. А еще - аромат поздней последней малины – сладкий тоже с привкусом горечи.

И еще - разговоры в сумерках на качелях на двоих. Лола потом не вспомнит, о чем они были. Помнит только, что о чем-то важном, о том, что не останется в памяти, но навсегда осядет в сердце.

А наутро папа привез из аэропорта маму. А сам уехал по своим важным продюсерским делам. И в доме запахло морковным пирогом и кофе с корицей. И слышался женский смех. Потом мама легла отдыхать, а Лола… Лола села смотреть кино. То самое кино, которое она знала наизусть, но все равно испытывала острую потребность посмотреть. В сто, тысяча, миллион первый раз. А вдруг в этот самый сто, тысяча, миллион первый раз она найдет там ответ? Поймет то, что ускользало? Как это найти? Где? Кому дается такое счастье и что нужно сделать, что заслужить такую любовь?

Ответов Лола не получила. Но в конце традиционно расплакалась. Там еще и музыка к этому фильму совершенно гениальная.

На титрах зашла мама, обняла и тихо спросила:

- В который раз?

- Всегда.

***

На рейс «Москва-Милан» посадка окончена. Их дочь, наверное, уже в самолете. Ну а они – они в машине.

- Ну и что ты думаешь?

- Я откушу ему голову.

- Кому – ему?

- Ему! – Лев движениями, выдающими раздражение, выворачивает руль. – Я не знаю, кто он, но он мне уже не нравится!

Дина смеется.

- Почему?

- Потому! – не реагирует на ее веселье муж. – Я не узнаю свою дочь! Грустная какая-то, потухший взгляд.

- Любовь очень меняет людей, - Дина Кузьменко перестает даже улыбаться. – Тебе ли это не знать.

Лев Кузьменко какое-то время сосредоточенно смотрит через лобовое стекло.

- Ты права… Но хотел бы я знать, кто этот мерзавец…

***

В Милан Фёдор прилетел, зажатый, как пружина. Собранный, уплотнённый весь – ни секунды времени не тратится зря. Клавир всегда под рукой, либретто тоже. Он обязан выдержать. Он не имеет права оступиться. И об ином исходе, отличном от очередного покорения очередной вершины, Фёдор Дягилев себе думать запретил. Он вообще себе думать запретил. Не надо думать, надо работать.

Эта концепция оказалась в корне провальной. Она провалилась в первые же дни. Когда он поехал к Джульетте.

***

Джульетта Альфано была его педагогом по вокалу. Именно ей Фёдор был обязан уникальным пластичным звучанием своего голоса, способным быть и бархатным, как рокот моря, и раскатистым, как гудение огромного колокола. Именно она дошлифовала природные данные Фёдора Дягилева до нынешнего бриллиантового блеска – и это не его слова, а прессы! Но началось знакомство Фёдора Дягилева и Джульетты Альфано не самым благоприятным образом.

Они встретились на международном телевизионном конкурсе имени Марии Каллас «Nuove voci per Verdi». Синьора Альфано была в жюри. Фёдор Дягилев в итоге стал победителем этого конкурса. Та победа тогда конкретно вскружила ему голову. И он весьма самоуверенно ответил Джульетте, что не нуждается ни в чьих советах, когда та высказала ряд замечаний к его вокальной технике и решила дать пару советов. «Такой же самоуверенный, как мать!» - запальчиво бросила ему в лицо Джульетта. «Почитаю это за честь!», - не остался в долгу Фёдор.

Потом ему, конечно, стало стыдно за свое поведение. Он даже раздумывал, как бы ему извиниться черед синьорой Альфано. Фёдор неохотно признавал собственные ошибки, но уж если признавал, то пытался сделать все, чтобы их исправить. И судьба пошла ему навстречу. Во время выступлений в «Ла Скала» - первых после победы в конкурсе, ему на телефон пришло сообщение. Там был адрес и приписка: «Не могу слушать, как ты гробишь свой голос».

И в тот же вечер он уже пил кофе с отвратительными приторно-сладкими пирожными и слушал рассказ Джульетты. О ней самой и о его матери.

Они были соперницами по сцене. Что значит подобное соперничество, Фёдор тогда лишь только начинал узнавать. Узнавать цену зависти. И меру подлости, на которую толкает людей зависть.

- Я завидовала твоей матери, признаю, - Джульетта с аппетитом уминает третье пирожное, на которые Фёдору даже смотреть тошно – крем, орешки, глазурь. – Она была королевой. Не знавшей провалов – а меня, между прочим, ла-скальная клака однажды выжила со сцены во время спектакля. Правда, я… - тут Джульетта вздохнула и взяла с блюда еще одно пирожное. Фёдор содрогнулся. – Я выдала, говоря по-простому, петуха на ноте. Но они освистали меня так, что я убежала в слезах и так и не смогла вернуться на сцену. Спектакль за меня допевала другая артистка.

Фёдор задумчиво кивнул, размешивая тягучий густой кофе. О клакерах он читал. О печально знаменитой ла-скальной клаке в таких материалах говорилось особо и отдельно. И, казалось бы, уже времена не те. И должно бы это все уйти в небытие. Или, хотя бы, в виртуальный мир. Отчасти так оно и произошло. Но великое оперное искусство – живое. Поэтому жива и клака.

- А у твоей идеальной матери никогда не было не то, что провалов - даже маленьких осечек, - продолжала, между тем, Джульетта. - Всегда красивая, всегда в идеальной форме, всегда смеется. А потом ее вдруг не стало… - закончила Джульетта тихо. - И в мире словно стало темнее. Так много звуков вокруг… Наш суетливый мир рождает так много музыки – я совершенно не понимаю, как и, главное, зачем, это происходит. Но ее голоса… ее голоса не хватает.

Фёдор кашлянул. Разговоров о матери он не любил. Точнее, он не любил, когда касались ее смерти. О жизни – пожалуйста. Но не о смерти.

Джульетта выудила из рукава платья носовой платок, вытерла покрасневшие глаза, а потом шумно высморкалась.

- Ну, ты допил кофе? Тогда пошли к роялю.

- Да я, собственно, не…

- Надеюсь, ты унаследовал не только талант и внешность матери, но и капельку ее мозгов, - монументально встала из-за стола синьора Альфано, невозмутимо отряхнула крошки и аккуратно расправила складки шелкового платья. – Певец должен быть очень умным человеком и четко понимать: вот это тебе во благо, а вот без этого ты спокойно можешь обойтись.

- И что мне во благо и без чего я могу обойтись?

- Ты спокойно можешь обойтись без лишних вопросов! – синьора Альфано начала терять терпение. – И ради своего же блага – марш к роялю!

Встреча с Джульеттой была из рода тех, за которые надо не забывать благодарить судьбу. И Фёдор не забывал. И, каждый раз, бывая в Милане, он навещал ее. Научился есть, не морщась, приторные сладкие пирожные. Потом вставал к роялю. А после с замиранием сердца ждал вердикта Джульетты. В последнее время она бывала им довольна.

Но не в этот раз.

- Что это, Тео? – Джульетта резко перестала играть.

- Это то, что я буду петь. Мефистофель. Арриго Бойто.

- Я знаю, что это, у меня ноты перед глазами! – она встала. – Я спрашиваю, что с…

- … с голосом? – чувствуя тошнотворную волну подступающей паники, тихо спросил Фёдор.

- Нет, не с голосом! – она подошла вплотную и положила ладонь ему на грудь. – Вот тут! Ты же совершенно tutto esaurito.

Фёдор наморщился. Он не был уверен, что правильно понял.

- Я точно не знаю, но, кажется, да… на премьеру все билеты распроданы…

- Это ты – распродан! – толкнула его Джульетта в грудь. - Ты – на нуле, Тео!

Она принялась ходить по комнате, повторяя на разные лады это «tutto esaurito». Шелковое платье не поспевало за ее стремительным шагом. Фёдор сел на ее место у рояля и молчал.

- Что мы будем делать?! – Джульетта, наконец, прекратила свои метания.

Мы. От этого «мы» стало немного легче. Ты не один.

- Я справлюсь, - ответил он как мог ровно.

- О, такой же гордый, как мать! – всплеснула руками Джульетта. Подошла к нему, наклонилась и обхватила щеки своими тёплыми мягкими ладонями. – И такой же упрямый. Три недели до премьеры, малыш, три! Пообещай мне кое-что.

- Что?

- Ты не будешь выкладываться на репетициях. Сбереги то немногое, что у тебя есть, до премьеры.

- Но Кавальери…

- Я немного знаю его жену, хочешь, я поговорю с ней?

- Не надо, - Фёдор встал и обнял свою наставницу. – Я справлюсь. Я обещаю, я справлюсь.

- Господи, какой же ты упрямый…

***

Фёдор перекинул ногу через сиденье, но заводить мотоцикл не торопился. Повертел в руках шлем, повесил его обратно на руль, облокотился на него. И сидел, глядя в проем арки. Потом все же надел шлем, завел мотоцикл и выехал через это проем.

На площадь. По ней Фёдор сделал круг. Еще один. И еще. Еще.

А потом остановился. Кажется, это здесь. Да, точно здесь.

Здесь произошла встреча, с которой в его жизни стали чередой, одно за другим, происходить странные и большей частью неприятные на первый взгляд события. Разрыв с Джессикой. Скандалы во время постановки в Мюнхене. Потасовка с двумя крайними хоккейными нападающими. Визит в полицейский участок. Фиаско в Лондоне. И вот теперь… теперь он стоит перед риском провалиться на самой грандиозной премьере этого года. И провалиться так, что это может стоить Фёдору Дягилеву его блестящей стремительной карьеры.

Фёдор снова снял шлем, прижал его рукой к боку. На Милан потихоньку наползала осень. Незаметно и исподволь. А тогда была весна. Ранняя.

В этой череде странных событий он перескочил через одно. Но теперь ему казалось, что вот оно-то – самое главное. И в нем кроется причина его теперешнего состояния.

То, что произошло между ним и Лолой в Нью-Йорке.

Фёдор повторил в обратной последовательности свои действия – повесил шлем на руль, обратно перекинул ногу, привалился к теплой коже сиденья «Монстра», перекрестил ноги. Наверное, здесь, на месте, где они встретились, пришло время признаться себе кое в чем. Подвести, так сказать, неутешительные итоги.

Лола сбежала от него после единственной совместно проведенной ночи. Ночи, когда он лишил ее невинности. А после - наотрез отказалась общаться и вообще иметь с ним хоть что-то общее, этот месседж явно читался в не принятых телефонных звонках, в не отвеченных сообщениях и в равнодушном голосе, когда синьора Ингер все же соизволила снизойти до телефонного разговора с ним.

Фёдор переступил ногами, теперь сверху была левая. Может, и права Джульетта, называя его упрямым и гордым. Причины всего, что происходило в его жизни, Фёдор всегда искал в себе. Это было его жизненным кредо. Все, что происходит в твоей жизни, происходит только благодаря тебе и из-за тебя. Ты сам всему причина.

И то, что произошло между ним и Лолой – тоже.

Ну как, готов услышать неутешительный вывод, Фёдор Михайлович?

А раз готов, слушай.

Так себя не ведут с девушкой, у которой первый раз. Так вообще себя не ведут с девушками.

Ты о ней подумал? О ее чувствах? О ее удовольствии?

Нет. Ты думал только о себе. Получил свое и благополучно уснул.

Неудивительно, что она сбежала. У Лолы в тот день был сильный стресс. А ты, Фёдор Михайлович, в утешение порвал девушке девственную плеву, наверняка сделал больно и потом удивляешься, почему она не хочет с тобой разговаривать.

Фёдор попытался себя оправдать. Тем, что первый раз у девушек – это всегда больно. И тут же сам смел свои же возражения. Он мог бы дольше и тщательнее ласкать ее. Он мог бы сначала подарить ей наслаждение пальцами или языком. Он ведь про все это знает и все это умеет. Тогда и боль, возможно, не так бы чувствовалась. Тогда ей было бы наутро что вспомнить, кроме этой боли. И разочарования.

Фёдор попытался еще раз сам перед собой оправдаться. Он ведь не знал, не был готов к тому, чтобы стать у Лолы первым. И эта попытка оправдания тоже не увенчалась успехом. Что же, у нее должна была табличка на лбу зажечься: «Attention! First time!»?! Девушка тебе доверилась. Тебе. Взрослому, тридцатичетырехлетнему мужику. В надежде на то, что он сделает как надо.

А ты… ты…

Дерьмовый ты любовник, Фёдор Дягилев, вот ты кто. Певец оперный ты хороший, даже, может быть, очень хороший, а вот любовник – хреновый. Хотя, с учетом предстоящей премьеры, может и очень хорошим оперным певцом быть тебе осталось недолго.

Он повернулся, снова перекинул ногу через сиденье, надел шлем и повернул ключ в замке. Рокот мотоциклетного мотора нарушил вечернюю тишину маленькой пьяцца, с которой «Дукатти Монстр» уносил своего хозяина вместе с его сомнениями.

***

Энрико Кавальери был в ударе. Он орал, топал ногами, брызгал слюнями. Таких раньше, наверное, называли бесноватыми. А еще, наверное, есть мера терпения, которую человек в состоянии вынести. И сегодня, сейчас, сию минуту у Фёдора Дягилева она исчерпалась.

Фёдор резко вскинул вперед руку ладонью от себя. Так резко, что режиссер от неожиданности замолчал. По нему в жизни не скажешь, что он психопат и истерик. Высокий рост, коротко стриженый ежик седых волос, смешные круглые очки, тонкий нос и узкий рот. Он был похож на французского актера Жана Рено. Но интеллигентности Рено в Кавальери не было и в помине.

Еще одним резким движением Фёдор выудил телефон из заднего кармана джинсов. Кавальери надул щеки, явно собираясь заорать – телефоны на репетициях в руках артистов доводили его до исступления. Но Фёдор проигнорировал надутые щеки.

Браннер ответил сразу.

- Сол, скажи, что мне будет, если я расквашу этому итальянскому гению морду? Как - какому? Кавальери, конечно. Я спокоен. Я абсолютно спокоен, ответь на мой вопрос. То есть, дело может обойтись штрафом, если я не буду слишком усердствовать? Отлично! Спасибо, Сол. Я думаю, что могу себе позволить маленькое удовольствие за несколько тысяч евро.

Обратно он телефон убирал медленно. И так же медленно поддернул рукава тонкого джемпера. Кажется, на сцене замерло все и всё – как в детской игре. Только мелко крестилась Виктория Войня, с которой они снова стали партнерами по сцене. Фёдор сделал шаг вперед. Замерла даже Виктория.

Кавальери ненавидела все постановочная труппа. Кроме, разве что, дирижёра, который был тоже тем еще гавнюком-гением, но он третировал большей частью оркестр.

Фёдор сделал еще шаг.

- По тысяче евро за каждый подбитый глаз. Сломать нос, наверное, дороже, - он хрустнул пальцами и отвел руку назад. - Я собираюсь развлечься тысяч на пять.

- Вы посмотрите, какой храбрый мальчик! – фыркнул Кавальери. Он не сдвинулся с места, но с некоторым напряжением следил за рукой Фёдора. И голос его звучал почти нормально, без истеричного визга. – Ну а что ж ты раньше-то молчал, весь из себя такой недовольный, ранимый и нервный? Значит, нам надо поговорить. – А потом уже привычным визгливым фальцетом проорал. – На сегодня репетиция окончена. Завтра работаем с оркестром! - Артисты стали спешно покидать сцену, а Кавальери кивнул Фёдору. – Пошли.

Шагая за долговязым и немного нескладным Кавальери, Фёдор думал о том, что лучше уж пусть его выгонит режиссер постановки, нежели самому облажаться на сцене. Хотя один хрен на карьере в этом случае можно поставить крест.

***

Пришли они, как оказалось, в ресторан, находившийся в двух шагах от театра.

- Значит так, - Кавальери снял свои смешные круглые очки, которые придавали ему ложный вид милого и интеллигентного человека. За очками обнаружились такие же круглые глаза с тяжелыми веками. Глаза эти смотрели внимательно и немного устало. А еще они выдавали умного и проницательного человека – запоздало вдруг понял Фёдор. А орет он, наверное, потому, что ему просто так, без крика, работать скучно. Или по какой-то еще причине. Мало ли… - Значит, так, - повторил режиссер, возвращая Фёдора из размышлений к разговору. – Сейчас я скажу тебе крайне неприятную вещь. Постарайся держать себя в руках.

- Можно подумать, вы умеете говорить другие вещи, - процедил Фёдор. Непонятная, только что зародившаяся если не симпатия, то понимание к этому человеку, начали испаряться.

- Это будет неприятно особенно. Особенно – тебе, - Кавальери явно было плевать на тон Фёдора. Наверное, он привык, что его не очень-то любят. - Я хочу, чтобы ты поклялся мне памятью своей матери, что на премьере ты споешь как надо.

Фёдору чудом удалось не вздрогнуть. Да как смеет этот… даже упоминать…

- Я предупреждал, что буду говорить неприятные вещи, - итальянец невозмутимо отпил вина.

- Я не могу вам этого пообещать, - резко ответил Фёдор.

- Значит, я снимаю тебя со спектакля.

Фёдор лишь пожал плечами. Они оба понимали, что это не так-то просто. В дело вступит Сол, будет трясти контрактом, а Браннеру даже Кавальери по зубам. Нужны веские, очень веские причины для такого решения. Другое дело, что и сам Фёдор чувствовал, что… Нет, это даже не чувство, это страх… липкий, удушающий, подминающий под себя все его нутро. Страх не справиться. И где взять силы, чтобы сопротивляться этому страху?..

- Я могу вам это пообещать при одном условии.

- Я слушаю.

- Отстаньте от меня до генерального прогона. Совсем. Если на генеральном вам не понравится, как я пою – снимайте.

Они молча смотрели друг на друга. Принесли заказ. Кавальери одобрительно посмотрел на заказанное Фёдором мясо.

- Я рискую, - наконец проговорил режиссер.

- Я тоже.

Они молча сделали по глотку вина. А потом Кавальери взялся за вилку с ножом – и со вздохом и звоном отложил столовые приборы.

- Самое ужасное во всем этом знаешь, что?

- Что?

- Лучше тебя никто это не споет! – раздраженно признал Кавальери. – Ты единственный, кто споет и сделает так, как надо МНЕ. Моя жена видела тебя на паре конкурсов и в спектаклях, она считает, что у тебя огромный потенциал. Я это и сам вижу – ведь в юности я тоже пел.

- Правда? – почему-то удивился Фёдор. Ему вообще казалось, что он сейчас сидит за столиком ресторана с каким-то другим Кавальери. Не с тем, который изводил всю труппу и с которым он сам все эти дни никак не мог ужиться на репетициях.

- Я же итальянец, мы все поем, - вдруг улыбнулся Кавальери. Улыбка совершенно преобразила его лицо, сделав даже симпатичным. – А я не просто итальянец, я неаполитанец. Меня даже назвали в честь Карузо. Но не обо мне речь. Я точно знаю, что лучше тебя не споет никто. Но с тобой творится какая-то непонятная хрень.

Фёдор вздохнул. «Непонятная хрень» - это самое мягкое описание того, что с ним происходило. Мягкое, но емкое.

- Впрочем, я знаю, как это называется. Эта напасть бывает трех видов.

- Да? - снова изумился Фёдор. А еще поймал себя на мысли, что он, кажется, уже второй раз за недолгое время фатально ошибается в людях. Сначала Кьезе, теперь Кавальери. Или он только в итальянцах совершенно не шарит?

- Конечно. Блондинки, брюнетки и рыжие. У тебя какого типа беда?

После паузы Фёдор рассмеялся – несколько принужденно.

- Вы итальянец. Вам все через женщин понятнее мерить.

Кавальери снова лишь фыркнул. А потом вдруг протянул через стол руку.

- Значит, договариваемся мы так. Я тебя не трогаю до генерального прогона, а ты на генеральном поешь так, чтобы я лишился дара речи. Идет?

- Идет, - пожал Фёдор протянутую руку.

- А иначе уже я развлекусь примерно на пять тысяч евро.

И на это тоже пришлось соглашаться.

- А теперь - ешь, - кивнул Кавальери. – Ешь и слушай меня. Если спрашиваю – отвечай.

Тиран в режиссера вернулся. Но теперь Фёдора это не слишком беспокоило. Он увидел в Кавальери человека.

- Сколько тебе лет, Тео?

- Тридцать четыре.

- Бас только-только в этом возрасте как следует раскрывается, а ты уже успел загнать себя в угол, - покачал головой Кавальери. – И ладно бы только из-за женщины – это как раз простительно.

- Да я не…

- Хочешь, я скажу, как ее зовут? – обманчиво ласково спросил Кавальери. И Фёдор вдруг почувствовал, что сейчас отчаянно, как мальчишка, покраснеет. Неужели этот человек мог каким-то образом догадаться… Да это же невозможно…

- Не надо!

- Она красивая, - бессердечно продолжил Кавальери. – Но до премьеры о ней забудь. А теперь слушай умного человека.

Фёдор кивнул и принялся за мясо. И вино тут очень вкусное.

- Я буду сейчас тебе говорить очевидные вещи, - принялся, между тем, вещать Кавальери, – которые тебе по каким-то причинам либо не сказали, либо – что более вероятно – ты из-за своего бараньего упрямства не пожелал их услышать и принять к сведению.

Фёдор резал стейк и без особого раздражения думал о том, что, наверное, настал такой период в его жизни. Когда его все учат. А он думал, что уже всему выучился, наивный. А на самом деле похоже на то, что у жизни только-только дошли руки до его воспитания.

- Жадность – это ужасно, - провозгласил Кавальери. Начало разговора не предвещало ничего хорошего, и Фёдор на всякий случай отложил вилку с ножом. – Я понимаю, что хочется всего и сразу. Правда, понимаю. Сам был такой же. Но нельзя, ни в коем случае нельзя петь партии, которые тебе не по голосу. Даже в начале карьеры и даже если слегка. – Фёдор вдохнул поглубже, чтобы возразить – и промолчал. Кавальери одобрительно хмыкнул и продолжил: - Вообще, странно, что это говорю тебе я, а не твой педагог. Но Джульетта была всегда слишком добра к своим ученикам. А я тебя в достаточной степени бешу, поэтому меня ты выслушаешь. Ты же должен знать, что такое перенапряжение, не так ли? Голос просто начинает стираться, мышцы и связки не выдерживают. У них есть запас прочности, и он заканчивается. И что в итоге? Раннее завершение вокальной карьеры. Ты этого хочешь? – Фёдор резко замотал головой. – А если это случится, что тебя ждет? Мир вокального искусства вышвырнет тебя, как пустую обертку от конфетки. В лучшем случае ты уйдешь в педагоги. А чему ты сможешь научить своих воспитанников, если сам в свое время свалял дурака? Вот и получается… - вздохнул Кавальери, - замкнутый круг. Чертов замкнутый круг. Идиоты воспитывают идиотов. Послушай, парень. Тебе так много дано. Я скажу это один раз, повторять не буду. Ты – наследник дара Анны Петерсон. Не скажу, что ты лучше ее. Но не хуже - это точно. Она ушла слишком рано, а ведь могла бы воспитать плеяду прекрасных учеников, я уверен. Не смей повторять ее судьбы, понял меня?! Ты должен взять себя в руки и делать все правильно!

Фёдор лишь растерянно кивнул. О том, чтобы есть – он забыл. О том, что хотел возражать – тоже. Он совершенно не ожидал таких слов от Кавальери.

- Все эти годы… - теперь вздохнул уже Энрико. – Ты рвался вверх, ты брался за сложные партии, но… Не обижайся, но у тебя не было ни опыта, ни навыков, ни базы – чтобы… чтобы, как говорится, правильно отоварить это звучание. А теперь… теперь мы имеем то, что имеем. Ты загнал себя со всех сторон. И со стороны голоса, и со стороны сердца. Осталась одна надежда.

- На что?

- Для певца здоровая, не больная голова, - Кавальери постучал себя пальцем по виску, - гораздо важнее опасности подцепить на улице какой-то микроб. И поэтому до генерального прогона ты должен…

- Должен что? – резко переспросил Фёдор, когда пауза стала слишком длинной.

- Делай что хочешь, - режиссер взялся за столовые приборы. – Но проветри голову!

***

Советом Энрико Кавальери Фёдор решил не пренебрегать. Режиссер за время их совместного, если его так можно назвать, обеда, не сказал ни слова неправды. Словно мощный прожектор Кавальери высветил все, в чем Фёдор себя боялся признаваться. Теперь осталось только принять эту правду. Разве что Лола…

Лола, Лола…

Ладно, он обещал Кавальери проветрить голову. Вот этим Фёдор и займется. А потом, если он сможет, выдержит, возьмет запланированную высоту – тогда он позволит мыслям, сожалениям и призрачным мечтам вернуться.

Он ел стейки прожарки medium rare и грецкие орехи, пил красное вино, заглядывал в гости к Джульетте на кофе и пирожные. Доводил себя до изнеможения в тренажерном зале. Бродил по Милану. Однажды поймал себя на мысли, что ищет на улицах тонкий, словно изящная статуэтка, силуэт. После этого сел на поезд и уехал в Неаполь.

Гуляя по родине великого Карузо, Фёдор вспоминал его рецепт успешного оперного певца: «Большая грудь, большая глотка, девяносто процентов памяти, десять процентов мозгов. И кое-что в сердце». Раньше Фёдору казалось, что это просто красивая ироничная фраза. Теперь же он все больше и больше склонялся к тому, что великий неаполитанец не ошибался.

За все это время он не спел ни одной ноты. За все это время он не спал нормально ни одной ночи.

***

Все в этом городе напоминает о нем. Это какая-то недобрая к Лоле магия. Будто мало она о нем думает. Но все, ну буквально же все! Вещи – кофейная чашка, папка с образцами тканей, кресло. Он пил из этой чашки, сидел в этом кресле и с любопытством косился на эту папку. О нем напоминают улицы и дома. Собственный офис, монументальная «Ла-Скала» и та самая пьяцца, где они впервые встретились. Лола ходила туда трижды, стояла и прислушивалась, не раздастся ли рокот мотоцикла. Потом запретила – уж очень жалко это все выглядело.

И даже люди – люди о нем напоминают. Паола и Гвидо постоянно о нем говорят – Гвидо увлек на свою темную оперную сторону и Паолу. Или виновником увлечения помощницы Лолы оперным искусством стал сам Фёдор Дягилев.

Лола каким-то совершенно феноменальным, непостижимым для себя самой усилием воли заставила себя ничего не читать о нем. Отписалась от всех аккаунтов, групп и рассылок. Провела форменную зачистку, чтобы ничего, ничего не напоминало о нем хотя бы из гаджетов.

Но остался Милан, в котором о нем напоминало все. И собственная память, которая в самые неподходящие моменты подсовывала картинки. Разнообразные.

Поднятые на лоб «авиаторы», сардонически вздернутые бровь и угол рта, закатанные до локтя рукава тонкой льняной рубашки, обнажающие красивые сильные руки. Другая белая рубашка, из более грубой выделки льна, замшевые штаны, гитара в руках. Мягкая темно-синяя куртка, легкая небритость на щеках, теплая рука на ее плече. И – без всего. Лишь тяжелое тускло блестящее в полумраке золото цепочки, частое шумное дыхание и жар большого обнаженного тела.

И голос. Хриплый шепот. Мягкий рокочущий смех. И мощная волна совершенно фантастического низкого вокала, от которого что-то сладко ноет и сжимается внутри.

Как ЭТО вычистить из памяти? Как это забыть?! И как убрать Фёдора Дягилева из собственного сердца?..

Но что тогда останется у Лолы?

Вакуум.

Он уже пришел по ее душу, этот вакуум. Он внутри.

Надо работать над новой коллекцией, но все, что чувствует внутри Лола – пустота. Вакуум. Словно там никогда не было кипучего фонтана идей, который Лола обычно не успевала фиксировать. Когда от частого и быстрого надавливания ломается грифель – Лола любила работать по старинке, карандашами. Когда не понимаешь, почему остыл кофе и когда успело стемнеть на улице.

А теперь она смотрит пустым взглядом на пустой лист. Пустота внутри и пустота снаружи. И нет ничего, что может ее заполнить. Лола пытается работать, надеясь, что руки вспомнят. Пальцы привычно держат карандаш, на листе появляются какие-то линии.

Абсолютно бессмысленные. Уродливые. И скомканный лист летит в корзину. К компании таких же смятых бумажных комков.

В дверь тихо-тихо, по-мышиному, скребется Ди Мауро. Гвидо очень точно чувствует ее настроение. И сейчас он понимает, что дело пахнет керосином. И гипотетическим провалом коллекции.

- Я принес тебе полную чашку крепкого горячего кофе.

«Лучше ты принес мне хоть капельку вдохновения», - пронеслось в голове у Лолы. Но вместо этого она слабо улыбнулась и поблагодарила.

Лола пила кофе, Гвидо бродил по мастерской, подбирая те бумажные шарики, что пролетели мимо корзины. А потом сел напротив, подперев щеку ладонью.

- Что ты подаришь мне на день рождения?

Лола со стуком отставила чашку. Черт. Черт! Как она могла забыть, что у Гвидо день рождения через неделю?!

Гвидо - самый важный человек в ее жизни. После семьи. Ну и после… Ладно, она же дала себе слово.

А с Гвидо они плечом к плечу уже пять лет. Или нет, даже шесть. Понимание с первого взгляда. Общее видение многих вещей. Все это выросло в крепкую дружбу. А теперь Лола совершенно забыла про день рождения друга. Стыд-то какой.

- Ну что, закатим бурную вечеринку прямо в офисе, как в прошлом году? – Лола всем своим видом усиленно демонстрировала энтузиазм, бодрость и воодушевление. – Секс, наркотики, рок-н-ролл?

- У меня есть другое предложение.

- Слушаю.

- Сходи со мной в «Ла Скала».

«Ла Скала». Это слово вдруг разом наполнило вакуум. Наполнило тем, что она так старательно вычищала. Ведь там все началось. И там – тоже. Первый поцелуй – прямо на глазах у изумленной публики. Что же она тогда наделала? Она, именно она все начала. Потом она же все испортила. И потом – оборвала тоже она.

О, господи…

- Там будет петь твой любимец? – Лола была всегда искренна с Гвидо. Но сейчас, толком не понимая причин, всеми силами пыталась не выдать своих истинных эмоций.

- Мой любимец? - Лолу удостоили крайне внимательным взглядом. - Да, Теодор поет заглавную партию. Он - Мефистофель.

- Опять?!

- Почему – опять? – теперь удивился Гвидо.

- Он недавно в «Метрополитен-Опера» пел Мефистофеля. Потом в Лондоне – Дапертутто. Он вообще только нечистую силу поет?

- Ну почему… - еще один внимательный взгляд от Ди Мауро. – Еще королей.

- Ах, да, Генрих Восьмой… – и третий, прямо уже прожигающий насквозь взгляд Гвидо. – Ну что там за Мефистофель в этот раз?!

- Арриго Бойто.

- Я не в курсе, кто это. Ты же знаешь, я не разбираюсь в опере.

- Это заметно, - Гвидо вдруг протянул руку и взял ее чашку. Одним глотком допил кофе. Лола следила за его действиями с все возрастающим изумлением. Ди Мауро был очень щепетилен в вопросах личной гигиены. И теперь пьет из ее чашки. А Гвидо, между тем, продолжил: - Арриго Бойто – итальянский композитор. Его опера «Мефистофель» на премьере потерпела сокрушительное фиаско. Триумф настиг это произведение только в одна тысяча девятьсот первом году, когда Мефистофеля спел Фёдор Шаляпин. Фауста в том историческом спектакле пел Энрико Карузо, а за дирижёрским пультом стоял сам маэстро Тосканини. Спектакль имел оглушительный успех, а роль Мефистофеля стала одной из коронных у Фёдора Шаляпина.

- Хорошо, - после паузы кивнула Лола. – Я впечатлена.

- Нет, Лола, пока нет, - покачал головой Гвидо. – Главное твое впечатление впереди. Грядет самая громкая премьера последних десяти лет. Новое прочтение старого. Спектакль будет ставить Энрико Кавальери.

- А это кто еще?!

- Это современный Станиславский – только в мире оперного искусства. Оркестром будет руководить Адольф Чичевский - а его называют реинкарнацией фон Караяна.

- Про Станиславского и фон Караяна я что-то слышала.

- Про Теодора Дягилева, исполнителя главной роли, ты тоже, кажется, слышала, - Лола неловко кашлянула. – Ну тогда мне остается рассказать о последнем аспекте.

Гвидо молчал. Лола начала что-то бездумно чиркать на листе бумаге.

- Вокруг этой премьеры ходит куча слухов, сплетен, домыслов. Вся информация держится в строжайшем секрете. Но…. Но я знаю из совершенно достоверных источников два факта.

- Каких?! – Лола первая не выдержала последовавшей многозначительной паузы.

- Во-первых, на Теодора ополчилась клака.

Лола нахмурила лоб. Слово было ей совершенно незнакомо.

- Кло-а-ка? – неуверенно переспросила она.

- Можно сказать и так, - криво усмехнулся Гвидо. – Но правильнее – клака. Клака – это некоторая группа лиц в зале во время спектакля. Которая задает тон реакции зрителей. В нужных местах эти люди смеются, плачут, аплодируют, кричат «Браво» или…

- Или?.. – Лола снова не выдержала паузу. – Гвидо, ты можешь говорить связно и внятно?!

- Или – освистать. Улюлюкать. Издавать любые неподходящие звуки – «бу-бу-бу», мяуканье или кукареканье. А могут и помидорами закидать. Или яйцами.

- Да ладно! – Лола откинулась в кресле и неверяще уставилась на друга. – Это происходит сейчас? В наше время? Это какое-то средневековье. Быть такого не может!

- Да куда там Средневековью, - хмыкнул Ди Мауро. – Эта явление зародилось еще в Древнем Риме, пережило свой расцвет, начиная с восемнадцатого века, и почти угасло к середине двадцатого. Но! – тут Гвидо поднял вверх указательный палец. – Мы, итальянцы, чтим традиции.

- Чтоб вас! – в сердцах воскликнула Лола. Взяла в руки чашку, повертела ее. – И что это значит? Что Фёдору будут мешать на премьере?

- Не исключено, - серьезно кивнул Ди Мауро.

- Но зачем?! Кому это надо?

- Ходят слухи… это всего лишь слухи, но…

- Гвидо! Говори без пауз!

- Да я и так… В общем, поговаривают, что клаке заплатили из «Бикман Медиа».

Лола несколько секунд хмурила лоб. Бикман, Бикман… Она где-то слышала эту фамилию. Но где, когда, в какой связи…

Вспомнила. Ахнула, прижав пальцы к губам.

- Это невеста Фёдора?!

- Бывшая, - церемонно склонил голову Гвидо.

- О, господи…

Действительно. О, господи.

В разрыве Фёдора с невестой виновата, как ни крути, Лола. Что бы он тогда ни говорил, Лола приложила к этому руку. Ну, или не совсем руку. И теперь… теперь ему за это мстят. По ее, Лолы, вине!

Она сейчас не думала о том, что было бы, если бы Фёдор не расстался с невестой. Скорее всего, ничего бы тогда у самой Лолы с Фёдором не было. Ничего. Вообще. В том числе, и той горькой-сладкой ночи в Нью-Йорке. Но и этой вопиющей, безобразной несправедливости, которая грозила Фёдору сейчас - не было бы тоже!

Несправедливость Лола не выносила. А если она грозит тому, кто очень дорог… О, попадись ей хоть кто-то из этих… из этой клаки!

- Что мы можем сделать?

- Ничего, - вздохнул Гвидо. – К сожалению, ничего. Разве что пойти на премьеру, и силой наших рук поддержать его.

- Я пойду, - твёрдо сказала Лола. А потом ее осенила внезапная мысль. – Погоди. Ты говорил о двух фактах. Какой второй?

Гвидо молчал.

- Гвидо… - ласково прошипела Лола. – Я тебя умоляю… заклинаю… скажи, что второй факт - хороший!

- Это не совсем факт… Это все же не проверено, но… Не кидай в меня ничем!

- ТАК ГОВОРИ!

- Прошла информация, что у Тео пропал голос.

А вот теперь ей захотелось сползти под стол. Спрятаться. От ужасной перспективы, которую сулили эти слова. Да еще клака эта…

- Как это могло произойти?!

- Я не знаю, Лола, - Гвидо виновато развел руками. – Такое иногда случается. Горло и связки певца – в постоянном напряжении. Они подвержены… разным рискам. Он мог простудиться. Или какая-то инфекция. Реакция на медикаменты. Стресс. Много разных факторов.

Лола смотрела на Гвидо. Но его она не видела. Она вообще, кажется, ничего не видела. Страх ослепляет. Лола не помнила, чтобы когда-то испытывала такой страх – настоящий, животный, парализующий. А вот сейчас ей стало страшно, именно так, по-настоящему. С ним не шел ни в какое сравнение даже тот страх, что она испытала, когда ее забрали в полицию. Оказывается, самый сильный страх ты испытываешь не за себя.

Фёдор - триумфатор. Победитель. Лучший из лучших. Рожден для оваций, криков «браво» и восхищения публики. А если все-таки случится провал? Как он это переживет?!

Она снова зажала рот рукой. Лоле казалось, что иначе она начнет кричать от этого страха. Страха за Фёдора.

Гвидо сидел напротив нее и молчал. Наконец Лола опустила ладонь.

- Нам нужен будет букет роз, - голос почему-то звучал хрипло. – Огромный букет роз.

- Хорошо, - кивнул Ди Мауро.

- Если что, я каждому этому клакеру засуну розочку в ж*пу. Пора, знаете ли, вводить в вашем итальянском болоте новые традиции.

Тишину почти пустого офиса нарушил звонкий смех Гвидо. Но, говоря откровенно, веселого в этом смехе было мало.

***

- Я не могу петь, когда у меня постоянно отваливается хвост!

Несколько секунд тишины. А потом вся постановочная труппа впервые услышала, как смеётся Энрико Кавальери. До слез, согнувшись и хлопая себя по коленям. Никто порыв режиссера не поддержал.

Кавальери снял очки, вытер выступившие от смеха слезы и вернул оптику на место.

- Дамы и господа, прошу любить и жаловать: новый припадочный истерик на этой сцене – Теодор Дягилев!

- Я не припадочный и не истерик! - рявкнул Фёдор. – Извольте сами видеть! – он протянул руку, в которой был зажат… да-да, именно хвост. - Я только слегка поворачиваюсь – и эта хрень уже на полу! Как я могу петь, если я постоянно должен следить за своим хвостом?!

Теперь не выдержала уже Виктория Войня – прыснула. И тут же осеклась под взглядом Фёдора. На сцене, между тем, появились художник по костюмам и один из костюмеров.

- Вы знаете, он на магните, и я не понимаю, почему… он должен держаться…

- Но он не держится! – Фёдор изо всех сил пытался унять раздражение. Ситуация дурацкая, и он сорвался зря. Но все попытки держать себя в руках нельзя было назвать удачными. – Значит, надо было другой вариант застежки сделать. Надежный! Чтобы держался. Эх, нет на вас Лолы Ингер! Она бы объяснила вам, как надо делать костюмы для оперы.

Художник по костюмам нахмурился. Кавальери хмыкнул.

- На шуруп ему этот хвост прикрутите. На гвоздь прибейте. Пришейте. Приклейте. Мне все равно, что – но чтобы про хвост я больше не слышал! Все, продолжаем.

***

- Скажи мне, - они сидят на краю сцены, свесив ноги в оркестровую яму. – Ты пел сегодня в полную силу?

- Нет. Процентов шестьдесят-семьдесят.

- Не можешь больше?

- Берегусь.

Режиссер помолчал. Вздохнул.

- На премьере сто процентов дашь?

- Дам.

Энрико Кавальери поверил. Или сделал вид, что поверил. А Фёдор Дягилев делал вид, что верит в себя. И они оба делали вид, что не знают про планы печально известной клаки театра «Ла Скала».

***

Хвост ему пришили. И вставили в него упругую гибкую проволоку – теперь его можно загнуть, чтобы он не мешал при хождении по сцене.

Фёдор смотрел на себя в отражении зеркала. Надо начинать гримироваться. Он предпочитал это делать сам, если грим не слишком сложный. В этом спектакле грим простой. Нарисовать брови, подвести глаза. Да, и еще рога. В общем, есть куда руки приложить. Но Фёдор не торопился.

Он пообещал Энрико, что выдаст сто процентов того, на что способен. Он не дал этого обещания в память о своей матери, но он все равно дал слово. Однако не был уверен, что сдержит его. Фёдор взял черный карандаш, повертел его в руках. Будет символично, если он сломается именно на Мефистофеле.

Вот же черт…

Фёдор отбросил карандаш, резко встал, прошелся, тронул многострадальный хвост. Странная мысль посетила вдруг: а если бы это была другая роль, другой образ – было бы ему проще? Если бы в таком состоянии, как сейчас, он мог бы найти в своем герое что-то, близкое себе? Хоть на что-то опереться? В Мефистофеле человеку опереться не на что. По крайней мере, не в том состоянии, в котором находился сейчас Фёдор.

Он снова сел за гримировальный столик, поставил на стол локти, уперся подбородком в переплетённые пальцы. Вспомнился почему-то дед. Он был далеким от музыки человеком – не считая того, что был женат на пианистке. А сам дед был инженером и заядлым спортивным болельщиком. Заядлым и разносторонним. И хоккей числился в круге интересов деда, и многие другие виды спорта. Сам же дед до самой глубокой старости участвовал во всевозможных городских спортивных мероприятиях. В последние годы он даже выступал не в своей возрастной категории, а в более младшей – потому что его возраста больше не было участников, он был единственный. Тогда Фёдор, который был занят совершенно другими, далекими от спорта, вещами, относился к увлечениям деда-пенсионера с легкой снисходительностью. Теперь же он многое бы отдал, чтобы оказаться рядом с дедом перед экраном телевизора, на котором показывают какие-нибудь соревнования. Но, увы…

Именно дед рассказывал ему про такое явление, как плюс-старт. Означало оно, что в решающий момент, выходя на самый важный старт, некоторые спортсмены совершенно непостижимо находят в себе какие-то не поддающиеся объяснению дополнительные внутренние резервы. Которые и позволяют этим спортсменам в итоге победить.

Возможно, это справедливо не только для спорта. И когда Фёдор шагнет сегодня на сцену перед заполненным до отказа залом, эффект плюс-старт поможет ему. С этой мыслью он, наконец, начал гримироваться.

Телефон завибрировал, когда Фёдор, ругаясь сквозь зубы, приделывал рога и уже подумывал о том, чтобы просить о помощи. Он покосился на телефон, уже почти решил не брать – но зачем-то взял в руки. Пришло сообщение от Сола, Фёдор даже не стал смотреть – ничего нового или интересного там нет, очередное, наверняка нарочито бодрое пожелание удачи, которое сейчас Фёдору нужно, как мертвому припарка. И когда он уже собрался окончательно убрать телефон в ящик стола, пришло еще одно сообщение. От Ди Мауро.

Рука его замерла. Что там может быть? Еще одно пожелание удачи – только не от циничного продюсера, а от слегка экзальтированного дизайнера? Нет, никакие пожелания уже не изменят того, чему суждено сегодня случиться. Он выдвинул ящик.

И зачем-то открыл сообщение.

Прочитал Фёдор его трижды. Оно было не коротким. Но и не слишком длинным. Но весь смысл его дошел до Фёдора Дягилева далеко не сразу.

«Мы с Лолой желаем тебе удачи. У нас пятый ряд партера, центр, надеюсь, нам будет все прекрасно видно и слышно. И я лично надеюсь, что мне удастся не упасть в обморок от наслаждения. А Лола сказала, что лично отлупит каждого, кто откажется признавать, что ты - лучший из лучших, вот этим»

«Этим» оказался букет кремовых роз, что красовался на следующим за сообщением фото.

Фёдор сел на хвост. Вскочил, проверил – нет, на месте, держится. И принялся метаться по гримерке.

Лола. На спектакле будет Лола. Она пришла. Сама пришла. Сама захотела. Ну и что, что с Ди Мауро. Если бы не захотела – никакая сила ее бы не заставила. Значит, захотела, значит, сама.

Эти слова – «пришла», «сама», «захотела» - крутились и стукались в его голове, как бильярдные шары после соударения. А потом вращение остановилось. Фёдор – тоже.

Вот он – его личный плюс-старт. И нет у него теперь никакого права на ошибку. Потому что Лола будет в зале. Он обещал Энрико сто процентов. Ха! Сто двадцать не хотите? А сто сорок? А двести?!

И закинув хвост на руку, Фёдор Дягилев шагнул к двери.

Картина десятая, в которой пожинают то, что посеяли. Каждый – свое.

- Смотри, вон там сидит синьора Альфано.

- Где? И кто она такая? Она из клаки?

Они с Гвидо переговаривались шепотом. Совершенно непонятно, почему – в зале перед началом спектакля стоял равномерный гул. Но они оба чувствовали себя практически шпионами на задании.

- Ты с ума сошла! Клакеров так просто заранее и не вычислишь. А синьора Альфано – педагог Тео по вокалу.

Лола впилась взглядом в женщину, сидевшую в следующем ряду, на несколько кресел левее. И узнала ее. Та самая Джульетта на балконе. Оказывается, это его педагог. Она вдруг показалась Лоле ужасно красивой – красивой настоящей итальянской красотой, с кремовой бархатистой кожей, темными влажными глазами и затейливой прической блестящих черных волос. А роскошные формы только добавляли ее красоте шарма.

- Она хороший педагог? – прошептала Лола Гвидо на ухо.

- Очень, - кивнул он.

- Настолько хороший, что ты готов простить ей размер больше сорок восьмого?

- Лола! – возмутился Ди Мауро, но тут подал голос оркестр – и они притихли. Еще не поднят занавес, но винтики в невидимом механизме премьеры уже вовсю крутятся.

***

- Господи… он собрался свистеть.

- Что?!

- Эта знаменитая ария Мефистофеля со свистом. Обычно свист изображает оркестр. Но Шаляпин, например, свистел сам.

- Что в этом такого?

- Тео не хватит дыхания, вот что! И он сорвет арию! Ну зачем, вот зачем он выпендривается, а?

«Потому что это Фёдор Дягилев!», - хотелось ответить Лоле. Но сказала она другое.

- Не каркай!

- Лола… - Гвидо смотрит на нее умоляюще. Его безупречные римские кудри сейчас прилипли ко лбу. – Я видел у тебя в сумочке бутылочку из-под йогурта. Но там же не йогурт, да?

- И даже не пиво, - Лола ловко передает ему под столом бутылочку. Отхлебнув из нее, Гвидо закашлялся и вытаращил глаза.

- Это…

- Граппа. Оставь мне.

Прозвенел звонок. Группа поддержки Фёдора Дягилева в составе Лолы Ингер-Кузьменко, Гвидо Ди Мауро и граппы «Нонино» поспешила занять свои места в зале.

***

- Почему клака ничего не делает? – тихонько шепчет Лола на ухо Гвидо. Фёдора нет на сцене, можно передохнуть. Партию со свистом он исполнил блестяще, вызвав овацию в зале. Но напряжение не отпускает. Лола чутко присушивается к каждому звуку, всматривается в каждое движение в зале.

- Не знаю, - слегка растерянно отвечает Гвидо. – Наверное, ждут финальной арии. Чтобы… - он судорожно вздохнул. – Ждут, когда у него кончатся силы.

«Не дождутся», - мрачно и уверенно сказала себе Лола. Пальцы ее в очередной раз сжали букет. Шипы в очередной раз укололи ладонь, но она не чувствовала этой боли.

На сцене снова появился Фёдор. Лола снова про все забыла.

***

«Запомни, здесь мощное крещендо. Если оно будет у тебя звучать дольше оркестра – ты король. Если, конечно, ты сможешь это вытянуть. Именно так делал Шаляпин. Но если ты не уверен в себе – не рискуй. Главное, допеть ровно до финала». Эти слова Кавальери Фёдор вспоминал, выходя на сцену.

Нет, Энрико, допеть ровно до финала – не для меня. Сегодня я буду рисковать на все деньги. Сегодня мне есть, для кого рисковать.

***

Крещендо шло к финалу. И вот уже смолк оркестр, утих последний звук гобоя. А голос все звучал и звучал. Он словно зажег своим звучанием притушенную под потолком огромную хрустальную люстру – и она озарила невидимым глазу светом все. Как будто на крупный бриллиант направили мощный прожектор – и полетели брызги ослепительного света во все стороны.

Дальше - тишина.

Свет и тишина.

А потом старые стены «Ла Скала» дрогнули от взрывной волны оваций. Спектакль был остановлен на десять минут, но потом все же продолжился.

Финальная овация длилась уже сорок пять минут. Последние двадцать из зала кричали одну и ту же фразу: «Выходи один! Выходи один! Выходи один!». Это кричала клака, которая забыла о своих коварных планах. А за ней скандировал весь зал.

Выходи один! Выходи один! Выходи один!

И он выходил. С солистами. Со всей труппой. С Энрико. С дирижёром. И один.

Триумфатор. Победитель. Фёдор Дягилев.

***

- Мы, итальянцы, такой народ, да! – Ди Мауро пытался перекричать овацию. – Сегодня мы любим, боготворим, а завтра - заметили помарочку - и понеслась нелегкая по кочкам. Но бывает и наоборот. Сегодня Тео заставил настроенную против него клаку аплодировать себе!

А потом он снова порывисто обнял Лолу. Его щеки были мокрые от слез. У Лолы были мокрые ладони. Она слишком сильно сжимала букет роз.

***

- Я тебя умоляю, Гвидо!

- Лола, это совершенно нереально. Ты просишь невозможного!

- Невозможного нет. Пожалуйста! Ты же многих тут знаешь. Мне очень надо его увидеть!

Жизненно необходимо. Она просто умрет, если не увидит его в самые ближайшие минуты. Его телефон не отвечает, но ведь Фёдор же здесь, рядом, между ними всего несколько стен и дверей. А что такое двери и стены? Ерунда. Лоле не привыкать открывать пинком двери и ломать стены.

- Давай заплатим, кому надо, - она хватает Гвидо за руку, пачкая его ладонь своей кровью. – Давай дадим взятку, давай встанем на колени. Давай убьем кого-нибудь, в конце концов!

Ди Мауро посмотрел на нее совершенно безумным взглядом, а потом крепко взял за руку и потащил за собой.

***

- Я не верю, - бормотал Гвидо, пока их вели по коридорам закулисных помещений. – Я не верю, что у нас это получилось.

- У тебя получилось!

- Господи… Неужели я его увижу?!

- Мы увидим.

У двери грим-уборной Дягилева им пришлось пробираться сквозь толпу желающих засвидетельствовать свой восторг. Но никого не пускали. А перед ними, а точнее, перед сопровождавшим их лицом – Лола так и не поняла, кто это был, но кто-то важный в театре - каким-то чудом дверь распахнулась. И они вошли.

***

- Я просил тебя спеть так, чтобы я потерял дар речи, - Кавальери медленно подходил к Фёдору. – А ты что сделал?! Что ты натворил, мерзавец?! Ты заставил меня рыдать!

Под смешными круглыми очками и в самом деле блестели слезы, и узкий рот как-то по-детски кривился. Энрико крепко обнял Фёдора, шепнув на ухо одно слово: «Спасибо!». А потом отступил на шаг, снял очки, оттер слезы и, уже улыбаясь, спросил:

- Ну как хвост, держался? Не отваливался?

Фёдор обернулся назад, словно хотел проверить – на месте ли хвост. И через секунду хвост упал. Вместе с Фёдором.

От удара тяжелого тела о доски дрогнула старая сцена.

***

Снаружи грим-уборной стояла толпа. Но и внутри было тоже немало людей – особенно для такого небольшого помещения. Но среди всех этих людей Лола сразу заметила одного. Это был невысокий, коренастый, с маленькими пухлыми руками, одетый в клетчатую рубашку и серые брюки человек. С виду – совершенно ничем не примечательный. Он стоял, наклонившись вперёд, и в его облике была одна важная деталь, которая сразу привлекала внимание - фонендоскоп на шее. Лола замерла.

- Я же сказал – никого не пускать! – раздался рядом визгливый фальцет. – Какого черта?! Что за проходной двор вы тут устроили?!

- Что с ним?! – Лола сделала несколько шагов вперёд – и перед ней расступились все, даже человек с фонендоскопом выпрямился.

Фёдор лежал на диване. Уже без сценического костюма и грима, в джинсах и футболке. Глаза закрыты, лицо непривычно бледное. Левая рука согнута в локте и прижата к груди.

Доктор отбросил на столик использованный шприц.

- Энрико, что происходит? У синьора Дягилева крайняя степень нервного и физического истощения, ему необходим покой!

В этот момент Фёдор открыл глаза. И увидел Лолу.

- Нет-нет, синьор Дягилев, вам нельзя вставать, ни в коем случае!

Но Фёдор не слушал врача. Он встал. Глаза цвета бутылочного стекла совершенно измученные, вместо рта – запавшая линия.

- Ты пришла.

И Лола бросилась к нему.

Она чувствовала, как он дрожит. Какой он непривычно не горячий, а едва теплый. Обхватила руками за широкую спину. Она испачкала своей кровью его футболку. Он своей – рукав ее тонкого синего платья. В эту минуту Лола была твердо уверена, что удержит его, даже если Фёдор вдруг пошатнется. Но он стоял недвижно, лишь пальцы его путались в ее волосах.

Предельно уставший, выжатый досуха, дрожащий от перенапряжения, часто дышащий. Самый лучший на свете. Великолепный. Любимый.

Где-то на периферии их маленького, только что созданного мирка на двоих слышались голоса, хлопнула дверь. Лолу от Фёдора сейчас можно было оторвать только тягачом, которым вывозят ракету на старт. И то – не факт.

- Синьора Ингер, - ее локтя коснулись. – Минуту внимания, всего минуту.

Одну руку она все же от Фёдора оторвала и обернулась.

Оказывается, ушли все – даже доктор. В грим-уборной остались четверо – они с Фёдором, режиссер и Ди Мауро с букетом цветов. Гвидо, похоже, просто прирос к полу.

- Да, синьор Кавальери?

- Синьора Ингер, я отдаю вам Теодора на день. Даже – на полтора. Завтра у нас поет второй состав. А вот послезавтра… послезавтра днем я прошу вас вернуть мне Теодора в полном здравии и прекрасном расположении духа. И чтобы хвост у него больше не отваливался.

Про хвост Лола ничего не поняла, а всему остальному старательно кивала. И крепко держала Фёдора за руку.

- Так, Тео, машина у служебного входа, - обратился режиссер уже не к Лоле. - Мы организуем коридор, но в твоих же интересах как можно быстрее сесть в автомобиль. Ты справишься? – Фёдор кивнул. - Там на улице творится что-то невообразимое.

- Могу себе представить, - неожиданно подал голос Гвидо.

Кавальери резко обернулся и смерил Ди Мауро внимательным взглядом.

- Так. Вы разбираетесь в опере, молодой человек?

- Я скромный любитель и большой поклонник.

- Отлично! – Кавальери энергично подхватил Гвидо под руку. – Мне по зарез надо обсудить спектакль с кем-то непредвзятым, но не полным идиотом.

- Я именно тот человек, который вам нужен! – клятвенно уверил режиссёра Ди Мауро. У него был вид человека, внезапно при жизни вознесенного в рай. И это Гвидо еще не знал, что к их диалогу за столиком ресторана присоединится Джульетта Альфано, что этот вечер он будет вспоминать всю жизнь, и он станет лучшим подарком на день рождения.

А Лола стояла и смотрела, как собирается Фёдор. Как неловко он натягивает куртку, как медленно рассовывает по карманам ключи, портмоне и телефон. А все потому, что он не сводил с нее взгляда глаз цвета бутылочного стекла. Бесконечно усталых и бесконечно счастливых.

***

До машины они добрались почти без потерь – насколько это было возможно. На лица, проплывающие за стеклами автомобиля, Лола не смотрела. Она смотрела на Фёдора. А он смотрел на нее. Они молчали.

У гостиницы дежурили папарацци, засверкали вспышки камер. Когда-то Лола считала эти вспышки хорошим, удачным признаком, знаком успеха. Теперь же они от этих вспышек убегали.

Убежали. Скрылись. Спрятались в тишине и уединении гостиничного номера.

Фёдор привалился к стене. И по-прежнему не сводил с нее взгляда. И руки их были все так же ладонь в ладони.

- Тебе надо принять ванну, Фёдор, - его пальцы едва теплые. – Горячую ванну. А я пока закажу ужин.

- Нет.

- Ты едва стоишь на ногах! Тебе нужно согреться, поесть и в постель.

- Обними меня.

Словно удар под дых. Непонятно, что действует сильнее, сами слова, его тон, его взгляд. Или шаг, который он делает к ней. Но вот они снова обнимаются.

- Ты здесь… - шепчет он. – Ты здесь…

- Я здесь, - Лола пытается говорить сквозь комок в горле. – И я очень тебя прошу – давай я наберу тебе ванну.

- Нет.

- Но почему?!

- А если ты исчезнешь, пока я буду в ванной?

- Как?!

- Как в прошлый раз.

Лола замерла, слушая его частое дыхание. Так, нет, это она обдумает потом!

- Я не исчезну, обещаю.

Он прижал ее к себе крепче.

- Все равно не пойду в ванну.

Это было так по-детски. И так… так…

- Ну хорошо, давай хотя бы ты поешь.

- Я не хочу есть.

Лола вздохнула. Ну что с ним прикажете делать?!

- Ну а в постель ты ляжешь?

- Только с тобой.

Он снял только куртку и кроссовки. И так и стоял у огромной кровати - в белой футболке с бурыми пятнами на плече и джинсах.

- Ты первая.

- Так! – у нее лопнуло терпение. И Лола толкнула его в грудь. Но на постель они упали вдвоем, потому что ее руку Фёдор так и не выпустил. А она, уже лежа в постели и чувствуя, как трещат швы на платье, которое сама и сшила, обняла Фёдора, как смогла – руками, ногами, оплела. Отчетливо ощущая, как ему это сейчас необходимо. Прижалась щекой к груди. Его ладонь прижалась к ее спине.

- Ты не исчезнешь?

- Не исчезну.

- Не уйдешь?

- Не уйду.

- Я завтра проснусь – и ты будешь рядом?

- Буду.

- Обещаешь?

- Обещаю

- Клянешься?

- Клянусь.

Лола ждала очередного вопроса – и не дождалась. Не потому, что у Фёдора кончились вопросы. А потому, что синьор допрашивающий уснул.

Она лежала, слушая его тихое ровное дыхание. Потом подняла голову – он не пошевелился. Лола села и принялась его рассматривать. Из соседней комнаты падал свет, и теперь, без театрального грима, было видно, как Фёдор осунулся и похудел. Но все равно сейчас его лицо было безмятежным. Безмятежным и прекрасным.

Она сидела и смотрела. Сначала смотрела с кровати. Потом перебралась на стул, придвинув его к кровати. А потом Лола вдруг резко встала на ноги. Только бы… только бы в номере нашлось…

Нашлось. Целая стопка бумаги и карандаш. На чистых белых листах стаяли появляться линии, превращаясь с силуэты. Ломался грифель, но нашлась и точилка. Затекла спина, но Лола не обращала на это внимания. Она смотрела. Смотрела и рисовала. Рисовала и смотрела. Убывали чистые листы. Множились листы, испещренные удивительной красоты эскизами. Никогда в жизни она не создавала ничего лучше.

Лола со стоном разогнулась, когда за окном стало светать. Наклонилась, коснулась руки. Привычно теплая, почти горячая, расслабленная, красивая. Как и он сам. Ее любимый. Ее источник вдохновения. Ее всё.

Лола покосилась на дверь в ванную. Нет, а вдруг Фёдор именно этот момент проснется – пока она будет в душе? Она же пообещала, что будет рядом, когда он проснется.

Сняв беспардонно измятое платье, Лола забралась под одеяло, обняла свое счастье поперек груди и мгновенно уснула.

Она не знала, что спать ей осталось всего пару часов.

Картина одиннадцатая, в которой сначала бегом-бегом. Потом нервы-нервы. А потом – любовь-любовь.

Он проснулся и долго не мог понять, какое сейчас время суток. И где он находится. А потом Фёдор резко сел на кровати.

Это гостиничный номер – его гостиничный номер. Время… взгляд на часы на стене… утро. Очевидно, что утро следующего дня. Следующего после премьеры дня.

Премьеры, которая…

Воспоминания нахлынули волной.

Собственный нервный тремор в грим-уборной, сообщение от Ди Мауро, всплеск жгучей радости и накатившая уверенность в том, что ему все по плечу.

Он взял зал, как его излюбленный герой Аттила взял Европу. Легко и непринужденно. Триумф, такой, каких еще не было в карьере Фёдора. А следом – тоже первый в его жизни обморок.

А потом… потом… потом… Лола.

Лола!

Фёдор подскочил в кровати как ужаленный.

Ее не было нигде. Снова. Как тогда, в Нью-Йорке. Ни записки, ни сообщения в мессенджере. В тот раз единственным свидетельством ее присутствия в его постели стала кровь на простынях. В этот же раз – ворох бумаг.

Фёдор растерянно перебирал листы. Это были наброски одежды. Разнообразной, причудливой. Кажется, красивой – но Фёдор сейчас не чувствовал себя способным оценить это адекватно.

Черт побери, где Лола?!

Ее телефон не отвечал. Как тогда, в Нью-Йорке.

Ну зачем, зачем он уснул?! Изображает на сцену Аттилу, брутального мужика, а сам ведёт себя как избалованная принцесса! Сначала, как кисейная барышня при виде мыши, грохнулся в обморок, а потом уснуть умудрился – когда любимая девушка обнимает!

Обнимала же. Мурашки закололи кожу, когда он вспомнил – последнее, что помнил, перед тем, как уснуть – как она обнимает его.

Не исчезну. Буду. Клянусь.

Как ты могла обмануть меня, Лола? За что ты так со мной?!

Фёдор снова схватился за телефон. Но вместо того, чтобы в очередной раз звонить – по какому-то непонятному наитию полез в ленту новостей.

Дыхание перехватило, Фёдор похолодел. Медленно осел на кровать. И остекленевшим взглядом смотрел на фото и подпись к нему.

Здание, охваченное пламенем. Столб черного дыма, перечеркивающий небо. «Пожар в миланском офисе «Лолику» пока не удается погасить. О количестве жертв ничего не известно».

Нет. Только не ее. Господи, только не ее. Что угодно забери – только не ее!

***

На подступах к офису «Лолику» было много людей. Зеваки, которые просочились несмотря ни на что. Так же, как и он. Взгляд Фёдора панически метался от лица к лицу, он несколько раз хватал за плечи каких-то женщин, поворачивая их к себе. Но нет, это не Лола. И это не Лола.

Где же ты, родная, где?!

Пахло дымом и гарью. Но пламени уже почти не было видно – значит, пожарные все-таки справились со своей работой. Рядом с двумя пожарными машинами стоял автомобиль скорой помощи, и Фёдор кинулся к нему с колотящимся сердцем. Но там было пусто, лишь водитель что-то крикнул ему в окно – но Фёдор уже мчался дальше.

Где же ты, Лола, где?!

Черное обугленное здание офиса «Лолику» и все еще идущий от него дым возвышались над окрестностями как траурный обелиск. Сверху посыпалась какая-то морось, лишь усиливая запах гари. Дышать было трудно, нещадно кололо в боку слева, но он продолжал бежать, искать, заглядывать в лица, поворачивать к себе.

А ее все нет.

Ты же обещала мне, что никуда не уйдешь!

Еще машины – на этот раз полицейские, с включенными мигалками. Может быть, полицейские знают подробности. И есть ли… жертвы. Фёдор стиснул зубы, сжал руки в кулаки и двинулся в сторону машин.

И увидел Лолу.

Она стояла рядом с двумя карабинерами и что-то говорила, отчаянно жестикулируя. Облегчение было столь сильным и опустошающим, что ноги чуть снова не подвели.

Фёдор остановился. Стоял, тяжело дышал и смотрел.

Всклокоченные волосы. Кое-как запахнутый плащ. Кажется, след сажи на щеке. Она постоянно трогает свое лицо, губы – словно пытается то ли удержать рвущиеся изнутри слова, то ли, наоборот, проверяет – говорит ли она вообще.

Прекрасная. Живая. Любимая.

Как он подходит - первыми заметили карабинеры. Они замолчали и смотрели на Фёдора с профессиональным подозрением. Один даже положил руку на кобуру. Фёдор не стал дожидаться, когда обернётся Лола – и молча сгреб ее в объятья. Смотреть – это прекрасно. Но лучше все же удостовериться вот так, руками, наощупь.

Лола вздрогнула - и умудрилась вывернуться и обернуться в его руках.

- Фёдор?!

- Ты как? В порядке? Не пострадала? – теперь он вглядывался внимательно в ее лицо. Да, не показалось, на щеке и еще на лбу – черные росчерки сажи. Но этим, кажется, весь ущерб и исчислялся.

- Ты что здесь делаешь? - огорошила его Лола требовательным вопросом. – Ты сошел с ума! На улице сыро, а ты с голой шеей. Тебе доктор велел соблюдать постельный режим! Ты что, простыть хочешь?! А голос? Ты о голосе своем подумал?! - она жестом фокусника выудила из кармана плаща шелковый красный с зеленым платок и принялась заматывать ему шею. – Синьор Кавальери мне велел вернуть тебя в полном здравии, а ты… - Боже!- ахнула Лола, опустив взгляд вниз. – У тебя мокрые ноги! - легкие матерчатые кроссовки и в самом деле промокли, здесь повсюду лужи воды после тушения. – Так, офицер! – Лола завязала на шее Фёдора платок и обернулась к одному из карабинеров. – Это - Фёдор Дягилев, - она произнесла это таким тоном, будто это все объясняло. – Можно, он подождет у вас в патрульной машине, пока мы с вами улаживаем все формальности?

- Мы даже дадим синьору Дягилеву горячий кофе, - ухмыльнулся страж порядка.

- С места не сойду! - рявкнул Фёдор. Содрал не без усилий со своей шеи шелковый платок и в свою очередь принялся заматывать Лоле горло. Потом начал шарить по своим карманам, ничего не нашел и принялся оттирать сажу с ее лица рукавом куртки, ворча при этом: - С ума сошла, стоишь тут с голой шеей, все чумазая, на улице сыро, ноги голые. Это тебе положен постельный режим, а пока… Где там ваш кофе, синьор полицейский? Угостите даму.

Спустя пять минут они в компании карабинеров пили обжигающе горячий кофе из бумажных стаканчиков, Лола давала пояснительные показания, Фёдор слушал. Слушал и ноющая боль слева возвращалась. Версия поджога сейчас, по горячим следам, считалась самой вероятной. Поджог… Вспомнились беспорядки у офиса «Лолику» в Нью-Йорке. Тогда все кончилось довольно безобидно - по сравнению с тем, что произошло сейчас, вот только что. Сгорела вся новая коллекция. Слава богу, что пожарные уже отрапортовали, что тел в здании не обнаружено. Это самое большое облегчение сейчас. Сам офис был застрахован, но как возместить потерю результата многомесячного труда? То, во что его девочка вложила столько энергии, усилий, таланта?! А Лола хорошо держалась, его маленький стойкий оловянный солдатик. Отвечала на вопросы, давала пояснения. Мужественно перенесла объятья и шквал вопросов от прорвавшегося к ним Ди Мауро, потом еще один шквал - но уже телефонных звонков от родственников. Фёдор просто был рядом. Чтобы поддержать. Чтобы, если потребуется, помочь. И забрать, как только представится такая возможность.

***

До гостиницы их доставила полицейская машина.

- Это Милан, синьор Дягилев, - прокомментировал такой эскорт водитель-полицейский. – Вы заставили говорить о себе весь город. Вам полагаются все возможные почести.

Фёдор буркнул что-то – тоном, как он искренне надеялся, похожим на благодарный. А про себя подумал, что езда в полицейской машине – сомнительная почесть, по крайней мере, на его скромный вкус. И без которой он бы преспокойно обошелся. Но, главное, что Лола рядом. В так и не оттертой саже, с вороньим гнездом на голове, пережившая только что сильнейшее крушение своей профессиональной карьеры и, кажется, начавшая это осознавать. Но, главное – живая. А значит – всё можно исправить. Главное, что она рядом, прижимается к его плечу щекой, а руки сплетены.

А со всем остальным они справятся.

***

- Так, я набираю тебе ванну!

Фёдор не смог сдержать улыбку. Повторяется сценарий вчерашнего вечера. Но теперь он не даст себя одурачить. И пусть Лола даже не думает, что он хоть на миг выпустит ее из рук!

- Нет, это я набираю тебе ванну.

- Ты замерз. У тебя мокрые ноги! Ты хочешь простыть? Охрипнуть? Потерять голос?!

- Марш в ванну!

- Нет! – кажется, противостояние – самая естественная форма их существования. – Ты первый. Я не прощу себе, если ты заболеешь!

- Значит, мы пойдем в ванну вдвоем.

И, пока Лола осмысливала это предложение, он впихнул ее в ванную комнату.

Струя горячей воды ударила в ванну шумно, гулко, с брызгами во все стороны. И сразу комната стала наполняться паром, начало заволакивать дымкой большое зеркало.

Фёдор обернулся к Лоле. Она смотрела на него широко распахнутыми глазами. Да, сажу он всю так и не оттер с ее щеки и лба. Но не сажа же придавала ее лицу это выражение… паники? Отчаяния? Страха? Это накатывает отложенный стресс, вероятно. И все словно повторяется, как там, тогда, в Нью-Йорке.

И не самая сейчас подходящая ситуация, чтобы обнажаться друг перед другом. Это совсем не то, что нужно Лоле, но куда уже деваться? Ее попробуй переупрямь. И ванна уже на треть наполнена.

- Давай раздеваться. Не одетыми же в ванну лезть.

Она ничего не сказала. И даже не улыбнулась. И Фёдор молча стянул через голову футболку. За ней отправились на пол джинсы. На этом сеанс стриптиза он пока завершил и снова обернулся к Лоле. Она так и стояла, все с теми же широко распахнутыми глазами. Растрепанные волосы, кое-как запахнутый плащ, сажа на щеке и лбу и босые ноги.

- Тебя раздеть или ты сама?

Лола помотала головой. Надо полагать, это значит «сама». Она взялась за ворот плаща и замерла.

- Раздень меня, - прошептала тихо-тихо.

Как скажешь, дорогая.

К его футболке и джинсам присоединился пропахший дымом плащ. А под плащом оказалось платье, в котором она была в театре – вчера такое красивое и элегантное, а сейчас – измятое и порванное по боковому шву. Но Фёдор все равно безошибочно нашел замок на спине и расстегнул его. Платье без помех упало к ногам девушки.

Белье на ней было тоже очень красивое. Черное с синим. Атлас и кружево. Два крючка застежки на спине расстегнуты быстро и уверено.

А потом Лола отступила. И тихо сказала:

- Дальше я сама.

Ну сама – так сама. Изящный бюстгальтер лег сверху на платье. Лола под взглядом Фёдора вдруг прикрылась. А на щеках проступил густой румянец.

А ведь это они еще не все сняли с себя. Абсурдная эта идея с совместным принятием ванны, но… Фёдор заметил, что Лола мелко дрожит.

Девочка замерзла. Неизвестно, сколько времени она там проторчала на улице с пожарными и карабинерами, в раннем миланском осеннем утре, с босыми ногами, посреди дыма и луж.

Так, все. В ванну, отогреваться! Он протянул руку, взял стоящую на полке бутылочку и щедро вылил под струю воды. Ванна тут же стала обрастать белоснежной пеной.

Не давая больше себе времени на «посомневаться» и «подумать», Фёдор снял с себя последний элемент одежды и залез в облако белой пены. Это хорошо, что ванная в номере такая большая. Пена скрыла его уже почти по грудь.

Он обернулся к Лоле. Она по-прежнему стояла, в одних трусиках, прикрывая руками грудь. Не очень у нее выгодное положение, учитывая ее невесть откуда взявшееся смущение. А ведь мы были близки, девочка моя. Я видел тебя без одежды. Хотя, будем честны – ни хрена не рассмотрел. Да и сейчас не самый лучший вариант – пялиться. Лолу как-то надо загнать в ванну.

- Я закрываю глаза и считаю до трех. В твоих же интересах успеть до счета «три» залезть в воду.

Он откинул голову назад, уперся затылком в кафель и прикрыл глаза.

- Раз… - тишина. – Два… - едва слышный шорох. Фёдор сделал паузу. – Три!

Движение воды вокруг, легкое прикосновение к ноге. А потом Фёдор почувствовал, как на его правую руку, лежащую на бортике, невесомо легла ее рука. И открыл глаза.

За то время, пока он медленно и нараспев считал до трех, Лола успела раздеться донага, как-то скрутить и поднять волосы вверх и оказаться рядом с ним, в ванной.

И теперь сидела перед ним спиной, не касаясь его тела, только на его правой руке лежала ее правая рука. Левой он без промедления обхватил Лолу поперек живота и прижал к своей груди.

Лола, поначалу сжавшаяся в комок, через несколько секунд расслабилась. Сама легла на него, прижалась лопатками к груди, макушкой уперлась ему в скулу, пальцы тут же привычно переплелись.

И замерли.

Вот и хорошо. Вот и славно. Еще пару минут такого тепла и покоя, а потом надо будет выключать воду – ванна и так почти полная. И можно продолжать греться дальше. А то, что там Лола может почувствовать нижней частью спины – ну, что поделать? Некоторые части мужского организма не подчиняются командам из головы и функционируют в автономном режиме.

Не бойся, девочка моя, я больше не причиню тебе боли. Клянусь.

***

Они лежали в облаке белой пены, почти под ним скрытые. Лежали и молчали. Даже шум воды больше не нарушал эту тишину. Но нарушила ее первой Лола.

- Как ты себя чувствуешь? Согрелся? В горле не першит? Дышится нормально?

Фёдор глубоко вдохнул – и шумно выдохнул. Эта роль мамочки, которую не пойми с чего, напялила на себя Лола, его уже порядком утомила.

- Если ты не прекратишь спрашивать меня про мое самочувствие, я сделаю что-нибудь ужасное.

- Что, например?

Задав этот вопрос, она вдруг подняла к нему лицо. А он повернул свое. И тут же сгорел в пламени темных бездонных глаз.

Все. Больше нет сил сдерживаться.

Но наклонялся к ней медленно. Успел еще заметить, как опустились в предвкушении длинные темные ресницы. Как приоткрылись в ожидании мягкие розовые губы.

А потом они оба ухнули в поцелуй с головой. А чуть позже чуть не ухнули под воду, увлекшись.

Потому что оторваться, продышаться, сдержаться – невозможно. Как он прожил эти месяцы - вечность! – без ее поцелуев? Без прикосновений мягких губ, без движений быстрого языка, нежной идеальности скул под его большими пальцами?

Да чуть не сдох без этого!

- Это и в самом деле ужасно… - выдохнула Лола, когда они все же решили вдохнуть немножко воздуха.

- Я знаю, - грустно согласился Фёдор. Он сам виноват, что воспоминания о близости у Лолы ассоциируются с таким словом!

- Ужасно прекрасно!

А потом она, обнаженная, скользкая и горячая, извернулась, оказалась сверху и…

И еще один поцелуй, при котором переход от прелюдии к основному действу – одно неосторожное движение. И совершить его с каждой секундой хочется все сильнее!

- Так, пора заканчивать с водными процедурами и переходить к постельному режиму! - прохрипел Фёдор.

- Вдвоем? – Лола не сводит с него совершенно сводящего его с ума взгляда.

- Конечно!

Халат он в этот раз оставил за собой – все равно он Лоле катастрофически велик. Зато ее получилось отлично укутать в большое белое полотенце и на руках отнести в постель.

С водными процедурами у них не заладилось – если рассматривать этот процесс в буквальном смысле. А с постельным режимом - если его тоже рассматривать в буквальном смысле - вышло и вовсе полное фиаско.

Халат и полотенце полетели на пол. Туда же Лола с шипением спихнула одеяло, которым Фёдор попытался ее укрыть. Ну что же… придется греть собой.

У нее возражений не было.

Доверчиво обнимала, прижималась, раскрывала губы для поцелуев. Так ли было в тот, первый раз, в Нью-Йорке? Он не помнил. Знал точно сейчас только одно. Это доверие и желание нельзя предать. Третьего шанса у него не будет, а за второй он поблагодарит судьбу потом. Сейчас есть дела важнее.

Целовать жадно приоткрытый рот. И все остальное тоже. Смотреть. Любоваться. Ужаснуться – от того, какая она маленькая и хрупкая – на фоне его рук, да и всего остального. Где были его глаза и мозги тогда, в Нью-Йорке?! Ладно, сейчас, сейчас он все исправит.

Поцелуями. Прикосновениями. Вдохами и выдохами. Согреть дыханием небольшую – но абсолютно идеальную грудь. И пупок – совершенно совершенный.

Трогательно выступающие подвздошные косточки погладить пальцами. Там, дальше, в треугольнике сжатых бедер она совершенна ослепительно, почти непереносимо.

Нежно, едва касаясь кончиками пальцев… кожа ее живота покрывается мурашками. Я же должен был тебя согреть…

Пальцы замирают, не решаясь хоть капельку надавить.

- Не бойся, ужасно не будет.

- А ужасно прекрасно? - выдыхает она.

- Это – обещаю.

Нежно. Трепетно. Не смея надавить хоть капельку сильнее. Осторожно трогать. Гладить. Раздвигать.

Утонуть на хрен в ее горячей влажности. Оглохнуть от жалобного стона. Ослепнуть от широко и стремительно раздвинутых бедер. И окончательно утратить хоть какое-то подобие разума, почувствовав требовательное давление ее пальцев на своем затылке. Одно лишь все это время помнил, не позволял себе забыть: «Третьего шанса не будет».

***

Она прижимается к нему прекрасно горячим и еще слегка дрожащим телом. Гладит по груди и что-то шепчет. Не сразу ему удается разобрать слова сквозь накрывшую от возбуждения ватную глухоту.

- Федечка… хороший мой… хочу тебя…

Осознать услышанное он смог не сразу. Ему даже казалось, что эти слова… ну последние два точно… сказал он сам. Потому что это желание надсадно билось внутри – давя в висок, в пах – да везде. Опрокинуть, рывком развести ноги и напористо взять.

Так, как он сделал тогда, в первый раз.

Нет уж, Фёдор Михайлович, сцепи зубы… и что-нибудь там еще сцепи - и терпи! Ты обещал ей, что ужасно не будет. Ты себе поклялся, что не причинишь ей боль. А сам-то, сам сейчас способен контролировать себя?! Рывком он собрался развести ноги. И взять напористо. Сцепи, я сказал! И веди себя как джентльмен!

- Конечно, - пальцы дрожат – и это неконтролируемо! И он так и ведет дрожащими пальцами по безупречному изгибу спину. – Конечно, девочка моя. Сейчас я сделаю тебе еще раз ужасно прекрасно.

Пальцы уже уверенно, миновав изгиб округлых женских ягодиц, коснулись того места, что недавно еще было ласкаемо мужским языком. Лола ахнула. Выгнулась. Закинула ногу. Прижалась плотнее. И огорошила.

- Я хочу не так!

- А как? – осторожно переспросил Фёдор. Джентльмен в нем держался на какой-то последней хлипкой ниточке.

- Внутри! – жарко выдохнули ему на ухо.

Твою ж мать…

- Ло, девочка моя… - он поспешно скользнул рукой обратно вверх. – Я не хочу причинить тебе боль еще раз. Тебе же было больно, в тот, первый раз, тогда, да? – она лишь моргнула, и он решил, что это положительный ответ. Хоть и был уверен в этом сам, но пришлось подавить вздох разочарования. – Не надо так сейчас… Давай я тебя еще раз… снаружи… пальцами… губами… языком… как ты хочешь…

- Ты что?! – она приподнялась так резко, что взметнулась грива спутанных темных волос. – Ты о чем вообще говоришь?!

- О том, что сейчас снова буду ласкать тебя.

- А внутри?!

- А… это… ну…

- Боже мой… - Лола не стала дожидаться конца этого потока невразумительных междометий. Она села на кровати и зажала рот ладонью. Какое-то время смотрела на него поверх ладони – такая невозможно красивая, что джентльмен внутри экстренно попросился в отставку. Вот-прямо-сейчас. – Меня посетила ужасная догадка. Ты что, не собираешься заниматься со мной сексом?!

- Тебе же будет больно.

- Почему?! – голос Лолы явно был близок к тому, чтобы перейти на визг.

- Ну тебе же было больно в прошлый раз. Очень больно.

- Да кто тебе такое сказал?!

- А почему ты тогда ушла? Почему не захотела со мной разговаривать после?

Именно в этот момент, сидя напротив него и слушая этот вопрос: «Почему ты ушла?» - Лола осознала весь масштаб бедствия. А еще говорят, это женщины себя накручивают! Некоторые оперные звезды мужского пола это умеют делать просто виртуозно!

- Я ушла не поэтому!

- А почему?!

И она поняла вдруг, что без внятного ответа на этот вопрос с места они дальше не сдвинутся. Только вот внятного ответа у Лолы не было. А невнятный было произносить невозможно. Но деваться... деваться, похоже, некуда.

- Я ушла, потому что мне стало стыдно.

- Господи, да за что?! – он тоже сел, а потом придвинулся вплотную, на ее плечи легли тяжелые горячие ладони. Зеленые глаза смотрели пронзительно и требовательно. – За что тебе может быть стыдно?!

- Я же сама… практически тебе навязалась… поцеловала… разделась перед тобой… предложила себя. Что ты обо мне подумал?

Он смотрел на нее ошарашенно. Лола чувствовала, как начинают пылать щеки. Господи, ну зачем она скинула одеяло с постели?! Теперь даже не прикрыться.

- Вообще-то, это я тебя раздел, - тихо проговорил он.

- Точно? – ничего не оставалась, как вести этот абсурдный диалог. А ведь еще каких-то пять минут назад они были заняты совсем другим.

- Точно. Я снял с тебя халат. И поцеловал. Точнее, сначала поцеловал, а потом снял халат. А потом отнес в постель и…

Он замолчал. Молчала и Лола. Поняла, что начинает замерзать. И что с разговорами пора заканчивать. Разве что… последний вопрос.

- Что ты тогда обо мне подумал? - она смотрела ему в глаза. На другие части тела смотреть сейчас было неловко. – Что я… легкомысленная? Слишком доступная? Что?!

Он медленно покачал головой.

- Я подумал, что ты удивительная. И что мне очень-очень повезло.

Все. Дальше разговаривать смысла не было. И желания. И сил. Она закинула руки ему на шею и прижалась.

- Пожалуйста… пожалуйста… прошу тебя… давай повторим то, что было в Нью-Йорке.

- Но тебе же было больно…

- Если ты еще раз скажешь про то, что мне было больно – я сделаю что-нибудь ужасное!

- Например?

- Например, вот это!

Он поддался ей и от легкого толчка в грудь упал на кровать, увлекая и ее за собой. И они снова целовались. И руки его никак не могли насытиться нежной гладкостью ее тела. Она никак не могла перестать ласкаться, прижиматься и тереться об его сильное и горячее тело. И, очевидно, от всего этого Фёдор совершенно потерял голову, потому что не заметил… не понял заранее… как его вдруг…

Лола ахнула. Вздрогнула всем телом.

Ну, ей-богу, он этого не делал, это она сама, и…

Его ухо опалил стон.

- Тебе больно, да?

- Федя, прекрати!

В следующую секунду ему в грудь уперлись две женские ладони, а сама женщина… она уже сидела на нем верхом. Облако темных волос, маленькие аккуратные груди, но самое главное – то место, где они теперь были соединены. Внутренний джентльмен козырнул и удалился в закат. Закат его, Фёдора, связных мыслей. Острая горячая тяжесть внизу живота тягучей неумолимой лавой сметала на «нет» все попытки думать. Безумно хотелось двигаться. Но двигаться начала Лола. Прогнувшись в спине, забросив за спину гриву волос и продолжая упираться ему в грудь ладонями, она начала медленно раскачиваться. Пробовала, примеривалась, прислушивалась к себе и своим ощущениям. Прикусила губу и прикрыла глаза. Все это в совокупности с мерно двигающейся женской грудью на какое-то время отвлекло Фёдора – он любовался.

Но постепенно горячее облако от низа живота расползлось по всему телу. Даже выдыхал уже, кажется, пар. И движения Лолы виделись ему словно через горячее жаркое марево. А она вдруг упала на него, такая же горячая, и тихо и жалобно прошептала:

- Федечка, давай дальше ты… Я больше не могу…

Это было то, чего он хотел сейчас больше всего. Спустя секунду они уже поменялись местами. И сладость того, как можно вжать ее в матрас, и самому, самому перехватить в свои руки их общее наслаждение – была почти непереносимой.

- Ло… девочка моя… ты умеешь кусаться?

Она не стала задавать дурацких вопросов. И просто впилась зубами в его плечо. И это тоже – непереносимо, до боли сладко.

- Кусай сильнее. Кусай до крови. Если тебе вдруг станет больно. Это единственное, на что я среагирую.

Горячие быстрые пальцы пробежались по затылку, шее, плечам, ладони, распластавшись, легли на лопатки. По телу Лолы прошла сладкая судорога, которая уже совсем непереносимо сладостно-остро сжала его там, внизу. Сказать после этого хоть слово было уже невозможно. Дальше заговорили только тела.

Обоюдным движением друг к другу. Взаимным жаром. Извечным противостоянием жесткости и нежности, твердости и влажности, сплетаясь, переплетаясь, проникая и рождая в этом противостоянии под аккомпанемент тихих хриплых стонов нечто новое и удивительное.

***

Тишина была оглушительной. Она давила на уши. Фёдор несколько секунд прислушивался к этой тишине – а потом резко сел на кровати.

Он что, опять уснул?!

Фёдор крутанулся вокруг себя, оглядываясь. В постели он был один. Лолы снова рядом нет! Но самое ужасное, что он вдруг вспомнил. Последнее, что он услышал, прежде чем отключился – тихое, нежное, мягкое и невероятное сладкое: «Я люблю тебя, Феденька…» Да чем же его доктор в театре накачал – что Фёдор вторые сутки постоянно вырубается в самый неподходящий момент?!

Зародившийся поток нецензурного рева остановил шорох, послышавшийся из соседней комнаты. Фёдор спрыгнул с кровати, выдернул из-под ног валяющееся на полу одеяло и, спешно кутаясь в него на ходу, бросился в соседнее помещение.

Лола был там. Она стояла возле сервировочного столика на колесах. На ней была его футболка все с теми же бурыми пятнами на плече. Одна щека у Лолы была значительно круглее и объемнее другой, а в пальцах руки зажата брускетта. Весь столик был заставлен всевозможной едой.

При виде Фёдора Лола попыталась спешно проглотить то, что у нее было за щекой, как результат – поперхнулась и потянулась за стаканом с водой, чтобы запить.

- Я… я заказала еды, - Лола вернула стакан на столик. – Я ужасно голодная, не помню, когда ела в последний раз.

- Почему ты меня не разбудила?!

- А почему ты на меня кричишь?

И в самом деле – почему? Лола говорит тихо. А он – он орет. Потому что Фёдор Дягилев – чёртов неврастеник. А если он еще раз в ближайшее время проснётся в постели один, без нее – то и параноиком станет.

- Хочешь панцеротти? – Лола действительно протянула ему пирожок.

В этот момент Фёдор Дягилев окончательно и искренне смирился с тем, что с этой девушкой никогда не будет так, как положено. Вот стоят они, разделенные столиком с едой. На Лоле – его футболка, укрывающая ее почти до колен. На Фёдоре – одеяло, которое могло бы его укрыть даже ниже колена, но его никак не удается закрепить на себе так, чтобы оно не сползало. И сейчас, именно сейчас ему хочется – да нет же, не хочется, а просто необходимо! - сказать что-то очень, очень важное.

- Попробуй, они еще теплые!

- Послушай меня… - Фёдор наконец-то соорудил некое подобие узла из одеяла. Если в самый ответственный момент узел развяжется – это будет самое сокрушительное фиаско в его жизни, куда там отваливающемуся хвосту Мефистофеля. – Ло, я прошу тебя, забудь на время про еду и выслушай меня.

- Хорошо, - она вернула пирожок на тарелку к остальным. – Но имей в виду, они остынут…

- Лола!

- Хорошо, я тебя слушаю, - она облизнула пальцы и вытерла их… о его футболку. Фёдор проследил за ее действиями, мягко говоря, ошарашено.

Да, момент сейчас… Более неподходящего трудно придумать. Она ему о пирожках, а он ей… Куда как лучше в прекрасном парке, на фоне старинного замка, перед огромной поляной, полной зрителями, в свете софитов и с бриллиантовым кольцом в руке. Идеально.

Идеальное вранье.

А сейчас все по-настоящему.

- Ну раз они стынут… - Фёдор сцапал панцеротти и с наслаждением им захрустел. Моцарелла, помидор и базилик – что может быть вкуснее! Пальцы он демонстративно облизал и вытер их об одеяло, попутно поправив почти развязавшийся узел. – Вкусно.

Лола молчала и смотрела на него. Такая красивая. Такая настоящая. Такая его.

- Знаешь, я всю свою жизнь не мог понять выбора отца, - Лола даже моргнула от резкости смены темы, от такого перехода – от пирожков к отцу. – Как он мог бросить свою карьеру, чтобы посвятить всю свою жизнь матери. Как это вообще возможно? Зачем? Ради чего? Я не мог представить, что это можно сделать добровольно – отказаться от возможности заниматься тем, что ты любишь и умеешь. Я не мог понять, почему это сделал мой отец. И не мог представить, что когда-либо сделаю это сам. До сегодняшнего утра.

- Что ты имеешь…

- Дай мне договорить. Пожалуйста.

Лола неуверенно кивнула.

- Сегодня утром, когда я не обнаружил тебя рядом… - откуда-то вдруг возник и встал в горле комом судорожный вздох. – Когда я искал тебя там, в гари и воде… Когда я даже думать боялся, что с тобой могло что-то случиться… Я… просил… там… - рука неосознанным жестом коснулась золота тяжелой цепочки. – Я просил… Пусть заберут все – талант, голос, пусть я никогда больше не выйду на сцену и не спою ни одной ноты. Но только не тебя. Ты важнее и нужнее всего – в том числе и возможности петь и этой дурацкой карьеры.

Рот ему запечатали сразу двумя ладонями.

- Ты с ума сошел?! – Лола шипела как заправская змея и смотрела на него огромными потрясёнными глазами. – Ты что такое говоришь! Не смей такое произносить!

У Фёдора получалось только мычать в теплые женские ладони. А его между тем продолжали отчитывать.

- Ты должен петь, тебе нельзя даже думать про такие вещи! Твой талант принадлежит миру, и ты даже думать не должен про то, что можешь не петь, понял меня?!

Ее руки от своего лица он оторвал не без труда. Но едва успел раскрыть рот, как…

- И все-таки тебе надо поесть. Хочешь пирожок?

- Да выслушай же ты меня! – снова сорвался он на крик.

- Хорошо. Прости… - она вдруг низко опустила голову. – Я опять все делаю не так и все порчу, да?

Господи, да что же такое… Они - что, совсем не умеют говорить, только спорить и кричать? Или это он – не умеет?!

- Ло, послушай… - он протянул руки и обнял ее лицо, поднимая. – Это же я… Я испортил наш первый раз. Я уснул, когда ты говорила мне о своей любви. Дай мне хотя бы одно дело сделать правильно!

Она медленно опустила и снова подняла свои длинные черные ресницы. Его пальцы пришли в движение, огладили скулы, виски.

- У меня такая работа… Я буду часто в разъездах. Я ничего не могу с этим поделать, к сожалению. Но я обещаю тебе, что мои мысли будут всегда с тобой. И что каждую возможную секунду я буду проводить с тобой. С тобой и с нашими детьми.

- К-к-какими детьми?! – сначала она снова моргнула от неожиданности. А потом стала заикаться.

- Которыми ты вполне могла осчастливить нас сегодня, - безмятежно ответил Фёдор. Его давешнее отчаяние от бессилия все объяснить вдруг разом куда-то делось. Наверное, причиной стал ее распахнутый до неба и потрясенный взгляд. И ему мгновенно сделалось легко. – Когда ты… меня… хм… Хочешь пирожок?

Она смотрела на него, приоткрыв рот. Вложить ей туда панцеротти, что ли?

- Кстати, - продолжил Фёдор, поскольку Лола так и не ответила ему. – Пообещай мне одну вещь.

- К-к-какую?! – продолжала заикаться она.

- У наших детей не будет тройной фамилии. Дягилев-Ингер-Кузьменко – это уже перебор, согласись?

- Федька! – у него мгновенно расползлись в широкой улыбке губы. Так его никто не называл уже миллион лет. Теодор, Тео, на крайний случай – Фёдор. А Федькой последним его называл, наверное, дед. А бабушка – Феденькой. Ему нравятся оба эти обращения. – Феденька… Ты что… Ты вообще о чем говоришь? – взгляд у Лолы стал совершенно беспомощный.

- Это я так говорю, что люблю тебя. И прошу стать моей женой. Так ты хочешь пирожок?

- Федя!

Он рассмеялся и крепко-крепко обнял Лолу. А она ткнулась носом в его грудь и смешно и счастливо сопела ему туда.

- Ты ответишь мне? – Фёдор отвел от женского уха темную и по-прежнему спутанную прядь. – Я бы хотел услышать «да», - подсказал он.

- Ладно, пусть будет «да». - Лола подняла голову. – Да, я хочу, где он там, этот пирожок?

- Ло, прекрати меня мучить!

Она подняла руку и медленно провела по его заросшей щеке.

- Ты что, в самом деле, думаешь, что я могу дать какой-то другой ответ? – она завороженно гладила его лицо самыми кончиками пальцев. – Конечно, да. Я буду твоей женой. Я готова на все, чтобы быть с тобой. Я бы и любовницей твоей быть согласилась. Я бы согласилась на все, что ты предложишь.

- Вот еще! – счастливо возмутился Фёдор. – Я признаю только законный брак!

- Как скажешь, любимый, - она так же счастливо прижалась щекой к его груди. – Ну, я заслужила пирожок?

Одеяло упало именно в тот момент, когда Фёдор потянулся за пирожком. И поэтому – а, может, по иной причине – остывшие пирожки и такой же остывший кофе составили их трапезу спустя некоторое, скажем откровенно, довольно продолжительное время.

***

Женские пальцы медленно скользят по мужской груди, зарываются в густые темные волосы – и замирают. Так и не коснувшись края золотой цепочки. Лола смотрит завороженно – на широкую, мощную, уже медленно вздымающуюся грудь. И на лежащую на ней тяжелую цепочку.

Она задаст этот вопрос. Потому что он вдруг почему-то стал очень важным. И она все-таки касается самыми кончиками пальцев тусклого золота.

- Федь, как ты думаешь, я бы ей понравилась?

Его ресницы дрогнули, приподнимаясь. Взгляд зеленых глаз был мягкий. Так же мягки и касания его пальцев к ее спине.

- Моя мать очень любила ярких, талантливых людей. Думаю, она меня бы сама привела за руку к твоим ногам - если бы я слишком долго думал.

Это было весьма мало похоже на правду. Но Лоле очень хотелось поверить.

- Правда?

- Истинная. Ты бы очень понравилась моей матери. И отцу тоже.

***

- Федя, ты хочешь есть?

- Лола!

- Что – Лола? Синьор Кавальери велел мне вернуть тебя завтра в целости и сохранности и в прекрасном расположении духа.

- Я в прекрасном расположении духа.

- Не голодный?

- Нет.

- Горло не болит?

- А у тебя?

- При чем тут мое горло?

- А вот я тебе сейчас покажу…

***

- Так это про этот хвост говорил синьор Кавальери?

- Какой еще хвост?

- Он мне велел следить. Чтобы у тебя не отваливался хвост. По-моему он весьма… надежно держится.

От взрыва его хохота она чуть не оглохла.

***

- Господи, как же я не хочу никуда уходить…

- Надо, Федя, надо.

Они провели весь день в постели. Занимались любовью, проваливались в легкий неглубокий сон - точнее, спал Фёдор. А Лола в это время корректировала свои наброски. Потом он просыпался, они снова занимались любовью. Ели. Принимали ванну вдвоем. И снова любили друг друга.

Но этот прекрасный день все же закончился. Спали они, крепко обнявшись. И утром Фёдор наконец-то проснулся первым и долго смотрел на свою спящую любимую. И был совместный душ, и ласковый неспешный утренний секс там, и невероятно вкусный завтрак.

И вот уже пора собираться в театр.

- Какие у тебя планы? – Фёдор смотрит, как Лола примеряет заказанную в интернет-магазине одежду – о том, что ей нечего надеть, они сообразили только сегодня утром. А весь вчерашний день она провела либо в его футболке, либо без одежды вовсе.

- Меня ждет Гвидо, нам нужно решить вопросы по офису, бумаг кучу подписать и вообще… - она передёрнула плечами.

- Если возникнут какие-то проблемы – ты мне скажешь, - это не вопрос, это утверждение.

- Да, синьор Дягилев, всенепременно.

Он любуется на проказливую ямочку на ее щеке. Потом переводит взгляд на кипу листов на столике.

- Это очень красиво.

- Я знаю.

- Скромность – это не про тебя.

- И не про тебя.

Он рассмеялся и привлек Лолу к себе.

- Как же я не хочу тебя отпускать…

- Я бы пришла сегодня на спектакль, но…

- Но у тебя куча дел?

- Но, боюсь, что не смогу достать билет.

Его крупное тело вздрогнуло от тихого смеха.

- Думаю, за то, что ты так ответственно выполнила его просьбу, синьор Кавальери найдет для тебя контрамарку.

- Две! Гвидо меня не простит.

- Договорились.

***

- Я сегодня был в полиции, - Гвидо рассеянно размешивал кофе. – Мне сказали, что у них есть подозреваемые.

- Да? – так же рассеянно ответила Лола.

- Тебе совсем это не интересно? - Гвидо вперил в нее внимательный взгляд.

- Нет, почему же… - начала Лола и беспомощно замолкла. Это, конечно, важно. Очень важно. Но все ее мысли упорно утекают к Фёдору.

- Ло, я понимаю… - пальцы Гвидо коснулись ее руки. – Я понимаю, коллекцию не вернуть. Даже если виновных в пожаре завтра посадят в тюрьму. Но мы что-нибудь обязательно придумаем, ты только не отчаивайся, я прошу тебя.

Коротко сжав пальцы Гвидо, Лола обернулась и, сняв со спинки стула, положила на стол папку с эскизами.

- Посмотри, пожалуйста.

Пару минут было заполнено лишь шелестом листов. А потом Гвидо поднял на нее совершенно потрясенный взгляд.

- Лола, это великолепно!

- Ты, правда, так считаешь?

- Это… это… это… - Гвидо торопливо перебирал листы, перебегая взглядом с одного на другой, следующий. – Я глазам своим не верю! Как это возможно? Как они уцелели, Лола, как не сгорели? И почему ты мне не показала их раньше?!

- Потому что я сделала эти эскизы прошлой ночью.

Ди Мауро смотрел на нее, сосредоточенно морща лоб. Лола вдруг заметила, как за одну ночь разом Гвидо… Нет, она не хотела произносить никаких негативных слов, даже мысленно. Но как резко вдруг запали у него носогубные складки. И темные тени залегли под глазами. Но Гвидо рядом, и говорит ей слова поддержки. Потому что это настоящий друг и надежное плечо.

- Знаешь, я думал, что прошлой ночью ты была занята отнюдь не эскизами, - фыркнуло, наконец, надёжное плечо.

- Ты сплетник, Гвидо Ди Мауро!

- Да мне после премьеры Энрико все уши прожужжал о том, что он давно знает, что у вас роман. Почему Кавальери знает, а я нет, Лола?

- Потому что синьор режиссер тоже сплетник! – Лола не знала, то ли возмущаться, то ли смеяться. И решила сменить тему, коль скоро основные вопросы по работе они решили. – Мы идем сегодня с тобой в «Ла Скала».

Ответом Лоле неожиданно стал смущенный взгляд. Гвидо потянул себя за кудрявую прядь.

- Лола, прости, но я не смогу.

- Ты не пойдешь слушать своего любимого Тео?

Гвидо посмотрел на нее укоризненно. Потом вздохнул.

- Я пойду. Просто… просто… - он совсем по-юношески зарозовел. - Просто синьора Альфано оказала мне честь предложить быть ее спутником на сегодняшний вечер.

- Ах вот как… - медленно проговорила Лола. – И ты даже готов ей простить размер больше сорок восьмого?

- Этой женщине можно простить все! - с придыханием ответил Гвидо.

Лола все же рассмеялась.

- Ты не сердишься? – Гвидо подвинул свой стул вокруг стола ближе к Лоле. – Мы все равно там увидимся. И потом, ты же наверняка будешь занята тем, что станешь слушать, не сводя глаз со своего любимого, да? Да, Лола, он же любимый?

- Я не обсуждаю личную жизнь с коллегами! И даже с друзьями не обсуждаю! - поправилась Лола в ответ на возмущенный взгляд Гвидо. А потом встала из-за столика. – Ну все тогда. Встретимся в театре.

- Хорошо, - кивнул Гвидо. – Я оставлю это у себя? - он указал пальцем на эскизы.

- Да. Ты знаешь, что с этим делать.

Когда она уже была в дверях кофейни, ее нагнали слова Ди Мауро:

- Имей в виду, я уже придумал, какое у тебя будет свадебное платье!

***

Сегодняшнее посещение театра разительно отличается от предыдущего. Позавчера она сходила с ума от волнения и сжимала до крови в руках букет роз. Сегодня она сжимает в руках лишь крошечный клатч. И волнение – есть, но оно совсем другого свойства.

Теперь Лола даже рада, что у Гвидо есть другая компания на этот вечер. А ей… ей представился шанс подумать. Осознать – как незаметно, исподволь этот мир стал ее миром. Весной, в тот первый судьбоносный визит сюда, в «Ла Скала», Лола пришла как чужак, случайный гость. И смотрела на все окружающее с любопытством и немного снисходительно. Теперь же все, что окружало, было ей близким, понятным, родным. А самым родным был человек на сцене. Сегодня она смотрела на Фёдора на сцене иначе, совсем не так, как два дня назад. Два дня назад у нее замирало сердце в груди от беспокойства за него. Ей было страшно. И одновременно она была полна решимости сражаться на его стороне со всем миром. Сегодня же Лолу не отпускало состояние тихого внутреннего триумфа. Она была совершенно уверена, что сегодня спектакль тоже пройдет блестяще. И что Фёдора снова будут купать в овациях. Зал будет кричать «Браво» и стоя аплодировать. И только один человек во всем зале знает, на что еще способны эти губы, которые так виртуозно дарят залу поток восхитительных звуков. И какое красивое мощное тело таится под этим черным мешковатым костюмом – кстати, Лола бы одела Мефистофеля совершенно иначе! И спустя пару часов она этого боготворимого публикой мужчину разденет донага и завалит в постель. А, может, и он ее. Тут, как говорится, возможны варианты.

И снова овация. Уже, наверное, не такая длительная – так Лоле кажется, а на часы она не смотрит. Она смотрит на него и не может сдержать глупых, но искренних слез. Талантливый, харизматичный, красивый. И это ее мужчина. Ее будущий муж. И пусть об этом никто в зале не знает. Лола знает. И знает он.

Вдруг овация как по мановению волшебной палочки прекратилась и наступила тишина. Лола насторожилась. На сцене между тем остался один Фёдор. Он завел руку за спину - и в пальцах его оказался хвост, который Фёдор кинул кому-то за кулисы. Оттуда высунулась рука – и поймала реквизит. Затем он расстегнул пару крючков на вороте кафтана. А на сцену неспешно и неумолимо выкатывался рояль. Остановился, за него сел человек – и это оказалась Джульетта Альфано!

Фёдор Дягилев обернулся к своему педагогу и кивнул ей. Она кивнула ему. Огромный театр замер в гробовой тишине, не дыша. И звучный голос, благодаря акустике зала, долетал до всех его уголков.

- Уважаемая публика! Вы уже второй раз дарите мне удивительный праздник. Я очень тронут вашей поддержкой. Но сейчас я хочу попросить вас поддержать меня еще один раз.

После небольшой паузы зал снова захлопал – и стих, едва человек на сцене поднял руку. Фёдор еще раз кивнул Джульетте – и хрустальным перезвоном капель зазвучал рояль. А потом полился голос. Он звучал не на родном для «Ла Скала» языке. Но не было в зале ни одного человека, который бы не понял, о чем рассказывал этот голос.

Между мною и тобою гул небытия

Звездные моря, тайные моря

Как тебе сейчас живется, вешняя моя

Нежная моя

Странная моя

К концу песни Лола ничего не видела перед собой из-за слез. Они текли сами собой, не переставая. И никаких мыслей в голове, ничего вообще, просто мощный поток любви, который лился на нее, именно на нее, только для нее, со сцены.

Тишина. Взрыв аплодисментов. Снова, мгновенно - тишина. А потом стал нарастать какой-то шум. Который через несколько секунд оформился в скандирование.

Выходи одна! Выходи одна! Выходи одна!

Лола спешно полезла за носовым платком, вытерла, как сумела, слезы. И, наконец, смогла снова разглядеть сцену. А там… там… там стоял ее любимый. Преклонив колено. С протянутой рукой.

Чувство, что сейчас самое время упасть в первый в жизни обморок. Но не дали. На нее направили свет софита. Чей-то голос слева кричит: «Лола, выходи!». Это, кажется, Гвидо.

Скандирование сменяется на «Лола, выходи! Лола, выходи! Лола, выходи!». А когда она, почти ничего не видящая снова от слез, на едва держащих ее ногах, поддерживаемая сзади Гвидо поднимается на сцену – крики из зала снова меняются. Теперь публика скандирует «Скажи да! Скажи да! Скажи да!».

Лола успевает сделать несколько шагов – и буквально падает в руки успевшего вскочить Фёдора. Сейчас ею владеет только одно жгучее желание.

- Я тебя придушу!

- Все в лучших традициях синьоры Ингер-Кузьменко, главы модного дома «Лолику», разве нет?

Ей хочется спрятаться. Не поднимать голову. Так и дышать ему в грудь, будучи хотя бы отчасти прикрытой его руками. А там, за спиной, огромный темный зал и …

- Я не синьора Ингер-Кузьменко, я синьора Дягилева!

Он мягко смеется. Его теплые ладони находят ее, внезапно холодные. Лола поднимает руку к глазам. На безымянном пальце теперь красуется кольцо с вульгарно огромным бриллиантом. За спиной ревет зал.

Скажи да! Скажи да! Скажи да!

- Я же уже сказала… - тихо шепчет Лола.

- Так это же было про пирожок, - пожимая плечами, отвечает ей невозможный и бессовестный зеленоглазый тип, который еще пятнадцать минут назад щеголял по сцене с хвостом.

Девушка оборачивается лицом к залу. В свете софитов ослепительно сверкнул бриллиант. Звонкое «Да!» долетело до каждого уголка зала. И, отразившись от стен, тихим мягким котенком свернулось в сердце стоящего за спиной Лолы мужчины.

***

За окнами такси мелькал вечерний Милан. Лола была тиха. Молчал и Фёдор, только прижимал ее к себе крепче. А потом прошептал ей в висок.

- Мне кажется, я сойду с ума, когда придет время нам расставаться.

- А зачем нам расставаться?

Он вздохнул.

- Через неделю мне надо в Москву. Меня позвали петь Бориса Годунова. Я очень ждал и надеялся на это приглашение. Там премьера, но партию я уже давно выучил. Я мечтал об этой роли! - Фёдор еще раз вздохнул. – А теперь… А тебе же надо работать над новой коллекцией.

- А ты не знаешь, кто будет делать костюмы для спектакля в Москве?

- Нет.

- А я знаю.

- И кто же?

Лола молча уткнулась носом ему в шею.

- Лола… - Фёдор недоверчиво попытался заглянуть ей в лицо. – Уж не хочешь ли ты сказать…

Она подняла к нему лицо и виновато взглянула в глаза.

- Прости, что не сказала. Это не потому, что я хотела тебя обмануть. Я просто не знала, как мне еще тебя увидеть. И предложила свои услуги. Меня взяли.

- А новая коллекция?!

- Я сделала основные эскизы. Дальше дело до ума доведет Гвидо.

Он задохнулся ответом – и молча прижал ее к себе еще крепче.

- Ты не сердишься?

- Я счастлив.

Их идиллию разрушил телефонный звонок. Лола вытащила телефон из сумочки, посмотрела на экран – и вздохнула.

- Вот и пришел час расплаты за твою любовь к красивым жестам, - Фёдор не успел ничего сказать, как она произнесла уже в трубку: - Привет, папа. Нет, в этот раз все по-настоящему. А почему ты на меня кричишь? Нет, я тебя не обманывала, просто… Да просто поменялось все! Папа, послушай…

«Дай мне», - раздалось тихое на ухо. А потом у Лолы из рук мягко забрали телефон.

***

Фёдор знал, как зовут человека на том конце телефонной трубки. Он многое уже о Лоле знал. Поэтому сказал уверенно:

- Здравствуйте, Лев Аркадьевич. Да, это Фёдор Дягилев. Я понимаю. И это я тоже понимаю. А давайте мы поступим так. Через неделю мы с Лолой прилетим к вам в Москву. Ничего, что-нибудь придумаю. Есть вещи важнее спектаклей и гастролей. Да, хорошо. Спасибо. Взаимно.

Он вернул Лоле телефон. Они еще какое-то время помолчали. Машина подъехала к гостинице.

- Наверное, не стоит говорить папе, что мы едем в Москву работать.

- Ну почему же… - Фёдор первым выбрался из автомобиля и подал Лоле руку. – Мы ему это обязательно скажем. Но не сегодня.

***

Это было только начало череды звонков. Они поднимались в номер под непрерывный разговор Лолы с родственниками.

- Нет, Крис, это не как всегда. Все серьёзно. Нет! Нет, он будет теперь на руках носить только меня. Даже если ты еще похудеешь - не мечтай! У тебя есть двое братьев, пусть они тебя на руках носят. О, нет! Не давай им трубку. Привет, Шу. А, Рю, это ты. Я пока не знаю. Правда, не знаю. Что? Что?! Я должна дату своей свадьбы согласовывать с графиком хоккейного чемпионата?! Слушай, а ты не… Федя, прекрати у меня отбирать телефон!

- Рю, привет. Как жизнь? Я смотрел, да. Потрясающий матч. Вы красавцы с Шу! Нет, мы подстроимся, не переживай. Спасибо, бро. Ага, пока.

***

- Да быть такого не может! – Лев Аркадьевич Кузьменко методично разливал темное пиво по высоким бокалам. Полюбовался крепкой кремовой пеной. – Не выдумывай, Ло. Быть такого не может, что Фёдор откажется от пива. Так ведь, Фёдор?

- Да, я собственно…

- Фёдор не будет пить пиво, - Лола забирает поставленный перед Фёдором бокал себе.

- Нет, вы посмотрите на нее! – Лев уставился на дочь с нарочитым изумлением. – Еще не жена, а уже командует!

- Да я правда не… - снова попытался вставить слово в диалог экспрессивных Кузьменко и Ингер Фёдор.

- Ему нельзя пиво!

- Это почему нельзя?

- Ты сам это сообразишь, если подумаешь хотя бы минуту, - прекращает спор Дина. Ставит перед мужем два винных бокала. – Мы с Фёдором будем пить вино, а вы с Лолой – если так хотите – пиво. У тебя мясо не горит?

- Не горит, - буркнул Лев, оборачиваясь к мангалу. А потом принялся наливать вино, ворча при этом: - Куда катится этот мир? Грубый век, грубые нравы, романтизьма нет…

Два винных и два пивных бокала сомкнулись над щедрым столом.

- Ну что, добро пожаловать в прайд, Тео…

***

- Тот, кто пригласил эту женщину заниматься костюмами – гений!

- Это же вы, Энрико!

- Ах, да, точно! - режиссер поцеловал сначала свои пальцы, а затем запечатлел пылкий поцелуй на руке Лолы. - Что за женщина, что за женщина! Фёдор, вы не ревнивы?

- Нет.

- Он врет! – раздался выкрик из оркестра.

Фёдор подошел к краю оркестровой ямы.

- Я ведь могу царский посох к вам уронить. Нечаянно.

- Нет, но вы послушайте, - режиссер вцепился в руку Фёдора мертвой хваткой. – Вот скажите, почему хор, - Кавальери махнул рукой в сторону стоящих большой группой хористов, - почему хор всегда знает, в какой одежде ему выходить?

- А хор не должен знать?

- Ах, какой непонятливый! Пятьсот! Восемьдесят! Костюмов! А у нее, - Лолу удостоили еще одного поцелуя руки, - у нее все четко и точно - как в аптеке. Божественная, божественная женщина! И вообще, - Энрико раскинул руки. – Все прекрасно. Какие артисты! Какие солисты! Прямо как в Большом театре!

Дружно и слаженно - как и положено - расхохотался хор, ему вторили из оркестровой ямы.

- Энрико, это и есть Большой театр.

- Да? Тогда почему лавка для бояр стоит не на своем месте?!

В каждом режиссер есть тиран. Главное, чтобы и человек тоже был.

***

- Я в этом кафтане похож на Нео.

- Хочешь черные очки?

- Хочу гульфик.

- Обойдешься. Я не хвастаю тем, чем владею.

- А что – есть-таки чем хвастаться? – его крупные красивые губы дрогнули.

- Как же меня бесят твои улыбки!

- Почему?

- Потому что ты улыбаешься как наглый самодовольный кот!

- Я могу попробовать не улыбаться.

- Улыбайся. Я умру без твоих улыбок. Нет-нет, не лезь обниматься!

- Почему?!

- Потому что костюм весь на булавках! Стой смирно.

- О, женщины!

- Женщина. Привыкай к этой мысли. Одна женщина.

- Единственная.

***

Мир оперного театра принял Лолу так, будто давно ее ждал. И это было такое удивительное чувство… возвращения домой. В место, где ты никогда не был, но внутренне горячо и крепко верил, что это место где-то есть. Здесь Лола заново нашла, вернула себе ту детскую веру в сказку. В чудо.

***

- У меня никогда… никогда это не получится! Я не понимаю, как это делают! У меня ничего не получается!

Лола раздосадовано хлопнула по крышке рояля.

- Прекрати лупить инструмент, он ни в чем не виноват, - невозмутимо ответила Джульетта. – Так и быть, сделаем паузу, иди, съешь пирожное.

- Если я буду есть пирожное каждый раз, когда у меня у меня ничего не получается – я не влезу в свое свадебное платье.

- Тогда пой и не ной! – Джульетта была неумолима. – Это была твоя идея – спеть своему жениху любовную песню.

- Я лишь заикнулась, исключительно в виде гипотезы – и вы вцепились в меня мертвой хваткой! - Лола все же прошла к столу и, обреченно вздохнув, взяла пирожное.

- Но, согласись, это же очень красивая идея, - Джульетта последовала ее примеру. Но, в отличие от Лолы, она ела пирожное с наслаждением, а не с остервенением, будто кусала врага. – Ты споешь ему любовную песню. Он придумает тебе свадебное платье.

- Надеюсь, Фёдор справляется со своей частью работы лучше, чем я, - пробормотала Лола, вытирая пальцы салфеткой.

- Можешь в этом не сомневаться. Ты доела? Тогда марш к роялю. И помни, что я тебе говорила – как должны петься звук «А» и звук «И», чтобы они проходили, не останавливались, не застревали в горле, не затыкались.

***

- Почему нельзя?!

- Потому! – Гвидо вскочил и заметался по мастерской. - Это нарушит все пропорции платья! И к тому же, Лоле такое совершенно не идет.

- Не может такого быть. Ей идет все.

- О господи, упрямее тебя нет человека! Вот, смотри! – Ди Мауро снова подсел за стол, взял лист бумаги и карандаш. Фёдор завороженно наблюдал, как вслед за легкими движениями карандаша на бумаге появляется красивый силуэт. Который тут же становится уродливым, когда Гвидо добавляет к нему то, что предложил Фёдор.

- Понимаешь?

- Вроде, - неуверенно пожал плечами Фёдор. Некоторое время он смотрел на рисунок, а потом взял в руки карандаш – но не решался рисовать рядом с творением Гвидо, а просто произнес свою очередную идею вслух: - А если вот так…

Дослушав, Ди Мауро схватился за голову.

- Надеюсь, у Лолы и Джульетты получается лучше!

***

Гвидо Ди Мауро дело свое знал. Да что там скромничать – древний римский род разродился, наконец-то, настоящим гением. Именно об этом думал Фёдор, когда смотрел на Лолу, выходящую на небольшую авансцену ресторана.

Заслуга Фёдора в платье, что сейчас украшало Лолу – или это Лола украшала платье – впрочем, неважно - заслуга эта была минимальной. Большинство его идей Гвидо отверг, но что-то – что-то, наверное, все-таки было и его, Фёдора – в этом шедевре из атласа цвета «гейнсборо». Да, Фёдор теперь знал и такие оттенки. Лола была невероятно хороша в этом платье - одно хрупкое плечо открыто, по единственной лямке вьётся сложная вышивка из шелка и жемчуга, двойная юбка – атлас и шифон – мягко колышется при каждом шаге. Волосы убраны жемчужной диадемой, а в руках… В руках у невесты был отнюдь не букет. А микрофон.

Фёдор не смог расколоть Джульетту, как ни старался. И песня, которую будет петь Лола, так и осталась для него тайной. До сегодняшнего дня.

Лола подошла к краю небольшой сцены и остановилась. Фёдор затаил дыхание. Джульетта положила руки на клавиши, зазвучал рояль, и Фёдор несколько секунд напряженно вслушивался, пытаясь узнать мелодию. Узнал. И, не сдержавшись, выругался сквозь зубы.

Джульетта выжила из ума! Есть миллион простых по исполнению песенок о любви! Но она выбрала эту… для которой нужен сильный мощный голос. Фёдор помнил, как эту песню исполняла его мать. Да, когда есть голос – это великолепная песня, но Лола же не профессиональная певица. Да чем Джульетта думала?!

Лола начала петь. У нее приятный голос, есть музыкальный слух. И начало там спокойное. Но Фёдор чувствовал, как бешенно колотится сердце, как шевелятся губы, беззвучно повторяя за ней слова начала песни. Словно помогая.

Как много лет во мне любовь спала,

Мне это слово ни о чем не говорило…

- Не дергайся, - на плечо Фёдора легла мужская рука. – Не дергайся так, парень.

- Вы не понимаете, Лев Аркадьевич! – Фёдор не сводил взгляда с невесты. – Сейчас начнется… а если она не справится… девочка моя, ну зачем…

А если она, в самом деле, не выдержит, не удержится на ноте… сорвется… Если хоть кто-то в зале… хоть что-то скажет… засмеется… Он лично передушит таких людей – и плевать, что это гости на его свадьбе!

Рука на его плече сжалась сильнее.

- Она справится. Ей под силу все. Это же Лола.

И это оказалось правдой. Фёдор не мог поверить, что этот сильный, глубокий, летящий по залу ресторана голос принадлежит его любимой. Она гениальный дизайнер, но, боже мой, как она поет!

И вся планета распахнулась для меня,

И эта радость будто солнце не остынет,

Не сможешь ты уйти от этого огня,

Не спрячешься, не скроешься,

Любовь тебя настигнет.

Как она поет для него.

***

- Лола идет бросать букет. Так, демоны, на вас вся надежда! Вы же знаете, что делать?

- Обижаешь, сестричка!

***

- Вы что натворили, идиоты?!

- Букет тебе урвали! – Юра оттирает пот со лба. – Девки, которые хотят замуж – это страшное дело. Еле поймал. Отобрали бы, отвечаю, но…

- Но у Рю идеальный пас! – обнял младшего старший, вручив сестре букет. – Держи и не благодари.

- Болваны… - стонет Крис. – Я же знала, что мне не отвертеться. И что Ло придумает какую-нибудь хитрость, чтобы попасть букетом в меня! А она уж если что задумает… Я хотела, чтобы вы как-то прикрыли меня от букета! А не тащили его ко мне!

Братья Кузьменко озадаченно уставились друг на друга.

- Так он тебе не нужен? – уточнил Юрий.

- Нет!

- Слышь, Шу, похоже, Крыся не хочет замуж. А ты говорил – лови, лови!

- Да, похоже, - взлохматил и без того буйную шевелюру Александр. – Ну а с другой стороны – хрена ли там ей делать, правда, за мужем этим? Когда у нее мы есть.

- Вот! – Крис вручила букет Саше. – Поэтому - забирайте!

- На хрен мне он нужен! – Александр передал букет Юре, а тот, в свою очередь, попытался его обратно отдать сестре.

Некоторое время два брата и сестра Кузьменко смотрели на букет, который побывал у всех троих в руках.

- Ребят, - прошептала Кристина. – А давайте его сожжем? Как чучело Масленицы?

В итоге эта развеселая троица чуть не подожгла ресторан.

***

- Ты все-таки сорвала голос.

- Угу, - сипит она ему в грудь.

- Лучший подарок мужчине в первую брачную ночь – молчаливая жена.

Они тихо смеется, пока мягкие теплые губы не начинают покрывать поцелуями ее шею.

***

- У всего мира семь нот. А у меня есть еще.

- Статус мужа и первая брачная ночь разбудили в тебе спавшие до этого музыковедческие таланты? - Лола гладит его по плечу. – И что же это за новые ноты?

- Их две. «Ло» и «Ла». Две самые прекрасные в мире ноты. Ло-ла. Ло-ла. Ло-ла.

Он повторял шепотом и целовал. От этой нежности хотелось прикрыть глаза. Но Лола не закрывала. Любовалась. Как двигаются губы, выговаривая эти две ноты. Как мелькает между ровных зубов при этом кончик языка.

Если твой муж – оперный певец, то это означает, что своими губами и языком он владеет в совершенстве. А это, в свою очередь, сулит очень много приятностей жене оперного певца.

Картина двенадцатая, она же Эпилог. Ибо роман без эпилога - все равно, что пиво без водки. Или воблы. В общем, надо!

- Ну почему мне нельзя…

- Потому что нечего тебе делать в аэропорту.

- Встречать я тебя все равно поеду!

- Ло, я постоянно улетаю и прилетаю, - он медленно провел ладонями по женской спине в белой футболке – своей футболке, между прочим! На последних месяцах беременности Лола всей одежде предпочитала его футболки. – Не надо тебе в твоем положении мотаться по аэропортам.

- Мне нравится тебя встречать, - она упрямо надула губы.

- Хорошо, - вздохнул он. - Через неделю встречайте меня. Обе.

- Думаешь, за неделю я рожу?

- Нет! – возмутился Фёдор. – Я знаю, что доченька меня дождется. Правда же, принцесса? – он опустился на корточки, обнял ладонями и прижался губами к круглому женскому животу. – Дождись моего возвращения, моя принцесса. Через неделю папа вернется – и мы с тобой наконец-то встретимся.

Кожа живота под его губами и руками пришла в движение. Лола охнула.

- Все, прекрати нас волновать. Смотри, не опоздай на самолет!

- И в самом деле, - Фёдор встал и еще раз кратко прижал к себе жену. – Будь умницей и веди себя хорошо. Обе ведите себя хорошо.

- Обязательно.

***

Лола вернулась в постель. За окнами их дома в Риге медленно разгорался тусклый балтийский рассвет. Еще очень рано. Можно поспать – раз в аэропорт ее все равно не взяли. Лола подтянула подушку ближе, уткнулась в нее лицом.

И через пару минуту осознала, что заснуть не удастся. Потому что она рожает.

Принцесса решила надуть отца.

Лола еще какое-то время не верила тому, что это происходит. Но игнорировать уже не получалось. Внутри ее тела запустился процесс, который было уже не остановить. Покалывание в кончиках пальцев на руках и ногах. И пока легкое напряжение, там, внутри ее естества – напряжение, которое невозможно описать словами, но оно уже становится самым важным в ее жизни. На ближайшие несколько часов – точно.

Лола села на кровати, поправила сползшую с плеча футболку и взяла в руки телефон. Нет, она не будет звонить или писать мужу – хотя именно таковой была ее первая мысль. Нет, не надо. Он уезжает работать, у него спектакли в Нью-Йорке. Не стоит его беспокоить, справится сама.

И Лола набрала номер доулы.

***

Он позвонил сам - когда уже приехала доула, уже были прикрыты шторы, зажжена аромолампа, а сама Лола покачивалась на фитболе.

- Привет, - Лола старалась, чтобы дыхание ее не выдало.

- Привет, - мягко отозвался он. – Я только сел в самолет, вылет задержали почти на час. Я почему-то решил, что ты уже не спишь. Я прав?

- Да, ты прав, я уже не сплю, - Лола стала раскачиваться сильнее.

- Позавтракала? – безмятежно спросил Фёдор. – Аппетит есть? Как самочувствие?

Вот как ответить на такие вопросы?! Лола честно раздумывала, что сказать. И тут ее скрутила первая настоящая схватка. Лола застонала. Сзади подошла Агата и принялась массировать ей поясницу. А в телефонной трубке звучал требовательный голос.

- Ло?! Ло, что случилось?! Ты плохо себя чувствуешь?!

- Твоя… принцесса… оказалась… непослушной… девочкой… - с паузами ответила Лола.

- Ты рожаешь?! – просипел он.

- Да.

В трубке застучали короткие гудки. А на Лолу волной накатывала очередная схватка.

***

Работа международного аэропорта Риги была остановлена на сорок минут. Причину этой остановки служба безопасности аэропорта отпустила восвояси только спустя три часа. Поэтому, когда Фёдор Дягилев вернулся домой - принцесса уже ждала его, завернутая в мягкое бежевое одеяльце.

- Как ты здесь очутился?! – Лола, еще бледная, лежит на кровати. Дверь Фёдору открыла Агата. Он же не слышит ничего, только видит – ее, свою любимую – и крошечный бежевый сверток рядом. Опускается на колени перед кроватью, но зрение отчего-то расфокусировалось, и он никак не может рассмотреть лицо. Конечно, оно такое крошечное, но…

- Почему здесь так темно? – он проигнорировал вопрос Лолы.

- Малышка должна привыкнуть к свету, - ответила ему Агата. – Она же все девять месяцев провела в темноте. Я заварю чаю, - кивнула она после паузы в пространство и вышла из комнаты.

Зрение потихоньку возвращалось. Лицо и в самом деле было крошечным – но при этом оно почему-то заслонило собой весь мир. И Фёдор не мог оторвать от него взгляда.

- Так как ты тут очутился? – Фёдор почувствовала, как тонкие пальцы гладят его по затылку. – Ты же был уже в самолете.

- Пришлось выйти, - завороженно отозвался он, не сводя взгляда с крошечного лица. В жизни не видел ничего… совершеннее.

- Как?! Из самолета, который уже был готов взлететь?! А спектакль?!

- Сол все уладил, - так же завороженно отозвался Фёдор. А потом неуверенно протянул руку. – Я могу взять ее?

- Конечно.

Спустя минуту Фёдор Дягилев сидел в кресле, прижимая к себе дочь. И снова вглядывался в крошечное лицо.

- Ты придумал, как назвать принцессу? – приподнялась на локте Лола.

- Нет-нет, не вставай! – Фёдор, разгадав ее намерение, попытался сам встать – но не решился. А Лола все же встала, медленно прошла к креслу и осторожно присела на подлокотник.

Он одной рукой обнял ее за талию, притягивая я к себе. Другой продолжал прижимать к себе дочь. Смотрел в крошечное лицо и молчал. Молчал долго. А потом поднял на Лолу глаза.

Они поняли друг друга без слов.

Лола перевела взгляд на лицо дочери.

- Анна Фёдоровна Дягилева. Мне кажется, ей подходит это имя.

***

- Надеюсь, хотя бы сын будет дисциплинированным – и дождется отца! А то журналисты мне до сих пор припоминают ту историю, когда я остановил готовый к вылету самолет. А Сол – сколько тогда пришлось заплатить штрафов.

- Я бы на твоем месте не очень на это рассчитывала, - безмятежно отозвалась Лола и бултыхнула ногой в воде. – Ни на дисциплину, ни на сына.

- Ну это же ты отказалась узнавать пол ребенка, - Фёдор опустил крышку унитаза и уселся сверху. – А не далее, как две недели назад, ты заявила, что точно уверена, что на этот раз будет мальчик.

- Мне так показалось, - все с тою же безмятежностью ответила Лола. – А теперь я отчего-то уверена, что быть тебе отцом четырех дочерей.

- Здорово!

- Правда? Ты будешь счастлив, если родится еще одна дочь?

- Конечно, - Фёдор присел перед ванной, положил на бортик руки, а на них подбородок. Теперь их с Лолой лица были на одном уровне. – Я счастлив сейчас, будучи отцом трех дочерей. Если их станет четверо – я стану еще счастливее.

- А если все-таки мальчик – ты тоже станешь счастливее?

- Я в любом случае стану счастливее, - улыбнулся он. По его щеке прокатилась капля воды – когда Лола влажной рукой провела по его голове.

За дверью накатил, быстро достиг апогея и стих восторженный детский визг. Лола перевала взгляд на плетеную корзиночку, где в компании полотенец лежал очередной клавир. И прыснула.

Единственное место в доме, где можно было укрыться от их троих горячо и нежно любимых дочерей – это ванная. Лола нежилась в горячей воде, в надежде таким образом стимулировать процесс, которому уже пора бы начаться. А Фёдор разучивал очередную партию. По крайней мере, таковы были изначальные планы. А теперь они просто болтали.

- Господи, я постоянно беременна, - Лола еще раз плюхнула ногой в воде. Ее живот выступал из пены, как остров. – Я только и делаю, что рожаю тебе детей. Ни карьеры, ни работы – ни-че-го.

- Ты уже дважды умудрилась урвать «Opera.Awards» за лучшие костюмы, - напомнил ей муж. Она не осталась в долгу.

- А тебя в позапрошлом году признали лучшим басом мира.

- Один раз! – он поднял палец кверху. – Так что счет «два -один» в твою пользу.

- По дочерям тоже счет в мою пользу, - улыбнулась Лола. - Разгромный – как говорит Шу. А что касается работы, то это все потому, что Гвидо прикрывает мою спину и занимается «Лолику»! У него новая муза, а у нашей одежды – расширенная размерная сетка.

Супруги Дягилевы дружно рассмеялись.

- И все же я не понимаю, как умудрилась уже трижды забеременеть! – вздохнула Лола, разглядывая свой живот.

- Четырежды, дорогая, четырежды. Хочешь, я расскажу, как это обычно происходит? – невинно поинтересовался Фёдор.

- Я не про физиологию!

- И я не про нее. Я про твое фирменное нетерпение. Как только я возвращаюсь после отсутствия домой – я не успеваю даже ахнуть. Как уже оседлан.

Щеки Лолы стали заплывать румянцем.

- Стыдно такое говорить женщине, которой вот-вот рожать!

- Прости, - он очень неубедительно изобразил раскаяние.

- Ма! Па! – забарабанили в дверь детские кулачки. Кажется, все разом. – Мы с Холли идем к морю!

- Хорошо! – дружно отозвались Лола и Фёдор.

- Выходите скорее!

- Хорошо! – снова отозвались родители. Но не двинулись с места, пока топот детских ног не стих. И лишь потом Фёдор встал и взял в руки большое красное полотенце.

Холли была, наверное, достопримечательностью всей Риги. Потому что миниатюрная чернокожая женщина с копной дредов была для балтийского города все-таки редкостью. Холли работала швеёй в одной из швейных мастерских «Метрополитен-Опера» и была одной из лучших в своем деле. Но в сорок пять у нее диагностировали деформирующий артроз кистей, и выполнять свою работу она уже не могла. Зато прекрасно ладила с Анной, которую Лола часто брала на работу. Так в семье Дягилевых появилась няня.

Теперь на попечении Холли было уже три принцессы.

Старшая, Анна, совсем не походила на свою бабушку, в честь которой ее назвали. Ни на отца, ни на мать девочка тоже не оказалась похожей. Она была копией своих дядей – жгучие черные глаза с ресницами кинодивы и копна буйных кудрей. Анна регулярно доводила до нервного тика отца, заявляя, что тоже станет хоккеистом. Девочка была и в самом деле непоседливой – и очень ловкой.

Вторая, Инна, как раз оказалась копией бабушки – хоть назвали ее не в честь нее. Светловолосая, глаза зеленые с легким голубоватым отливом, совсем не шумная, девочка больше всего любила рисовать и лепить. И была самой музыкальной из всех трех девочек.

Младшая, Жанна, очень походила на мать. В свои два с половиной года уже демонстрировала навыки прекрасного владения ножницами и была любимицей Гвидо. Самого же Гвидо обожали все три девочки.

- Слушай, я вроде бы тебя вытер, - руки мужа еще раз промокнули ее спину. – А вода откуда-то все равно бежит.

Лола аккуратно отступила назад, придерживая на груди полотенце. И задумчиво уставилась на лужу у своих ног.

- Значит, все-таки мальчик.

- Какая связь? Я что-то не понимаю.

- Ты же утверждал, что сын будет дисциплинированным и дождется, когда отец будет дома. Ну вот. Ты дома. Я рожаю.

***

- Ты придумала ему имя? - и снова то же бежевое одеяльце, в которое закутан младенец на руках у отца.

Они с самого начала договорились, что дочерей называет Фёдор, а сыновей – Лола. И вот настал, наконец, ее час.

- Ну, учитывая, что у всех наших детей есть удвоенная буква «н» в имени, - ответила Лола после зевка, - думаю, Геннадий будет подходящим вариантом.

- Или Иннокентий.

- Точно.

Она протянула руку и коснулась кончиками пальцев его локтя.

- Ты же знаешь, как мы его назовем…

Он повернул голову. В полумраке комнаты глаза его блестели.

- А твой отец? Он не будет против? Получается, мы назовем в честь моих родителей двух детей.

- Я с ним уже обсудила, - ее пальцы по-прежнему гладят его по руке. – Папа сказал, что это отличное имя. Для Льва Мишка-медведь - самая подходящая компания.

Фёдор снял руку с бежевого одеяльца и притянул пальцы жены к губам.

- Спасибо тебе, - а потом перевел взгляд на сына. - Добро пожаловать в прайд, Медвежонок.

Конец

Content

Дарья Волкова
Добро пожаловать в прайд, Тео!

Картина первая, предуведомительная. Милан, день, площадь.

Картина вторая, ознакомительная. Офис, жара, она.

Картина третья, договорительная. Она, он и еще один он и еще одна она. В общем, они.

Картина четвертая, со всех точек зрения и ракурсов роскошная

Картина пятая, экспрессивная. Костюмы, декорации, оркестр – все на нерве.

Картина шестая, с массовкой. Впрочем, их даже массовкой назвать трудно – все солисты, один другого краше.

Картина седьмая, беспорядочная. В смысле, с беспорядками. Когда порядок – это скучно.

Картина восьмая, весьма разочаровательная. А могла бы быть эротической.

Картина девятая, разлучная. Ну а что? Сами виноваты.

Картина десятая, в которой пожинают то, что посеяли. Каждый – свое.

Картина одиннадцатая, в которой сначала бегом-бегом. Потом нервы-нервы. А потом – любовь-любовь.

Картина двенадцатая, она же Эпилог. Ибо роман без эпилога - все равно, что пиво без водки. Или воблы. В общем, надо!