Джон Гришэм

Спарринг-партнеры

Серия «Гришэм: лучшее»

John Grisham

SPARRING PARTNERS

Перевод с английского В. Антонова («Возвращение домой»), А. Кабалкина («Земляничная луна», «Спарринг-партнеры»)

Печатается с разрешения литературных агентств The Gernert Company и Andrew Nurnberg.

© Belfry Holdings, Inc., 2022

© Перевод. В. Антонов, 2022

© Перевод. А. Кабалкин, 2023

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Возвращение домой

1

Это был один из тех февральских понедельников, когда на улице сыро, ветрено, тоскливо и все вокруг вызывает чувство глубокой депрессии. Заседания суда не проводились. Телефон почти постоянно молчал. Мелкие преступники и другие потенциальные клиенты занимались своими делами, совершенно не помышляя о найме адвокатов. Время от времени, правда, звонили мужчины и женщины, еще не успевшие прийти в себя после праздничных трат, – они искали совета, как быть с неоплаченными счетами по кредитным картам. Таких клиентов старались побыстрее отваживать.

Джейк сидел за столом наверху, безуспешно пытаясь навести порядок в кипе скопившихся бумаг, до которых не доходили руки неделями, а то и месяцами. Поскольку на предстоящие дни не было запланировано ни суда, ни слушаний, то сейчас было самое время разобраться со старыми делами. У любого адвоката имелся балласт из дел, за которые он когда-то взялся в силу разных причин, а теперь мечтал от них избавиться. Преимущество юридической практики в маленьком городке, особенно родном, заключалось в том, что тут все тебя знают, а именно это тебе и требуется. Важно, что у тебя хорошая репутация, что тебя любят и уважают. И если у соседей возникнут проблемы, ты хочешь, чтобы они обратились к тебе. Обратной же стороной такой известности было то, что дела знакомых всегда оказывались самыми что ни на есть заурядными и редко приносили прибыль. Но ты не мог им отказать. Дурная молва разнесется мгновенно, и адвокат, отвернувшийся от друзей, долго не протянет.

Из приступа хандры Джейка вывел звонок его секретарши Алисии, работавшей на полставки.

– Джейк, тебя тут хочет увидеть одна парочка.

Парочка. Наверняка женаты, но хотят развестись. Очередной дешевый развод. Он бросил взгляд на ежедневник, хотя знал, что записей там нет.

– У них назначена встреча? – спросил он исключительно для того, чтобы напомнить Алисии: его не следует беспокоить обычными зеваками.

– Нет. Но они очень милые и утверждают, будто это очень срочно. Они не уходят, говорят, что отнимут всего несколько минут.

Джейк ненавидел, когда его загоняли в угол в собственном офисе. В более загруженный день он бы точно встал в позу и отказался принимать таких клиентов.

– По их виду можно сказать, что у них есть деньги?

Ответ на подобный вопрос прежде всегда был отрицательным.

– Ну, они кажутся довольно богатыми.

«Богатыми»? В округе Форд! Звучит интригующе.

Алисия продолжила:

– Они из Мемфиса, проездом, но, опять же, говорят, что это очень важно.

– Есть идеи, о чем речь?

– Нет.

Ну, если они из Мемфиса, то речь точно не о разводе. Джейк прикинул возможные варианты: завещание бабушки; какой-нибудь старый участок семейной земли; может, их отпрыск задержан за наркотики в Университете Миссисипи. Поскольку ему было скучно, а тут вдруг стало любопытно и появился предлог, чтобы не заниматься бумажками, он спросил:

– А ты сказала им, что у меня сейчас совещание онлайн по компромиссному урегулированию с дюжиной адвокатов?

– Нет.

– Ты сказала, что я должен предстать перед федеральным судом в Оксфорде и могу уделить им только пару минут?

– Нет.

– Ты сказала им, что у меня запланировано много встреч?

– Нет. Совершенно очевидно, что в офисе никого больше нет и телефон не звонит.

– Ты где сама?

– Я на кухне, так что могу говорить.

– Ладно, ладно. Свари свежий кофе и отнеси в переговорную. Я спущусь через десять минут.

2

Первое, что бросилось в глаза Джейку, – их загар. Они явно где-то загорали. В феврале в Клэнтоне ни у кого загара не было. Второе, на что он обратил внимание, – это шикарная короткая стрижка женщины, стильная и явно дорогая, и ее волосы чуть тронуты сединой. Он заметил на джентльмене красивый спортивный пиджак. В отличие от обычных посетителей, оба были хорошо одеты и ухожены.

Джейк пожал им руки и узнал их имена. Джин и Кэти Рупп из Мемфиса. Лет пятидесяти с небольшим, эти люди явно умели расположить к себе, уверенно улыбаясь и демонстрируя безупречные зубы. Таких легко представить на поле для гольфа во Флориде, где они живут в особняке за оградой и с охранниками.

– Чем могу быть вам полезен? – поинтересовался Джейк.

Джин, сверкнув улыбкой, начал первым:

– Что ж, как ни прискорбно, но мы здесь не в качестве потенциальных клиентов.

Джейк сохранил невозмутимость, изобразил улыбку и пожал плечами, как бы говоря: Какого черта? Разве время адвоката хоть что-нибудь стоит? Однако он решил дать им еще минут десять и по чашке кофе, а потом отправить восвояси.

– Мы только что вернулись после месяца отдыха в Коста-Рике, это одно из наших любимых мест. Вам доводилось бывать в Коста-Рике?

– Нет. Но я слышал самые восторженные отзывы.

Ничего подобного Джейк не слышал, но что еще ему оставалось сказать? Он никогда не признается, что за свои тридцать восемь лет покидал Соединенные Штаты лишь один раз. Путешествие за границу было только мечтой.

– Нам там нравится, настоящий рай. Прекрасные пляжи, горы, тропические леса, вкусная еда. У нас есть друзья, имеющие там недвижимость, – она довольно дешевая. Люди чудесные, образованные, почти все говорят по-английски.

Джейк ненавидел светские разговоры о путешествиях, поскольку никогда нигде не был. Особую неприязнь у него вызывали местные врачи, которые всегда хвастались посещением самых модных курортов.

Кэти тоже не терпелось поучаствовать в разговоре, и она добавила:

– Гольф там просто невероятный, полно потрясающих полей.

Джейк не играл в гольф, потому что не был членом загородного клуба Клэнтона. Среди его членов числилось слишком много врачей, карьеристов и потомственных богачей.

Он улыбнулся и кивнул ей в ожидании продолжения. Из сумки, которую ему не было видно, она достала фунт кофе в блестящей банке и сказала:

– Это вам небольшой подарок, «Сан-Педро селект», наш любимый сорт кофе. Он просто невероятный. Мы везем с собой целый ящик.

Джейк из вежливости подарок принял. Вместо перевода денежного гонорара клиенты нередко с ним рассчитывались арбузами, свежей олениной, дровами, ремонтом машин и прочими товарами и услугами – всех и не перечислить. Его лучший приятель-адвокат Гарри Рекс Воннер однажды взял в качестве платы самоходную садовую косилку, правда, она вскоре сломалась. С другим адвокатом, уже отошедшим от дел, его клиентка по бракоразводному процессу рассчитывалась сексуальными услугами. Когда он проиграл дело, она подала жалобу, ссылаясь на нарушение этических норм и заявив о «ненадлежащем исполнении» обязанностей. Как бы то ни было, Джейк восхитился банкой кофе и попытался прочитать этикетку на испанском. Он заметил, что они не прикоснулись к предложенному им кофе, и вдруг забеспокоился – вдруг офисный напиток совсем не отвечает их запросам как знатоков и ценителей.

Джин продолжил:

– Итак, две недели назад мы были в одном из наших любимых экокурортов высоко в горах, в глубине тропического леса, в маленьком местечке всего с тридцатью номерами и невероятными видами.

Сколько раз они могут использовать слово «невероятный»?

– И мы завтракали на открытом воздухе, наблюдая за паукообразными обезьянами и попугаями, когда к нашему столику подошел официант, чтобы налить еще кофе. Он был очень дружелюбен…

– Люди там такие приветливые и любят американцев, – вставила Кэти.

А разве могло быть иначе?

Джин кивнул:

– Мы немного поболтали с ним, он сказал, что его зовут Джейсон, сам он из Флориды, а в Коста-Рике живет уже двадцать лет. За обедом мы снова его увидели и опять немного поболтали. Потом еще несколько раз встречались и всегда наслаждались дружеской беседой. За день до нашего отъезда он пригласил нас выпить по бокалу шампанского в маленьком баре, устроенном на дереве. Он уже закончил работу и хотел нас угостить. Закаты над горами невероятные, и мы отлично проводили время, когда он вдруг стал очень серьезным.

Джин замолчал и посмотрел на Кэти, которая тут же подхватила:

– Он сказал, что хочет сообщить нам нечто очень важное и конфиденциальное. Сказал, что на самом деле его зовут не Джейсон, и что он не из Флориды. Извинился, что ввел в заблуждение. Сказал, что на самом деле его зовут Мак Стаффорд и что он из Клэнтона, штат Миссисипи.

Джейк попытался сохранить невозмутимость, но ему это не удалось. Его рот открылся, а глаза округлились.

Руппы внимательно следили за его реакцией.

– Насколько я понимаю, вы знаете Мака Стаффорда, – произнес Джин.

Джейк выдохнул, не зная, что сказать.

– Господи Боже!

– Он сказал, вы с ним старые друзья, – добавил Джин.

Ошеломленный, Джейк никак не мог опомниться.

– Я просто рад, что он жив.

– Значит, вы хорошо его знаете?

– О да, очень хорошо.

3

Тремя годами ранее город потрясла скандальная новость о том, что Мак Стаффорд, известный адвокат, сошел с ума, подал заявление о банкротстве, развелся с женой и прямо посреди ночи бросил семью. Сплетни не утихали неделями и подпитывались всевозможными домыслами, а когда пыль начала оседать, выяснилось, что большинство слухов, пусть это и удивительно, но иначе как правдой и не назовешь. Мак занимался практическим правом семнадцать лет, и Джейк хорошо его знал. Он был крепким юристом с неплохой репутацией. Как и большинство коллег, он вел текущие дела своих клиентов, и едва держался на плаву. Его жена Лиза работала заместителем директора средней школы Клэнтона и получала приличную и стабильную зарплату. Ее отцу принадлежал единственный в округе завод по производству готовых смесей, что ставило ее семью на пару ступеней выше многих, но все же значительно ниже врачей. Лиза, в общем-то, была неплохой женщиной, но довольно заносчивой и с гонором, отчего Джейк с женой никогда не дружили со Стаффордами семьями.

Когда подтвердилось, что Мак действительно исчез, откуда-то просочилась весть, что он уехал из города, прихватив чужие деньги. При разводе Лизе досталось все имущество, хотя активы пары почти не превышали ее пассивов. Мак свалил свои дела, клиентов и юридическую практику на Гарри Рекса, который по секрету сообщил Джейку, что за хлопоты ему заплатили наличными и что Мак оставил немного денег для Лизы и их двух дочерей. Лиза якобы понятия не имела, откуда у него деньги.

Неожиданный и успешный побег Мака лишь подогрел слухи о том, что он замешан в чем-то неблаговидном, и наиболее вероятным объяснением его исчезновения представлялось воровство денег клиентов. Каждому адвокату доводилось распоряжаться средствами клиентов, пусть даже недолго, и самым быстрым и наиболее распространенным способом лишиться адвокатского статуса было запустить в эти средства руку и немного отщипнуть от «пирога». Время от времени возникали скандальные дела, когда адвокаты, не устояв перед искушением, обнуляли опекунские счета и пускали по миру трастовые и прочие фонды. Обычно потом им удавалось какое-то время скрываться, но в итоге их все равно ловили, лишали прав и отправляли в тюрьму.

Однако Мака так и не поймали, и о нем никто ничего не слышал. Шли месяцы, и Джейк спрашивал Гарри Рекса за кружкой пива, нет ли новостей от Мака. Тот постоянно подтверждал, что нет, и среди местных адвокатов родилась легенда, будто Мак совершил великий побег, разом оставив в прошлой жизни и несчастливый брак, и жалкую работу. А теперь он вовсю наслаждался жизнью, потягивая ром на каком-нибудь экзотическом пляже. По крайней мере, так хотелось думать оставшимся в городе адвокатам.

4

Кэти продолжила:

– У нас сложилось впечатление, что он здесь что-то натворил, хотя он ничего не стал об этом рассказывать. Я хочу сказать, у такого парня, как он, живущего под вымышленным именем в столь экзотическом месте и все такое, наверняка должно быть довольно яркое прошлое. Но, опять же, от него мы ничего не узнали.

Джин добавил:

– Вернувшись домой, мы немного покопались и нашли пару статей в местных газетах, но там оказались лишь самые общие сведения о его разводе, банкротстве и исчезновении.

– Можем ли мы спросить вас, мистер Брайгенс, совершил ли Мак что-то предосудительное? Он в бегах? – поинтересовалась Кэти.

Джейк не собирался откровенничать с этими двумя незнакомцами, пусть и производящими хорошее впечатление, ведь он, скорее всего, никогда их больше не увидит. К тому же Джейк и сам не знал наверняка, совершал ли Мак что-то противоправное. Он уклонился от прямого ответа, сказав:

– Я так не думаю. Нет ничего преступного в том, чтобы развестись и уехать из города.

Ответ их совершенно не устроил. На несколько секунд повисло молчание, после чего Джин, подавшись вперед, спросил:

– Мы совершили ошибку, поговорив с ним?

– Разумеется, нет.

– Что-то типа «пособничества и соучастия»?

– Ни в коем случае! Без вариантов. Не волнуйтесь.

Они с облегчением выдохнули.

– А теперь главный вопрос: какова цель вашего визита ко мне? – спросил Джейк.

Супруги обменялись понимающими улыбками, и Кэти полезла в сумку. Она вытащила простой конверт из плотной бумаги без марок и штемпелей и протянула Джейку, тот взял его с некоторой опаской. Клапан был заклеен, прихвачен скотчем и дополнительно скреплен степлером.

– Мак попросил нас зайти и передать вам привет. И еще он попросил нас доставить вот это. Мы понятия не имеем, что там внутри. – Кэти снова занервничала и спросила: – В этом же нет ничего особенного, верно? Мы ни в чем не оказались замешаны?

– Конечно, нет.

– Он сказал, вам можно доверять.

– Так и есть. – Джейк понятия не имел, в чем именно ему можно довериться, но не хотел давать им повода для беспокойства.

Джин протянул ему клочок бумаги со словами:

– Это номер нашего телефона в Мемфисе. Мак хочет, чтобы вы позвонили нам через несколько дней и просто сказали «да» или «нет». Ничего больше. Просто «да» или «нет».

– Хорошо. – Джейк взял клочок бумаги и положил рядом с конвертом и фунтом кофе.

Кэти, наконец, сделала глоток из своей чашки, и на ее лице ничего не отразилось.

Они выполнили свою миссию и были готовы уйти. Джейк заверил их, что все будет храниться в строжайшей тайне и что он никому не расскажет об их встрече. Он проводил их до входной двери, вышел на тротуар и смотрел, как они садятся в сверкающий седан «БМВ» и уезжают.

Затем он поспешил обратно в комнату для переговоров, закрыл дверь и вскрыл конверт.

5

Письмо было напечатано на листе простой белой бумаги и сложено втрое вместе с застрявшим в сгибе конвертом меньшего размера.

Мак писал:

Привет, Джейк!

Ты уже познакомился с двумя моими новыми друзьями, Джином и Кэти Рупп из Мемфиса. Они хорошие люди. Перейду сразу к делу. Я хочу поговорить с тобой здесь, в Коста-Рике. Я хотел бы вернуться домой, Джейк, но не уверен, что это возможно. Мне нужна твоя помощь. Я прошу тебя и Карлу взять небольшой отпуск и приехать ко мне в следующем месяце во время весенних каникул. Полагаю, что Карла все еще преподает и что обычно школы устраивают каникулы во вторую неделю марта. Я оплачу ваше пребывание в «Терра-лодж» – на чудесном экотуристическом курорте в горах. Вам понравится это место. Прилагаю 1800 долларов наличными, этого более чем достаточно на два билета туда и обратно из Мемфиса в Сан-Хосе, Коста-Рика. Там вас будет ждать машина, чтобы отвезти на место. Поездка займет около трех часов, и дорога очень живописна. Номера, питание, экскурсии – все за мой счет. Отдых мечты всей жизни. Как только ты придешь сюда, я тебя сам найду, и мы поговорим. Конфиденциальность – это то, что у меня сейчас во главе угла, и уверяю, что о нашей встрече никто никогда не узнает. Чем меньше будет сказано об отдыхе, тем лучше. Я знаю, как в этом ужасном городе люди любят почесать языки.

Пожалуйста, сделай это, Джейк. Вы точно не пожалеете о потраченном времени, это путешествие в любом случае станет для вас незабываемым.

Лизе нездоровится. Можно обсудить это с Гарри Рексом, но, пожалуйста, пусть этот болтун поклянется хранить тайну.

Я не сделаю ничего, что могло бы поставить под угрозу ваше благополучие.

Обдумайте это. Через несколько дней позвоните Джину и скажите либо «да», либо «нет».

Ты мне нужен, приятель.

Мак.

В маленький конверт была вложена красивая брошюра с рекламой отеля «Терра-лодж».

6

По понедельникам самым опасным местом в центре Клэнтона, несомненно, становилась юридическая контора Гарри Рекса Воннера. Обладая заслуженной репутацией самого крутого адвоката по разводам в округе, он привлекал клиентов тем, что находил активы, за которые стоило бороться. Понедельник был жарким днем по разным причинам: плохое поведение в субботу вечером; слишком много времени проведено дома в нескончаемых спорах и склоках; традиционный скандальный воскресный обед с родственниками. Недостатка в детонаторах не было, и издерганные и взбешенные супруги спешили обратиться за помощью к юристу как можно скорее. К полудню контора превращалась в пороховую бочку: телефоны звонили без перерыва, а клиенты – как старые, так и совершенно новые – ждали назначенной встречи или требовали их принять немедленно. Измученные секретарши пытались поддерживать порядок, а Гарри Рекс то выскакивал, срываясь на всех, кто ему попадался под горячую руку, то скрывался от шума и гама в своем похожем на бункер кабинете. По понедельникам он вполне мог вылететь из своего кабинета и велеть клиенту или еще кому-то убраться к черту.

Зная крутой и непредсказуемый нрав адвоката, люди его всегда слушались и никогда ему не перечили. Подобное отношение он вполне заслужил. Несколько лет назад к нему в кабинет ворвалась секретарша и сказала, что только что разговаривала с чьим-то разъяренным мужем, который уже направился к ним, прихватив пистолет. Гарри Рекс подошел к шкафу и выбрал из внушительного арсенала свой любимый помповый дробовик «Браунинг» 12-го калибра. Когда разгневанный муж припарковал свой пикап возле здания суда и направился к офису Рекса, тот вышел на тротуар и дважды выстрелил в воздух. Мужчина вернулся к своей машине и уехал. Выстрелы, прогремевшие над площадью, оказались такими громкими, что их вполне можно было сравнить с залпами гаубиц. Офисы и магазины сразу опустели, поскольку все бросились посмотреть, что происходит. Кто-то вызвал полицию. Когда шериф Оззи Уоллс припарковался перед офисом, на лужайке перед зданием суда на безопасном расстоянии уже собралась большая толпа. Оззи вошел внутрь и встретился с Гарри Рексом. Стрельба в общественных местах считается преступлением, но в округе, где почитается Вторая поправка в Конституции, гарантирующая право граждан на хранение и ношение оружия, и в каждой машине имеется не меньше двух единиц огнестрельного оружия, к закону относятся весьма своеобразно. Гарри Рекс заявил о самообороне и пообещал в следующий раз прицелиться лучше.

После наступления темноты в понедельник Джейк обогнул площадь и, избегая толкучки перед входом, нырнул в переулок и прошел в офис через заднюю дверь. Гарри Рекс сидел за столом, как всегда помятый и неопрятный – галстук развязан, на рубашке пятна от еды, волосы взлохмачены. Улыбнувшись, он поинтересовался:

– Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

– Нужно выпить пива, – ответил Джейк.

Это была их кодовая фраза, означавшая: Нам нужно поговорить, причем не откладывая, и это совершенно конфиденциально. Гарри Рекс закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Что случилось? – спросил он тихим голосом.

– Мак Стаффорд.

Еще один глубокий вздох, затем недоверчивый взгляд Гарри.

– Встречаемся на «Ривьере» в восемь, – сказал Джейк.

Дома Джейк целовал и обнимал Карлу, пока та ставила курицу в духовку и готовила ужин. Поднявшись наверх, он убедился, что Ханна делает уроки. Затем направился в комнату Люка – тот тихо играл под кроватью. Вернувшись на кухню, Джейк попросил жену сесть за стол и передал ей письмо. Читая, она стала качать головой и постукивать по зубам накрашенным ногтем – давняя привычка, сейчас это могло означать что угодно.

– Вот негодяй!

– А мне всегда нравился Мак!

– Он бросил жену с детьми и исчез. И разве он не украл деньги у своих клиентов?

– Это просто домыслы. Он исчез три года назад, но жену на самом деле не бросал. Они готовились к разводу. А что, она болеет?

– Ты что, Джейк? У Лизы уже год рак груди. И ты был в курсе.

– Наверное, выскочило из головы. Сейчас многие болеют раком. Насколько я помню, она тебе никогда не нравилась.

– Да, не нравилась. – Карла снова посмотрела на письмо. – Проверь картошку.

Джейк подошел к плите и помешал в кастрюле варившийся картофель. Налив стакан воды, он вернулся к столу.

– Зачем ты ему понадобился? Разве не Гарри Рекс был его адвокатом?

– Да, думаю, им Гарри и остался. Может, это потому, что Гарри Рекс боится летать на самолетах и Мак знал, что от путешествия он откажется. Нет ничего плохого в том, чтобы туда слетать, я имею в виду, нет ничего незаконного.

– Ты шутишь.

– А что тебя смущает? Неделя на модном курорте в горах с оплатой всех расходов.

– Нет.

– Ну же, Карла. У нас много лет не было настоящего отпуска.

– У нас никогда не было настоящего отпуска, такого, чтобы сесть на самолет и куда-то улететь.

– Вот именно! Такой шанс выпадает раз в жизни.

– Нет.

– Но почему? Парню нужна помощь. Он хочет вернуться домой и, не знаю, может, еще намерен наладить отношения с семьей. Нет ничего плохого в том, чтобы слетать и встретиться с ним. Мак хороший парень.

– У него есть две дочери, которых он бросил.

– Да, и это ужасно. Но возможно, он хочет загладить свою вину. Давай дадим парню шанс.

– Он в бегах?

– Не знаю. Я встречаюсь с Гарри Рексом в восемь, и у меня есть несколько вопросов. Ходили слухи, что Мак скрылся из города с кучей чужих денег, но я не припомню, чтобы кто-нибудь выдвигал обвинение или что-то в этом роде. Он подал заявление о банкротстве и разводе и исчез. Большинство юристов города ему только позавидовали. Не я, конечно.

– Конечно, нет. Я помню, какие тогда ходили сплетни. В городе месяцами ни о чем другом не говорили.

Джейк подвинул ей брошюру, и она ее взяла.

7

«Ривьера» представляла собой небольшой мотель в стиле 1950-х годов на окраине города. В нем было два крыла, множество крошечных комнат, причем некоторые из них, по слухам, сдавались на несколько часов. Здесь также имелся грязный бар, где собирались юристы, банкиры и бизнесмены, желавшие обсудить то, что не предназначалось для чужих ушей.

Джейк там не был много лет и при входе поймал на себе несколько внимательных взглядов. Он улыбнулся бармену, заказал два бокала разливного пива и отнес их на столик возле музыкального автомата. Он ждал пятнадцать минут, не спеша потягивая пиво. Гарри Рекс всегда опаздывал, особенно на выпивку. Тем не менее завлечь его в бар было несложно, а вот вытащить оттуда обычно оказывалось целой проблемой. Отношения с третьей женой у него складывались не очень, и он предпочитал держаться от дома подальше.

Рекс появился в 8.20 и неуклюже зашагал к столику Джейка, остановившись перекинуться парой слов с тремя джентльменами, сидевшими вместе. Иногда Джейку казалось, что Гарри знаком буквально со всеми.

Упав на стул напротив Джейка, он схватил свой бокал и сразу осушил наполовину. Джейк знал, что это не первая его порция за вечер. У себя в офисе он держал холодильник, наполненный бутылками «Бад лайт», и каждый вечер отмечал уход последнего клиента открытием крышечки.

– Опять переманиваешь моих клиентов, да? – спросил он.

– Вряд ли. Сомневаюсь, что Мак ищет нового адвоката.

– Расскажи, что тебе известно.

– Сколько уже прошло времени с тех пор, как он уехал из города? Три года? Он вообще давал о себе знать?

– Нет. Полная тишина. В последний раз я разговаривал с Маком, когда он в моем кабинете просматривал документы о разводе. Он оставил ей все плюс пятьдесят тысяч наличными. Это указано в акте раздела имущества после расторжения брака. Ее адвокатом был Нэш, который позже сказал мне, что у них никогда не было не только пятидесяти тысяч наличными, но даже сопоставимой с этим суммы. Он разговаривал с Фридой, его бывшей секретаршей, и та понятия не имела, откуда взялись деньги. Сказала, что оплату счетов за месяц иногда приходилось задерживать.

– Тогда откуда деньги?

– Не гони. – Еще один глоток. – Это пиво теплое. Сколько оно уже здесь греется?

– Я взял его, когда приехал в оговоренное время, то есть ровно в восемь. Так что да, сейчас оно не такое холодное, как было.

Гарри Рекс развернулся и, подойдя к бару, заказал еще два пива. Вернувшись с бокалами, он спросил:

– Значит, он с тобой связался?

– Ну да.

Джейк рассказал о чете Рупп и их неожиданном визите сегодня днем. Он передал Гарри письмо, и тот медленно прочитал его. Помолчав, он сказал:

– Знаешь, у Лизы рак груди. Нэш сообщил мне об этом несколько месяцев назад.

– Я в курсе.

У Джейка не было необходимости гоняться за сплетнями. Гарри Рекс знал их все и держал его в курсе.

Закончив читать, Гарри сделал несколько глотков.

– Интересно, а почему он мне не предложил хороший отпуск.

– Наверное, из-за самолета.

– И вдобавок я не могу представить, что должен буду куда-то уехать с Милли на целую неделю. Ты по– едешь?

– Карла отказывается, но в конце концов наверняка согласится. В этом же нет ничего такого, верно?

– Я не вижу проблем. Он ведь не беглый преступник в прямом смысле этого слова.

– Насколько я помню, этим делом занималось большое жюри.

– Так и было. Я даже решил, что дело может принять неприятный оборот, когда вопросы стал задавать окружной прокурор. Черт, ко мне пару раз наведывались даже из ФБР.

– Ты никогда об этом не рассказывал.

– Джейк, дружище, ты многого не знаешь.

– Так откуда деньги?

– Понятия не имею, честно. Мак всегда отчаянно пытался заработать, поскольку его юридическая практика денег не приносила, а у его жены были большие запросы.

– Он тебе заплатил?

– Джейк, сынок, мне всегда платят. Да, Мак заплатил мне пять штук наличными. Я не задавал вопросов.

– И его признали банкротом?

– Именно. Я этим тоже занимался. Не так много активов и, конечно же, никаких наличных. Черт, у парня не было даже горшка, чтобы помочиться, по крайней мере по бумагам. И она получила все. Банк наложил арест на его офис. Примерно через месяц после его исчезновения появились агенты ФБР, но они гонялись за собственной тенью.

– Чего они хотели?

– Они и сами не знали. У них ничего не было, никто не обращался с жалобами. Каким-то образом до них дошли слухи, что Мак сбежал с украденными деньгами, однако свидетелей не было. У меня сложилось впечатление, что они просто выполняли формальности.

– Значит, не было ни обвинительного заключения, ни неисполненных ордеров на арест? Никто Мака не ищет?

– Насколько мне известно, нет, а известно мне, как мы знаем, очень много. Это не значит, что он сорвался с крючка. Насчет развода я бы не беспокоился. Черт, бедняжка Лиза, похоже, умирает. Если он припрятал деньги, тогда могут возникнуть проблемы с мошенничеством при банкротстве. И вполне вероятно, что начнут расследование.

– И кто же его начнет?

– Хороший вопрос. Кому это может понадобиться? Как банкрот он освобожден от исполнения обязательств. Не могу поверить, что он хочет вернуться. Теперь твоя очередь идти за пивом.

Джейк направился к бару и вернулся с двумя новыми бокалами. Выпив, он рассмеялся.

– Скажи честно, Гарри Рекс, сколько раз ты думал о Маке и втайне мечтал бросить все это и отправиться на пляж?

– Не менее тысячи. Я вспоминал о нем буквально на прошлой неделе.

– Подозреваю, у каждого из нас была такая мечта, хотя я не могу представить, что оставлю Карлу и детей.

– Ну, тебе повезло с подругой. У меня история другая.

– Так почему он хочет вернуться?

– А вот это тебе и надо выяснить, Джейк. Ты должен поехать к нему. Возьми отпуск мечты и убирайся к чертям из этого места на неделю. Получи удовольствие.

– И ты не видишь в этом никакого риска?

– Конечно, нет. Никто за тобой следить не будет. Возьми его деньги, купи билеты туда и обратно, отвези Карлу в горы Коста-Рики. Жаль, не могу съез– дить сам.

– Я пришлю тебе открытку.

8

Никакие открытки не смогут воздать должное отелю «Терра-лодж». Комплекс прятался на склоне горы на высоте тысячи футов над Тихим океаном, и, сидя в шезлонгах с бокалами в руках у бассейна, Джейк и Карла любовались как зачарованные потрясающим видом. На небе без единого облачка светило солнце, отогревая их промерзшие кости. Когда они вылетали из Мемфиса, шел мокрый снег. Джейк впервые задумался, как кому-то может захотеться покинуть рай, в котором они оказались.

После оформления их проводили в одно из тридцати стоявших отдельно бунгало, которыми располагал комплекс. Три комнаты, соломенная крыша, душ на открытом воздухе, небольшой бассейн, много ненужных кондиционеров, и все это в окружении пышной тропической растительности. Рикардо, их новый лучший друг, всегда был готов появиться через несколько секунд. На двери ванной комнаты висел ценник – стоимость бунгало составляла 600 долларов в сутки.

– Не знаю, кем тут является Мак, но что он не последний человек, это точно, – заметил Джейк.

– Это невероятное место, – отозвалась Карла, разглядывая глубокую ванну, в которой запросто могли поместиться три человека. Стоило ей увидеть океан, как все сомнения по поводу неожиданного бесплатного путешествия моментально рассеялись.

Рикардо отвел их к бассейну, принес напитки и объяснил, что ужин будет подан в семь за отдельным столиком с видом на закат, который они никогда не забудут. Допив бокал, Джейк прыгнул в теплую соленую воду панорамного бассейна, оперся локтями о край и с восхищением устремил взгляд на мерцающую голубизну Тихого океана.

Свой медовый месяц одиннадцать лет назад они провели в малобюджетном отеле на Карибах, что оказалось первой и единственной поездкой Джейка за границу. Родители Карлы были более состоятельными и оплатили ей поездку на месяц в Европу с группой студентов. Однако ничто и никогда не могло сравниться с этим.

В конце дня все гости комплекса собрались у бассейна, чтобы полюбоваться великолепным закатом. Ужин подавался во внутреннем дворике – запеченный омар со свежими экологически чистыми овощами, выращенными рядом, на собственной маленькой ферме комплекса. После ужина они перешли в лаунж-зону, где под ночным небом, усеянным звездами, танцевали под музыку местной группы.

На следующее утро оба долго спали, чуть не опоздав на морскую прогулку на большом переоборудованном понтоне, на борту которого также подавали завтрак, обед и напитки. Они провели солнечный день на воде, надеясь увидеть китов. Капитан извинился, что киты им так и не встретились; зато было много дельфинов.

Когда поздно ночью они, устав от поездки, улеглись спать, Карла вполне ожидаемо задала вопрос:

– Значит, Мак пока так и не дал о себе знать?

– Нет. Пока нет. Но мне кажется, он где-то рядом.

Третий день они провели верхом на лошадях. Джейк не был фанатом верховой езды, однако группа горела энтузиазмом, а гидом оказался настоящий комик. Он болтал без умолку, указывая то на экзотических птиц, то на паукообразных обезьян и цветы, которые не росли больше нигде в мире. Они останавливались у горячих источников, водопадов и насладились полноценным обедом из трех блюд с вином на краю вулкана. Три тысячи футов над уровнем моря, а виды на Тихий океан оказались еще чудеснее.

Первую половину четвертого дня занял рафтинг, а после перекуса на берегу реки тропическими фруктами с ромовым пуншем все отправились в поездку по канатной дороге. В конце дня, когда они принимали душ и готовились достойно пройти испытание ужином, зазвонил телефон. Джейк доковылял до него, еще чувствуя боль в промежности после шести часов, проведенных в седле накануне, и взял трубку.

Наконец-то это был Мак. Они почти забыли о нем.

– Привет, Джейк, рад тебя слышать.

– И я рад тебя слышать. – Джейк кивнул Карле, которая улыбнулась и вернулась в ванную.

– Надеюсь, ребята, вам тут нравится.

– Еще как! Спасибо за гостеприимство. Неплохое местечко для недельного отдыха.

– Это точно. Послушай, я подумал, что завтра вам не повредит небольшой перерыв, поэтому организовал день в спа-салоне со всеми делами. Карле точно понравится. Не мог бы ты со мной встретиться за обедом?

– Попробую втиснуть тебя в свое расписание.

– Отлично. Как еда?

– Потрясающая. Последний раз я ел так вкусно на прошлой неделе, когда заказал сома у Клода.

– Я помню Клода. Как он поживает?

– Все так же. Мало что изменилось, Мак.

– Не сомневаюсь. Перед домиком ты увидишь грунтовую дорожку рядом с указателем на тропу Барильо. Надо пройти с полмили по тропическому лесу, и там будет еще один знак «Гриль Кура». Все столики на открытом воздухе, красивые виды и все такое. Я заказал столик на час.

– Я буду там.

– И давай не вмешивать Карлу в наши разговоры, ладно? Она ведь не станет возражать?

– Нет, точно нет.

– У нее будет насыщенный день в спа-центре с обедом у бассейна.

– Не сомневаюсь, что с ней все будет в порядке.

– Отлично. Не терпится увидеться с тобой, Джейк.

– А мне – с тобой.

9

Мак забыл упомянуть, что тропа Барильо, петляя, постоянно шла вверх, и через несколько минут Джейку стало казаться, что он карабкается в гору; вообще-то именно так и было. Эти «полмили» больше походили на целых две, и он дважды останавливался, чтобы отдышаться. Джейк выбился из сил и огорчился, что в возрасте всего тридцати восьми лет находился в столь убогой форме. Бесконечные спринты школьного футбола давно канули в Лету.

Возле кафе машин не было – только несколько велосипедов. Проходя мимо бара на веранду, он вспотел. Мак ждал за столиком под большим разноцветным зонтом. Обменявшись рукопожатиями, они сели.

– Хорошо выглядишь, – сказал Мак. Теперь он говорил четче, совсем не растягивая слова.

– Ты тоже.

Джейк не был уверен, что узнал бы его на улице. Маку уже было сорок пять, и тронутые сединой волосы он стал носить длиннее. Аккуратная бородка была, скорее, седой, чем темно-каштановой. В очках в круглой черепаховой оправе он походил на симпатичного профессора колледжа. И еще он стал стройнее, чем помнилось Джейку.

– Спасибо за поездку и гостеприимство. Это невероятное место, – поблагодарил Джейк.

– Первая поездка в Коста-Рику?

– Да, и надеюсь, не последняя.

– Добро пожаловать в любое время, Джейк, в качестве моего гостя.

– Ты, должно быть, знаешь владельца.

– Я и есть владелец. Один из трех. Экотуризм стал здесь большим бизнесом, и я подключился к нему год назад.

– Так ты живешь где-то здесь?

– Когда как.

Это был явно первый из многих уклончивых ответов, которые предстояло услышать Джейку. Он решил не настаивать.

– Как семья? – поинтересовался Мак.

– Все отлично. Карла по-прежнему преподает, Ханна учится в третьем классе и быстро растет. Люку год.

– Никогда не слышал о Люке.

– Мы усыновили его. Долгая история.

– У меня тоже есть немало долгих историй.

– Не сомневаюсь.

– Я скучаю по своим девочкам.

Появился официант и спросил о напитках. Джейк был готов ко всему, но испытал облегчение, когда Мак сказал: «Просто воды». Джейк кивнул, соглашаясь.

Когда официант ушел, Джейк спросил:

– Как тебя здесь зовут? Уверен, что никто не зовет тебя Маком.

Тот улыбнулся и сделал глоток.

– Ну, у меня есть несколько имен, но здесь я Марко.

Джейк, сделав глоток, ждал объяснений.

– Ладно, Марко, и что у тебя за легенда?

– Бразилец немецкого происхождения. Вот почему я не похож на местного. Я из южной Бразилии, там много немцев. Бизнесмен с различными инвестициями в Центральной Америке. Я много езжу.

– А какое имя у тебя в паспорте?

– В котором из них?

Джейк улыбнулся и сделал еще глоток.

– Послушай, я не собираюсь ни о чем расспрашивать и полагаю, что должен знать только то, что ты сам посчитаешь нужным мне рассказать. Я прав?

– Прав. За последние три года случилось много чего, но большая часть произошедшего не имеет к тебе никакого отношения.

– Согласен.

– Ты говорил с Гарри Рексом?

– Конечно. Я показал ему твое письмо. Он в курсе.

– Как поживает этот толстый неряха?

– Все так же. Хотя, кажется, он становится злее.

– Не думал, что такое возможно. Давай поговорим о нем позже.

Официант вернулся, и Мак заказал салат с креветками. Когда он ушел, Мак, опершись на локти, сказал:

– Я ушел посреди ночи, как ты знаешь, и бежал из страны. Первой остановкой был Белиз, где я прожил около года. Мне там понравилось, первые три месяца много пил, общался с девчонками, жарился на пляже. Но потом надоело. Я увлекся рыбалкой и стал ловить большеглазую сельдь, трахинота и тарпона. Устроился на работу гидом по рыбалке, и мне это очень понравилось. Я всегда проявлял крайнюю осторожность, всегда разглядывал туристов, гостей в домиках, рыбаков – тех, кто с родины. Удивительно, как много можно услышать, если слушать внимательно. Стоило уловить южный акцент нараспев, и мой радар сразу включался. Я проверял регистрационные журналы, чтобы узнать, кто приезжает, и держался подальше от всех гостей из Миссисипи. Их было немного, они встречались редко. Большинство любителей порыбачить приезжали с северо-востока штата. Я не полагался на удачу, но считал, что был в безопасности. Я отрастил бороду, загорел, похудел на двадцать фунтов, всегда носил бейсболку или шляпу.

– У тебя изменился акцент.

– Да, и это было непросто. По ряду причин я много разговариваю сам с собой и всегда тренируюсь. Однако был момент, когда я испугался и решил покинуть Белиз.

– А что случилось?

– Как-то вечером в бунгало обедали мужчины, все в возрасте. Они жили по соседству, ловили рыбу и прекрасно проводили время. Все с юга. Я узнал одного, окружного судью из Билокси. Достопочтенный Гарольд Мэсси. Ты когда-нибудь с ним встречался?

– Нет, но имя мне знакомо. Штат у нас маленький.

– Именно! Слишком маленький. Я был в баре, заигрывал с девушкой недалеко от обеденной веранды. Мы встретились глазами, и он внимательно посмотрел на меня. Я всегда исходил из того, что большинство адвокатов и судей в штате знают мою историю. В конце концов, он направился в туалет и прошел мимо меня. Мне показалось, что он задержал на мне взгляд. Я постарался не психовать, но на самом деле сдрейфил. В общем, я уехал из города, покинул Белиз и направился в Панаму, где пробыл несколько месяцев. Должен сказать тебе, Джейк, что жизнь в бегах не так уж хороша.

– Откуда ты знаешь, что Лиза больна?

Мак, улыбнувшись, пожал плечами и откинулся на спинку стула.

– У меня там есть крот, старый школьный приятель, который женился на девушке из Клэнтона. Ты же знаешь, как распространяются сплетни.

– Гарри Рекс клянется, что с тобой не общался.

– И это правда. Я подумал, что люди, которые хотят меня найти, могут следить за моим адвокатом. Поэтому я не общался ни с кем, кто мог бы совершить ошибку. И ни с кем не общаюсь до сих пор.

– Но кто может тебя искать?

– Вот почему ты здесь, Джейк. Я хочу домой, но не могу рисковать быть пойманным.

Принесли закуски – большие бамбуковые тарелки с салатом из креветок на подушках из листовой зелени. Какое-то время они молчали, занявшись едой. Наконец Джейк спросил:

– Так почему ты связался со мной?

– Потому что я тебе доверяю. Чего не скажешь о большинстве коллег по профессии. Сколько сейчас адвокатов в Клэнтоне?

– Трудно сказать. Тридцать, сорок, может, больше. Все меняется. В отличие от большинства городов штата, Клэнтон не умирает. Не то чтобы процветает, но держится.

– Когда я уезжал, их было около пятидесяти, слишком много, чтобы жить достойно. И я не доверял тем, кого знал, за исключением тебя и Гарри Рекса.

– Лучшим из лучших, вне всякого сомнения.

– Люсьен еще жив?

– О да. Я его часто вижу.

– Терпеть не мог этого старого ублюдка.

– Тут ты точно не одинок.

Они посмеялись над Люсьеном, пока официант наполнял их стаканы.

– А в чем именно заключается моя миссия? – поинтересовался Джейк.

– Нет никакой миссии. Я просто хочу, чтобы вы с Гарри Рексом убедились, что меня там никто не ждет. До меня дошли слухи о каком-то обвинительном заключении.

– Мы с Гарри Рексом беседовали после получения твоего письма. Он думает, что собралось большое жюри, и твое дело, если его можно так назвать, было вынесено на обсуждение, но в итоге ничего не вышло. Через месяц появились агенты ФБР, покопались, поговорили с Гарри Рексом и исчезли. С тех пор ни слова о тебе за два с лишним года.

Мак нахмурился и отложил вилку.

– ФБР?!

– Агенты просмотрели дело о разводе и проштудировали отчетность. Пятьдесят тысяч наличными для Лизы кое у кого вызвали удивление. Никто не мог объяснить, откуда взялись деньги. По слухам, ты у кого-то эти деньги позаимствовал и сбежал из города.

Джейк, сделав паузу, положил в рот кусок. Для Мака это был идеальный момент, чтобы заполнить весьма существенные пробелы в своей истории, но он снова воздержался и лишь спросил:

– Гарри Рекс считает, что ФБР больше мной не интересуется?

– Да, судя по всему, так и есть. Я бы не сказал, что его что-то беспокоит, но проблемой может оказаться мошенничество с банкротством. Судя по всему, у тебя откуда-то появились деньги, которые ты не указал вместе с другими активами.

Мак, казалось, потерял аппетит.

– А что с разводом?

– Решения по нему приняты уже давно, и Рекс сомневается, что Лиза хочет продолжения войны. Во всяком случае, не в ее нынешнем состоянии. Но если ты скрыл от нее активы, то это может стать проблемой. Тебе не кажется, что все время говорю только я, Марко?

– А я очень внимательно слушаю, Джейк. Впитываю и перевариваю каждое слово. Я каждый день после своего отъезда часами размышляю о том, что оставил, и пытаюсь представить сценарий, при котором кто-то может меня разыскивать.

– Гарри Рекс убежден, что никто.

– А ты? Как считаешь ты?

– Мне платят за то, чтобы я высказывал свое мнение, Мак, и я не твой адвокат. Я не вмешиваюсь, но было бы полезно узнать факты. Я передам информацию Гарри Рексу, разумеется, абсолютно конфиденциально.

Мак отодвинул тарелку и сложил руки на столе перед собой. Он осмотрелся, небрежно, без намека на подозрение. Затем, понизив голос, он начал:

– У меня было четыре случая, четыре клиента, все рабочие на валке, обрабатывавшие древесное сырье. Все четверо пострадали от одной и той же модели бензопилы. Один парень потерял глаз, второй – левую руку, третий – несколько пальцев, у четвертого просто был большой шрам на лбу. Сначала я подумал, что проблема в неисправных предохранительных устройствах. Судебные процессы выглядели многообещающе, но в конце концов зашли в тупик. Я пытался взять компанию на испуг и заставить пойти на мировое соглашение с выплатой компенсаций, но ничего не вышло. Я потерял к делу интерес, папки с материалами лежали без движения, собирая пыль. Ты знаешь, как это бывает. Прошли месяцы, а потом и годы. И вот, в один прекрасный день раздался волшебный звонок из крупной нью-йоркской фирмы «Дэрбан и Лэнг». Их клиент – швейцарская фирма – хотел быстрого и конфиденциального урегулирования, чтобы отчетность не обременяли никакие незакрытые дела. Сто тысяч за каждую претензию, и еще столько же на судебные издержки. Полмиллиона, Джейк! Просто так! Мечты сбываются. Поскольку я официально иски не подавал, материалы об этом имелись только в моем кабинете и в Нью-Йорке. Искушение было слишком велико, и будущее казалось прекрасным. Наш брак давно распался, и все встало на свои места. Это было идеальное время для идеального преступления. Я мог получить деньги, развестись и больше не заниматься юридической практикой. Оставить позади жизнь, которая была, мягко говоря, далеко не счастливой.

Джейк съел половину своего салата и отодвинул остаток. Появился официант и убрал со стола. Мак сказал:

– Мне нужно выпить. Будешь пиво?

– Конечно.

– Ты пробовал местное пиво «Империал»?

– О да. С удовольствием.

Мак заказал два пива и устремил взгляд на воды океана, находившегося далеко внизу. Джейк ждал, пока принесут пиво. Сделав глоток, он вытер пену с верхней губы и спросил:

– А как насчет четырех клиентов?

Мак вырвался из мира мечтаний и обратился к своему пиву. Выпив, он ответил:

– Один умер, один пропал. Двое, которых я нашел, были вне себя от радости, когда я предложил им взять по двадцать пять тысяч наличными и никому ничего не говорить. Я подписал бумаги и передал деньги.

– Я уверен, что их подписи должны быть нотариально заверены.

– Конечно, я их нотариально заверил. Помнишь Фриду, мою секретаршу?

– Конечно.

– Ну, я ее уволил и подделал ее подпись и печать на документах. За двух клиентов, которых не смог найти, я также подделал подписи. Никто этого не знал. Юристов в Нью-Йорке это не волновало. Они были просто счастливы получить документы и закрыть дела.

– Тебя не беспокоит факт подлога?

– Джейк, меня беспокоит буквально все. Если ты сделал что-то не так и пустился в бега, то постоянно оглядываешься и задаешься вопросом, кто дышит тебе в спину.

– Кто бы сомневался. Значит, ты получил около четырехсот тысяч.

– Точно.

– Серьезная сумма.

– Каким был самый большой гонорар, который ты получил, Джейк?

– Ну, тысяча баксов за дело Карла Ли Хейли.

– Твой момент славы. Ты когда-нибудь знал человека по имени Сет Хаббард?

– Я слышал о нем. Крупный лесопромышленник.

– Он самый. Когда он умер, началась битва за его наследство. Я занимался его имуществом и за два года выставил счет на сто тысяч. За семнадцать лет каторжных работ мой самый большой гонорар составил двадцать тысяч за хорошую автомобильную аварию. И вдруг передо мной оказывается в двадцать раз больше, будто мешок с золотом. Я не смог устоять перед искушением.

– Жалеешь об этом?

– Еще как. Пускаются в бега только трусы, Джейк. Это было неправильно, все это. Мне следовало остаться в Клэнтоне, пережить развод и хоть как-то присутствовать в жизни своих дочерей. И маму я тоже оставил. Я не видел ее три года.

– Итак, какие у тебя планы?

– Ну, я хотел бы увидеть Лизу и извиниться. Наверное, не получится, но я постараюсь. Мне хочется хотя бы попытаться наладить отношения с Марго и Хелен. Сейчас им семнадцать и шестнадцать, и, наверное, они вот-вот осиротеют. Я рассчитываю на вас с Гарри Рексом. Не прошу вас вмешиваться, просто держите глаза и уши открытыми. Если нет официально запротоколированного обвинительного акта и не ожидается, что он появится, и если нет ордера на мой арест, то я спокойно вернусь в страну. Я не собираюсь приезжать в Клэнтон, это было бы совсем глупо. Думаю, что остановлюсь в Мемфисе, за пределами штата. Если возникнет хотя бы намек на неприятности, я снова исчезну. Я не сяду в тюрьму, Джейк, это я могу обещать.

– Тебе не удастся остаться незамеченным, Мак. Как только ты появишься в округе Форд, об этом сразу узнают все.

– Верно, но только они меня не увидят. Я буду приходить и уходить ночью. Двумя клиентами, получившими по двадцать пять тысяч наличными, были Оделл Гроув и Джеррол Бейкер. Попроси Гарри Рекса проверить их. Бейкер был под кайфом от метамфетамина, когда подписывал мировое соглашение, так что он мог запросто умереть или снова оказаться в тюрьме. Я не жду от них никаких проблем.

– А двое других?

– Даг Джампер действительно умер. А Трэвис Джонсон покинул эти места много лет назад.

Джейк, допив пиво, откинулся на спинку кресла.

– Ты уже прикидывал по времени?

– Никаких прикидок по времени нет. Вы с Гарри Рексом покопаете несколько недель. Если все чисто, я рано или поздно появлюсь. И позвоню тебе в офис.

– А если мы почувствуем опасность?

– Тогда отправьте срочное письмо сюда, в комплекс, на имя Марко Лармана.

– Это уже смахивает на пособничество и подстрекательство.

– В этом нет ничего криминального. Послушай, Джейк, не делай ничего, в чем ты не уверен. Я обещаю, что никогда вас не подставлю.

– Я тебе верю.

– Кто знает о вашем маленьком отпуске?

– Гарри Рекс и мои родители. Ханна и Люк сейчас у них. Мы никому ничего не говорили, сказали, что просто уезжаем из города на несколько дней.

– Отлично. Держитесь этой версии. Я очень ценю твою помощь, Джейк.

– Спасибо за поездку. Мы никогда этого не забудем.

– Приезжайте в любое время и всегда за мой счет.

10

После целого дня массажа и релакса Карла была готова к активным приключенческим турам. Они рано выехали из бунгало на велосипедах без проводника и пробирались через джунгли по проложенным тропам. Останавливались, только чтобы сфотографироваться на фоне живописных видов с мерцающим на горизонте океаном, потягивали сок манго, сидя в устье пещеры. Через два часа они, запыхавшись, искали место для отдыха и наткнулись на шведов. Ольга и Лютер тоже снимали бунгало, но редко в нем появлялись. Они либо ходили пешком, либо ездили на велосипедах на другую гору, либо сплавлялись на байдарках по бурлящей реке. Они были лет на тридцать, если не больше, старше Джейка и Карлы, поджарые, жилистые и в отличной физической форме. Они ели только фрукты и овощи, не употребляли алкоголь и две ночи провели в хижине на вершине очень высокого дерева. Для этого требовалось туда взобраться с рюкзаками, в которых лежали постельные принадлежности, еда и вода. Они считали себя экотуристами мирового класса и утверждали, что побывали буквально повсюду. Джейк и Карла тихо завидовали людям, повидавшим мир, не говоря уж о том, что в семьдесят лет они были достаточно здоровы, чтобы прожить еще лет трид– цать.

Когда шведы умчались, Джейк растянулся на ротанговом столе для пикника на берегу ручья и сказал:

– Я хочу пива. После общения с этими людьми мне хочется выпить.

– Возьми сок манго. Мы покончили с разговорами о Маке и его планах?

– Думаю, да. Конкретных планов у него нет. Он скучает по дому и хочет увидеть свою мать и дочерей.

– Да, мы так и думали.

– Думаешь, Лиза позволит?

– Не знаю. Будь она здорова, стала бы еще несговорчивей. Я не могу представить, что он скажет Марго и Хелен.

– «Привет, девчонки, я вернулся? Соскучились по мне?»

– Встреча наверняка будет тяжелой. Пойдем, ковбой. Как твои бедра?

– Седло на этом велосипеде еще хуже, чем на лошади.

– Да ладно, будь мужчиной.

Они достигли вершины или какой-то ее точки в облаках, где Джейк, наконец, сдался, и они, развернувшись, покатили по тропам вниз. Прибыли на место как раз к позднему обеду. За этим последовал долгий послеобеденный отдых у бассейна в их последний день на курорте, а Рикардо постоянно подносил им свежие напитки.

Ужин перед отъездом был таким же, как и все остальные: на свежем воздухе на веранде подле бассейна, великолепный закат и остальные гости в чудесной форме.

Их неделя в раю подошла к концу, и они заснули под шуршание потолочных вентиляторов с плетеными лопастями и пронзительные крики попугаев вдалеке.

Как и договаривались, Рикардо разбудил их в шесть и принес еды в дорогу. Он погрузил их багаж в тележку, и они поспешили к стойке регистрации, где их уже ждал фургон.

Джейк сказал:

– Я сейчас, мне надо выписаться.

– Нет, мистер Джейк, – остановил его Рикардо, – обо всем уже позаботились.

– Но еда и напитки…

– Все оплачено, мистер Джейк.

Именно это Джейк и ожидал услышать, но все равно чувствовал себя обязанным хотя бы предложить. Он дал Рикардо щедрые чаевые, и они направились в Сан-Хосе.

11

Два месяца прошли без всяких контактов с Маком. Гарри Рекс разыскал Оделла Гроува, в мире которого, как и следовало ожидать, мало что изменилось. Он с двумя сыновьями занимался лесозаготовками на западной окраине округа Форд и держался особняком. Он владел пятью акрами кустарникового редколесья и жил с женой в трейлере. Сыновья обитали в своих трейлерах чуть дальше по дороге. Джеррол Бейкер отбывал десятилетний срок за изготовление метамфетамина. Под предлогом поиска информации по делу о хищении Гарри Рекс связался с ФБР, и ему сказали, что агент, с которым он познакомился после исчезновения Мака, был переведен в Питсбург. Он уговорил другого агента проверить архивы и в конце концов был проинформирован, что на Дж. Маккинли Стаффорда из Клэнтона открытых дел нет.

Джейк пригласил на обед у Клода шерифа Оззи Уоллса и сумел завести разговор о Маке Стаффорде. Оззи сказал, что о нем никто ничего не слышал, и в его офисе никаких дел на него заведено не было. Сам он почему-то считал, что слухи о том, что Мак украл кучу денег, не соответствуют действительности.

Карла преподавала в третьем классе начальной школы, а ее директор дружила с Лизой Стаффорд. Последние десять лет Лиза работала завучем в старшей школе. Сейчас она находилась в отпуске по состоянию здоровья, и ее состояние не улучшалось. В последний день занятий в конце мая коллеги устроили в ее честь небольшую вечеринку в учительской. Ее описывали как изможденную и бледную; облысевшую после химиотерапии голову она обвязывала красивым шарфом. Никто не надеялся, что она дотянет до осени.

Шли недели, Джейк и Гарри Рекс все меньше и меньше говорили о Маке. С ним не переписывались, потому что сообщать было не о чем. И они оба согласились, что ему лучше вообще не появляться. Его присутствие в Миссисипи только усложнит им жизнь, не говоря уж о его собственной. Они не сомневались, что Мака никто не ищет, но его возвращение могло привести к такому развитию событий, которое ни он, ни они не смогут контролировать.

Осложнения начались около полудня в четверг, когда в офисе Джейка раздался телефонный звонок. Алисия взяла трубку и позвонила по интеркому Джейку наверх.

– Это мистер Марко Ларман, он говорит, вы ждете его звонка. Никогда о нем не слышала.

– Я отвечу.

Джейк тяжело сглотнул и уставился на мигающую кнопку на своем телефоне. Затем улыбнулся и сказал себе: «Какого черта. Это может быть весело». Нажав кнопку, он произнес:

– Джейк Брайгенс.

– Мистер Брайгенс, это Марко Ларман, – сухо начал Мак, словно их могли подслушать.

– Здравствуй, Марко. Что я могу сделать для вас?

– Не могли бы вы с мистером Воннером встретиться со мной в баре завтра днем в Оксфорде?

Это была пятница, и Джейк даже не стал проверять свое расписание, поскольку знал: в нем ничего нет. Вечер пятницы при теплой погоде означал, что юридический бизнес в Клэнтоне замрет до понедельника. Гарри Рекса в суде не будет, потому что в радиусе пятидесяти миль от здания суда не найти ни одного судьи. А если у него и были запланированы какие-то встречи, то он их отменил бы ради приключения.

– Конечно. Где и когда?

– Около пяти вечера. В баре гостиницы «Рамада инн».

– Хорошо. Так вы в Штатах?

– Все обсудим завтра.

И Мак дал отбой.

12

Джейк настоял, что вести машину будет он. Во-первых, Гарри Рекс за рулем был так же опасен, как Гарри Рекс в зале суда. Он ехал либо слишком быстро, либо слишком медленно, игнорировал основные правила дорожного движения и приходил в ярость при малейшей оплошности других водителей. Во-вторых, это был полдень пятницы, и он уже приложился к «Бад лайт». Джейк отказался от пива и с удовольствием сел за руль.

Как только они выехали из Клэнтона, он сказал:

– Честно говоря, это довольно забавно. Нетипичная встреча с клиентом.

Гарри Рекс жевал черную незажженную сигару, держа ее в уголке рта.

– Я считаю, парень глупит. Ему удалось совершить чистый побег, никто в мире не знал, где он был, а теперь он сам напрашивается на неприятности. Чем он собирается заняться? Открыть юридическую контору?

– Не думаю, что он планирует здесь жить. Он упомянул Мемфис, значит, где-то за пределами штата.

– Великолепно. Как будто граница штата его убережет от беды.

– Он не ждет неприятностей.

– Это я понимаю, но правда в том, что он сам не знает, чего ожидать. Ясное дело, сейчас все тихо, но ее семья может поднять шум.

– Они славные люди. Их больше заботит здоровье Лизы, чем плохие воспоминания о Маке Стаффорде.

– Предполагать легко, а вот что будет на самом деле, никто не знает.

– А что они могут сделать Маку?

– Сомневаюсь, что они испытывают к парню теплые чувства. Так ведь? И вскоре их ждет перспектива воспитания двух девочек-подростков, чего они не планировали в свои золотые годы. А все потому, что их ушлый бывший зять взял деньги и сбежал. Я бы разозлился, а ты?

– Наверное.

– Тормозни там, у Скидмора. Куплю холодное пиво.

– Ты уже выпил одно.

– Не холодное.

– А сколько их сегодня было?

– Ты говоришь, как моя жена.

– Просто потерпи, не будь придурком.

Они препирались около часа, пока не показался Оксфорд. На западной окраине города Джейк подъехал к стоянке гостиницы «Рамада инн», было без пяти пять. Он знал бар со времен учебы в колледже, но не заглядывал сюда много лет. Студенты ушли, и в баре было пусто. Они взяли пиво и нашли столик в углу. Прошло пятнадцать минут, а Мак все не появлялся.

– Должно быть, он живет по островному времени, – недовольно пробормотал Гарри Рекс, будто сам отличался редкой пунктуальностью. Он закурил еще одну сигару и выпустил дым в потолок. Наконец, из ниоткуда появился Мак и пожал руки своим старым приятелям. Он захотел сесть так, чтобы мог видеть дверь. Гарри Рекс выразительно посмотрел на Джейка, но промолчал. Склонившись над пивом, они шутливо принялись пикироваться по поводу прибавки в весе и похудения, разных причесок, бород и одежды. Гарри Рекс был впечатлен изменившейся внешностью Мака – великолепный загар, борода, более длинные волосы, причудливые очки, которые отличались от тех, что Джейк видел два месяца назад. Мака же ничего во внешности Гарри Рекса не удивило. Мало что изменилось, и ничего не улучшилось. Посмеявшись, они взялись за бокалы с пивом.

– Как ты попал в страну? – став серьезным, поинтересовался Джейк.

– Вполне легально, по паспорту.

Гарри Рекс заметил:

– Джейк мне сказал, что ты теперь бразилец.

– Это правда. Бразилец, а еще и панамец, хотя мой испанский не так хорош. И у меня все еще есть американский паспорт, который, как я полагаю, действителен. Но я не хотел рисковать.

– Значит, гражданство можно купить? – спросил Джейк с сомнением. Он никогда об этом не задумывался. – Это так просто?

– Зависит от страны и финансов. Это не так сложно.

Они замолчали, задумавшись. У них накопилось так много вопросов, так много тем, которые хотелось обсудить, но последнее слово оставалось за Маком.

– Насколько безопасно для тебя сейчас в Миссисипи, как тебе кажется? – поинтересовался Гарри Рекс.

– Я въехал в наш родной штат два дня назад и отправился в Гринвуд повидаться с мамой. А потом уехал.

И направился куда? На несколько секунд в воздухе повисла тишина. Они хотели знать, где он остановился или живет, но он, судя по всему, считал, что говорить об этом еще рано.

– Так ты чувствуешь себя в безопасности?

– Я не тревожусь. А разве должен? Я хочу сказать, что никакого активного расследования не ведется. Никто меня не ищет, верно?

Гарри Рекс, выпустив дым, ответил:

– Ну, мы же не можем дать никаких гарантий, так ведь? Но похоже, в розыск тебя не объявляли.

Джейк добавил:

– За два месяца, с тех пор как мы виделись в джунглях, ничего не изменилось, но ничего не известно наверняка.

– Я понимаю. Знаю, что это сопряжено с определенным риском.

Гарри Рекс спросил:

– Чего именно ты хочешь, Мак?

– Мне нужно увидеть моих девочек. Я сомневаюсь, что Лиза захочет иметь со мной дело, и это нормально. Чувства взаимны. Но она очень близка с девочками, и, если она умрет, их ждут тяжелые времена. Я не должен был оставлять дочерей.

– Ты хочешь добиться опекунства? – спросил Джейк, приподняв брови.

– Нет, пока она жива. Кто знает, может, случится чудо, и она выживет. Но если нет, тогда что? Я не уверен, что девочки захотят жить с бабушкой и дедушкой. Помоги им Господь.

– А с чего ты взял, что они захотят жить с тобой? – задал очевидный вопрос Гарри Рекс.

Джейк, усмехнувшись, добавил:

– Или, если уж на то пошло, с чего ты взял, что хочешь воспитывать двух девочек-подростков?

– Давайте по порядку, ребята. Сначала попробую встретиться с Лизой, просто поздороваться. Потом попробую увидеться с девочками, как бы заново представиться. Конечно, это будет болезненно, неловко и, вероятно, просто ужасно, но нужно же с чего-то начинать. К тому же есть и финансовый аспект, который необходимо решить. Колледж не за горами.

Они сделали перерыв, Гарри Рекс снова раскурил сигару и выпустил к потолку очередной клуб дыма. Джейк потягивал пиво, не зная, о чем пойдет разговор дальше. Наконец Мак сказал:

– Джейк, я бы хотел, чтобы ты связался с семьей и сказал им, что я вернулся и желал бы встретиться с Лизой.

– Почему я?

– Потому что это можешь быть либо ты, либо Гарри Рекс, а обсуждать деликатные темы у тебя получается лучше, чем у него.

Гарри Рекс кивнул в знак согласия. У него не было никакого желания иметь дело с Лизой и ее близкими.

– Продолжай, – сказал Джейк.

– Лучший способ это организовать – позвонить доктору Петтигрю, шурину Лизы. Дин не самый мой любимый родственник и никогда им не был, обычное дело в таких случаях, но не исключено, время кое-что изменило.

– Все надеешься, – проворчал Гарри Рекс.

– Да, я надеюсь. Дин довольно уравновешенный, он на самом деле неплохой парень, и я бы хотел, чтобы ты позвонил ему и сообщил, что я вернулся и желал бы встретиться с Лизой.

Гарри Рекс нахмурился:

– А что последует после слова «привет»? Не хотел бы я при этом присутствовать.

– Тебе и не придется, так что не переживай. Позволь об этом побеспокоиться мне самому.

Гарри Рекс сделал глоток пива и вытер густые усики пены с верхней губы.

Мак продолжил:

– Ты не мой адвокат, Джейк, просто друг, и клан Баннингов не будет относиться к тебе с такой же ненавистью, как ко мне, и с таким же неодобрением, как к Гарри Рексу.

Гарри Рекс пожал плечами. Его это никак не трогало. Просто неотъемлемая часть профессии.

Джейк спросил:

– А где может состояться эта встреча с Лизой?

– Я не знаю. Врачи вполне могли ограничить ее передвижения и встречи. Дин все это знает. Просто позвони ему, и, надеюсь, за первым последует второй и третий звонок. Легко и сразу все равно не получится, парни.

– Это точно.

Джейк сказал:

– У членов семьи будут вопросы. Например, как долго ты здесь пробудешь? Приехал ли навсегда? Где ты живешь? Почему ушел? Сколько денег взял? И все такое. Ты не можешь просто прилететь с Луны и заявить: «А вот и я».

Мак кивнул и сделал глоток. Он следил за дверью, что явно вошло у него в привычку, но все было спокойно.

– Я живу на чемоданах, в отелях и подобных местах. Постоянного адреса в обозримом будущем не будет. Я не стану останавливаться в округе Форд, чтобы они могли расслабиться, и не буду пытаться увидеть Лизу и девочек без разрешения семьи. Пообещай им это, Джейк.

– Как скажешь.

– Слухи разлетятся моментально, и сплетням не будет конца, ты отдаешь себе в этом отчет, не так ли? – спросил Гарри Рекс.

– Да. Я знаю Клэнтон. Тут всегда циркулируют сплетни, даже если абсолютно ничего не происходит. Представляю, как здесь все гудело, когда я сбежал.

Джейк и Гарри Рекс улыбнулись воспоминаниям. Затем Джейк рассмеялся и сказал:

– Однажды утром, в день рассмотрения дела, мы были в здании суда с судьей Этли, и группа юристов участвовала в обычном цирковом представлении. Старый Стэнли Ренфроу из Смитфилда встал и сказал:

«Судья, у меня дело о разводе, в котором другую сторону представляет мистер Стаффорд, но он не отвечает на мои телефонные звонки. Ходят слухи, что он уехал из города. Кто-нибудь его видел?»

Несколько человек переглянулись с улыбками. Судья Этли ответил:

«Ну, мистер Ренфроу, не думаю, что у него проблема со связью. Похоже, мистер Стаффорд просто выключил в конторе свет и ушел. Его не видели уже несколько недель».

«А как насчет моего дела о разводе?»

«Полагаю, он передал все свои материалы мистеру Воннеру».

«Понятно. А как это можно – просто выйти из своей адвокатской конторы?»

«Я не знаю. Никогда о таком раньше не слышал».

«Как же, черт возьми, жаль, что никто мне не рассказал, как это сделать, тридцать лет назад».

Мы тогда здорово посмеялись, а затем стали строить догадки, куда ты мог податься. Никто понятия не имел.

– Заика Стэнли Ренфроу, – отозвался Мак. – Я его хорошо знал и могу честно сказать, что ничуть не скучал по нему.

– А по кому ты скучал? – поинтересовался Джейк.

– По вам двоим. Больше ни по кому.

Гарри Рекс сказал:

– Черт, Мак, понадобилось десять адвокатов, чтобы разобраться с тем, что ты после себя оставил.

– Попытка засчитана, старший товарищ, но мне лучше знать. Возможно, по мне скучали несколько друзей и кое-какие родственники, но в одном я уверен: моим клиентам было до лампочки.

Джейк рассмеялся:

– А слухи ходили и ходили. А когда затихали, тебя, как утверждали, кто-то где-то опять увидел, и весь город снова стоял на ушах.

– «Увидел»? – переспросил Мак. – Никогда такого не было. По крайней мере, насколько мне известно. Я провел первый год в Белизе и почти уверен, что меня никто не видел. Один раз оказался на грани, но это был не местный.

– И куда ты подался после этого? – поинтересовался Гарри Рекс.

Мак улыбнулся, потягивая пиво и оглядывая темную комнату. После долгой паузы он произнес:

– Долго перечислять. Когда-нибудь я расскажу вам обо всем, ребята, но не сейчас.

13

Доктор Дин Петтигрю был одним из трех хирургов-ортопедов в Клэнтоне. Двадцать лет назад он женился на Стефани Баннинг, хорошенькой студентке, с которой познакомился в Университете Миссисипи. Она была из известной в городе семьи и хотела остаться жить тут. Дин же был из Тьюпело, в часе езды от Клэнтона, так что его родные были достаточно близко. Он много работал и преуспевал, и они со Стефани и двумя сыновьями жили, как и полагается «сливкам общества», в прекрасном современном доме на четырнадцатом участке загородного клуба. Практически все врачи обитали в огороженных домах по соседству.

В субботу утром Дин прошел восемнадцать лунок и вернулся домой на собственном гольф-каре, где узнал от Стефани, что звонил Джейк Брайгенс. Насколько они помнили, Джейк ни разу не звонил им домой. Они знали Джейка и Карлу, но не общались с ними. Первой реакцией Дина как врача было то, что Джейк, являясь адвокатом, хочет обсудить возможную жалобу на врачебную ошибку, но он тут же отбросил эту мысль. К Джейку все относились очень хорошо, и он никогда не судился ни с врачами, ни с местными. Однако с юристами всегда надо держать ухо востро.

Дин устроился в кожаном кресле в кабинете и взял трубку. После нескольких неловких вступительных фраз, Джейк сказал:

– Послушай, Дин, я сразу перейду к делу. Вчера я встречался с Маком Стаффордом. Он вернулся.

Дин чуть не выронил трубку и секунду или две не находил слов. Наконец он выдавил:

– Понятно. Мы надеялись, что больше никогда о нем не услышим.

– Да, меня это тоже удивило. Я не его адвокат, понимаешь, просто друг. Я бы не стал звонить, если бы он меня не попросил.

– Ясно. И в чем вопрос?

– Ну, Мак хотел бы встретиться с Лизой.

– Это что – шутка?

– Я серьезно. Опять же, я всего лишь передаточное звено.

Стефани тоже слушала. Она проскользнула в кабинет и села рядом с мужем, который, нахмурившись, покачал головой.

– Не могу представить, чтобы Лиза захотела когда-нибудь снова его увидеть, Джейк, – сказал Дин.

– Я понимаю.

– Он знает, что она больна?

– Да. Не спрашивай меня откуда.

– Где он был все это время?

– Где-то на юге. Это все, что мне известно.

– Даже не представляю, что сказать.

Стефани качала головой, не веря своим ушам.

После долгой паузы Джейк спросил:

– Ничего, если я спрошу, как у нее дела?

Дин выдохнул и ответил:

– Неважно, Джейк. Последний курс химиотерапии не помог. Больше ничего сделать нельзя. Медицина бессильна.

– Мне жаль это слышать. Послушай, Дин, я позвонил. Остальное теперь зависит от Лизы.

– А о чем Мак хочет поговорить?

– Я не знаю. Он хочет встретиться с Лизой, а потом, возможно, и с девочками.

– Это не сулит ничего, кроме неприятностей, Джейк.

– Понимаю.

– Не могу представить, чтобы Лиза захотела его увидеть, и я уверен, что она не позволит ему встретиться с девочками.

– Я не вправе винить ее за это.

Еще одна пауза, наконец, Дин сказал:

– Она с девочками придет на ужин. Я должен рассказать об этом членам семьи.

– Конечно. Прости, что отвлек тебя от дел этим звонком, Дин.

– Спасибо, Джейк.

Ближе к вечеру приехала Лиза с дочерьми – семнадцатилетней Марго и шестнадцатилетней Хелен. Лиза была очень слаба и перестала водить машину, и Марго с удовольствием взяла на себя роль водителя. Девочки быстро переоделись в бикини и прыгнули в бассейн. Оба их двоюродных брата Петтигрю были в Оксфорде на бейсбольном матче Университета Миссисипи.

Лиза предпочитала сидеть на веранде, в прохладной тени под медленно вращавшимся тяжелым потолочным вентилятором. Стефани подала лимонад и устроилась рядом с сестрой. Дин тоже опустился в кресло, и они втроем смотрели, как девушки прыгают с трамплина. Хотя разница в возрасте составляла всего год, внешне они отличались разительно. Марго была вполне сформировавшейся леди, и ей запросто можно было дать двадцать лет. Ее бикини состояло в основном из завязок и было, по мнению Дина, слишком откровенным, что наверняка не понравится ее бабушке и дедушке, которые должны были появиться примерно через час. Дин знал, что Марго наплевать на мнение старших, и весь последний год она всячески искала способы их позлить. Хелен же была тихой, временами робкой, с субтильным сложением двенадцатилетнего подростка. Как и их мать, девочки были унижены шокирующим поступком Мака, его внезапным исчезновением и тем, что он их бросил. Все в семье считали себя униженными. В течение последнего года, когда различные курсы лечения так и не смогли остановить агрессивное течение рака, близкие Лизы шепотом обсуждали, что делать с девочками. Было только два варианта, и оба никому не нравились. Девочкам предстояло жить либо с бабушкой и дедушкой, либо переехать в просторный дом четы Петтигрю. Но больше всех эти варианты не устраивали Марго. Тем не менее они будут жить в комфорте, в окружении любящих родственников.

Появился ли теперь третий вариант? Может, Мак вернулся, чтобы спасти девочек после смерти их матери? У Дина имелись серьезные сомнения на этот счет. Мак их бросил, и казалось невероятным, что он поселится в Клэнтоне и вновь попытается стать отцом.

Дин сказал, обращаясь к Лизе:

– Надо обсудить кое-что, пока твои родители не приехали. Лиза, сегодня днем мне звонил Джейк Брайгенс. Он на связи с Маком, который внезапно снова объявился.

При всей слабости Лизы ее реакция была быстрой и однозначной:

– Вот сукин сын!

– Или даже хуже. Он хочет встретиться с тобой и увидеть девочек.

Она так изумилась, что ее рот приоткрылся, а полные печали глаза расширились.

– Он – что?!

– Ты меня слышала.

– Когда он вернулся?

– Я не знаю и не думаю, что он в городе, но он где-то поблизости. Подробности неизвестны.

– Разве его нельзя арестовать?

– Мы не говорили об этом, не заходили так далеко.

Она поставила свой бокал с лимонадом на боковой столик, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Ее вид вызывал жалость, и Дин со Стефани смотрели на нее с болью. Лиза знала, что умирает, а теперь на нее свалилось еще и это. Последние десять лет были настоящим адом. Разрушенный брак с человеком, который много работал, но так и не преуспел. Его невоздержанность к спиртным напиткам. Его скандальное исчезновение. Бесконечные слухи о том, что он скрылся с кучей денег, принадлежавших клиентам. Месяцы и годы отсутствия контактов. Осознание того, что негодяй действительно ушел и больше не вернется. Она винила его в своем слабом здоровье. Стресс от унижения и необходимость воспитывать двух подростков в одиночку не могли не сказаться. Она устала плакать и пыталась контролировать свои эмоции, но слезы все-таки появились, и она их вытерла. Всхлипнув, Лиза закусила губу.

Открыв глаза, она улыбнулась сестре. Затем, посмотрев на Дина, сказала:

– Я так понимаю, ты должен перезвонить Джейку и дать ответ.

– Да.

– Ну, так мой ответ – нет. Нам не о чем разговаривать. Когда он уехал из города, процедура развода была практически завершена. К счастью, с тех пор решение о разводе вступило в силу. Я не хочу ни видеть, ни слышать его. Ему нечего сказать, и нам нечего обсуждать. И если он свяжется с девочками или попытается каким-то образом с ними увидеться, я вызову полицию и при необходимости подам на него в суд.

Дин улыбнулся:

– Вопросов больше нет.

14

Ровно в пять утра понедельника Джейк вылез из постели, вышел из спальни и направился на кухню, где поставил варить кофе. Затем прошел в гостевую спальню внизу, где принял душ и оделся. Выйдя на улицу, он принес газеты Мемфиса, Тьюпело и Джексона, лежавшие у начала подъездной дорожки, и сел за столик с первой чашкой кофе читать утренние новости. В 5.45 он вернулся в спальню, хлопнул Карлу по попке, поцеловал в щеку, сказал, что любит ее, и ушел. Она еще глубже зарылась под одеяло, как всегда считая, что он сумасшедший, раз встает в такую рань. Заглянув к Ханне и Люку, Джейк вышел из дома. Он проехал семь минут до центральной площади Клэнтона, оставил машину перед своей конторой и в 6 часов утра вошел в кофейню, где Делл смеялась за столиком фермеров и шутила над фабричными рабочими, сидевшими рядом. В пиджаке и галстуке здесь был только Джейк. Он занял свое обычное место, где его ждал механик автосервиса «Шевроле» Энди Ферр. Делл погладила Джейка по голове, толкнула своим пышным задом и налила кофе. Помощник шерифа Маршалл Пратер спросил:

– Послушай, Джейк, ты в курсе, что Мак Стаффорд вернулся в город?

Молниеносная скорость распространения городских сплетен не переставала удивлять Джейка. Он решил подыграть и узнать, «о чем говорят».

– Это что – шутка?

– Нет, не думаю. Ходят слухи, будто его видели и он хочет переспать со своей бывшей женой.

– А разве не ты был его адвокатом, Джейк? – поинтересовался фермер за соседним столиком.

– Нет, сэр. Я слышал, что его делами занимался Гарри Рекс. А кто его видел?

– Не знаю, – ответил Пратер. – Говорят, он вчера появлялся в баптистской церкви.

– Ну, тогда это наверняка правда.

– А разве он не в розыске? – спросил Энди Ферр.

– Понятия не имею.

– Маршалл, ты что-нибудь об этом знаешь?

– Нет, но я узнаю.

– А разве он не сбежал с кучей денег?

– Это всегда были только сплетни, – заметил Джейк.

Из-за стойки вмешалась Делл:

– Мы здесь не распространяем слухи. Все наши сплетни – чистая правда.

Это вызвало смех. Кофейня была известным рассадником слухов, причем нередко что-то обсуждалось тут с единственной целью – выяснить, с какой скоростью досужие домыслы могут разнестись по площади, чтобы вернуться сюда же в уже сильно измененной версии. Джейка позабавило то обстоятельство, что на самом деле Мака никто не видел. Скорее всего, толчком для слухов послужили откровения клана Баннингов, являвшихся ревностными прихожанами Первой баптистской церкви, о том, что Мак вступил с ними в контакт. Это, несомненно, наэлектризовало прихожан, и слухи разлетелись по городу, подобно вспышкам молнии, во время занятий в воскресной школе или богослужения. Джейк мог лишь представить, сколько сотен телефонных звонков было сделано после посещения церкви. По мере того как потрясающая новость набирала обороты, некто, чью личность установить было невозможно, добавил пикантную изюминку, что Мака там действительно видели.

Не было никаких сомнений, что к полудню понедельника, после того как город впитает и приукрасит эту новость, кто-нибудь даже перекинется с Маком парой слов.

Несколько лет назад Мак подал в суд на одного фермера, и тот по-прежнему таил обиду. Это перевело разговор на тему судебных исков, причем необоснованных, и необходимости дальнейшей реформы права о гражданской ответственности. Джейк съел завтрак молча, в беседе он не участвовал.

Вскоре все вернулись к обсуждению погоды, о Маке забыли, во всяком случае, на какое-то время.

15

Ровно в десять Герман Баннинг вошел в юридическую контору «Салливан и Салливан» и сообщил секретарше, что у него назначена встреча. Ему предложили сесть, но он вежливо отказался. Он не собирался ждать. Он позвонил своему адвокату накануне вечером, и они договорились о времени. Если он смог прийти вовремя, то и адвокат тоже. Герман подошел к большому окну и посмотрел на здание суда. Он попытался вспомнить, когда в последний раз обращался за юридической консультацией к Уолтеру Салливану. При расценках в двести долларов за час он надеялся на краткий визит.

Его компания «Клэнтон реди-микс» принадлежала семье более пятидесяти лет. Поскольку спрос на бетон в маленьком городке был невелик, у его компании не возникало серьезных юридических проблем. Он никогда ни на кого не подавал в суд и никогда не являлся ответчиком в суде, за исключением случайной аварии с участием одного из его грузовиков. Уолтер составлял контракты и держал руку на пульсе юридических вопросов. Большинство успешных бизнесменов в городе – банкиры, страховые компании, железные дороги, крупные фермеры, и вообще люди с деньгами – все обращались за услугами к Уолтеру.

Вот почему Джейк и другие городские юристы ненавидели фирму Салливана. Его клиентам было по карману оплачивать услуги Уолтера.

Секретарша позвала его и проводила в большой офис. Он ответил согласием на предложение кофе с одним кусочком сахара и занял место напротив Уолтера, сидевшего за массивным письменным столом.

Уолтер сказал:

– Я ничего не могу найти. Оззи говорит, ордера нет. Тогда большое жюри собиралось пару раз, но реальных оснований не было. – Подняв стопку бумаг, он продолжил: – У меня есть копии документов о разводе и постановления, а также его прошение о банкротстве. Там не так много.

– Мне ли не знать, – пробурчал Герман. – Парень не научился зарабатывать. Они едва сводили концы с концами, не сосчитать, сколько раз мне приходилось их выручать.

– Как Лиза?

– Точно так же как и вчера вечером, когда вы о ней справлялись.

Уолтер кивнул, напомнив себе, что Герман всегда отличался бестактностью.

– Мне жаль.

– Спасибо. Послушайте, Уолтер, разве в вашей адвокатской среде кто-то сомневается, что Мак заполучил деньги, которые ему не принадлежат, а затем уехал из города? Я хочу сказать, разве это не очевидно? Как он мог сбежать, если у него не было денег? И зачем? Лиза получила дом, машины, счета в банке и все такое, в любом случае все было заложено по максимуму, но он также добавил пятьдесят штук наличными. У парня никогда не было таких денег. Так что вы должны понять: если у него вдруг появились деньги, чтобы оставить ей, то наверняка он скрыл гораздо больше. Вы следите за моей мыслью?

– Да, конечно.

– И если он обчистил свои трастовые счета или еще что, желая получить деньги, то определенно не включил их в свои активы, когда подавал на развод.

– И на банкротство. Это более серьезное правонарушение. Фиктивное банкротство.

– Отлично! И как это доказать?

Появилась секретарша и подала им кофе, после чего вышла, закрыв за собой дверь. Герман сделал глоток и облизнул губы.

– Итак, позвольте мне прояснить ситуацию, Герман. Вы хотите привлечь Мака.

– Чертовски верно, извините за грубое слово. Он бросил мою дочь и внучек и сбежал с деньгами. Он был паршивым мужем, Уолтер, я вам о нем рассказывал. Слишком много пил. Ни черта не заработал. Он не был лентяем, но просто совершенно не разбирался в законах.

– Я хорошо знал Мака, Герман, и он мне нравился.

– Сначала он мне тоже нравился, но потом мне пришлось наблюдать, как распадался их брак. Он уроженец дельты, Уолтер, а вы сами знаете, что это за люди. Они просто другие.

– Я знаю, знаю.

– В любом случае, как мы можем доказать, что он совершил мошенничество?

– А зачем с этим вообще возиться, Герман?

Это взбесило клиента, и он на мгновение вскипел. Потом глотнул кофе и, немного успокоившись, улыбнулся:

– Потому что он мошенник, Уолтер, и плохой человек. Потому что моя дочь, вероятно, не доживет до конца года, даже до конца лета, и она оставит двух девочек-подростков, которых нам с Хани придется воспитывать. И мы готовы, мы готовы, но, конечно, не ожидали такого. Это будет недешево, да и сложно, а мы подумывали об отдыхе. Но это может подождать. Если у Мака есть деньги, то он должен Лизе и девочкам.

– И сколько вы готовы потратить, чтобы узнать?

– А сколько это будет стоить?

– Мне придется заплатить частному детективу, чтобы начать копать. Я не уверен насчет юридической работы, но несколько часов на это точно уйдет.

– Сколько за все, от начала и до конца?

– Десять тысяч.

Герман поморщился, будто у него прихватило живот, придвинулся к Уолтеру, стиснул зубы и сказал:

– Мне казалось, что все обойдется в пять тысяч.

Уолтер был не прочь поторговаться, поскольку замыслил расширение клиентской базы. Если Мак действительно кого-то кинул, то и у других людей могли возникнуть претензии. А если Уолтер нападет на золотую жилу, то наверняка сумеет этим воспользоваться. Он набросал несколько цифр и нахмурился, будто никак не мог свести дебет с кредитом.

– Послушайте, Герман, вообще-то я занимаюсь не этим, понимаете? Я могу это сделать, но для меня это лишняя головная боль, понимаете? Давайте сойдемся на семи с половиной.

– Это слишком много, но спорить я не буду.

– Договорились, тогда выпишите мне чек.

– Я пришлю его завтра.

Герман взглянул на часы. Пока встреча длилась менее пятнадцати минут. Это составляло 50 долларов, так? Он обязательно посмотрит следующий ежемесячный счет Уолтера, чтобы проверить время и стоимость.

Поблагодарив за кофе, он поспешил прочь из кабинета.

На другой стороне площади Джейк бездельничал у себя в офисе, когда раздался звонок. В трубке послышался знакомый голос:

– Доброе утро, Джейк, это Уолтер Салливан.

В настоящий момент в адвокатском бюро Джейка не было ни одного дела, которое могло хотя бы отдаленно заинтересовать кого-либо из фирмы Салливана. Джейк насторожился, но к необычным звонкам он уже начал привыкать.

– Доброе утро, Уолтер. Чем я обязан этой чести?

– Мы всегда представляли Германа Баннинга и его компанию.

Еще бы, Уолтер. Вы же ведете все корпоративные дела в городе.

– И он только что вышел из моего кабинета. Как вы могли догадаться, их семья сейчас весьма взволнована. Что вы можете мне рассказать о Маке?

– Я не его адвокат, Уолтер. Вам нужно поговорить с Гарри Рексом.

– И что он может мне сказать?

– Ничего.

– Так я и думал. И вы понятия не имеете, где находится Мак.

– Именно так. А зачем вам знать, где Мак, Уолтер?

– Мне – незачем. Я просто передаю предупреждение, что ему следует держаться подальше от Лизы и девочек.

– Ну и отлично. Я получил такое предупреждение от доктора Петтигрю, который выразился ясно и недвусмысленно, и передал его Маку. Он это слышал. Я серьезно сомневаюсь, что есть повод для беспокойства, Уолтер. Мак вовсе не собирается создавать проблемы.

– В это трудно поверить.

– Предупреждение получено, Уолтер. Так что расслабьтесь.

– Счастливо.

Положив трубку, Джейк долго размышлял. Мысль о том, что Мак Стаффорд каким-то образом преднамеренно причинит вред своим дочерям, была смехотворной. Целью звонка было запугивание, в этом весь Салливан. У этих людей были деньги и власть, и они с удовольствием пускали их в ход.

Он вспомнил, как в свое время Гарри Рекс устроил у себя в охотничьем домике к югу от города грандиозную вечеринку. Он пригласил всех адвокатов и судей, даже тех, кого терпеть не мог, пригласил шерифа Оззи, его помощников и местных полицейских из Клэнтона. Там была большая часть сотрудников суда, а также множество следователей, курьеров, судебных приставов и даже водителей эвакуаторов. Были бочонки холодного пива и много барбекю. На крыльце играла блуграсс-группа. Гарри Рекс выбрал идеальное время – в тот день в округе не было никаких других мероприятий, – и толпа собралась огромная. Он хотел устроить полноценную вечеринку для настоящих работяг, и ему это удалось. Джейк и Карла столкнулись с Маком и Лизой и попытались по-дружески поболтать. Было очевидно, насколько неуютно Лиза себя чувствовала среди людей столь низкого социального статуса. Это был точно не загородный клуб. Позже Джейк увидел, как она сидела в одиночестве на заднем крыльце, лениво потягивала диетическую газировку и выглядела абсолютно чужой на этом празднике жизни. Позже он узнал, что она уехала, ничего не сказав Маку, и домой того отвозил друг.

В городе все знали, что их брак был неудачным, в основном потому, что запросы Лизы намного превышали возможности Мака. В то время как Стефани и доктор Петтигрю процветали и постоянно меняли свой очередной дом на еще больший, Стаффорды глотали пыль далеко позади.

Размышления Джейка прервал очередной неожиданный телефонный звонок. Это был Дюма Ли, пронырливый и настырный ведущий репортер «Форд каунти таймс».

– Какой сюрприз, Дюма, – сказал Джейк.

– Я слышал, что Мак вернулся, – торжественно сообщил Дюма, будто делясь важной новостью. – Что ты можешь мне сказать?

– Какой еще Мак?

– Ладно. Послушай, один источник сообщил мне, что ты с Маком встречался, видел его живьем, лично.

Дюма всегда ссылался на источник, независимо от того, существовал он или нет.

– Без комментариев.

– Да ладно, Джейк, не увиливай.

– Без комментариев.

– Хорошо, я сейчас задам тебе простой вопрос, который требует ответа «да» или «нет». И если ты скажешь «без комментариев», то будет очевидно, что ответ «да». Ты сам видел Мака Стаффорда в прошлом месяце?

– Без комментариев.

– Другими словами, видел.

– Считай, как тебе нравится. Я не играю в твои игры. В чем вообще дело? Мак может свободно приезжать и уезжать. Он не в розыске.

– «Не в розыске». Мне это нравится. Я могу это использовать?

– Конечно.

– Спасибо, Джейк.

– Обращайся.

16

Судьбоносное решение Мака взять деньги, подать на развод, а затем на банкротство, закрыть офис, переписать все на Лизу, оставить ее и девочек и исчезнуть было вызвано одним-единственным телефонным звонком. Однажды в обеденное время позвонил нью-йоркский адвокат по имени Марти Розенберг и предложил быстрые деньги, чтобы урегулировать несколько уже покрывшихся пылью старых дел, о которых Мак и думать забыл. Мак ответил на звонок сам, поскольку его секретарши Фриды не оказалось на месте. Если бы она была и узнала о предложенном мировом соглашении, то жизнь Мака не приняла бы столь драматический оборот. В течение пяти лет Фрида отвечала на телефонные звонки, печатала документы, общалась с клиентами, вела учет – в общем, делала все, чем обычно занимается секретарь в офисе провинциальной фирмы.

Мак уволил ее в тот же день, и она ушла, вне себя от злости. После того звонка он, выпив несколько кружек пива, вернулся в офис в хорошем настроении. Она ему выговорила за то, что днем он пропустил две встречи. Ему было все равно. Они оба завелись, наговорили лишнего, и он уволил ее на месте, дав тридцать минут на то, чтобы собрать свои вещи и исчезнуть. После наступления темноты Мак вышел из офиса и отправился в бар. Когда он, наконец, вернулся домой, Лиза ждала его на крыльце, кипя от негодования. Он поскользнулся на льду на подъездной дорожке, ударился головой и два дня провел в больнице. Пока он лежал в палате, Фрида вернулась в офис и просмотрела все архивы и файлы. Она не ожидала найти ничего особенного и не ошиблась. Она ориентировалась в бизнесе Мака лучше его самого. Мак, как и большинство юристов в городе, часто брал у клиентов в городских и окружных судах гонорар наличными, которые никак не отражались в бухгалтерской отчетности. Одной из причин просмотра ею записей было желание убедиться, что в них не осталось следов получения гонорара наличными. К тому же ей хотелось знать, нет ли у него в банке счета-другого, о которых Лиза, возможно, даже не подозревала, но ничего такого ей обнаружить не удалось. Фрида всегда вела бухгалтерский учет текущих дел Мака и сделала копию для себя. Список незавершенных дел не впечатлял. Когда Мак сбежал, до нее дошли слухи, что он обманул некоторых клиентов и присвоил средства. В то время он представлял три дела об опеке, и на доверительном счете было в общей сложности 22 тысячи долларов. На его счете условного депонирования находилось еще 350 долларов. Когда Мак исчез, эти деньги так и остались на счетах.

Единственным возможным источником каких-либо существенных гонораров были четыре старых дела об ответственности за качество продукции, за которые Мак взялся, а затем забросил на долгие годы. Дела о бензопилах, которые Мак некогда считал потенциальным золотым дном. Фрида почти забыла о них, хотя в памяти осталось, как давным-давно она печатала его полные надуманных угроз письма производителю. Когда он утратил к ним интерес, дела были отложены в самый долгий ящик.

Пока Мак находился в больнице, Фрида получила распечатку его телефонных звонков, в которой обнаружились загадочные звонки в юридическую фирму в Нью-Йорке и из нее. На всякий случай она скопировала номера и сохранила их. Примерно через месяц после исчезновения Мака, ее навестили два агента ФБР и задали несколько дежурных вопросов, но было очевидно, что это просто формальность. Хотя Фрида по-прежнему злилась на Мака из-за увольнения, но к ФБР относилась без всякого пиетета и ничего не сказала.

Фрида покинула Клэнтон и переехала в Тьюпело, где нашла работу помощника юриста по недвижимости в преуспевающей юридической фирме. Во вторник днем она была на рабочем месте, когда в офисе появился частный детектив. Узкий спортивный пиджак, галстук с большим узлом, остроносые сапоги, пистолет на бедре. Его профессия не вызывала сомнений. За время работы секретарем по правовым вопросам она повидала таких не меньше сотни и могла сразу распознать в толпе на другой стороне улицы.

Он представился Бадди Хокнером и вручил ей визитную карточку, сказав, что проводит расследование для адвоката в Клэнтоне.

– Для кого именно? – поинтересовалась она. Когда-то она знала их всех.

– Для Уолтера Салливана.

Так что речь шла не о скандальном разводе или обычной автомобильной аварии. Если в этом замешана фирма Салливана, то ставки наверняка высокие. Но что от нее могло понадобиться Уолтеру Салливану?

– Я его помню, – сказала она. – Чем могу помочь?

Бадди без приглашения плюхнулся на единственный стул по другую сторону ее стола.

– Присаживайтесь, – усмехнулась она.

– Вы в последнее время общались со своим прежним боссом Маком Стаффордом?

– А почему я должна вам отвечать, даже если бы у меня имелся ответ?

– Я пришел с миром.

– Все так говорят.

– Мак вернулся. Он на вас выходил?

Это позабавило ее, и она впервые улыбнулась:

– Нет, я ничего не слышала от Мака с того дня, как он меня уволил. Это было почти три года назад. Послушайте, я очень занята и не хочу ничего обсуждать на работе.

– Понятно. А могу я угостить вас в баре, когда вы освободитесь?

– Один напиток. И я не очень разговорчива.

Через два часа они встретились в баре в центре города. Найдя укромный угол, заказали напитки. Бадди выложил Фриде все без утайки и заверил, что ему нечего скрывать. Время от времени он работал на мистера Салливана, которого сейчас семья Лизы наняла порыться в грязном белье Мака. У них имелись веские подозрения, что какие-то деньги были украдены и скрыты при оформлении развода и банкротства.

Фриду огорчило известие о болезни Лизы. Они с Лизой никогда не были близки, но им удавалось ладить, что было немаловажно в мире Мака.

– У Мака никогда не было денег. Воровать было нечего, – сказала она.

Бадди полез в карман, вытащил лист бумаги и протянул ей. Это была копия заверенного чека на 50 тысяч долларов, выписанного в банке в Мемфисе и предназначенного для передачи Лизе. Он пояснил:

– Он приложил это в качестве дополнения к отходящему ей имуществу. Больше ничего существенного она не получила.

Фрида покачала головой:

– У Мака никогда не было таких денег. Он держал порядка пяти тысяч долларов на расчетном счете юридической фирмы, но даже эта сумма иногда заканчивалась. Он платил мне тридцать тысяч в год, я так и не получила прибавки, а пару лет зарабатывала почти столько же, сколько и он.

– У него был счет в банке Мемфиса?

– Насколько мне известно, нет. Все его счета были в Клэнтоне, хотя ему это очень не нравилось. Не мог смириться с мыслью, что кто-то в банке знал, как плохо у него обстоят дела.

– Так откуда тогда взялись деньги?

Фриду всегда возмущало то, что Мак просто исчез, бросив жену и двух дочерей. После исчезновения она тоже стала предметом сплетен. Поговаривали, что она наверняка замешана в его махинациях и все такое. Это была одна из причин, по которой она уехала из города. Она ничего ему не должна. Черт, он уволил ее за какие-то полчаса и смотрел, как она собирала свои вещи.

Сделав глоток водки с содовой, Фрида сказала:

– Я получила записи его телефонных разговоров, не спрашивайте меня как. В день моего увольнения он ответил на звонок из нью-йоркской юридической фирмы. Это было в двенадцать десять, когда я обедала, а потом, судя по всему, он вышел из офиса и выпил пива. Когда он вернулся около пяти, мы повздорили. Он пропустил две встречи, чего никогда себе не позволял, потому что нуждался в клиентах. Я никогда его больше не видела и не хочу видеть сейчас. – Она полезла в сумочку и вытащила лист бумаги. – Это копия его клиентской книги, всех его открытых дел. Я выделила четыре дела по бензопилам. Вверху имя Марти Розенберга и номер его телефона. Это адвокат в Нью-Йорке, думаю, именно он звонил, когда меня не было. О чем они говорили, я не знаю, но этого оказалось достаточно, чтобы Мак пошел вразнос. Я не уверена, но предполагаю, что мистер Розенберг в курсе остального.

17

Эта неделя в Клэнтоне не изобиловала новостями. В среду утром «Форд каунти таймс» поместила на первой полосе статью под заголовком «Мак Стаффорд вернулся в город?». В репортаже Дюма Ли говорилось, что несколько «анонимных источников» подтвердили появление бывшего адвоката Мака Стаффорда. На самом деле его никто не видел, или, по крайней мере, никто из тех, кто не боялся об этом открыто заявить. В статье в основном говорилось о прошлом Мака: семнадцать лет частной практики, развод и банкротство, а также его загадочное исчезновение. Приводились слова шерифа Уоллса: «Мне ничего не известно о каком-либо расследовании». На вопрос, правда ли, что большое жюри расследовало странный случай, Оззи не ответил. На полосе разместили две черно-белые фотографии. На одной – из списка коллегии адвокатов – Мак в пиджаке и галстуке. На другой – Джейк Брайгенс в темном костюме, выходящий из здания суда. Под фотографией Джейка была жирная цитата: «Он не в розыске».

Джейк читал статью за утренним кофе, проклиная себя за то, что вообще заговорил с Дюма. Было глупо давать этому парню хоть что-то для упоминания в статье. Подтекст был ясен: Джейк замешан и, вероятно, являлся адвокатом Мака.

Ему не хотелось появляться в кофейне. Однако выбора не было. Его жизненный опыт подсказывал, что отсутствие лишь подливает масла в огонь новых сплетен.

18

Тем же утром, в среду, Уолтер Салливан позвонил в нью-йоркский офис «Дэрбан и Лэнг», мегафирмы, в которой трудились тысячи юристов во всех уголках мира. Он попросил мистера Марти Розенберга, и один из его секретарей сообщил, что великий человек недоступен, чему Уолтер не удивился. Он сказал, что отправит по факсу письмо, объясняющее причину его звонка, и был бы признателен за несколько минут разговора по телефону. Повесив трубку, он отправил письмо. В нем говорилось:

Уважаемый мистер Розенберг!

Я адвокат из Клэнтона, штат Миссисипи, и ищу информацию о возможном урегулировании ответственности за качество продукции, дело имело место примерно три года назад. Я полагаю, что Ваша фирма представляет швейцарскую компанию «Литлмэн АГ» и что у этой компании есть подразделение, известное как «Тинзо груп» на Филиппинах. Среди многих других продуктов «Тинзо» производила бензопилы, которые, как утверждалось, были дефектными. Несколько истцов, проживавших здесь, наняли местного адвоката, Дж. Маккинли Стаффорда, или просто Мака, как мы его знаем, чтобы подать иск о возмещении убытков. Мак закрыл свой офис и уехал из города вскоре после того, как Вы с ним поговорили.

Я прошу Вас уделить мне немного времени и позвонить в удобное для Вас время. У Вашей секретарши есть мой номер.

С уважением,

Уолтер Салливан.

Среда прошла без известий из Нью-Йорка. На следующее утро в девять утра секретарша Уолтера перевела звонок на его телефон. Марти начал разговор весьма благодушно:

– Доброе утро, мистер Салливан, как дела на Юге?

– Лучше и быть не может, мистер Розенберг. Спасибо за звонок.

– Еще бы. Я женился на девушке из Атланты, и мы иногда туда приезжаем.

– Отличный город, – отозвался Уолтер. Во многих отношениях Атланта была ближе к Нью-Йорку, чем к Клэнтону.

– Как бы то ни было, я получил ваше письмо, и один из моих помощников нашел это дело.

Уолтер живо представил себе великого адвоката с командой помощников юристов, выстроившихся за его дверью.

– Чем могу помочь? – поинтересовался Марти.

– Судя по всему, наш общий знакомый, мистер Стаффорд, договорился о каком-то урегулировании, а потом уехал из города. Вы можете подтвердить, что мировое соглашение действительно имело место?

– О Господи, – сказал Марти на выдохе, будто они вторглись в весьма деликатную область. – Послушайте, мы по-прежнему представляем швейцарскую компанию «Литлмэн», и да, несколько лет назад она поглотила «Тинзо». В то время в документах «Тинзо» имелись определенные претензии к ее продукции, но до суда дело не доходило. Швейцарцы хотели приобрести абсолютно чистую компанию без всяких незакрытых претензий. Им не нравится наша система гражданской ответственности, за что их винить нельзя, вот они и велели закрыть все исковые требования, какие там были. Нам прислали инструкции делать предложения по мировому соглашению. Боюсь, это все, что я могу сказать. Расчеты были конфиденциальными, как понимаете, и мой клиент вообще не признал никакой ответствен– ности.

– Я понимаю. А можно ли получить копии мировых соглашений?

– О нет. Швейцарцы умеют держать язык за зубами. Они бы ни за что не согласились раскрыть какие-либо детали. Не знаю, что их может смущать после стольких лет, но в любом случае для них это капля в море. В прошлом году продажи «Литлмэн» составили четырнадцать миллиардов, так что для них это сущие пустяки. Но они так работают. В этом же не было ничего, за что можно привлечь к ответственности, не так ли?

– Разумеется, нет. Ваш клиент не сделал ничего плохого.

– Естественно. А кого вы представляете?

– Бывшую жену мистера Стаффорда. Они разводились, и, хотя мы, конечно, не знаем наверняка, но нельзя исключать, что какие-то деньги он утаил.

– Такое случается, – со смехом заметил Марти, и Уолтер посчитал необходимым тоже рассмеяться.

Когда смех утих, Уолтер уточнил:

– Значит, увидеть мировые соглашения нет никакой возможности?

– Только при наличии судебного запроса, мистер Салливан. Только так, и никак иначе.

– Понятно. Мы займемся этим. Я очень благодарен за уделенное время, сэр.

– Не за что. Хорошего дня, сэр.

Марти дал отбой, и, вне всякого сомнения, его вниманием сразу завладели помощники.

19

Джейк составлял еще одно простое завещание для пожилой пары, которой практически нечего было оставить друг другу. Оба были прихожанами его церкви, и Джейк знал их много лет. Его секретарша сообщила по интеркому:

– Джейк, звонит молодая женщина, она не назвалась, но говорит, что это срочно.

Его первой реакцией было ответить: «Скажи ей, что я занят». Каждый адвокат из маленького городка был целью подобных звонков, и они всегда являлись проблемой. Однако много лет назад, когда Джейк только окончил юридический факультет, он отклонил такой звонок, а позже узнал, что женщина скрывалась от жестокого мужа. Муж ее нашел, избил и попал в тюрьму. Джейк давно чувствовал себя виноватым.

– Хорошо, – сказал он и взял трубку.

Послышался мягкий голос:

– Мистер Брайгенс, меня зовут Марго Стаффорд. Я старшая дочь Мака.

– Привет, Марго. – Он никогда не встречался с ней, но несколько лет назад они с Карлой вместе с друзьями смотрели баскетбольный матч юниорок, где в команде играла дочь одного из знакомых. Марго тоже играла, причем хорошо, и кто-то сказал, что это дочь Мака. – Чем могу быть полезным?

– Этот разговор останется между нами?

– Да.

– Хорошо. Я хотела бы знать, не видели ли вы Мака?

Не «моего отца», а «Мака».

– Да.

– Значит, он действительно вернулся в страну?

– Да.

После долгой паузы она задала новый вопрос:

– Могу ли я с ним где-нибудь встретиться наедине? Мама понятия не имеет, что я вам звоню.

– Уверен, Мак будет рад тебя видеть, Марго. Думаю, я могу устроить встречу, если ты этого хочешь.

– Спасибо. А где мы могли бы встретиться?

Джейку нелегко было сразу придумать, как выполнить эту необычную просьбу и тем более подобрать укромное место.

– Как насчет моего кабинета, здесь, на площади?

– Даже не знаю… Нас кто-нибудь может увидеть?

– Нет. Есть задняя дверь. – За маленькой кухней имелась задняя дверь, которой Джейк много раз пользовался, желая избежать встречи с беспокойными клиентами. Дверь выходила в переулок за его кабинетом, а этот переулок вел к лабиринту узких переходов, где он иногда сталкивался с другими адвокатами, спасавшимися бегством с работы или от раздраженных секре– тарш.

Он объяснил Марго, как туда добраться, и они договорились на два часа дня. В пятницу.

20

Офисы прокурора Северного округа штата Миссисипи занимали целый этаж здания федерального суда в Оксфорде. Его старшим обвинителем был Джадд Моррисетт, младший брат лучшего друга Уолтера Салливана по юридическому факультету. В четверг утром Уолтер отправился в Оксфорд на своем шикарном «кадиллаке», за рулем которого сидела его секретарь и водитель Гарриет. Уолтер предпочитал, чтобы по служебным делам его возили, особенно когда требовалось выехать за пределы Клэнтона. Он говорил, что это давало ему больше времени для работы – он мог прямо в машине читать объемные документы, звонить клиентам, обдумывать стратегии. Но правда заключалась в том, что, по мере того как накручивались мили, а по радио играла успокаивающая музыка в стиле кантри, Уолтер обычно дремал.

Он знал Джадда Моррисетта много лет, и первые пятнадцать минут они провели, расспрашивая друг друга о жизни и вспоминая общих друзей. Когда они, наконец, добрались до Мака, Джадд удивил Уолтера рассказом о давнем деле, в котором он, Джадд, привлекал к ответственности букмекера из Гринвуда. Защитником букмекера был Мак Стаффорд, выросший в этом городе. Таким образом, Джадд познакомился с Маком несколько лет назад и, как остальные юристы штата, слышал о его исчезновении.

Уолтер объяснил, что его наняла «семья», желавшая выяснить, как и почему Мак покинул город. Бывший тесть Мака, Герман Баннинг, был его давним клиентом и не сомневался, что Мак утаил деньги от дочери при разводе. А если это так, то налицо и фиктивное банкротство.

Понизив голос, они немного поговорили о самочувствии Лизы. Она чувствовала себя плохо, и на улучшение рассчитывать не приходилось.

Из вежливости и уважения Джадд все выслушал и даже сделал кое-какие пометки в блокноте, но интереса это дело у него не вызвало. В мошенничестве с банкротством не было ничего особенного. Даже если оно и имело место, то прошло уже три года. Потерпевшая умирала от болезни. Это обычные семейные разборки, от которых Джадд старался держаться подальше.

Уолтер же продолжал говорить:

– Мы нашли одного из четырех истцов, человека по имени Оделл Гроув. Бедняга потерял глаз в результате несчастного случая с бензопилой. С моим детективом он разговаривать не станет, а вот с ФБР – другое дело.

– И какова твоя версия?

– Стаффорд быстро оформил мировое соглашение, оставил себе большую часть денег, во всяком случае, намного больше положенной ему доли, утаив их при разводе и банкротстве, и скрылся.

– О какой сумме идет речь?

– Пока не знаю. Я разговаривал с юристом из Нью-Йорка, который занимался улаживанием претензий к производителю, какой-то швейцарской компании, но тот ничего не сказал. Если подключить ФБР, он запоет как миленький.

Джадд рассмеялся:

– Да, языки они отлично умеют развязывать, верно?

– Как только мы получим мировые соглашения, все встанет на свои места. Мы узнаем, о каких суммах шла речь и сколько Мак оставил себе.

Джадду эта идея понравилась.

– Знаешь, а дело может оказаться совсем простым. Найти истцов и узнать, что за сделка у них была с Маком. А заодно и получить документы из Нью-Йорка. Я поговорю с ФБР.

21

Джейк знал только одно место в округе, где можно поесть и быть абсолютно уверенным, что там никто и никогда не узнает адвоката – ни действующего, ни лишенного лицензии. Этим заведением была деревенская забегаловка «Опилки», ее облюбовали белые лесорубы и фермеры, а черные всегда обходили стороной. Джейк был там только один раз вместе с Гарри Рексом, который искал свидетеля по делу о разводе из-за насилия. Мак Стаффорд никогда там не был и даже не мог вспомнить, когда в последний раз проезжал мимо.

Чтобы избежать полуденной суеты, они встретились на посыпанной гравием стоянке в половине двенадцатого и остановились посмотреть на двух черных медведей в клетке у крыльца. На покосившемся флагштоке развевалось боевое знамя Конфедерации.

Джейк посмотрел на машину Мака – угловатый «вольво» с большим пробегом – и похвалил:

– Хорошие колеса.

– Из «Развалюхи напрокат». Аренда на шесть месяцев, все за наличные, включая страховку.

– Не отслеживается, верно?

– Абсолютно.

– Номера штата Теннесси.

– Сейчас я живу в Мемфисе, снимаю крошечную квартирку, которую никто никогда не найдет. Еще одна сделка за наличные.

Входная дверь открывалась в тесный деревенский магазинчик со скрипучими досками на полу, копченостями, висящими над кассой, низкими потолками, полудюжиной потрепанных кресел-качалок, расставленных вокруг неиспользуемой буржуйки. Они кивнули кассиру за прилавком и прошли в обеденный зал – большую пристройку с неровным линолеумным полом, спускавшимся к задней стене. Стены были завешаны календарями футбольных матчей университетов Миссисипи, штата Миссисипи и Южного Миссисипи, а также двухгодичных колледжей и средних школ.

Они заняли небольшой столик в углу, и к ним подошла официантка.

– И как у нас сегодня дела, джентльмены? – защебетала она.

– Просто замечательно. Мы умираем от голода.

– Сегодня фирменное блюдо – тушеная говядина и кукурузный хлеб с перцем халапеньо. Пальчики оближешь.

Джейк кивнул и добавил:

– И еще чай со льдом без сахара.

– Мне то же самое, – сказал Мак.

Она удалилась, так и не записав заказ.

Мак предпочитал сидеть спиной к стене, лицом к двери. На нем была бейсболка с низко надвинутым козырьком и другие очки. Его шансы быть узнанным в столовой «Опилок» были примерно такими же, как и в тропических лесах Коста-Рики.

– Давно ты вернулся? – поинтересовался Джейк.

– Сегодня мой одиннадцатый день.

– И как тебе тут по возвращении?

– По-разному. Очень рад, что вижусь с мамой. Иногда я езжу в Гринвуд и провожу с ней время. Ей почти восемьдесят, но она до сих пор в приличной форме и сама водит машину. Она не видела Хелен с Марго с тех пор, как я ушел, и это еще больше усиливает у меня чувство вины. И стыда. Это было низко с моей стороны, Джейк. Вот так исчезнуть. Я хочу сказать, что тогда я отчаянно пытался уйти от Лизы, избавиться от юридической практики и всего такого, но нельзя покидать людей, которых любишь. Мне следовало просто развестись, закрыть офис, переехать в Мемфис или Джексон и устроиться продавать недвижимость или новые «шевроле», да что угодно, чтобы прокормиться. Я бы выжил, черт возьми, я бы заработал больше денег на простой стрижке травы.

Официантка поставила на стол два больших пластиковых стакана с чаем.

– Лимон там, – кивком показала она.

Джейк произнес:

– Еще не поздно попробовать все начать заново. Ты же не старик какой-то.

– Посмотрим. Я стараюсь войти в колею. Но временами это так трудно. Плюс еще есть страх, что однажды за мной придут и постучат в дверь.

– Это вряд ли.

Мак сделал глоток и сказал:

– Не могу поверить, что Марго взяла и позвонила. Интересно, чего она хочет.

– Может, она хочет увидеть отца. Ее мать умирает. Ее мир рушится. Вы были близки?

– Скорее, нас связывали обычные отношения отца и дочери. Ничего особенного. Девочки всегда предпочитали проводить время с матерью, и это всех устраивало. Честно говоря, Джейк, я старался как можно меньше находиться дома. Брак не заладился с самого первого дня. Чтобы спасти его, мы решили завести двоих детей, что не редкость. Сколько раз ты слышал это от разводящихся пар?

– Не меньше сотни.

– Это не сработало. Ничего не сработало.

– Я понимаю, ужасно так говорить, Мак, но, может, для тебя все начнет налаживаться, когда Лизы не станет. Ты так не думаешь?

– Уж хуже не будет точно. У девочек наверняка возникнут проблемы. Когда я жил с ними, они были близки с матерью, но переходный возраст только начинался. Кто знает, что изменилось с тех пор.

– Попытаешься получить опеку?

– Еще рано об этом говорить. Я не хочу создавать проблемы прямо сейчас. Кроме того, девочки уже достаточно взрослые, чтобы выбирать, где и с кем им жить. Со мной или со своими бабушками и дедушками. Подозреваю, Герман не пожалеет сил, чтобы девочки остались с ними. Меня трудно назвать заботливым отцом, понимаешь? Если они останутся с Баннингами, я буду где-то рядом и попытаюсь вернуть доверие. Это будет непросто, но я должен с чего-то начать.

Джейк, отхлебнув чай, ничего не ответил. Несколько фермеров в комбинезонах с шумом вошли в зал и заняли, судя по всему, свой обычный столик.

– Узнаешь кого-нибудь? – шепотом спросил Мак.

– Никого. Я постоянно поражаюсь, как в округе с населением в тридцать тысяч оказывается так много людей, которых я не знаю.

Той же официантке потребовалось около пятнадцати секунд, чтобы вызвать недовольство фермеров – они начали жаловаться на плохое обслуживание. Она удалилась на кухню. Кто-то упомянул о вчерашней игре «Кардиналов», и темой разговора стал бейсбол.

Немного послушав, Мак улыбнулся:

– Знаешь, Джейк, временами мне не верится, что я вернулся. Первые пару лет я вообще не думал о возвращении. Я пытался стереть прошлое из памяти, но чем дольше отсутствовал, тем больше скучал по дому. Однажды я был в рыбацком лагере в Белизе и увидел парня в бейсболке Обернского университета. Это было в октябре, и я вдруг ужасно заскучал по футбольным матчам Университета Миссисипи. По вечеринкам до и после игр. Я скучал по друзьям тех дней и очень скучал по маме. Мы стали переписываться. Я был осторожен и направлял письма через Панаму. Было так приятно получать вести из дома. Чем больше я читал ее письма, тем отчетливее понимал, что должен вернуться.

– А как ты узнал, что Лиза больна?

– Кто-то сказал маме. У нас есть друг семьи из Гринвуда, а у того в Клэнтоне какие-то родственники или друзья. И они обмениваются новостями.

Официантка поставила перед ними две большие дымящиеся миски, в каждой из которых было достаточно тушеного мяса для небольшой семьи, а также принесла толстые ломти кукурузного хлеба, намазанные маслом. При виде аппетитного блюда они оставили разговоры и принялись за еду. Столик рядом заняли местные жители, один из которых долго разглядывал Мака, а потом потерял к нему интерес.

Закончив есть, они расплатились на кассе. Мак оставил свой «вольво» в «Опилках» и сел в машину Джейка. Через пятнадцать минут они уже въезжали в Клэнтон, возле площади Джейк спросил:

– И что ты сейчас чувствуешь? Ностальгию? Удовлетворение? Волнение от возвращения?

– Ничего из перечисленного. Конечно, никаких приятных воспоминаний. Я был несчастлив здесь и уехал в сорок два года, не представляя, как смогу прожить здесь, ничего не изменив, до шестидесяти или семидесяти лет.

– У меня такие мысли тоже возникали.

– Ничего удивительного. Подобные мысли появляются у всех. И конца этому не видно, потому что просто не можешь позволить себе уйти на пенсию.

– Хочешь увидеть свой старый офис?

– Нет. А что там теперь?

– Магазин йогуртов. Замороженных. Довольно вкусно.

– Я бы держался подальше от этой части площади.

Джейк припарковался на боковой улице. Они нырнули в переулок и через несколько секунд открыли заднюю дверь, ведущую в его кухню. По распоряжению Джейка, входная дверь офиса была заперта. Алисия, встав, улыбнулась, но не представилась. Опять же, по распоряжению Джейка. Она не должна была упоминать имя Мака Стаффорда. Она кивнула в сторону закрытой двери маленькой переговорной внизу.

Мак подошел к ней и глубоко вздохнул.

22

Марго стояла у окна и смотрела сквозь жалюзи. Она не обернулась, когда он вошел. Казалось, она не слышала его шагов.

Мак закрыл дверь, подошел к ней и остановился в нескольких футах. Он был готов к неловкому объятию, а затем к часу еще более неловкого разговора. Он был готов к слезам и извинениям и надеялся, что его хоть в какой-то степени простят.

Она сильно выросла, и теперь длинные темные волосы падали ей на плечи. Она по-прежнему была стройной. Лиза всегда следила за своей фигурой и контролировала питание девочек. Дисциплина приносила свои плоды, потому что Марго, по крайней мере со стороны, выглядела старше семнадцати.

Мак настроил себя на борьбу с эмоциями, воспоминаниями, старался удерживаться от просмотра заветных фотографий маленьких девочек с косичками, в красивых пасхальных платьях и танцевальных костюмах. Пытался не думать о сказках на ночь, о первом дне в детском саду, сломанной руке, новом щенке. Он так долго прятал эти воспоминания, что рассчитывал похоронить их навсегда, но стоило ему увидеть дочь, как колени у него задрожали, а в горле перехватило. Он тяжело сглотнул, сжал челюсти и усилием воли взял себя в руки, чтобы справиться с волнением. От Марго сейчас так много зависело.

Наконец она повернулась и посмотрела на него. В глазах у нее блестели слезы.

– Почему ты вернулся?

– Я надеялся, мы обнимемся.

Она лишь еле заметно покачала головой и бесстрастно произнесла:

– Никаких объятий, Мак. Во всяком случае, пока.

Его поразило, что дочь назвала его «Мак», и он приготовился к новым сюрпризам.

Марго холодно смотрела на него, и ее влажные глаза, казалось, прояснились. Она показала на стул у стола рядом с ним и сказала:

– Может, ты сядешь там, а я сяду здесь?

Не говоря ни слова, Мак сел, и она тоже. Их разделял стол. Он разглядывал ее лицо и испытывал восторг. Она его тоже рассматривала, но явно мнения пока не составила. У нее были лучистые карие глаза Лизы, пухлые губы и идеальная кожа. А еще – его высокие скулы и округлый подбородок. Поскольку она не улыбалась, Мак не знал, какие у нее зубы, хотя, как он с ужасом вспомнил, когда ей было двенадцать, они заплатили стоматологу-ортопеду кучу денег. Зубы должны быть идеаль– ными.

– А зачем борода? – спросила она тоном, который почти не оставлял сомнений в том, что растительность на его лице ей не понравилась.

– Я устал от своего вида.

– Часть маскировки?

– Само собой, и очки тоже.

– Ты выглядишь намного старше, чем я помню.

– Спасибо. Ты тоже. Как мама?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что я когда-то был на ней женат и мне не все равно.

Усмехнувшись, Марго отвела взгляд.

– Она очень больна, весит не больше восьмидесяти фунтов. Мне трудно поверить, что тебе действительно не все равно.

Он понимающе кивнул и восхитился ее прямотой. Он заслужил все, что она решит ему сказать.

– А Хелен? Как она держится? – спросил он.

– Тебе правда есть до нас дело, Мак?

– Знаешь, мне кажется «папа» звучит лучше, чем «Мак», мы можем об этом договориться?

– Зачем? Пытаешься снова стать отцом? Ты отказался от отцовства, когда бросил нас. Ты не имеешь права считать себя моим отцом.

– Сурово! Но я по-прежнему твой отец, по крайней мере, биологически. И с этим ничего не поделаешь.

– Эмоционально ты перестал им быть. Ты сам отказался, когда бросил нас. А теперь ты вернулся, Мак, так что у тебя на уме? Чего ты добиваешься?

– Ничего. Я вернулся, потому что устал скрываться, потому что бежать было неправильно, и я хочу, чтобы ты услышала, как я это признаю. Я совершил ошибку, Марго, ужасную ошибку, и прошу прощения. Я не могу наверстать упущенное за эти три года, но, по меньшей мере, могу быть рядом следующие три, пять, десять лет. Я вернулся, поскольку узнал о болезни Лизы, и я беспокоюсь о тебе и Хелен. Я не рассчитываю, что вы примете меня с распростертыми объятиями, но дайте мне немного времени, и я заслужу это.

Ее сжатые губы скривились, а глаза снова увлажнились. Это длилось всего мгновение и быстро прошло.

– Ты вернешься сюда?

– Я не знаю пока точно, но нет, в Клэнтон я не вернусь.

– Итак, когда мама умрет, что будет с нами? Приемная семья? Государственная опека? Как насчет хорошего приюта?

Мак обожал этого ребенка. Она была решительной и жесткой, и из-за него ей пришлось много пережить и рано повзрослеть. Вот и сейчас вместо эмоционального воссоединения она поставила Мака на место и ускользала прочь.

– А как насчет Баннингов? – спросил он.

Марго закатила глаза в притворном недоумении и покачала головой.

– О, полагаю, это часть великого плана. Как ты помнишь, Герми держит весь мир в руках и является верховным правителем. Поскольку нам больше некуда идти, понятно, что мы переедем в большой дом и будем играть по его правилам.

– Герми?

– Так я его называю. За глаза, конечно. Хелен не такая. Она – идеальный ребенок и ластится к нему, называя «папой».

Повисла долгая пауза. Мак наслаждался прозвищем «Герми» и сожалел, что у самого не хватило смелости проявить к бывшему тестю больше неуважения.

– Я спросил тебя о Хелен, – напомнил он.

– Она в порядке. Ей шестнадцать, и по развитию она мало чем отличается от десятилетней девочки. Каждый ее день начинается с горьких слез, потому что ее мать болеет, а затем она проводит большую часть своего времени в страданиях. А ты говоришь не так, как раньше.

– Я постарался изменить акцент, это часть маскировки.

– Как-то неестественно.

– Спасибо.

Марго потянулась к своей сумочке и спросила:

– Ты не против, если я закурю?

Вообще-то это был не вопрос. Она ловко выдернула тонкую сигарету из пачки и прикурила от зажигалки с привычной сноровкой, которая приобретается лишь постоянными упражнениями.

– Когда ты начала курить?

– Год назад или около того. А ты?

– Когда мне было пятнадцать. Бросил после юридической школы.

– Когда-нибудь и я брошу, но сейчас это полный улет. Но не больше пачки в день.

– Твоя мать умирает от рака, а ты взялась за сигареты.

– Это вопрос? У нее рак груди, а не легких. А еще я люблю пиво.

– А кроме этого?

– Хочешь поговорить о сексе?

– Давай сменим тему.

Марго улыбнулась, поняв, что ей удалось его смутить. Она глубоко затянулась и, выдохнув дым, спросила:

– Ты хоть представляешь, как ужасно быть четырнадцатилетней девочкой, которую бросил отец? Она ведь его любила, восхищалась и гордилась им, потому что он был большим адвокатом в маленьком городке? Отец был частью ее жизни – и дома, и в церкви, и в школе, и в семье, везде, где должен был быть отец. А теперь все другие отцы на месте, кроме моего. Ты можешь представить, каково это, Мак?

– Нет. Мне очень жаль.

– Я знаю, что ты сожалеешь. Но это неправильное слово, Мак. Я могу придумать тысячу других, которые подходят здесь гораздо лучше.

– Давай, выкладывай. Я не спорю. Ты хочешь, чтобы я ушел?

– Валяй! Тебе это не впервой. Бежать! Возникли трудности – и ноги в руки!

Марго была решительной и сильной, но по щеке скатилась слеза. Она ее смахнула и на мгновение запнулась, собираясь с духом.

Напомнив себе, что из них двоих взрослый он, Мак сдержался и заговорил тихо и спокойно:

– Я больше не уйду, Марго, если только меня не заставят. Я сказал, что мне жаль, и больше мне сказать нечего. Я очень рад тебя видеть сейчас и хотел бы увидеть снова. И Хелен тоже.

– Есть вопрос, Мак. Когда ты уходил отсюда посреди ночи, ты собирался нас когда-нибудь увидеть снова?

Он глубоко вздохнул и посмотрел в окно. Она ждала, готовая вновь затянуться дымом тонкой сигареты, которую держала двумя пальцами. Ее глаза сверкали, а взгляд, казалось, вот-вот прожжет в нем дыру.

– Я не могу точно сказать теперь, о чем думал. Помнишь тот вечер, когда я пришел домой пьяный, поскользнулся на льду на подъездной дорожке, разбил себе голову и попал в больницу?

– Как такое можно забыть? Мы так тобой гордились!

Вот ведь язва! Но он не стал заострять на этом внимание. Хотя замечание и было забавным, он не улыбнулся.

– Твоя мать промыла тебе мозги, заставив поверить, что я всего лишь жуткий алкоголик и соответственно никчемный отец.

– Не помню такого.

– Что ж, спасибо и на этом. В семье Баннинг две бутылки пива – основание отправить на лечение от алкоголизма. Лиза искала поддержки и сделала все, чтобы вы с Хелен считали меня пьяницей. Она рассказала об этом всем родственникам и друзьям.

– Да, это так. И это было отвратительно.

Спасибо, милая.

– Отвечая на твой вопрос, о чем я думал, когда покидал город, скажу: моей единственной мыслью было просто уйти. Я не сомневался, что увижу вас снова, но это не входило в мои ближайшие планы. Во всяком случае, тогда. Я просто хотел уехать куда-нибудь подальше отсюда и наладить жизнь заново. Честно говоря, у меня не было никакого плана, кроме как уйти от Лизы.

– Ты когда-нибудь ее любил?

Такого вопроса Мак не ожидал. Он снова посмотрел в окно.

– Мне казалось, что да, в самом начале, но романтика быстро сошла на нет, и ничего не осталось. Как ты знаешь, мы были очень несчастны.

– А что вас не устраивало?

– Тут как минимум две версии истории, Марго. Я уверен, что версию Лизы ты слышала, и не раз. Лиза была недовольна мной и моей карьерой. Я пытался наладить юридическую практику, что, как выяснилось, трудно сделать в таком маленьком городке, как наш. Посмотри на площадь и сосчитай, сколько на ней юридических контор. Лизе требовалось что-то большее. Она выросла на деньгах и была избалована родителями. Стефани вышла замуж за врача, и вскоре они переехали в большой дом. Лиза видела все, что они покупали, рассказывала о каждой поездке, которую они совершали, и так далее. Ее родители благоволили Стефани и Дина и часто их сравнивали с нами, особенно ее мать в этом усердствовала. Я никогда не соответствовал их ожиданиям, никогда не был достаточно хорош. Как тебе отлично известно, они ревностные баптисты, а потому считали, что я должен посещать церковь не меньше трех раз в не– делю.

– Это не изменилось.

– Кто бы сомневался. Для меня это было слишком. Я был сыт по горло их лицемерием, меркантильностью, расизмом и тем, что все это они оправдывали именем Бога. Я пытался их избегать, и мы с Лизой отдалились. Мы договорились не выяснять отношения в вашем с Хелен присутствии, поэтому привыкли притворяться, по сути, не замечая друг друга. Мы с ней были очень несчастны. Вот так. Это моя версия истории. Брак распался, и мы оба хотели расстаться. Я увидел возможность сбежать и воспользовался ей.

Марго склонила голову набок и медленно затянулась так, как это делают красивые актрисы в остросюжетных фильмах. Явно заготовленный заранее сексуальный прием. Потом она вытянула нижнюю губу и выпустила тонкую струйку дыма, которая поднялась к потолку. Пока до улыбки или ее подобия дело не дошло. Она ска– зала:

– Хелен, конечно, ничего не замечала, но я с десяти лет видела: что-то идет не так. Дети все замечают и чувствуют.

– Я понимаю, что из-за меня ты много переживала, я заставил тебя страдать.

Она закатила глаза, как бы говоря: «Если бы ты только знал», затем загасила сигарету в пепельнице и сказала:

– Да, это так, но были и свои плюсы, Мак. Это открыло мне глаза и научило лучше понимать людей. Богатые ребята, моя прежняя компания, злословили за моей спиной, унижали ехидными замечаниями, повторяя, что слышали дома. Дети из среднего класса хотят тусоваться с богатыми, поэтому тоже с удовольствием поддакивали. У детей из бедных семей хватает своих проблем. Черные ребята на самом деле считали, что это круто, что мой отец победил систему и сбежал. Они знают, каково это, когда тебя порочат и унижают, поэтому сами этого никогда не делают. Они более крутые. Я многое узнала о людях, причем далеко не приятного. За что-то я даже должна сказать тебе спасибо, Мак.

– Не за что.

– Как всегда, за словом в карман не лезешь, верно?

– Извини.

– Не извиняйся. Я от тебя это унаследовала. Мама всегда говорила, что я прирожденная язва, как и мой отец.

– Это лучшее, что она обо мне сказала за последние годы.

– Ну, хоть что-то.

И она, наконец, улыбнулась. Зубы были потрясающими.

Оба долго молчали. Им надо было так много сказать друг другу, но уже и так было сказано немало.

Марго, взяв сумочку, произнесла:

– Мне пора. Я сказала маме, что бегу по делам. Она хочет, чтобы мы оставались рядом.

– И она понятия не имеет, что мы встречаемся?

– Нет, конечно, нет. Она бы пришла в бешенство, если бы узнала. Они с Герми нам постоянно внушают, что мы должны сразу сообщить, если ты попытаешься с нами связаться.

– Меня это не удивляет.

Мак беспокоился, что встреча была подстроена семьей, желавшей получить подтверждение слухам о его возвращении. Убедившись в этом, они могли сделать следующий шаг, каким бы он ни был. Но теперь эти опасения развеялись. Его чудесная дочь была откровенна и честна, и ей можно было доверять.

Он сказал:

– Я буду думать о тебе и Хелен, а также о Лизе. Предстоящие недели станут трудными.

– Наверное, мне надо сказать спасибо. Должна признаться, Мак, что устала плакать. Я люблю маму и умру от горя, когда она умрет, но в какой-то момент я воскресну и продолжу жить дальше. Но только не здесь.

– Есть что-то на примете?

Марго покачала головой, как будто и так сказала достаточно.

– Не совсем. Слушай, давай поговорим об этом в следующий раз.

– Значит, мы можем встретиться снова?

– Конечно. – Она поднялась и, подойдя к двери, оглянулась. – Может, в следующий раз, Мак, я буду готова обняться.

– Я люблю тебя, Марго.

Не ответив, она открыла дверь и вышла.

23

Из четырех специальных агентов, прикомандированных к оксфордскому отделению ФБР, самым молодым был новичок по имени Ник Лензини. Он был ушлым уроженцем Лонг-Айленда, и после подготовки в Куантико штат Миссисипи был последним местом, куда бы ему хотелось отправиться. В то же время он отлично знал, как обычно бывает: он отработает свои пять лет и потом получит новое назначение с повышением. Папка с делом оказалась на его столе, когда три других агента благополучно ее ему переадресовали. Они были слишком заняты борьбой с террором, ксенофобами, киберпреступностью и наркокартелями. Фиктивное банкротство не входило в список их приоритетов.

Лензини изучил дело о банкротстве Стаффорда, съездил в Клэнтон, где получил копию дела о разводе в канцелярии суда справедливости. В городской библиотеке он просмотрел подшивку «Форд каунти таймс» и нашел три статьи об исчезновении Стаффорда. Агент проявил осторожность, оделся неброско и никому не сказал, что работает в ФБР. Он правильно рассудил, что любой слух о его появлении вызовет пересуды и вспугнет Мака, где бы тот ни скрывался.

Лензини пришел в восторг, когда начальник одобрил его командировку в Нью-Йорк. Он сможет повидать семью, но, что еще более важно, пообщаться с опытными агентами из манхэттенского офиса.

В сопровождении двух коллег он вошел в небоскреб в финансовом квартале центра Манхэттена. Они поднялись на лифте на семьдесят первый этаж и вступили в золотой мир «Дэрбан и Лэнг», на тот момент третьей по величине юридической фирмы в мире. В роскошной приемной их встретил помощник юриста, который проводил всех троих в переговорную с потрясающим видом на нью-йоркскую гавань. Марти Розенберг тепло поприветствовал их, а секретарша предложила кофе.

Когда они расселись, Марти взял слово и был само очарование. Он начал со слов:

– Прошу прощения за доставленное беспокойство, но у меня есть инструкции от нашего клиента «Литл– мэн АГ». Это прекрасная компания, которой нечего скрывать. Речь идет о простом вопросе, связанном с урегулированием некоторых довольно сомнительных дел об ответственности за качество продукции, имевших место много лет назад. Я изучил судебный запрос, и все документы подготовлены. – Он указал на стопку бумаг в центре стола. – Мы сделали для вас копии. Не сомневаюсь, что у вас есть вопросы.

Лензини откашлялся и поблагодарил:

– Спасибо, мистер Розенберг. Возможно, вы сообщите нам самую суть, пока мы не приступили к изучению документов самостоятельно.

– Разумеется. Мы заплатили по сто тысяч долларов для закрытия каждого из четырех исков и добавили еще сто тысяч на судебные издержки. Итого полмиллиона. Я уладил все напрямую с мистером Стаффордом, и это было довольно легко. Казалось, ему не терпелось получить деньги.

– И вы направили ему все переводом?

– Да, в банк в Мемфисе. Я переслал ему соглашения об урегулировании претензий, и все четыре клиента, насколько я понимаю, их подписали. Подписи стоят на соглашениях, они нотариально заверены, все как полагается, после чего он их отправил, причем довольно быстро, должен заметить. Я их просмотрел и дал команду оплатить. До сих пор ни у кого по этому поводу вопросов не возникало.

– А есть копия банковского перевода?

– Да. Мы сделали копии всего, что имеется в наших файлах, включая первоначальные письма с требованиями, отправленные некогда мистером Стаффордом. Тут все.

– Благодарю вас, мистер Розенберг. Мы заберем документы и изучим.

– Отлично, джентльмены. Всегда рады оказать содействие ФБР.

Принесли кофе, и они еще немного поболтали.

– Не для протокола. Похоже, мистер Стаффорд в спешке уехал из города вскоре после заключения мировых соглашений, это так? – поинтересовался Марти.

При этом вопросе все три агента напряглись. Мистера Розенберга не следовало посвящать в детали расследования.

Лензини осторожно сказал:

– Похоже, что так. А у вас были причины для подозрений?

– Абсолютно никаких. Эти соглашения являлись простой формальностью для моего клиента, способом закрыть некоторые старые дела. Компания «Литлмэн» проявила при этом щедрость, поскольку, строго говоря, не было никакой необходимости предлагать истцам хоть что-то, а мистер Стаффорд определенно не выказывал интереса к передаче дела в суд.

– А были другие жалобы на продукт? – спросил Лензини, просто чтобы потянуть время. Уж очень не хотелось покидать шикарный офис так быстро.

Марти сложил кончики пальцев и попытался вспомнить.

– Да, кажется, их было несколько десятков по стране. Ведь речь о бензопиле, правильно? Опасный инструмент даже в руках профессионала. Если я не ошибаюсь, то, кажется, в Индиане действительно состоялся суд. Бедный парень потерял руку и хотел пару миллионов. Жюри отнеслось к нему с сочувствием, но все равно вынесло решение в пользу «Литлмэн». Когда вы используете бензопилу, то принимаете на себя риск получения травмы.

Было удивительно сидеть так высоко над Уолл-стрит, потягивать кофе из дизайнерского фарфора и обсуждать… бензопилы!

Марти взглянул на часы – его уже ждали в другом месте. Агенты, уловив намек, поблагодарили, собрали документы, и их проводили к лифтам.

24

От скуки Мак нашел работу в баре, где ему платили наличными без всякого оформления из расчета пять баксов в час плюс чаевые. Это было заведение колледжа под названием «Университетский бар и гриль» недалеко от Мемфисского университета, а студенты, как правило, не отличались щедростью на чаевые. Их также не интересовало, кто им смешивает напитки. Им было лет на двадцать пять меньше, чем Маку, и совершенно безразлично, кто он и откуда, и никто из них никогда не был в Клэнтоне, штат Миссисипи.

Он считал, что его шансы быть узнанным равны нулю. Для общения с владельцем и другими барменами он использовал имя Марко. В течение нескольких дней Марко незаметно выдвинулся в баре на первые роли, прежде всего потому, что не опаздывал, быстро обслуживал, когда народу становилось много, при необходимости задерживался допоздна и не воровал из кассового аппарата. Он подружился с другими барменами, в основном студентами, и с удовольствием дружески подшучивал над посетителями. Работая в пляжном баре в Коста-Рике, Марко научился смешивать любые коктейли. С разрешения хозяина он ввел в винную карту несколько красочных тропических напитков с добавлением дешевого рома, и у студентов они стали пользоваться бешеной популярностью. Он расширил «счастливые часы», приглашал по выходным группы стиля калипсо и регги, оживил меню острыми закусками, и очень скоро заведение стало одним из самых популярных.

Мак переехал в двухкомнатную квартиру над гаражом, пристроенным к старому дому в центре Мемфиса. Владелец «Университетского бара и гриля» знал об этом месте и направил туда Мака. Жилье было настоящей дырой, но за 200 долларов в месяц, включая коммунальные услуги, он на большее и не рассчитывал. Все это было временным, и нигде никаких записей не велось.

Обычно он вставал рано, хотя нередко возвращался с работы очень поздно, и полтора часа ехал через дельту на юг в Гринвуд, чтобы позавтракать с матерью. Они еще не наговорились, но успешно наверстывали упущенное. Проведя с ней час или около того, он ехал вглубь штата, где заглядывал к старым приятелям по юридическому факультету и адвокатуре. Он никогда не звонил заранее и не договаривался о встрече. Если они были заняты, он уходил, не назвав имени. Если он ловил их, когда они были свободны, то пил с ними кофе и отвечал на вопросы. Все были рады его видеть, и все признавались, что временами завидовали ему. После дружеских бесед, насколько позволяло их расписание, он уходил, пообещав поддерживать связь.

К полудню Мак приходил на работу в бар, заказывал пиво и напитки, пополнял холодильники, готовил фруктовые соки, проверял наличие напитков в баре и проводил инвентаризацию кружек, стаканов и бокалов. Каждый вечер что-то из посуды билось. После двух недель работы владелец дал Марко зеленый свет на пересмотр меню.

Нынешнему повару оставалось работать недолго, хотя он еще об этом не догадывался. Марко заметил, что шеф-повар воровал еду, вынося через черный ход, и собирался рассказать об этом владельцу, когда соберет достаточно доказательств.

25

Фриде совсем не хотелось встречаться с Бадди Хокнером еще раз. С нее хватило и одного разговора, и, кроме того, она уже рассказала ему все, что могла вспомнить о последних днях работы на Мака.

Но по телефону Бадди был настойчив, и вопрос отпал сам собой, когда он сообщил, что с ней хочет поговорить человек из ФБР. Большинство граждан, особенно законопослушных, пугаются таких тревожных новостей и стараются избежать встречи. Однако Бадди объяснил, что агент может заявиться в юридическую фирму, где она работает, и нарушить обычный порядок вещей, либо они могут встретиться тайно, и никто об этом не узнает.

Для организации встречи Ник Лензини мудро решил использовать Бадди Хокнера. У того был местный акцент, и с Фридой он уже виделся. Если бы Ник появился, размахивая своим жетоном, как это принято на Лонг-Айленде, то ей бы это точно не понравилось. Таким образом, они встретились в баре отеля на окраине Тьюпело.

Бадди и Фрида заказали напитки с алкоголем. Лензини от спиртного воздержался, поскольку был при исполнении. Он был само очарование, когда поблагодарил ее за встречу и заверил, что ФБР не имеет к ней никаких претензий.

Бадди слушал с широко раскрытыми глазами, преисполненный важности от работы с агентом ФБР и осознания того, что оказался в самом центре расследования.

Разговор начал Ник:

– Итак, на прошлой неделе я был в Нью-Йорке, где встретился с юристами крупной фирмы и предъявил им судебный запрос о представлении документов. Они подчинились и дали нам копии всех бумаг. – Он постучал по аккуратной стопке толщиной около дюйма. – Хотите взглянуть?

Фрида пожала плечами и сделала глоток. Бадди ей улыбнулся.

Ник, взяв первое мировое соглашение, сказал:

– Это по Оделлу Гроуву, первому истцу. Он должен был получить шестьдесят тысяч долларов. Вот здесь, на последней странице, его подпись и ваше нотариальное заверение. Взгляните, пожалуйста.

Даже не посмотрев на бумагу, Фрида заявила:

– Поверьте, я никогда нотариально не заверяла подпись Оделла Гроува. И никогда не встречалась с этим человеком.

Они перебрали все четыре соглашения об урегулировании. Фрида признала, что ее подпись подделана, причем довольно искусно, а кроме Мака Стаффорда это вряд ли кто-то мог сделать, просто потому, что других подозреваемых, даже отдаленно связанных с этим делом, не было. Все четыре нотариальных заверения имели устаревшие печати и штампы, и подпись Фриды на них была поддельной.

– Когда я уходила, – объяснила она, – то забрала свою действующую печать и штамп, они до сих пор у меня. А в ящике картотеки стола осталась пара старых. Похоже, Мак ими воспользовался, а в Нью-Йорке никто не заметил.

– Мне пришлось использовать увеличительное стекло, чтобы различить детали, – сказал Ник. – Никто и никогда так печати не изучает. Как известно, при нотариальном заверении клиент должен присутствовать лично. Процедура отработана.

– А какое полагается наказание за подделку нотариального заверения? – поинтересовался Бадди.

– До пяти лет, – ответил Ник. – Четыре раза, плюс, возможно, он подделал и подписи истцов тоже. Мы пока не знаем.

– Кто будет выдвигать против него обвинение? – спросила Фрида, внезапно занервничав.

Ник, отложив мировое соглашение, ответил:

– Не знаю. Подождем и посмотрим, к чему приведет расследование. Я попрошу вас подписать заявление с изложением всего, о чем мы только что говорили.

Поколебавшись, она все же кивнула:

– Хорошо, но я не хочу свидетельствовать против Мака в суде, понимаете? Неужели его действительно могут посадить?

Ник нахмурился. Она задавала вопросы, на которые он не мог ответить.

– Не знаю. Опять же, нам сначала нужно закончить расследование. Я попрошу вас никому не рассказывать об этом разговоре, хорошо? Если Мак находится в стране, он может снова сбежать, узнав о расследовании.

Фрида мрачно кивнула. Ей захотелось объяснить этому молодому человеку с Лонг-Айленда, как быстро в Клэнтоне распространялись сплетни, но она промолчала.

Он уточнил:

– Так вы никогда не встречались ни с одним из четырех истцов?

– Нет. Не думаю, что эти ребята бывали в городе часто. Я помню, как много лет назад печатала письма производителю.

– Копии этих писем у меня здесь. Все четыре датированы семнадцатым апреля восемьдесят четвертого года.

– Семь лет назад, – задумчиво заметила она. – А кажется, что это было раньше.

– После первых писем ничего особенного не произошло. Вы помните, почему Мак потерял интерес к делам?

– Смутно. Мак обычно не брался за дела, имеющие отношение к дефектной продукции. Кажется, я припоминаю, что он пытался продать их более крупным юридическим фирмам, но ничего не вышло. И он выкинул их из головы. И я тоже.

– Вы ничего не знали о мировых соглашениях?

– Нет, вообще ничего. Как уже говорила, он меня уволил, и я немедленно покинула офис.

Ник застегнул портфель и положил его на колени. Встреча подошла к концу.

26

У ФБР в округе Форд дел было мало, и агенты редко туда выезжали. На звонок специального агента Лензини ответила секретарша и перенаправила его шерифу Оззи Уоллсу. Лензини, позвонив, испытывал большие сомнения, поскольку это был его первый официальный контакт с кем-либо в Клэнтоне. Он объяснил шерифу, что проводит обычное расследование, но при этом весьма деликатное. Необходимо обеспечить полную конфиденциальность и все такое.

Оззи был заинтригован и выразил готовность помочь. Любое взаимодействие с федералами вносило захватывающее разнообразие в рутину повседневной жизни города. Когда он спросил о характере расследования, Лензини ушел от ответа, сказав:

– Не исключено, что речь идет о наркотиках. Завтра я все объясню.

На следующий день Оззи и его помощник Маршалл Пратер направились в маленький городок Карауэй, единственный другой зарегистрированный муниципалитет округа. Они встретились с Лензини поздним утром в кофейне на Мейн-стрит и устроились в кабинке подальше от посторонних ушей. Впрочем, у большинства пожилых клиентов кофейни, которые пили кофе и рассуждали о политике, имелись проблемы со слухом.

Лензини проинформировал их о расследовании дела Мака Стаффорда и попросил помощи. Он уже выяснил, что Джеррол Бейкер, один из четырех истцов, находился в тюрьме. О Трэвисе Джонсоне и Даге Джампере никаких сведений не было.

– Он мертв, – сообщил Пратер о Джампере. – Парень погиб в аварии недалеко от Тьюпело несколько лет назад. Мой двоюродный брат знает их семью.

Лензини записал это и спросил:

– Остается Оделл Гроув. Есть идеи, где он может быть?

– Да, он живет недалеко отсюда, – ответил Пратер. – По-прежнему заготавливает древесное сырье со своими сыновьями.

Они решили, что самым разумным будет, если Пратер нанесет Оделлу визит ближе к вечеру, когда тот должен быть дома. Агент ФБР в темном костюме вряд ли придется к месту. Оззи, которого избрали шерифом уже на второй срок, пользовался в Карауэе и его окрестностях уважением, однако он был чернокожим и всегда проявлял осторожность, когда стучался в двери домов в глубине леса.

Возвращаясь в Клэнтон, Оззи сказал помощнику:

– Знаешь, Джейк спрашивал меня о Маке Стаффорде. Хотел узнать, открыто ли дело. Я сказал ему, что нет. Он просил меня сообщить, если вдруг что изменится.

– Ты собираешься ему сказать? – поинтересовался Пратер.

– Черт, нет, конечно. Это уголовное расследование. Ему незачем знать об этом. К тому же, он ведь не адвокат Мака.

– А кто-нибудь видел Мака?

– Насколько я знаю, нет. Сплетен и разговоров много, но верить всему, что слышишь, нельзя.

– Ну, теперь он по уши в дерьме, раз ФБР идет по его следу.

– Ты все правильно понял, – одобрил Оззи. – Думаю, слухи о Маке оказались правдой. Он взял деньги, которые ему не принадлежали, и исчез. Я в это никогда не верил.

– А я всегда считал, что этот парень себе на уме, как и большинство здешних юристов.

– Ну да, и он нанял Гарри Рекса. А это всегда нехороший знак.

– Кто-то должен предъявить обвинение этой толстой заднице.

Они весело посмеялись над Гарри Рексом.

Ближе к вечеру помощник шерифа Пратер припарковался на краю гравийной дороги и пошел по проселку к дому на колесах, который знавал лучшие дни. В загоне из сетки-рабицы рядом с трейлером четыре или пять гончих визжали и лаяли, предупреждая всех на много миль вокруг о появлении чужака, хотя никаких других домов видно не было. Много лет назад к трейлеру пристроили шаткое крыльцо, на котором Оделл уже ждал Пратера, когда тот подошел ближе. Как и большинство работяг, проводивших дни за рубкой деревьев и перемещением бревен, он был широк в плечах и груди, а мышцы его огромных волосатых рук выделялись под чистой белой футболкой. На левом глазу он носил повязку, любезно предоставленную фирмой «Тинзо».

– Добрый день, – поздоровался он.

– Оделл, я Маршалл Пратер, помощник шерифа.

– Я знаю, кто ты, Пратер.

Он резко свистнул собакам, и те перестали лаять.

Оделл спустился с крыльца, и они обменялись рукопожатием. В левой руке Маршалл держал какие-то бумаги.

– Что тебе здесь нужно? – равнодушно спросил Оделл.

– Хочу поговорить о Маке Стаффорде. Помнишь его? Адвокат.

– Имя знакомое. И что он натворил?

– Пока трудно сказать. Он занимался улаживанием дела для тебя несколько лет назад?

Оделл, указав на повязку на левом глазу, улыбнулся:

– Он был моим адвокатом, сказал, что хочет подать в суд на компанию по производству бензопил и выставить ее на большие деньги. Но из этого ничего не вышло.

– А было ли мировое соглашение? Он приносил тебе деньги?

– Немного. Он сказал, что все конфиденциально. А откуда ты об этом знаешь?

Маршалл достал четыре скрепленных вместе листа. Он перевернул на последнюю страницу и указал на подпись:

– Это ты здесь расписался?

Оделл взял листки и внимательно изучил подпись.

– Я.

– А нотариус при этом присутствовал?

– Что?

– Внизу под твоей подписью стоит штамп и печать, а под ними подпись нотариуса. Женщины. Она была рядом, когда ты его подписывал?

– Нет, сэр. Только я и Мак. Встретил его возле стоянки грузовиков. С ним никого не было.

– И сколько денег ты получил?

– Я не сделал ничего противозаконного, верно?

– Верно, но, похоже, это сделал Мак.

– Значит, я не обязан ничего говорить, так?

– Сейчас не обязан. Но если ты не скажешь, то через пару дней заявится ФБР с этими же вопросами. Не исключено, что тебя отвезут на допрос в Клэнтон.

Оделл сунул в рот зубочистку и принялся ее жевать, осмысливая ситуацию. Пратер забрал бумаги, открыл вторую страницу и спросил:

– Вот твое мировое соглашение. Ты его читал?

Тот покачал головой, продолжая жевать зубочистку.

– В нем говорится, что ты согласился уладить дело за сто тысяч долларов. Сколько ты получил от Мака?

– Ты клянешься, что мне за это ничего не будет?

– Клянусь. По данным ФБР, Мак дал тебе немного наличных и оставил большую часть денег себе.

– Бесстыжий сукин сын!

– Похоже на то. У него было четыре таких дела.

– Я сам послал к нему одного. Парень по имени Джеррол Бейкер потерял руку.

– Верно. Джеррол сейчас в тюрьме штата. Сидит за наркотики.

– Да, я слышал, – покачал головой Оделл и пробормотал: – Вот сукин сын!

– Сколько ты получил?

Оделл, глубоко вздохнув, признался:

– Двадцать пять штук, все налом. Мак сказал, что никто никогда не узнает. Сказал, что дело срочное, все надо сделать быстро, и больше получить не удастся. И велел все держать в тайне. Сукин сын!

Пратер протянул ему бумаги:

– Это копия твоего соглашения. В четвертом абзаце на второй странице ты увидишь сумму сто тысяч.

– А где все остальное?

– Это знает только Мак. Ты можешь нанять адвоката, чтобы проверить.

– Мне не нужен адвокат. У меня под сиденьем есть бейсбольная бита.

– Я бы не советовал, Оделл. Только наживешь себе неприятности, а оно тебе надо?

– А где он?

– Пока не знаю, но ходят слухи, что он вернулся в город.

– Собираешься упечь его за решетку?

– Трудно сказать. Пока им занимается ФБР.

– Ладно, Пратер. Держи меня в курсе.

– Обещаю.

Они обменялись рукопожатием, и Маршалл направился к своей машине.

27

Вторая встреча состоялась в той же маленькой переговорной Джейка внизу и снова началась без объятий. Марго опоздала на десять минут, и Мак уже ждал ее. Они просто улыбнулись друг другу. На этот раз ее темные волосы были собраны в хвост, а стильная дизайнерская оправа делала ее еще красивее. Они сели по разные стороны стола, и она нарушила молчание воп– росом:

– Не против, если я закурю?

– А если я скажу, что против?

Она задумалась на секунду или две, а потом ответила:

– Ну, наверное, все равно закурю.

– Так я и думал. Давай. Это твои легкие.

Она достала пачку тонких сигарет и закурила.

– Могу я спросить, как дела у твоей мамы?

– Конечно, ты можешь спросить что угодно, но и я тоже. Договорились?

– Договорились.

– Ну, она точно не поправляется. Она не рассказывает нам все, что говорят врачи, но я многое слышу. Они решили не проводить еще один курс химиотерапии. Она слишком слаба.

– Как ты сама держишься?

Сделав затяжку, Марго вытерла глаз. А когда заговорила, ее голос дрожал.

– Я в порядке, Мак. Я должна быть сильной, потому что Хелен не такая. Она сидит с мамой весь день в ее комнате, читает ей, молится, плачет. А я, я не могу там находиться. Я так устала от этого дома.

– Совсем как я.

– Ха-ха. Но у меня нет возможности сбежать от своих проблем. Это был действительно дерьмовый поступок, Мак.

– Я согласен и думал, что извинился.

– Это так, и я принимаю твои извинения, но несколько искренних слов не смогут исправить то, что ты совершил.

– И что ты хочешь, чтобы я сделал теперь?

– Я хочу, чтобы ты продолжал сидеть там, где сидишь, и терпеливо сносил мои нападки. Мне от этого становится легче.

– Понимаю.

Она выпустила струю дыма в потолок. Он заметил, что руки у нее дрожат, а глаза слезятся. Ему было так жалко ее и так за себя стыдно. Она шмыгнула и неожиданно спросила решительным тоном:

– Ты когда-нибудь ладил с Герми?

– Герми. Надо же… Мы неплохо ладили, но только потому, что должны были. В начале моей карьеры мной двигало желание зарабатывать больше, чем Герман. Ты ведь знаешь, как важен для них статус.

– Мне ли не знать! Они до сих пор обсуждают людей с большими домами. На прошлой неделе Хани забеспокоилась, потому что муж ее подруги купил той новый «мерседес». А хочешь узнать тайну, Мак?

Он усмехнулся и сказал:

– Извини, конечно, но слышать, как собственная дочь называет меня Маком, довольно забавно. Конечно, расскажи, что за тайна.

– Денег больше нет.

Мак не смог сдержать улыбки:

– Неужели?! И куда они делись?

– Два года назад компания из Тьюпело хотела выкупить у Герми завод и давала хорошие деньги. Он, конечно, отказался, заявив, что сам их купит. Ты же знаешь, какой он спесивый. Но он не смог раскрутиться. Компания из Тьюпело построила завод по производству готовых смесей в южной части города, и Герми впервые столкнулся с конкуренцией.

– У них была монополия на протяжении десятилетий.

– Это все в прошлом. Новая компания предлагает бетон по более низким ценам, и с тех пор обе фирмы бьются друг с другом насмерть. Герми считает, что они пытаются выдворить его из бизнеса, а потом скупить по дешевке то, что останется. И это уже происходит. Судя по всему, им приходится затягивать пояса. Герми продал свой охотничий домик на озере, и они подумывают о продаже пляжного домика в Дестине. Последнее время он сильно нервничает. Бедняга вот-вот потеряет дочь, а его бизнес-империя рушится.

– Ты много слышишь.

– Ты же знаешь, как у них проходят воскресные обеды. Они много говорят и считают, что мы, дети, слишком глупы, чтобы слушать и понимать. К тому же из-за болезни мамы я провожу там больше времени, чем хотела бы. Я люблю Хани, и мы хорошо ладим, но Герми сейчас находится дома гораздо чаще, а когда он разговаривает по телефону, то забывает, что его могут услы– шать.

– А что еще ты слышала?

– Вот мы и сплетничаем! Пару дней назад у нас была крупная ссора. Тебе наверняка захочется узнать подробности.

– Так расскажи.

– Это был один из жутких разговоров о жизни после смерти Лизы. Мама была в кабинете и сказала, что хочет, чтобы наш дом продали и отдали деньги в доверительное управление, а потом они пойдут на оплату нашей учебы в колледже. Я сказала, что хочу остаться жить в доме. Думаю, мы с Хелен справимся сами, да и с Герми я жить не хочу. Конечно, взрослых взбесила мысль, что две девочки-подростка будут жить одни в Клэнтоне. Что подумают и скажут люди? Так ни до чего и не договорились. Как обычно, все переругались, и ничего хорошего не вышло. Но твердо решили, что дом продадут.

– Я не могу осуждать это решение. Если бы меня спросили, я бы сказал, что не хочу, чтобы вы жили одни.

– А почему нет? В следующем году я поеду учиться в колледж, буду там одна и, черт возьми, уверена, что больше сюда не вернусь.

– А куда ты собираешься?

– Пока не знаю. Найду где-нибудь летнюю стажировку, чтобы не оставаться здесь. Насчет колледжа не уверена. Герми дал понять, что заплатит за учебу в Университете штата Миссисипи или другом, но только в нашем штате. Мы не узнаем, сколько будет стоить дом, пока не продадим, но сделка не сильно улучшит положение. Есть ипотека, и кое-что нужно отремонтировать. Ты его помнишь, Мак?

– Я хорошо его помню. Он всегда был мал для Лизы, а я не хотел тратиться на другой. Да и не было на это денег. А сам я не мастеровит.

– Я хочу уехать, Мак. Подальше отсюда. Подальше от Миссисипи. Подальше от Юга.

Она затушила окурок в пепельнице.

– Уже прикидывала куда? – поинтересовался Мак.

– На Запад. В Калифорнию, может, в Колорадо. Я хочу учиться в маленькой школе искусств где-нибудь там, далеко. После того как мама умрет, какое-то время мне придется прожить с Герми и Хани, а потом я сбегу из округа Форд и больше никогда сюда не вернусь. Бедная Хелен останется, но она и не готова к бегству. А я готова.

– Школа искусств?

– Да, школа искусств. Что-то другое, Мак, что-то действительно сумасшедшее. Все девушки, которых я знаю и которых больше не называю подругами, ждут не дождутся, когда присоединятся к женскому сообществу и найдут себе мужей. Затем они могут вернуться в Клэнтон или Тьюпело, завести детей, тусоваться в загородном клубе и жить, как их матери. Но я другая, Мак. Я точно не такая.

Мак был тронут ее бунтарством и не мог скрыть улыбку.

– Могу предложить вот что. Ты выберешь школу искусств на Западе, поступишь туда, а я помогу оплатить обучение.

Марго закрыла рот руками и крепко зажмурила глаза, как будто не могла поверить, что мечта может сбыться. А потом открыла их и тихо спросила:

– Ты правда это сделаешь?

– Это самое меньшее, что я могу сделать, Марго.

Было похоже, что она с этим согласилась.

– Я никогда не видела гор.

Еще одно печальное напоминание, но в самую точку. Когда девочки были маленькими, их семейный отдых всегда длился ровно неделю, которую семья проводила в принадлежащей Баннингам квартире во Флориде. Лиза мечтала посмотреть мир, что могла позволить себе ее сестра, но им это было не по средствам.

В этот момент Мак поклялся себе показать своим девочкам мир. Он сказал:

– Сделаем так. Выжми из Герми как можно больше. Возьми все, что сможешь, от продажи дома, и я доплачу, сколько потребуется, чтобы мечта стала реальностью.

– А что, если Герми упрется и скажет «ни цента»?

– Марго, я же пообещал помочь.

Ее задиристость и горячность улеглись, и она, расслабившись, улыбнулась. До нее начало доходить, что старина Мак может оказаться ее билетом из Клэнтона.

– Даже не знаю, что сказать, – призналась Марго.

– Ты и не должна ничего говорить. Ты моя дочь, а я в большом долгу перед тобой.

Она вытащила еще одну сигарету и закурила, не сводя с него глаз.

– У меня есть идея, – сказал Мак. – Сейчас лето, и тебе надо смотреть колледжи, верно?

– Да.

– Так вот, в следующую субботу скажи Лизе, что поедешь на один день в Мемфис посмотреть колледж Родса. Это красивая маленькая частная школа в городе. Я живу неподалеку. Мы там погуляем, пообщаемся и пообедаем.

– Родные придут в бешенство при мысли, что я отправлюсь в Мемфис одна.

– Тебе семнадцать лет, Марго, еще год – и ты закончишь школу. Я ездил в Мемфис, когда мне было пятнадцать. Топни ногой и стой на своем.

– Мне это нравится, но Герми сойдет с ума, услышав о частном учебном заведении.

– Это просто предлог, чтобы выбраться из города. А там – кто знает? Может, тебе понравится Родс.

– Он слишком близко. А мне нужно уехать далеко, Мак.

– Так мы договорились о том, чтобы пообедать вместе?

– Я попробую. – Она взглянула на часы и потянулась за сумочкой. – Мне пора. Мама кое-что просила для нее сделать.

– Она о чем-то подозревает?

– Не думаю. На несколько дней новость о тебе выбила их из колеи, но потом все улеглось. Тебя здесь никто не видел, Мак.

– Это хорошо. И мне не хочется встречаться здесь. От этого города у меня мурашки по коже.

– И у меня тоже.

28

Новым окружным прокурором Двадцать второго судебного округа стал Лоуэлл Дайер из маленького городка Гретна в округе Тайлер. Если ФБР не испытывало особого интереса к округу Форд, то округ Тайлер его интересовал еще меньше, и взволнованный Дайер с нетерпением ждал встречи с федералами в своем кабинете в здании окружного суда. По телефону специальный агент Ник Лензини не дал ни малейшего намека на причину своего визита. Он пришел один, и его встретили в переговорной с выпечкой и кофе. Дайер и его помощник Д. Р. Масгроув готовы были выслушать агента.

Лензини начал с того, что объявил о расследовании обстоятельств исчезновения Мака Стаффорда и просил сообщить, что известно Дайеру об этом деле. Прокурор и его помощник были удивлены, узнав, что кто-то разыскивает Мака. В свое время они его знали и считали, что он исчез навсегда. Насколько им было известно, никакого расследования не проводилось. Таким образом, сообщить они ничего не могли.

Лензини воспринял это с наигранным недовольством, как будто они долгие годы сидели сложа руки и закрывали глаза на очевидные правонарушения. Теперь за дело пришлось взяться ФБР, чтобы навести порядок. Он рассказал о бензопилах «Тинзо», о четырех мировых соглашениях, подписанных Маком, о его непростительном невнимании к претензиям на протяжении ряда лет и обо всем прочем в таком же роде. Ник особо подчеркнул, что был вынужден слетать в Нью-Йорк, где вместе с другими агентами ФБР сумел отследить источник мировых соглашений и получить нужные документы. После чего он начал доставать папки из порт– феля.

Первым они увидели мировое соглашение, подписанное Оделлом Гроувом. Подпись принадлежала самому Оделлу, а вот нотариальное заверение подделано. Контракт на юридические услуги, подписанный Оделлом, давал Маку сорок процентов от любой суммы возмещения. Таким образом, Оделлу причиталось не двадцать пять тысяч долларов, а шестьдесят.

Вторым был Джеррол Бейкер, отбывавший срок в тюрьме. Лензини навестил его там и снял показания. Подпись была его – при всей ее неразборчивости из-за отсутствия большей части левой руки, потерянной в результате несчастного случая с бензопилой, – но опять-таки нотариальное заверение Фриды Уилсон было подделано. Джеррол получил двадцать пять, а не шестьдесят тысяч долларов наличными.

Третьим шел Трэвис Джонсон, местонахождение неизвестно. Поддельная подпись, поддельное нотариальное заверение. Четвертым числился Даг Джампер, ныне покойный. Эксперт-почерковед ФБР изучил подписи и выразил уверенность, что все подписи на соглашениях Джонсона и Джампера были подделаны Маком Стаффордом. Не оставалось никаких сомнений, что он прикарманил двести тысяч долларов.

В целом, выяснилось, что выручка Мака от его мошенничества составила четыреста тысяч долларов, а не двести тысяч, на которые он имел право: сорок процентов от полумиллиона долларов, переведенных мистером Марти Розенбергом.

– Называйте это как хотите, – подытожил Лензини, – растратой, воровством или крупной кражей. Даже если не брать в расчет подлоги, это преступление на двести тысяч долларов. И оно попадает под юрисдикцию штата, а не федеральных властей. Другими словами, парни, это ваша песочница.

– А в чем тогда ваш интерес? – поинтересовался Дайер.

– Фиктивное банкротство является федеральным преступлением. Документы говорят сами за себя, джентльмены. Дело из тех, что проще не бывает, и вывернуться Стаффорду ни за что не удастся. Он использовал недействительные печати и штампы, заплатил часть денег Оделлу Гроуву и Джерролу Бейкеру, а остальное присвоил.

Дайер стал просматривать бумаги, а Масгроув спросил:

– И вы думаете, что он вернулся в страну?

– Ну, мы его не видели. У вас есть, у кого можно поспрашивать в городе?

– Как сказать, пока тут просто сплетничают. Я довольно хорошо знаю Джейка Брайгенса, на прошлой неделе столкнулся с ним в суде, но он ничего не говорил.

Лензини взял еще один лист бумаги и нахмурился, глядя на него.

– Мы связались с авиакомпаниями и выяснили, что за последний месяц никто с таким именем в страну не въезжал. Не сомневаюсь, что Стаффорд использует другое имя. – Он отложил бумаги, сделал глоток кофе и произнес с серьезным видом: – Джентльмены, мне не нужно напоминать вам о щекотливости сложившейся ситуации. Когда вы созовете свое большое жюри…

– Вы хотите сказать, «если» мы созовем, – перебил его Дайер.

– Да, конечно…

– Я возглавляю наше большое жюри, мистер Лензини. И это я решаю, созывать ли его вообще, и если да, то делаю это без указаний со стороны ФБР. Я уверен, что прокурор США в Оксфорде не хотел бы моего вмешательства в дела его большого жюри.

– Разумеется, нет, мистер Дайер, но преступления серьезные, а дело представляется элементарно простым.

– Да, выглядит все так, кто спорит. Тем не менее мы проведем свое расследование и примем решение. Я уверен, что мы предъявим обвинение, но сделаем это по-своему.

– Отлично. Как я уже говорил, это щекотливая ситуация, поскольку мы имеем дело с человеком, который умеет ускользать из рук правосудия.

– Я это уже понял, – огрызнулся Дайер.

– Мы должны проявить максимум осторожности при выборе тех, с кем будем говорить о Стаффорде.

– Я это понял, – еще резче заявил Дайер.

После ухода агента Дайер и Масгроув с полчаса просматривали документы, и то, что было вполне очевидным при поверхностном ознакомлении, полностью подтвердилось. Оба знали Мака много лет, и, хотя близкими друзьями с ним и не были, не хотели участвовать в деле, из-за которого коллега-адвокат окажется в тюрьме. Было ясно, что потерпевшие – обманутые клиенты – понятия не имели о мошенничестве Мака, пока ФБР не сообщило им об этом.

Однако чем дольше они обсуждали открывшиеся перед ними возможности, тем больше им нравилось дело. Оно вносило приятное разнообразие в рутинную процедуру бесконечных разбирательств с варщиками метамфетамина, торговцами наркотиками, угонщиками автомобилей и домашними тиранами. Дела о преступлении белых воротничков были большой редкостью, и с таким простым им еще не приходилось сталкиваться. Мак решил обокрасть своих клиентов, и их обязанностью как представителей штата было раскрыть преступление и добиться справедливости.

А необходимость сохранить следственные действия в тайне представлялась настоящим вызовом.

29

В душную субботу Мак был занят работой в гриль-баре и, обслуживая горстку клиентов, следил одним глазом за парковкой. Ровно в час он увидел знакомую машину, которая свернула с Хайленда и заехала на стоянку.

Это был «меркьюри» 1983 года выпуска, который он купил за два года до бегства из города. Машина, конечно, вместе со всем прочим досталась Лизе при разводе, а теперь, похоже, перешла к его дочери. Марго выбралась из салона, чувствуя, как у нее кружится голова при мысли, что она вот-вот окажется в баре колледжа. Она была одета по-студенчески: в обтягивающие джинсы, босоножки и блузку с глубоким, почти неприличным вырезом. Мак пообещал себе не говорить ни слова о ее наряде.

Он встретил ее у дверей, и они удалились за столик в задней части ресторана. Мак подозвал официанта, который ему не нравился и который слишком долго пялился на его дочь, и они заказали чизбургеры и чай со льдом.

– А можно заказать мне пива? – спросила она, делая первую попытку его спровоцировать.

– Вам семнадцать лет, юная леди. По закону для этого надо быть старше двадцати одного года, плюс ты сегодня за рулем.

– У меня есть удостоверение личности, по которому мне двадцать четыре. Показать?

– Нет. Я трачу половину своего времени на проверку поддельных удостоверений личности. Где ты его взяла?

– Ни за что не скажу.

– Кто бы сомневался.

– У всех есть такие, Мак.

– Я все еще Мак.

– Мне больше нравится так. Тебе никогда не подходило «папа».

– Могу я узнать последние новости о твоей маме?

Улыбка исчезла с ее лица, а глаза наполнились слезами. Принесли чай в высоких бокалах, и она сделала глоток. Потом, посмотрев в окно, сказала:

– На самом деле ничего не изменилось, если не считать, что она мало ест. Она слабая и хрупкая и… ну, просто жалкая какая-то.

Ее губы задрожали, она закрыла глаза и прикрыла рукой рот. Мак похлопал ее по руке и прошептал:

– Мне очень жаль.

Минута слабости прошла, и Марго, выпрямив спину, улыбнулась и стиснула зубы. Крутая девчонка, которой Мак гордился.

Она сказала:

– Конечно, я усложняю ей жизнь. Вчера я спросила, могу ли сама съездить в Мемфис, сказала, что у меня назначена встреча с чуваком из приемной комиссии в Родсе и все такое. Что вообще-то правда. Ей эта идея не понравилась, она сказала «нет», одной мне поехать нельзя. Вчера вечером мы ужинали в большом доме, и она сообщила Герми и Хани, что я собираюсь в Мемфис одна. Они, как обычно, выпали в осадок. Можно подумать, я хочу пройтись голой по гетто. Получился неплохой скандальчик. Я напомнила им, что права у меня уже два года и я несколько раз ездила в Тьюпело с друзьями. Герми рычал и шипел, говорил, что я не смогу найти колледж Родса. Поэтому я спросила его, где он находится в большом городе. Он сказал наугад и ошибся, а потом я все разложила по полочкам. Автострада номер семьдесят восемь в Мемфис, пятьдесят четыре мили отсюда, оставаться на семьдесят восьмой после того, как она перейдет в Ламар-авеню, затем повернуть направо на Саут-паркуэй, следовать по нему на север мимо Юнион, мимо Поплар, повернуть налево и ехать на запад по Саммер-авеню примерно квартал. Слева будет зоопарк, а справа – колледж. Я отчеканила все это так, что Хелен даже засмеялась, а мама улыбнулась. Понятно, я умолчала о маленьком крюке сюда, в гриль-бар. Слева от Парк-авеню, на север от Хайленда, два квартала к востоку от Саутерн, где назначена встреча с тобой. Это бы их сильно расстроило.

– Значит, мое имя все еще табу?

– Это очень мягко сказано. В любом случае, мои навигационные навыки не впечатлили Герми. Он сказал, что нет, я не могу поехать в Мемфис одна. Я решила не уступать ему, поскольку он должен меня уважать. Вскоре нам с Хелен предстоит жить у него под пятой, и я не могу это представить. Он не мой отец и не будет мной командовать!

Мак не мог не улыбнуться. Что за девчонка!

– Так что у нас был скандал.

– И кто одержал верх?

– В семейном скандале не бывает победителей, и ты должен это знать. Все проигрывают. Я встала сегодня утром и вышла из дома. Потом остановилась на площади, позвонила маме и сказала, что еду в Мемфис. Она просила меня быть осторожной, и мы сказали друг другу «я тебя люблю».

– Выходит, твои бабушка и дедушка не знают?

– Ну, уверена, что они уже в курсе. Пойми меня правильно, Мак. Я люблю своих бабушку и дедушку, но не могу представить, что буду с ними жить. Я молюсь каждый день, чтобы мама продержалась еще несколько месяцев. Знаю, это эгоизм, но ведь большинство молитв такие, ты так не считаешь?

– Наверное.

Перед ними поставили две большие тарелки с чизбургерами и картофелем фри, и какое-то время они возились с приправами. Официант был очень внимателен и явно не прочь пофлиртовать с Марго. Мак смерил его недобрым взглядом и уже готов был сорваться.

Когда официант исчез, Мак спросил:

– Ты уверена, что никто не знает о нашей встрече, да?

– Ну, я никому не говорила. Про тебя – не знаю.

– Ничего подозрительного?

– Ничего. Я имею в виду, что месяц назад все только и говорили о тебе, но потом все как-то сошло на нет. Слышала, как Герми вчера вечером говорил Хани, что, по его сведениям, в Клэнтоне тебя никто не видел. – Она откусила от отрезанного кусочка и прожевала, как подросток. – Так ты живешь в Мемфисе?

– В данный момент.

– И какие у тебя планы, Мак?

– Не знаю, есть ли они у меня. Я подожду немного, удостоверюсь, что тут безопасно.

– Безопасно? А это как?

– Я хочу убедиться, что меня никто не ищет. У меня есть секреты, и я бы не хотел, чтобы их раскрыли.

– Я так и думала. Ты украл кучу денег и исчез, верно?

– Именно так. И я не горжусь этим.

– Но ты сохранил деньги, я права? Почему бы тебе просто не вернуть их тем, у кого ты украл?

– Это не так просто.

– С тобой все непросто, Мак. Все очень сложно.

Чтобы уйти от ответа, Мак откусил большой кусок бургера и обвел взглядом ресторан. Два парня из колледжа в баре пялились на его дочь.

– Да, Марго, мне отлично удалось усложнить себе жизнь. Лучше не будем ворошить мое прошлое, а поговорим о твоей жизни, колледже и всем таком. Это гораздо интереснее.

– Ты когда-нибудь расскажешь мне правду?

– Да, когда тебе исполнится двадцать один, я приеду к тебе в колледж, и мы устроим долгий ужин с выпивкой, тогда и расскажу тебе обо всех нехороших вещах, которые я сделал. Так тебя устроит?

– Наверное. К тому времени мне, наверное, уже будет все равно.

– Будем надеяться, что нет. Ты выбрала колледж?

– Пока в поиске. Родс может быть прикольным, но он слишком близко к дому. Когда Герми бесился вчера вечером, он дал ясно понять, что «семья», как он любит называть нас всех сейчас, будто он главный и принимает все важные решения за нас, поскольку мама находится на смертном одре, не будет платить за обучение в частном учебном заведении. Он говорит, что это смешно, когда в Миссисипи так много хороших государственных университетов. Я же думаю, настоящая причина в том, что у него нет денег оплатить обучение в частном кол– ледже.

– В это трудно поверить.

– Говорю тебе, Мак, с деньгами туго, и становится все труднее. Там все напряженно. И я понимаю. Их дочь умирает. И им придется заботиться о двух девочках-подростках, которые на самом деле никому не нужны. На Герми давят конкуренты. И вместо планирования достойного выхода на пенсию они размышляют о том, что их ждет в предстоящие годы, и им это точно не нравится.

– А вариант жизни с Петтигрю вообще не обсуждался?

Марго закатила глаза и ответила:

– О, я тебя умоляю! Да я, скорее, отправлюсь в приют для бездомных. Эти люди невозможны.

Она положила в рот ломтик картошки, и Мак заметил, что ее глаза снова увлажнились. У бедной девочки нервы были точно на пределе.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Все отлично, Мак. Это так прекрасно – знать, что ты никому не нужна. Когда мама умрет, нам придется покинуть единственный дом, который мы когда-либо знали, и поселиться в чужом. И ты в этом тоже виноват, Мак.

– Да, я знаю, и мы уже это обсуждали.

Марго, глубоко вздохнув, стиснула зубы, вытерла щеку и сказала:

– Да, обсуждали. Извини.

– Не надо извиняться.

– Думаю, ты не сможешь вернуться и спасти нас, я права?

– Не смогу, во всяком случае, сейчас. Я не могу жить в Клэнтоне, не уверен, что это безопасно. Кроме того, Герми наймет всех адвокатов в городе, чтобы держать меня подальше.

– А тебе когда-нибудь нравился Герми?

– Я бы не сказал.

Она лишь надкусила свой гамбургер и положила в рот несколько ломтиков картофеля фри, но больше есть не стала. Отодвинув тарелку к середине стола, Марго осмотрелась и, понизив голос, произнесла:

– Мне нужно тебе кое-что сказать, Мак. Маме нравится бывать у родителей и сидеть там на террасе под вентиляторами. Это ее не так угнетает, как пребывание дома, так что мы часто туда ездим. Я привожу ее, и она с Хелен и Хани часами сидит на крыльце, а время идет. Герми тоже крутится где-нибудь рядом, и за последнюю неделю я дважды слышала, как он упоминал ФБР. Я понятия не имею, в связи с чем.

Мак, с трудом сглотнув, тоже огляделся.

– А с кем он разговаривал?

– Не знаю. Он разговаривал по телефону и не знал, что я дома. Немного странно, да?

– Полагаю, тут есть над чем подумать.

– Я буду держать ухо востро.

Любое упоминание о ФБР беспокоило Мака. Он не выглядел встревоженным, но есть перестал.

Марго взглянула на часы:

– Наверное, мне пора. У меня назначена встреча на час дня.

– А хочешь, я поеду с тобой?

– Ты имеешь в виду, как настоящий папа? Отец и дочь отправились посмотреть университетские городки?

– Типа того.

Она улыбнулась:

– Конечно, пап, для меня это будет честью.

– Тогда машину поведешь ты. Я хочу посмотреть, как ты справишься с движением в большом городе.

– Уж получше тебя.

– Посмотрим.

30

Марго вернулась через семь часов после отъезда из дома, но ей казалось, что она отсутствовала несколько дней. Она не могла вообразить, что простая неспешная поездка в Мемфис и обратно может оказаться такой волнующей и в то же время умиротворяющей. Въехав в округ Форд, она сбавила скорость до пятидесяти миль в час и не обращала внимания на возмущение водителей, двигавшихся позади нее. В городе Марго заехала в закусочную и поискала знакомых, но никого не встре– тила.

Уже несколько месяцев ее жизнь определяло присутствие в доме смертельно больного человека, и тяжкое испытание еще не закончилось. Как же ей не хотелось в этот субботний день сидеть в их мрачном жилище и ждать неизбежного. Семья наконец-то смирилась с тем, что Лизе не поправиться, хотя врачи сделали все возможное и в итоге сдались. Ожидание было жестоким; незнание, когда все это закончится; постоянная потеря веса и смертельная бледность больной; ужас приближения самого близкого человека к могиле; панический страх жизни без матери. Изменения происходили странным образом: только в прошлом месяце Лиза еще сама ездила за рулем; только на прошлой неделе она возилась на кухне и пекла печенье, а вчера еле встала с постели. Вскоре они пошлют за сиделкой, пожилой медсестрой, которая будет заботиться о ней в последние дни. Баннинги уже об этом договорились. Марго и Хелен должны позвонить и сообщить бабушке и дедушке, когда этот момент настанет.

Хелен сидела в гостиной и смотрела фильм. Приглушенным тоном она сказала:

– Мама отдыхает. День был тихий.

Марго, сев на диван рядом с сестрой, спросила:

– Она на меня сердится?

– Нет. У нее был хороший день. Большую часть времени мы провели у Хани, во внутреннем дворике, но это ее утомило.

– Они злятся?

– Сначала злились, но мама их успокоила, велела прекратить, сказала, что ты можешь о себе позаботиться. Как Родс?

– Чудесный, очень красивое место. Милые люди. Но очень маленький.

– Не могу поверить, что в будущем году ты собираешься в колледж.

– Я тоже не могу.

– А можно мне поехать с тобой?

Обе хмыкнули, а потом замерли, услышав голос Лизы. Они прошли в ее комнату и увидели, что она сидит в постели, широко улыбаясь. Марго нежно обняла мать. Она взбила подушки с обеих сторон, и девочки легли рядом. Лиза хотела знать все о колледже Родса и поездке в Мемфис, и Марго, рассказывая, не скупилась на детали, описывая все, за исключением, конечно, знаменательного заезда в гриль-бар и обеда с Маком. Она показала красочные брошюры из колледжа и сообщила о беседе с настоящим профессором. Родс определенно был в списке возможных вариантов. Лиза сказала, что о деньгах они побеспокоятся позже.

С одной стороны, было здорово видеть ее в таком восторге оттого, что старшая дочь собирается в колледж, но, с другой стороны, сердце разрывалось при мысли, что ее не будет рядом, чтобы порадоваться, когда это случится. Марго упомянула еще несколько колледжей, которые она может посетить в ближайшие недели, и все они находились дальше от дома. Лиза одобрила ее план. Она не сомневалась, что ее родители сделают все возможное, чтобы девочки получили надлежащее образование, чего бы это ни стоило. У Марго имелся главный козырь – обещание Мака, – но говорить о нем она не могла.

Лиза снова задремала, и девушки вышли из комнаты.

Хелен заплакала.

– В последние пять дней она почти ничего не ела.

Они обсудили, не пора ли звонить бабушке и дедушке, но решили подождать. Ночь была длинной, поскольку Лиза капризничала и жаловалась на боль. Девочки почти не отходили от нее и урывками дремали, когда она не спала. На рассвете Марго позвонила Хани и сообщила новости. Медсестра приехала через два часа и ввела морфий. Баннинги зашли по дороге в церковь и поболтали с Лизой, которая не спала и была в сознании. Они никогда не пропускали службы, и такая мысль не приходила им в голову даже сейчас, когда их дочь доживала последние дни.

Конечно, во время службы они просили помолиться за Лизу и поделились с прихожанами неутешительными вестями об ухудшении ее состояния. Мало что вызывало такой интерес у баптистов, как ритуалы перехода в мир иной, и в воскресенье к трем часам дня в дом Лизы потянулся поток знакомых с подношениями. Большинство друзей были достаточно деликатны, чтобы не проходить дальше крыльца, передать принесенные блюда и обняться со слезами на глазах, но были и напористые, которым удалось проникнуть в дом. Там они слонялись по тесной кухне с бумажными тарелками в руках, пытаясь перекусить и бросить взгляд через коридор на спальни. Кое-кто из сплетниц постарше, истинные ветераны похоронных ритуалов, даже поинтересовались у Хани, можно ли им переговорить с Лизой. Хани отлично понимала, чего они хотели – посмотреть на Лизу, чтобы потом поспешно ретироваться и посудачить о том, какой изможденной она выглядит. Хани никого не пускала и даже устроилась в коридоре, чтобы отгонять особо назой– ливых.

Хелен удалилась в спальню и дежурила рядом с матерью. Марго, уставшая от этой комнаты, взяла на себя ответственность за прием посетителей, которых приветствовала грустной улыбкой. Улыбка была неискренней, но знала об этом только она. Она стала настоящей хозяйкой дома, и Герми, который только накануне хотел ей сделать выговор за поездку в Мемфис, сиял от гордости, когда все восхищались его своенравной внучкой. К шести часам дня визитеры снова потянулись в церковь.

Медсестра на время переехала в комнату Хелен. Девочки спали в постели Марго и всю ночь по очереди проверяли Лизу и шептались с медсестрой. К утру понедельника она перестала отвечать, и ее дыхание замедлилось.

31

Во вторник утром, когда Ник Лензини покидал офис ФБР в Оксфорде, чтобы быстро съездить в Клэнтон, пришло известие о кончине Лизы Стаффорд. Два часа спустя он припарковался возле здания суда и проскользнул в юридическую контору Салливана. Его встреча с Уолтером состоялась в одиннадцать тридцать.

Когда подали кофе, Ник торжественно начал:

– Очень сожалею о кончине миссис Стаффорд. Я знаю, вы дружили.

– Спасибо, – серьезно ответил Уолтер. – Прекрасная женщина. Я знал ее всю жизнь. Наша контора представляла ее семью в течение тридцати лет. Чудесные люди.

– Что будет с девочками?

– О, семья сплотится, чтобы защитить свои интересы, так что воспользуйтесь этим.

– Никаких следов Мака?

Уолтер, хмыкнув, сделал глоток.

– Я собирался спросить вас о том же. Что нового?

– Вы разговаривали с Джаддом Моррисеттом?

– Последний раз – две недели назад.

– Ну, он готов созвать большое жюри. Наше расследование в основном закончено. Похоже на самое простое дело. Проблема в том, что мы не можем найти Мака. Я, собственно, за этим и приехал. У вас нет соображений, где его искать?

– Это ваша задача, не так ли?

– Разумеется. И мы ищем, хотя в розыск еще не объявили. Учитывая склонность Стаффорда к исчезновениям, прокурор США хотел бы иметь его в поле зрения до предъявления обвинения.

– Разумно. Но нет, я не знаю никого, кто действительно видел Мака с тех пор, как он якобы появился. Можно с уверенностью предположить, что он обосновался не здесь. Его мать по-прежнему живет в Гринвуде, верно?

– Да, и мы за ней присматриваем. А когда похороны?

– В субботу в два часа дня.

– Мак, по-вашему, на них вряд появится?

Уолтер рассмеялся:

– Уверяю вас, мистер Лензини, Мак Стаффорд может оказаться где угодно в эту субботу, но только не в Первой баптистской церкви.

– Наверное, вы правы. А ничего, если мы зайдем и посидим там на балконе?

– Грешникам там всегда рады. Балкон открыт для публики.

32

Воскресным утром, на следующий день после похорон Лизы, Люсьен Уилбэнкс прошел в кабинет Джейка через заднюю дверь. Ключ у него имелся уже несколько десятилетий. Сейчас офис занимал Джейк, но так было не всегда. Юридическую контору «Уилбэнкс и Уилбэнкс» основал в 1940-х годах дед Люсьена. Люсьен руководил фирмой до 1979 года, когда его лишили адвокатского статуса, через год после того, как он нанял молодого Джейка Брайгенса, едва тот окончил юридический факультет.

Люсьен по-прежнему являлся владельцем просторного помещения, которое он сдал в аренду Джейку за умеренную плату. Возможность Люсьена приходить и уходить по своему усмотрению предусматривалась договором. Он сохранил за собой маленький кабинет без окон на первом этаже, далеко от владений Джейка наверху, и любил заглядывать сюда почитать воскресные газеты, раскурив трубку и приготовив себе кофе с бурбоном. Воскресное утро было его любимым временем, поскольку народу и машин на площади не было, магазины закрыты и все отправлялись в церковь. Сам Люсьен перестал посещать церковь, когда ему исполнилось четырнадцать.

Он был в той же переговорной, в которой встречались Мак и Марго, когда в 9.14 услышал какие-то звуки. Он посмотрел на часы, прекрасно зная, что Джейк в церкви и никто в это утро в офисе не появится. Поскольку он практически вырос в этом помещении, то знал каждое его окно, каждый коридор, каждое укромное место. Люсьен прошел в комнату с ксероксом и посмотрел сквозь жалюзи в переулок, который шел за строениями, обращенными к зданию суда. Удивительно, но с замком задней двери, ведущей на кухню, возились двое мужчин. На них были одинаковые темно-синие рубашки с жирными буквами «Кастом электрик» на спине. Оба в черных резиновых перчатках и черных бахилах.

Здесь явно было что-то не то. Во-первых, Люсьен, проведя всю жизнь в Клэнтоне, никогда не слышал о такой компании. Во-вторых, в воскресенье утром никто не работал. В-третьих, если их нанял Джейк, то почему они пытались прокрасться через заднюю дверь? В-четвертых, они продолжали озираться по сторонам, будто преступники. В-пятых, ремонтники в Клэнтоне никогда не надевали резиновые перчатки и бахилы.

Им удалось открыть дверь и пройти на кухню. Люсьен отступил в тень и внимательно прислушался. Двое мужчин, переговариваясь шепотом, быстро прошли по первому этажу. Люсьен спрятался между книжными полками, и они, миновав его, поспешили наверх, бесшумно открывая и закрывая каждую дверь. Затем вернулись к столу секретарши, достали наборы инструментов и приступили к работе. Рядом с комнатой для копирования документов находился большой чулан, откуда тянулись провода ко всей технике: термостатам, блокам переменного тока, телефонам, блокам предохранителей, электросчетчикам.

Люсьен, оставаясь в темноте, слушал. Мужчины тихо говорили о телефонных линиях, приемниках, передатчиках, порой используя какие-то малопонятные слова. Они действовали быстро и явно знали свое дело, потому что уже в 9.31 все закончили и просто исчезли. Люсьен видел, как они вышли через ту же заднюю дверь и заперли ее. Подождав несколько минут, он медленно прошел на кухню и проверил дверь. На столе стояла чашка со свежим черным кофе, частично закрытая рулоном бумажных полотенец. Если бы мужчины заметили кофе, они бы поняли, что его только что сварили, и уловили его запах.

Он налил себе другую чашку и вернулся к своему столу. Кто стоял за «Кастом электрик»? Понятно, что не местные полицейские, у них просто не было таких возможностей. У полиции штата такие возможности имелись, но в офисе Джейка в данный момент не было ничего, что могло бы их заинтересовать. Люсьен знал практически все дела, которыми занимался Джейк, потому что они разговаривали каждую неделю и любили обсуждать клиентов. Джейк изменял Карле? Или она изменяла ему? Оба варианта казались крайне маловероятными. Они обожали друг друга, и Люсьен никогда бы не поверил, что они на такое способны. Мог ли это быть другой адвокат, достаточно нечистый на руку, чтобы организовать прослушку телефонов Джейка? Очень маловероятно. Такое возмутительное поведение привело бы к лишению адвокатской лицензии, о котором Люсьен знал не понаслышке. За все годы работы адвокатом, а теперь и сторонним наблюдателем, он не помнил ни одного случая, когда одна юридическая фирма незаконно прослушивала бы другую.

Остается только ФБР. Его агенты охотятся за Маком Стаффордом и наверняка решили, что Джейк знает, где он.

Люсьен сначала поразился, а потом даже мысленно посмеялся. Вот Джейк повеселится, узнав, что ФБР его прослушивает.

Закончив читать газеты, он порылся в нескольких старых книгах по юриспруденции. Потом устроился на балконе перед большим офисом Джейка, раскурил трубку и принялся разглядывать здание суда. Выпив в полдень приличную порцию виски «Джек Дэниелс», он с часик вздремнул, а в два часа направился к Джейку домой, решив, что они с Карлой уже пообедали. Карла пригласила его войти, но он отказался и устроился в тени на задней террасе. К нему вышел Джейк, и Карла принесла им чай со льдом, а когда закрыла за собой дверь, Люсьен рассказал, что произошло в офисе тем утром.

Джейк был потрясен. Он не имел понятия, почему ФБР или еще кому-то понадобилось прослушивать его телефонные звонки. В самом деле, работы было так мало, что он подумывал об очередном малоприятном обращении в банк с просьбой о выделении нового кредита.

– Значит, это наверняка из-за Мака, верно? – спросил Люсьен.

Джейк был не только ошарашен, но и возмущен. Когда он немного успокоился, его первым порывом было нанять частного детектива проверить телефоны, чтобы в этом удостовериться. Люсьену эта идея не понравилась, поскольку, по его мнению, все и так было предельно ясно. Да и зачем в это посвящать кого-то еще? Этот кто-то может проболтаться. Лучше всего подыграть злоумышленникам и при разговорах по телефону проявлять осмотрительность. Сам офис не прослушивался, только телефоны.

– Можно с уверенностью предположить, что телефон прослушивается и здесь. Предупреди Карлу, – посоветовал Люсьен.

– Само собой, – сказал Джейк. Перспектива объяснения с Карлой его совсем не радовала. – А ты предупреди Гарри Рекса.

– Но они же не могут прослушивать телефоны его адвоката, разве не так?

– Могут и будут. ФБР доверять нельзя. Черт, доверять нельзя никому!

– А Маку об этом рассказать?

Люсьен потягивал чай, обдумывая ответ.

– Я бы проявил осторожность. Сообщил бы потихоньку Гарри Рексу, и пусть он с этим дальше разбирается сам.

– Вот и сообщи. Я боюсь пользоваться телефонами. Попроси его встретиться со мной возле твоего дома в пять часов.

Когда Люсьен ушел, во внутреннем дворике появилась Карла.

– Что-то случилось?

– Ты не поверишь…

Он рассказал ей все, и она действительно не могла в это поверить. Его просьба следить за тем, что говорится по телефону, ей не понравилась. Не хватало только того, чтобы представить, как кто-то прослушивает все телефоны, в том числе и у них дома. Разговаривать по ним как обычно, вести себя как обычно, но не обсуждать никаких щекотливых вопросов. И ни в коем случае не упоминать ни Мака Стаффорда, ни кого-то из его семьи.

Карла была в ярости из-за вторжения в их частную жизнь и хотела нанять специалиста, желая удостовериться в наличии прослушки. Она была явно незаконной, и мириться с этим было нельзя. Джейк пообещал докопаться до сути, но на это требовалось время. Он тоже был ошеломлен и пытался привести мысли в порядок. Они с Гарри Рексом встретятся у Люсьена и решат, что делать.

В тот день они действительно встретились у Люсьена, но не смогли прийти к общему мнению. Они не исключали, что телефоны Гарри Рекса тоже прослушиваются, и он был готов ринуться в бой. По его мнению, слежка являлась незаконной, и он хотел подать в суд на власти. Люсьен же считал, что волну гнать не надо, а следует использовать это знание в своих интересах и поводить ФБР за нос в свое удовольствие.

33

Утром в понедельник первый телефонный звонок Джейка, который могли прослушивать посторонние люди, был в офис секретаря окружного суда – обычное дело. Потом он звонил еще в три разных места, пытаясь привыкнуть к мысли, что его, возможно, слушают. Он следил за тем, что говорил, и старался не выдать своей настороженности. Новость до сих пор не укладывалась у него в голове. Он спустился на кухню, налил себе еще кофе, подошел к шкафу и тупо уставился на пучок телефонных линий и проводов, жалея, что ничего не смыслит в своем собственном оборудовании. Где-то в одной из коробок была спрятана прослушка. Ни к чему не прикасаясь, он отступил назад и вернулся в кабинет. Ровно в одиннадцать, как и договаривались, он позвонил Гарри Рексу, и они поговорили о зонировании, адвокатский спор о котором вели уже три месяца. Как обычно, Гарри Рекс не старался подбирать слова, ему было неважно, с кем он разговаривал.

Затем Джейк сказал:

– Послушай, тут кое-что произошло. Ты сейчас один?

– Конечно, один. Я заперся у себя в кабинете. Сегодня утро понедельника, и у половины моих клиентов-идиотов есть при себе либо ножи, либо пистолеты. А почему спрашиваешь?

– Мак объявился.

Повисла долгая пауза, во время которой и Джейк, и Гарри Рекс улыбались, представляя полусонного фэбээровского придурка в наушниках, с которого при упоминании имени Мака сон как рукой сняло.

Наконец, тихо, заговорщицким тоном Гарри Рекс поинтересовался:

– И где он?

– Сказал, что живет в дешевой квартирке в южной части Тьюпело. Хочет, чтобы мы заехали сегодня днем выпить.

– А где он был все это время?

– Он особо не откровенничал, но упомянул, что ездил во Флориду. Теперь вернулся и говорит, что нашел работу.

– Работу?! А зачем ему работа? Я думал, он украл достаточно.

По мнению Гарри Рекса, это был умный ход, своего рода косвенное подтверждение, что его клиент действительно что-то украл. Джейк тоже улыбнулся. Оба едва не расхохотались, так развеселил их этот розыгрыш.

– Мы это не обсуждали, но он сказал, ему скучно и нужно чем-то себя занять. Сказал, что собирается работать помощником юриста в адвокатской конторе Джимми Фуллера.

– Фуллера? Зачем ему работать на такого пройдоху?

– А мне нравится Джимми. В любом случае, Мак хочет встретиться с нами в баре «Мериголд» в шесть.

– У меня на столе лежит четыре кучи дерьма, а с утра в суде неприятный бракоразводный процесс.

– С каких это пор ты стал готовиться к заседаниям?

– И у меня за дверью полно рыдающих женщин, которым нужна моя помощь и утешение.

– Вот уж удивил, так удивил, ничего не скажешь. Но мы действительно не можем отказать ему. Я заеду за тобой в половине пятого.

– Ладно, ладно.

Со своим постоянным ростом вширь и природным отсутствием координации Гарри Рекс не столько садился с пассажирской стороны, сколько плюхался на сиденье, отчего машина вздрагивала. Захлопнув дверцу, он спросил:

– Думаешь, в твоей машине тоже есть «жучки»?

– Сомневаюсь, – отозвался Джейк.

– Как-то странно разговаривать по телефону с ФБР на заднем плане.

– Кому уж как не мне это знать.

– Мне нужно выпить пива.

– Сейчас только половина пятого.

– Ты говоришь прямо как моя жена.

– Которая из них?

– Будешь острить всю дорогу до Тьюпело?

– Не исключено. Есть соображения о санкциях за препятствование федеральному расследованию?

– Разумеется. А у тебя?

– Есть. Я днем покопался в законах и думаю, что мы в порядке. Мы не вмешиваемся в расследование, если оно вообще ведется. Мы просто играем в кошки-мышки с ФБР.

– По мне, так звучит безобидно, если, конечно, нас не поймают.

– Мы едем в Тьюпело, чтобы выпить с Маком, который, насколько нам известно, не находится под следствием. Мы не встречались с ФБР и не знаем, что они замышляют. Получается, все в порядке. Пока.

– Ладно, а зачем мы это делаем?

Гарри Рекс указал на заправочную станцию.

– Остановись там. Хочешь пива?

– Нет. Я за рулем.

– И что? Не можешь рулить с пивом в одной руке?

– Я предпочитаю не делать этого. А едем мы, чтобы выяснить, появятся люди из ФБР в баре или нет, и тогда будем знать, что прослушку установили они.

– Отлично. А как мы узнаем, если и когда парни из ФБР появятся в баре? Попросим их показать свои жетоны?

– Пока еще об этом не думал. Возьми мне диетическую колу.

Гарри Рекс выбрался из машины и отправился в магазин при заправке.

34

«Мериголд-лаунж» был одним из трех известных баров в западной части Тьюпело в округе Ли, где продавалось спиртное. На пятьдесят миль вокруг царил сухой закон. У любителей выпить, живших в маленьких городках и сельской местности, не было иного выбора, кроме как поехать в большой город, где они могли утолить жажду. Вернувшись домой, большинство из них продолжали поддерживать запрет на продажу в своем округе всех алкогольных напитков.

В шесть вечера на мощеной стоянке сбоку от бара было припарковано тринадцать автомобилей. Главный вход располагался сбоку, что позволяло посетителям не быть на виду при входе и выходе. Из тринадцати шесть были седанами, шесть пикапами плюс один белый фургон. Быстрый взгляд на номерные знаки позволил определить, что посетители приехали из четырех разных округов. Внутри фургона два техника ФБР работали с камерами: на одной имелся мощный объектив, а вторая вела видеозапись с высоким разрешением. Через одностороннее зеркальное стекло они делали снимки и видео каждого, кто входил и выходил из бара.

Проблема с фургоном заключалась в том, что на его бортах имелась сделанная прописными буквами надпись «КАСТОМ ЭЛЕКТРИК» с телефонными номерами. Джейк и Гарри Рекс посмеялись над этим, не в силах поверить в свою удачу и безалаберность ФБР.

– Ну-ну, – сказал Джейк, припарковавшись. – Они уже здесь.

– Не улыбайся в камеру, – предупредил Гарри Рекс, когда они вылезли и направились в бар.

Найдя в углу столик с четырьмя стульями, они сели спиной к стене. Подошла официантка, и они заказали пиво и тарелку с картофелем фри. Музыкальный автомат возле танцпола играл мелодии в стиле кантри. «Мериголд» считался приличным салуном, где не бывало драк и заварушек. За прошедшие годы Джейку приходилось тут бывать несколько раз. А вот Гарри Рекс заглядывал сюда при каждом удобном случае. Сейчас они сделали вид, что погрузились в серьезную беседу и ни на кого не обращают внимания. В четверть седьмого Джейк, взглянув на часы, огляделся. В форме электриков в зале никого не было. Некоторые посетители были даже при галстуках.

Ник Лензини сидел за столиком один и потягивал безалкогольный напиток, делая вид, что читает газету. Он никогда не встречал ни Джейка, ни Гарри Рекса, но парни из фургона сообщили ему по рации об их приезде, когда те входили. Ник с волнением предвкушал возможность наконец-то увидеть Мака Стаффорда, но ему удалось принять скучающий вид. Он очень собой гордился, когда сумел убедить федерального судью разрешить прослушивание телефонных разговоров.

Джейк и Гарри Рекс потягивали пиво из охлажденных бокалов, пощипывали картофель фри и, казалось, все больше и больше раздражались. Мак так и не появился.

Бар постепенно заполнили новые страждущие, и вскоре свободных столиков почти не осталось. В половине седьмого Джейк направился в туалет и прошел мимо столика Ника. На секунду их взгляды встретились, и Джейк подумал, что этот парень вполне может быть агентом – без галстука, хороший темный костюм, явно здесь неуместный. Вернувшись, он принес еще две бутылки пива из бара и поставил их перед Гарри Рексом. Оба посмотрели на часы и нахмурились. Тот, кого они должны были встретить, опаздывал. В семь часов они расплатились и вышли из зала, всем своим видом демонстрируя досаду. Фургон по-прежнему находился на месте. Джейк завел двигатель, а Гарри Рекс схватил трубку автомобильного телефона и набрал номер «Кастом электрик». Кому бы телефон ни принадлежал, сейчас он был отключен.

Они вдоволь посмеялись, пока ехали домой, уверенные, что им удалось перехитрить ФБР, ничего при этом не нарушив. Повеселившись, они обсудили, что делать дальше. Федералы совершенно точно выслеживали Мака, что означало одно: готовится обвинительное заключение.

35

На следующий день Джейк поехал к дому Стаффордов с шоколадным тортом, который испекла Карла, и букетом цветов от их любимого флориста. Дверь открыла Марго и пригласила пройти в кабинет. Там была ее бабушка Хани, и Джейк торжественно выразил ей соболезнования. В доме было темно, как в похоронном бюро. Хани и Марго проявили гостеприимство, поблагодарили и пригласили выпить кофе с пирожными. Джейк не хотел оставаться, но ему нужно было переговорить с Марго. Они расселись за кухонным столом и даже пошутили по поводу обилия еды, контейнеры с которой занимали на кухне все свободные поверхности.

– А может, желаете фунт или два жареной курицы? – с улыбкой поинтересовалась Хани.

– Или попробовать хотя бы одну из полдюжины запеканок? – добавила Марго.

Вошла поздороваться Хелен, и Джейк еще раз высказал соболезнования. Все три выглядели так, будто плакали целую неделю, что, вероятно, так и было. Хелен вскоре исчезла, и Хани прошептала:

– Ей действительно очень нелегко. Собственно, как и всем нам.

Джейк не нашелся, что ответить, и положил в рот еще кусок. Зазвонил телефон, и Хани поднялась ответить. Джейк же быстро передал Марго небольшой конверт и прошептал:

– Прочитай это позже. И никому не говори.

Быстро кивнув, она сунула его в карман джинсов.

Джейк доел торт, допил кофе и сказал, что ему нужно вернуться на работу. Хани еще раз поблагодарила его, а Марго проводила до крыльца.

Уезжая, он помахал ей рукой.

В записке говорилось, что ей не следует звонить Джейку по его номерам. Если она захочет поговорить, то пусть сама зайдет в офис или позвонит его секретарше домой. И еще он передал ей номер Мака.

36

Большое жюри федерального суда собралось в здании суда в Оксфорде на очередное ежемесячное заседание. Восемнадцать зарегистрированных избирателей из одиннадцати округов выполняли эту обязанность в течение шести месяцев, и большинство из них не могли дождаться дня, когда, наконец, смогут от нее освободиться.

Заседание началось с рассмотрения обычных дел о наркотиках – продаже, производстве и распространении, – и в течение часа жюри утвердило четырнадцать обвинительных актов. Неприятная процедура, поскольку присяжные были сыты по горло уголовными преступлениями, связанными с наркотиками. Затем рассмотрели чуть более интересное дело, связанное с бандой угонщиков автомобилей, которая бесчинствовала весь последний год. Еще пять обвинений.

Следующим шло дело Дж. Маккинли Стаффорда. Помощник прокурора Джадд Моррисетт взял слово и изложил факты так, как они теперь выглядели в его глазах. Адвокат Стаффорд перевел часть средств, выплаченных по мировому соглашению его клиентам, на свои собственные банковские счета, что само по себе являлось преступлением, находившимся в юрисдикции штата, а не федеральных властей, но затем он подал заявление о банкротстве и утаил эти деньги.

Затем выступил специальный агент Ник Лензини. Он представил копии соглашений об урегулировании претензий, заявления о банкротстве, а также копии письменных показаний обманутых клиентов Оделла Гроува и Джеррола Бейкера, показаний Фриды Уилсон и квитанций о телеграфных переводах денежных средств.

Моррисетт представил подтверждение Налогового управления США, что за последние четыре года мистер Стаффорд ни разу не подавал налоговых деклараций.

Один из присяжных спросил:

– Это тот самый адвокат из Клэнтона, который украл деньги и исчез?

– Совершенно верно, – подтвердил Моррисетт.

– Так вам удалось его найти?

– Пока нет, но мы близки к этому.

Менее чем через час Маку было предъявлено обвинение в фиктивном банкротстве с максимальным наказанием в виде пяти лет тюремного заключения и штрафа в размере 250 тысяч долларов. Вдобавок, большое жюри вынесло ему четыре обвинения в уклонении от уплаты налогов с аналогичными штрафами. По настоянию Моррисетта большое жюри проголосовало за то, чтобы мистер Стаффорд проходил обвиняемым по обвинительному акту негласно, до дальнейшего уведомления. Вероятность, что мистер Стаффорд, узнав об обвинении, скроется от правосудия, была велика.

37

Джейк находился в суде права справедливости, ожидая с дюжиной других адвокатов, когда судья Рубен Этли займет свое место и начнет привычно подписывать постановления. Гарри Рекс, опираясь на стол своим объемистым задом, развлекал толпу рассказом о затеявшем развод клиенте, который только что уволил его в третий раз. Джейк это слушал также в третий раз. Когда судебный пристав призвал всех к порядку, Гарри Рекс прошептал ему:

– Встретимся наверху в юридической библиотеке как можно скорее.

Юридическая библиотека находилась на третьем этаже здания суда и практически всегда пустовала. На самом деле туда заходили так редко, что окружные инспекторы обдумывали идею избавиться от коллекции пыльных древних фолиантов, а освободившееся помещение использовать для хранения документов. Адвокаты и судьи этому всячески сопротивлялись, создавая тем самым еще одну площадку непримиримой борьбы за территорию, которой так славятся маленькие городки. В минувшие годы Гарри Рекс, как известно, именно находясь здесь, подслушивал обсуждение присяжных через вентиляционную отдушину, однако после ремонта это стало невозможным.

Оказавшись с Джейком наедине, Гарри Рекс сказал:

– Лоуэлл Дайер созывает завтра специальное заседание своего большого жюри, и они собираются в Смитфилде. Ты можешь такое представить?

Джейк был совершенно сбит с толку.

– Это как?!

– Ты меня слышал. Большое жюри округа Форд соберется в здании суда в Смитфилде.

– В другом округе?!

– Именно! Никогда о таком не слышал раньше. Я почитал устав, там все довольно расплывчато, но запрета на подобное нет.

– Есть мысли почему?

– Конечно. Это все большой секрет. Он сообщил своему большому жюри, что встреча строго конфиденциальна и они не должны никому об этом говорить.

– Мак?

– Держу пари, что да. Ты можешь припомнить хоть одно преступление в этом округе за последний год, до которого хоть кому-то есть дело? Ничего такого и близко не было. Взломы, кражи со взломом, драки в притонах, обычная заурядная хрень, но ничего даже отдаленно интересного.

Джейк покачал головой.

– Нет, просто люди у нас не нарушают закон. У меня в офисе давно полный голяк с делами. Для нас чем больше преступлений, тем лучше.

– Наверняка это Мак. Дайер боится, что Мак снова ускользнет и скроется. Поэтому он получает обвинительное заключение за пределами города и сидит на нем втихаря, пока кто-нибудь не найдет Мака, а затем арестует его. И готов поспорить, он делает это по указке федералов.

Какими бы поразительными ни были новости, возникал очевидный вопрос: откуда Гарри Рексу стало известно о тайном заседании большого жюри? Джейку очень хотелось спросить, но он знал, что ответа наверняка не получит. Его близкий друг вращался в таинственных кругах и имел широкую сеть осведомителей. Иногда он делился инсайдерской грязью, чаще – нет, но никогда не раскрывал источник.

– Значит, вы думаете, что федералы на шаг впереди? – спросил Джейк.

– Держу пари, у них уже есть обвинительное заключение, и они его придерживают. Дайеру дали зеленый свет. В этом есть смысл, это умный ход. Теперь имеются федеральные обвинения и обвинения штата, многочисленные обвинительные заключения, и все вдруг занялись поисками Мака.

– Ты его адвокат. И что посоветуешь?

– Убираться из города к черту! Снова.

38

Через две недели после похорон матери и через десять дней после переезда вместе с сестрой в дом бабушки и дедушки Марго проснулась в субботу в восемь утра, что для нее было очень рано, быстро приняла душ и надела джинсы и кроссовки. За завтраком она держалась с Герми и Хани подчеркнуто вежливо, поскольку те старались быть вежливыми с ней, но напряжение чувствовалось. Они настаивали на соблюдении определенных правил, но Марго, казалось, была полна решимости их игнорировать. Одно правило касалось уважения – уважения к старшим, к ее опекунам, бабушке и дедушке. Она согласилась и попросила, чтобы они уважали ее как семнадцатилетнюю девушку, имеющую собственное мнение. В тот день у нее на час была назначена встреча с консультантом по приему колледжа Миллсапс в Джексоне, и она, безусловно, вполне могла съездить туда и обратно без сопровождения. Поездка в колледж Родса в Мемфисе прошла без всяких осложнений. Герми и Хани эта идея совсем не понравилась, и они совершили ошибку, сказав «нет». Последовала ссора, и, хотя сторонам удалось сохранить хладнокровие и не наговорить ничего, о чем бы они потом пожалели, но кое-что стало совершенно очевидно. Во-первых, Баннинги не могли дать достойный словесный отпор Марго, а во‑вторых, она не собиралась следующий год во всем их слушаться.

Она уехала в десять, и ей нравилось мчаться по бесконечному шоссе под выбранную ею самой музыку, а впереди был целый день, который она могла провести так, как ей хотелось.

Марго никогда не бывала в Миллсапсе, никого там не знала и была уверена, что местный колледж ей не подойдет. Как и Родс, он был слишком близко к дому. Но она приедет, заберет рекламные буклеты, чтобы потом оставить их на кухонном столе. И она подаст туда заявление осенью, как и в Родс, и в Университет Миссисипи, а может, и какие-то другие, расположенные не так далеко. Она будет выказывать предпочтение Университету Миссисипи, потому что разговоры об обучении в штате успокаивали Герми. Она разыграет обычную суету вокруг процесса подачи заявления, изобразит надлежащее беспокойство и тревогу и будет время от времени делиться с опекунами своими переживаниями, чтобы те чувствовали себя лучше. Но о двух школах искусств на Западе она не скажет ни слова. Не скажет даже Хелен, по крайней мере, в ближайшее время. Она подождет, пока Хелен не повзрослеет и не избавится от подростковых глупостей, но в скором времени рассчитывать на это не приходилось.

Исчезновение отца вкупе с разводом родителей заставило Марго рано повзрослеть и перестать доверять почти всем. Она держала свои эмоции и чувства при себе и редко с кем сближалась. Она приняла решение уйти из дома и возвращаться только в случае необходимости, и вскоре перестала общаться с девочками, с которыми выросла. Чем скорее, тем лучше. Ее ждал большой мир. Ей хотелось, чтобы сестра тоже выросла и ушла после окончания школы, но Хелен, похоже, оказалась заперта в ловушке глупых подростковых эмоций и вечного уныния. После смерти Лизы ее больше тянуло к Хани. Они все еще плакали, от чего Марго уже устала. Она нашла колледж Миллсапс в центре Джексона и заглянула в кафетерий перекусить сандвичем. В час дня она встретилась с консультантом по приему, который выдал стандартный набор банальностей: компактное учебное заведение, тысяча студентов, серьезные знания по гуманитарным наукам, множество внеклассных занятий, спорт, очные занятия, самые разные клубы, какие только можно представить. Обо всем этом было написано в брошюрах. Марго присоединилась к группе из пяти старшеклассников и прогулялась по кампусу с третьекурсником, который просто обожал это место и не хотел уезжать. Они сидели на скамейках под старым дубом и потягивали газировку, пока их гид отвечал на вопросы.

После двух часов в кампусе, в который больше никогда не собиралась возвращаться, Марго была готова уйти. После ее ухода их группа распалась, но тут из ниоткуда вдруг возник Мак, которого она увидела между двумя зданиями. Они молча шли рядом, пока вокруг никого ни осталось.

– Ну, как тебе Миллсапс? – поинтересовался он.

– Тут мило. Думаю, что подам сюда заявление о приеме. А ты где был?

– Да по-разному. – Он показал рукой в сторону и пояснил: – Вон там есть футбольное поле, и вход на него не заперт.

– А ты давно здесь? – спросила она.

– Достаточно, чтобы осмотреть кампус.

– Ты ведешь себя так, будто за тобой следят.

– Сейчас трудно быть в чем-то уверенным.

Они прошли через открытые ворота, поднялись на десятый ряд трибун и сели рядом, но не очень близко. На дальнем конце поля служитель на самоходной косилке ровнял безупречный газон.

После неловкой паузы Мак спросил:

– Ну, как дела дома?

Она долго не отвечала, но наконец произнесла:

– Думаю, все в порядке. Все очень стараются.

– Мне жаль твою маму, Марго.

– Странно это слышать от тебя.

– Ладно, но что я должен сказать? Нет, я не скучаю по Лизе, но я опечален ее смертью. Она была еще молода. Я стараюсь быть корректным и выражаю соболезнования.

– Все выражают. Мы как-нибудь выживем.

Еще одна неловкая пауза.

– Как Хелен?

– До сих пор много плачет. Довольно жалкое зрелище, правда.

– Ты говорила ей о наших встречах?

– Нет. Она это не вынесет. Она и так на грани. А если бы я сказала, что ты вернулся и пытаешься вписаться в картину, у нее, вероятно, случился бы полный срыв.

– Размазня?

– Ты так это называешь?

– Я пытаюсь восстановить отношения со своими дочерьми, начиная с тебя. Я извинился и все такое, и если ты хочешь еще раз выговорить мне за то, что я трус, бездельник и мошенник, то давай.

– От этого я тоже устала.

– Рад это слышать. Мне бы хотелось быть твоим отцом.

– Думаю, мы к этому придем.

– Это хорошо, поскольку у меня плохие новости.

Она пожала плечами, будто это не имело значения.

– Выкладывай.

– Я снова должен исчезнуть.

– В этом нет ничего удивительного. Ты все время так поступаешь, Мак. Как только возникают сложности, ты сразу исчезаешь из города. Что случилось на этот раз?

– Ну, я не уверен, но мне кажется, что копы уже дышат мне в спину. Мне нужно ненадолго исчезнуть и подождать, пока все успокоится.

Она снова пожала плечами, но ничего не сказала.

– Прости меня, Марго. Мое тихое маленькое возвращение домой пошло совсем не так, как я предполагал.

– Поскольку я понятия не имею, о чем ты говоришь, как я должна отреагировать?

– Просто попробуй понять. Я не хочу снова исчезать. Я хочу остаться здесь, рядом с тобой и Хелен и вести нормальную жизнь. Я устал бегать, Марго. Это плохая жизнь, и я очень скучал по своим девочкам.

Она медленно подняла руку и вытерла слезы. Они долго смотрели на поле, слушая тарахтенье газонокосилки. Наконец она спросила:

– Как долго тебя не будет?

– Не знаю. Не исключаю, что мне предъявят обвинения в уголовных преступлениях и об этом, скорее всего, напишут в газетах. Прошу прощения еще раз. Я не хочу в тюрьму, Марго, и потому ухожу. Мои юристы со всем разберутся и со временем заключат сделку.

– Что за сделка?

– Деньги. Штрафы. Возмещение убытков.

– Ты можешь купить себе выход из неприятностей?

– Что-то вроде того. Это не всегда справедливо, но так уж все устроено.

– Без разницы. Я в этом ничего не понимаю и не хочу понимать.

– Я тебя не виню. Просто пойми, что у меня нет другого выбора, кроме как «исчезнуть из города», как ты выразилась.

– Без разницы.

– Я хочу поддерживать связь. У мистера Брайгенса есть секретарша Алисия.

– Я встречалась с ней.

– Зайди к ней в офис, и она передаст тебе несколько конвертов, адресованных мне на один адрес в Панаме. Свои письма тебе я буду отправлять на адрес Алисии. Если тебе что-то понадобится, позвони ей домой, но ни в коем случае на работу.

– Это незаконно?

– Нет, я бы никогда не стал тебя просить сделать что-то незаконное. Пожалуйста, поверь мне.

– Я только начала верить, а теперь ты снова исчезаешь.

– Прости, Марго, но у меня нет выбора.

– А как насчет учебы?

– Я дал тебе обещание и намерен сдержать его. Нашла школу?

– Да. Колледж искусств и дизайна Роки-Маунтин в Денвере.

– Звучит довольно экзотично.

– Я планирую изучать моделирование одежды. Я уже поговорила с человеком из приемной комиссии.

– Молодец! Видно, что ты действительно этого хочешь.

– Просто не могу дождаться, Мак. Только не подведи с платой за обучение.

– Вопрос закрыт. А смогу я приехать в гости?

– Ты серьезно?

– Да, я серьезно. Послушай, Марго, я намерен стать частью твоей жизни.

– Ты уверен, что тебе это понравится?

– Вот язва! – Мак не смог сдержать смешок. Она тоже улыбнулась, и вскоре оба уже смеялись.

Они молча направились к ее машине.

Когда пришло время прощаться, Мак сказал:

– Мне пора. Пожалуйста, будь на связи.

Она посмотрела на него, и в глазах у нее стояли слезы.

– Будь осторожен, Мак.

– Обязательно. – Подойдя на шаг ближе, он добавил: – Я всегда буду твоим отцом и всегда буду любить тебя.

Она раскрыла руки для объятия, и они, наконец, обнялись. Всхлипнув, Марго сказала:

– Я люблю тебя, папа.

39

Проехав час на запад по федеральной автостраде номер 20 до речного городка Виксберг, Мак свернул на территорию национального военного парка, посвященного решающей битве при Виксберге, проигранной Югом. Он припарковался рядом с центром для посетителей, прошел через кладбище и направился по тропинке к вершине небольшого холма, где в проеме стояли столики для пикника, а рядом находились артиллерийские батареи. Вдалеке сверкала гладь извивавшейся реки Миссисипи. Все столики были свободны за исключением одного, за которым сидели двое мужчин, а между ними стояла обувная коробка с жареным арахисом. Земля была усеяна пустыми гильзами от снарядов. Гарри Рекс пил пиво из высокой банки. Джейк держал бутылку воды. На обоих были джинсы, рубашки для гольфа и бейсболки.

Было без четверти семь. Гарри Рекс, посмотрев на часы, сказал:

– Ты опоздал на пятнадцать минут.

– Привет, парни, – отозвался Мак, зачерпывая горсть арахиса.

– Как Миллсапс? – поинтересовался Джейк.

– Красиво, но слишком близко к дому. Она хочет, чтобы совсем далеко.

– Неплохая мысль, – одобрил Гарри Рекс, продолжая жевать.

– Что удалось выяснить? – спросил Мак.

– Обвинительные акты, большое жюри округа Форд. Не знаю, сколько их всего, но одного вполне достаточно. Подозреваю, что федералы проделали то же самое.

– Держу пари, за этим стоит Герман, – сказал Мак. – Кто-то сильно давит.

– Он такой, – согласился Гарри Рекс.

– Да, это точно он. Он вне себя, потому что его дочь умерла, и теперь ему нужно растить двух внучек-подростков. Думаю, я недооценил опасность.

– Как и все мы, – заметил Джейк.

– А каковы шансы заключить сделку? – спросил Мак.

Гарри Рекс расколол еще один орех, сбросил скорлупу на землю, в кучку, и посмотрел на Джейка.

– Это ты у нас ведешь уголовные дела.

– Так что скажешь, Джейк? – спросил Мак.

– Как друг, а не как юрист, я бы сказал, что все рассосется само собой. Это попадет в газеты и в течение месяца будет в новостях, а если тебя арестуют…

– Ареста не будет.

– Ладно, если тебя не найдут, то довольно скоро все потеряют к делу интерес. Пусть пройдет несколько месяцев, может, год, а затем прощупаем почву. Посмотрим, согласятся ли они на штрафы и компенсацию, чтобы забыть об этом.

– Я тоже так думаю.

Гарри Рекс сказал:

– Как твой адвокат я советую тебе сдаться и ответить за содеянное. Не могу советовать тебе бегство из страны.

– А как друг?

– Беги из страны. Если останешься здесь, ничего хорошего не выйдет. Возвращайся в Коста-Рику и наслаждайся там жизнью.

Мак улыбнулся и съел еще один орех. Затем повернулся к ним и сказал:

– Спасибо, ребята, за все. Я буду на связи.

С этими словами он резко повернулся, пошел прочь и скоро исчез на тропе.

Проехав шесть часов, он остановился в мотеле недалеко от Уэйко, штат Техас, где переночевал и проснулся в воскресенье поздно утром. Он позавтракал на стоянке для грузовиков, а затем за семь часов доехал до Ларедо на границе с Мексикой. Оставив «вольво» на стоянке дешевого мотеля незапертым и с ключом в замке зажигания, Мак поймал такси. С собой у него был небольшой рюкзак с одеждой, 40 тысяч долларов наличными и четыре паспорта.

В сумерках он по мосту пересек Рио-Гранде и покинул страну.

Земляничная луна

1

Потребовался иск в федеральный суд, чтобы Коди разрешили разместить на полках его сокровище – почти две тысячи книжек в бумажных обложках. Они заняли три стены его камеры площадью восемь на десять футов и были расставлены в безупречном порядке, по алфавиту, по фамилиям авторов. Он прочел и перечитал их все и мог в любой момент отыскать любую. Почти все это была беллетристика. Он мало интересовался науками, историей, религией – скучными, на его вкус, предметами. Вымысел уносил его в иные миры, в самые дальние края, и он просиживал большую часть тех двадцати трех часов, которые ежедневно проводил в своей одиночке, уткнувшись носом в какой-нибудь роман.

Книги были всюду – исключительно в дешевых бумажных обложках, поскольку умники, заведовавшие тюрьмой, давным-давно решили, что с заключенных станется использовать какую-нибудь тяжелую книгу в твердом переплете как оружие. В тюремной статистике Соединенных Штатов еще не фиксировалось случаев смертельного исхода при нападении с помощью книги в твердом переплете, но то была упреждающая мера. В отсеке для смертников потенциальную опасность усматривали буквально во всем. Кроме того, зачитанные книги были подарками для Коди от некоей дамы, жившей на пенсию и, конечно, лишенной возможности покупать и пересылать более тяжелые романы. Не говоря уж о вечной проблеме свободного места на полках. Книжная коллекция насчитывала уже двенадцать лет, и, судя по всему, скоро ей должен был прийти конец. Если бы Коди каким-то чудом спасся – а спасение ему вряд ли светило, – то вскоре книги заполнили бы его камеру до самого потолка. О переводе в более просторное помещение речи не шло: все камеры здесь имели восемь футов в длину и десять в ширину.

Один угол камеры занимали раковина из нержавейки и унитаз, над ними был привинчен к стене цветной телевизор. Стопки книг лежали на полу рядом с унитазом и на самом телевизоре «Моторола», подарке бельгийского благотворителя. Получив десять лет назад этот подарок, Коди разрыдался и плакал долгие часы, не веря в свою удачу. Ему и другим везучим заключенным, обладателям телевизора, позволялось смотреть все, что им вздумается, с 8 утра до 10 вечера – так решило мудрое тюремное начальство, не дав по этому поводу никаких разъяснений.

Кроватью Коди служила бетонная плита с пенопластовым матрасом, и последние четырнадцать лет он не прекращал попыток устроиться для сна поудобнее. Раньше над его постелью громоздился верхний ярус, железная койка, – в те времена, когда смертники сидели в камере по двое. Потом правила поменялись, железо сменилось бетоном, зато у Коди появилась возможность занять стену над спальным местом полками с книгами.

Разноцветные корешки книг кое-как оживляли его безрадостный мирок. Устав от чтения, он часто просто сидел и разглядывал стены, заполненные от пола до потолка, на всю доступную ему высоту, головокружительным количеством историй, раз за разом увлекавших его в путешествия по всему миру и возвращавших обратно в камеру. Большинство заключенных в отсеке смертников были безумны. Так действует одиночное заключение на многих. Но суперрассудок Коди не утрачивал ни активности, ни остроты – все благодаря книгам.

Ему случалось одалживать книжку кому-нибудь из своего отсека, но только тем, кому он симпатизировал, а такие здесь были наперечет. Неспособность должника вернуть книгу в обговоренный короткий срок неминуемо приводила к перепалке, кончавшейся вмешательством надзирателей. Раз в неделю в отсеке появлялся заключенный, пользовавшийся доверием охраны, с тележкой книг из главной тюремной библиотеки, и предлагал взять два произведения – всегда не более двух. Как водится, смертникам доставалось худшее чтиво с затертыми, рваными, засаленными обложками, а то и вовсе без обложек и даже без некоторых страниц. Каким придурком надо быть, чтобы аккуратно вырвать из книги страницу-другую, просто чтобы нагадить следующему читателю? В тюрьме таких было полно.

Коди никогда не видел тюремную библиотеку, но подозревал, что его личное собрание богаче и в лучшем состоянии.

Четвертую стену его камеры образовывали толстые решетки, посередине которых была дверь с прорезью для подноса с едой. Напротив Коди, через коридор, помещался Джонни Лейн, чернокожий, убивший в приступе наркотической ярости жену и двух приемных детей. Девять лет назад оказавшись здесь, он был почти неграмотным. Коди терпеливо учил его читать и часто делился с ним своими книгами. Со временем Джонни обрел веру и стал читать только Библию. Много лет назад он решил, что Бог призывает его читать проповеди, чему он и предавался громогласно, на весь отсек, пока жалобы не стали до того настойчивыми, что ему пришлось умолкнуть. Убедившись, что Бог не намерен его спасать, он забился вглубь камеры и завесил решетку простынями и картонками, сделав свою изоляцию полной. Теперь он отказывался от положенного дважды в неделю душа и от ежедневной часовой прогулки во дворе, отвергал большую часть еды, а не брился уже несколько лет. Коди забыл, когда последний раз видел или слышал Джонни, спавшего на бетонной плите в двадцати ярдах от него.

В тюрьме действовали строгие правила на предмет того, что разрешено хранить смертнику у себя в камере. До тех пор пока Коди не затеял свою тяжбу, разрешенный максимум книг составлял десять штук. Тогдашний начальник тюрьмы проиграл ему в федеральном суде и был вне себя. За четырнадцать лет Коди сам, без помощи адвоката, подал пять исков. Так он добился права на книги, телевизор, улучшение кормежки и увеличение времени прогулок. Было и два проигрыша: кондиционера и нормального отопления он не получил.

Но дни его судебных тяжб остались далеко позади. Считать отмеренное ему время в днях больше не приходилось. Жить Коди оставалось три часа. Он в последний раз в жизни заказал себе еду: пиццу «Пеперони» и земляничный молочный коктейль.

2

В отсеке для смертников царил Марвин, здоровенный детина, афроамериканец, уже более десятка лет ведавший здесь соблюдением порядка. Марвину нравилась эта работа, потому что заключенные находились в изоляции и буянили нечасто. Как правило, он хорошо с ними обращался и ожидал того же от других надзирателей, которые в основном не обманывали его ожиданий. Некоторые, правда, были жестковаты, а порой и вовсе жестоки. Но поскольку Марвин оставался в отсеке не круглые сутки, он не мог за всем уследить.

В дальнем конце коридора срабатывает зуммер, с шумом отворяется тяжелая дверь. Вскоре к камере подходит Марвин. Глядя сквозь решетки, он спрашивает:

– Ты как, Коди?

В отсеке в кои-то веки тишина, нарушаемая только негромко работающими телевизорами. Привычные переговоры через решетки тоже стихли. Это великий вечер, вечер казни, когда заключенные уходят в себя, в свои мысли, и остро осознают реальность: все они приговорены к смерти, и такой момент неизбежно придется пережить каждому.

Коди сидит на кровати и смотрит телевизор. Кивнув Марвину, он встает и наводит на телевизор дистанционный пульт. Голос ведущего новостей становится громче:

– Коди Уоллеса по-прежнему намерены казнить в определенное для этого время. Апелляции адвокатов, обычно подаваемые в последнюю минуту, вряд ли что-то изменят: казнь произойдет примерно через три часа, а точнее – в десять вечера. Прошение о помиловании, поданное губернатору, по-прежнему остается без ответа.

Коди подходит к телевизору ближе. Диктор продолжает:

– Четырнадцать лет назад Уоллес, которому сейчас двадцать девять лет, был признан виновным в убийстве Дороти и Эрла Бейкер в их сельском доме в ходе неудачной попытки ограбления.

На экране появляются фотографии двух жертв.

– Брат Уоллеса, Брайан, погиб на месте. Пятнадцатилетнего Уоллеса признали виновным в тяжком убийстве, караемом смертью, и если все пойдет по плану, то он станет самым молодым казненным в этом штате. Эксперты не ожидают, что казнь снова будет отложена.

Коди нажимает на кнопку, и экран гаснет. Он делает шаг к решетке.

– Видал, Марвин? Раз по Пятому каналу говорят, что так будет, значит, мне конец.

– Мне жаль, – отвечает Марвин негромко, на случай, если их подслушивают.

– Чего уж там, Марвин. Мы ведь знали, что этот день наступит. Так что давай не будем.

– Я могу чем-то помочь?

– Уже нет. Много лет назад ты мог бы помочь с побегом. Но мы упустили наш шанс.

– Да, боюсь, время вышло. Знаешь, здесь твой адвокат. Пустить его к тебе?

– Давай. И спасибо, Марвин, спасибо за все.

Марвин, попятившись, исчезает. Снова зуммер, появляется Джек Гарбер с толстыми папками. У него длинные волосы, стянутые на затылке в хвост, мятый костюм – так обычно и выглядят запыхавшиеся адвокаты смертников, теряющие очередного подзащитного.

– Ну, как ты, приятель? – спрашивает он почти шепотом.

– Лучше некуда. Скажи что-нибудь хорошее.

– Верховный суд все никак не примет решение, хотя я заставил этих клоунов повертеться. Губернатор до сих пор не сказал ни «да», ни «нет», но учти, он всегда ждет, пока суды захлопнут все двери, чтобы самому вылезти из берлоги с громким заявлением.

– Он хоть раз даровал помилование в последнюю минуту?

– Нет, где ему!

– А разве он не вел кампанию за губернаторский пост под лозунгом «Казнить больше и быстрее»?

– Вроде бы да, вел.

– Зачем тогда мы теряем время на губернатора?

– У тебя есть идея получше? Мы почти исчерпали наши возможности, Коди. Теперь все очень стремно.

– Стремно? – переспрашивает со смехом Коди, но тут же спохватывается и понижает голос. – Через три часа мою задницу пристегнут к койке на колесах и в руку мне всадят иглу, так что да, Джек, все это будет стремно… Почему-то у меня чувство некоторой беззащитности.

Коди приближается к решетке и смотрит на Гарбера. Они довольно долго глядят друг на друга.

– Все кончено, верно?

Джек, помотав головой, тихо отвечает:

– Еще нет, то есть почти да… Я еще не затянул «Аве Мария».

– Какие мои шансы?

– Даже не знаю, – пожимает плечами Джек. – Один из ста. Времени все меньше.

Коди подходит еще ближе, теперь они почти соприкасаются носами.

– Дело закрыто, и я к этому готов. Устал от напряжения, устал ждать, устал есть тюремное дерьмо, я много от чего устал, Джек. Так что я готов уйти.

– Не говори так. Я никогда не сдаюсь.

– Я здесь уже четырнадцать лет, Джек. Я смертельно устал от этого места.

– Рано или поздно Верховный суд постановит, что судить несовершеннолетних за тяжкое убийство нельзя, только, боюсь, это случится не сегодня вечером.

– Мне было пятнадцать лет, на том суде меня защищал горе-адвокат. Присяжные ненавидели меня, ненавидели его. У меня не было ни одного шанса, Джек. Жаль, не вы были моим адвокатом на суде.

– И мне жаль.

– Если подумать, Джек, то мне всегда и везде не везло.

– Мне так жаль, Коди…

Коди, отступая от решетки, выдавливает улыбку.

– Извините, что стал себя жалеть.

– Все в порядке, сейчас можно.

– Сколько раз вы присутствовали при казнях, Джек?

– Трижды.

– С вас хватило?

– Более чем.

– Вот и хорошо, не хочу, чтобы вы наблюдали мою смерть. Чтобы никаких свидетелей на моей половине комнаты, поняли? Пусть семья Бейкер молится, плачет и радуется, когда я перестану дышать. Думаю, они это заслужили. Может, им от этого полегчает. А по мне пусть никто не проливает слез.

– Ты уверен? Я буду там на случай, если вдруг понадоблюсь тебе.

– Не надо, я все решил, Джек. Вы бились как лев, чтобы сохранить мне жизнь, нечего вам смотреть, как я умираю.

– Как хочешь, тут хозяин – ты.

– Вот уж действительно!

Джек с заметным облегчением косится на часы.

– Мне надо идти, пора звонить в суд. Вернусь через час.

– Держите их за яйца, тигр!

Джек уходит, где-то лязгает невидимая дверь. Коди в глубокой задумчивости сидит на краю своей кровати. Снова зуммер. Возвращается Марвин. Коди опять подходит к решетке.

– Что еще?

– Понимаешь, Коди, сюда идет начальник для последних… ну, сам понимаешь.

– Я думал, мы еще вчера с этим покончили.

– Он хочет повторить. – Марвин упирается лбом в решетку. – Тут такое дело… Он нервничает, это же его первая казнь.

– Моя тоже.

– Ну да. Ему надо кое-что проверить, повторить правила и процедуры, все такое. Ты уж с ним поласковей, он мой босс.

– Стану я любезничать с начальником тюрьмы! Через три часа мне так и так хана.

– Перестань, Коди, с ним врач, так что лучше не бузи.

– Врач?

– Он самый, так положено. Им надо убедиться, что ты вполне здоров для… для иглы.

– Ты шутишь, что ли? – смеется Коди.

– Я серьезно, Коди. Нынче никому не до шуток.

Коди пятится назад и истерически хохочет. К двери подходят начальник тюрьмы и врач в белом халате, и Марвин отступает в тень. У начальника в руках блокнот-планшет с анкетой, он заметно нервничает. Коди возвращается к решетке. Врач осторожности ради держит дистанцию.

– Значит, так, Уоллес, – начинает начальник, – я предупреждал тебя вчера, что мы обязаны следовать процедуре. Если тебе не нравится, не суди меня строго: все это придумали задолго до моего прихода. Это доктор Пакстон, главный тюремный врач.

– Радость-то какая! – отзывается Коди.

Пакстон неохотно кивает в знак приветствия.

– Перед казнью требуется провести осмотр, доктор Пакстон здесь для этого, – объясняет начальник тюрьмы.

– В высшей степени разумно, господин начальник. Как и все остальные ваши правила.

– Говорю же, не я их придумал.

– Заметно, что это ваша первая казнь, вон, как нервничаете.

– Я знаю, что делаю.

– Да успокойтесь вы, господин начальник. Мы пройдем через это вдвоем с вами.

– Будьте добры, подойдите ближе. Облегчите нам задачу.

Коди, приблизившись к решетке, высовывает наружу правую руку. Пакстон торопливо натягивает пластиковые перчатки и надевает на бицепс Коди манжету аппарата для измерения давления. Потом прослушивает его с помощью стетоскопа.

Начальник тюрьмы, глядя в свой блокнот, спрашивает:

– Вы по-прежнему отказываетесь от свидетелей? До сих пор никого не хотите увидеть?

– Господин начальник, я провел здесь четырнадцать лет, два месяца и двадцать четыре дня, и ко мне ни разу никто не пришел, кроме моего адвоката. У меня нет ни матери, ни отца, ни братьев или сестер – ни родных, ни двоюродных, вообще никакой родни. Друзей тоже нет – ни здесь, ни на воле. Ну кого мне пригласить на свою казнь?

– Ладно, идем дальше. Какие хотите отдать распоряжения?

– Распоряжения? Это насчет моего тела? Сжечь. Кремировать. И спустить прах в туалет, чтобы следа моего не осталось на этой земле, понятно?

– Куда уж понятнее.

Пакстон убирает стетоскоп и снимает с руки Коди манжету.

– Артериальное давление сто пятьдесят на сто, немного повышенное.

Коди отдергивает руку.

– Повышенное? С чего бы это?

– Пульс девяносто пять, тоже выше нормы.

– Норма? Какая еще норма, когда тебя через три часа убьют? Мне не положено успокоительное, что-нибудь, чтобы унять мандраж?

– Вы имеете право на две таблетки валиума, – произносит Пакстон официальным тоном.

– Валиума? От него никакого проку. Черт, меня же вот-вот убьют! Почему бы не дать мне кокаину или хотя бы пивка?

– Простите, у нас есть правила, – торопится вставить начальник.

– Ну да, и по одному из этих ваших правил я должен отвалить на тот свет здоровехоньким.

– Так здесь и написано, черным по белому.

Коди смеется и трясет головой, испытывая недоверие и отвращение. Они, наверное, торопятся, а ему не к спеху.

– Десять лет назад, задолго до того, как вы оба здесь появились, сидел тут один бедолага, Ножовка Хендерсон. Все называли его Нож – для краткости. Он убил кучу народа и, скажем так, не без помощи ножовки. Словом, в конце концов Ножу назначили свидание с иглой. Накануне этого события он наглотался обезболивающих и валиума – накопил на такой случай. Его нашли на пороге камеры вырубившимся. Держу пари, у вас там черным по белому прописано правило, что в отсеке смертников нельзя кончать с собой, и уж точно не перед самим развлечением – большой казнью. Ну, все напряглись, быстренько сволокли Ножа в больничку, промыли ему желудок, кое-как откачали и так же быстренько вернули сюда – еле поспели ко времени казни.

– Очаровательно, – отзывается начальник тюрьмы. – У вас все?

– Если честно, я на дух этого сукина сына не переносил, даже радовался, когда с ним покончили.

– Так у вас все?

– Почти. У меня еще есть два часа сорок минут.

Доктор Пакстон откашливается.

– Думаю, можно закругляться, – говорит он.

Коди спрашивает, глядя на него:

– Это вы будете констатировать мою смерть?

– Я. Это входит в мои обязанности. Такая работа.

– Работа? Та самая, о которой вы мечтали, когда шли учиться на врача?

– Хватит, Уоллес, – вмешивается начальник тюрьмы.

– Не иначе, вы были последним в своем выпуске, раз получили такую дерьмовую работенку.

– Все, уймитесь, Уоллес.

– Скольких вы уже признали мертвыми после смертельной инъекции?

– Троих.

– Вам не становилось от этого не по себе?

– Вообще-то нет.

Коди внезапно вцепляется в решетку прямо перед носом у Пакстона.

– Настоящим я заявляю, что вполне здоров для того, что быть убитым государством. Маленькая проверка закончена, можете проваливать.

Пакстон достает пластмассовый пузырек.

– Держи свой валиум, приятель.

После этих слов врач торопливо ретируется, и через несколько секунд вдали с грохотом закрывается дверь.

Начальник тюрьмы изучает свой блокнот и говорит:

– Так, идем дальше. Последнюю трапезу вам принесут в девять часов. Вы действительно хотите замороженную пиццу?

– Да, я же сказал. С этим будут проблемы?

– Нет, но вы можете заказать что-нибудь гораздо лучше. Как насчет толстенного бифштекса с жареной картошкой и шоколадного пирожного? Ну, типа того.

– Похоже, это вечер сплошных трудностей. Какое вам дело, что я съем перед смертью?

– Ладно, ладно. А капеллан? Хотите, чтобы вас посетил капеллан?

– Зачем?

– Ну, не знаю. Поговорить.

– О чем тут разговаривать?

– Не знаю. Он несколько раз через это проходил, я уверен, он что-нибудь придумает.

– Сомневаюсь, что у нас с ним найдется много общего. Я в жизни не бывал в церкви, господин начальник, и уж точно не молился там. Мы с Брайаном грабанули парочку церквей в провинции с голодухи. Жратва там – полный отстой: арахисовое масло, дешевое печенье. Все в этом роде. Такая дрянь, что мы бросили потрошить церкви и вернулись к грабежам домов.

– Понятно. Большинство, стоя уже на пороге своего конца, хотят убедиться, что они в ладах с Богом, некоторые исповедуются в своих грехах и так далее.

– Зачем мне исповедоваться в моих грехах? Я их даже не помню.

– Значит, капеллана звать не надо?

– Мне все равно. Если это требуется ему самому, чтобы чувствовать, что он зачем-то нужен, то пускай придет. Кто там еще у вас в списке? Репортеры, политики? Кому еще необходимо урвать что-то от меня, пока я жив?

Начальник тюрьмы, игнорируя вопрос, что-то вычеркивает.

– Как быть с вашим имуществом?

– С чем?

– С имуществом. С активами, вещами.

Коди со смехом разводит руками.

– Это вы в самую точку, начальник! Сами видите, восемь на десять, вот и весь мой мир последние четырнадцать лет. Здесь все, что я нажил.

– Как быть со всеми этими книгами?

– С книгами?.. – Коди отступает в середину камеры и оглядывает свое собрание. – Это моя библиотека, тысяча девятьсот сорок книг. Все присланы мне одной сердобольной леди из Норт-Платта, Небраска. Для меня они бесценны, а для всех остальных ничего не стоят. Я бы попросил вернуть книги ей, вот только мне не по карману пересылка.

– Мы не оплачиваем транспортные расходы.

– Я и не прошу. Передайте их в тюремную библиотеку. У меня больше книг, чем там.

– Библиотека не может принимать книги от заключенных.

– Еще одно блестящее правило! Может, объясните хотя бы его?

– У меня нет объяснения.

– Его вообще нет, как и для большей части ваших правил. В огонь книги, и дело с концом! Сожгите их вместе со мной, устройте первую литературную кремацию в истории этого распрекрасного штата.

– Ваша одежда, судебные дела, телевизор, письма, радиоприемник, вентилятор?

– В огонь, в огонь! Мне плевать.

Начальник тюрьмы чиркает в списке, опускает блокнот и откашливается.

– Ну как, Уоллес, – говорит он тихо, – вы обдумали свое последнее слово, предсмертную речь?

– Думал-думал, да так ничего и не решил. Что-нибудь придумаю.

– Одни борются до самого конца, до последнего мгновения твердят, что невиновны. Другие просят их помиловать. Кто-то плачет, кто-то бранится, кто-то цитирует Писание.

– Я думал, это ваша первая казнь.

– Первая, но я готовился. Прослушал несколько предсмертных речей. Между прочим, их записывают и хранят.

– Зачем нужны эти записи?

– Чтоб я знал! Таковы правила.

– Ну, конечно. Сколько времени мне дадут на это самое последнее слово?

– Ограничений не предусмотрено.

– То есть, по вашим правилам, я могу затянуть волынку и днями трепаться, а вы будете ждать?

– Технически, наверное, да, но я, скорее всего, в таком случае устал бы и подал сигнал палачу.

– Это же нарушение правил!

– Ну и что? Вы подадите на меня в суд?

– Я бы с радостью, не сомневайтесь. Между прочим, я выиграл четыре иска из пяти. Жаль, вас мне так и не удалось прищучить.

– Да, а теперь уже поздно.

– Кто будет палачом?

– Его личность никогда не разглашается.

– Правда, что он сидит в темной каморке неподалеку от моей койки, перед односторонним зеркалом, и ждет сигнала от вас, господин начальник? Так все это устроено?

– Приблизительно так.

– Он что же, незаметно приходит и так же незаметно уходит, получает тысячу баксов кэшем – и никто не знает его имени?

– Никто, кроме меня.

– У меня к вам вопросик, господин начальник. К чему вся эта секретность? Американцы так любят смертную казнь, так почему же не устраивают экзекуцию на публике? Раньше, между прочим, устраивали. Я много читал о казнях в былые времена. Люди обожали это зрелище, съезжались издалека поглазеть на повешения и расстрелы. Развлечение что надо, торжество правосудия! Потом они опять тряслись в своих фургонах, довольные собой. Как же, око за око! Почему мы от этого отказались, господин начальник?

– Законы пишу не я.

– Мы стыдимся того, что делаем?

– Может быть.

– Лично вам стыдно, господин начальник?

– Нет, мне не стыдно, хотя выполнять эту обязанность мне не нравится.

– Трудно в это поверить, господин начальник. Думаю, вы проделаете это с удовольствием. Вы выбрали работу в исправительном учреждении, поскольку верите в эффективность наказания. А это – его кульминация, великий момент. Первая ваша казнь, вы на ней главный. Со сколькими репортерами вы сегодня разговаривали, господин начальник? Сколько дали ин– тервью?

– Пойду проверю, как там ваша пицца. – Начальник тюрьмы уходит, со списком покончено.

– Спасибо. С пеперони, а не с простой колбасой!

После ухода начальника и Марвина, когда стихает грохот запираемой двери, Коди, озираясь в своей камере, бормочет:

– Мое имущество…

Сев на край койки, он вытряхивает из полученного от Пакстона пузырька две таблетки и выбрасывает их за решетку.

3

Тянутся минуты, в отсеке становится все тише. Коди пробует читать книжку, но ему трудно сосредоточиться. Он садится на пол, медленно, тяжело дышит, пытается медитировать.

При новом звуке зуммера он гадает, кто пожалует теперь.

Подобно призраку, совершенно бесшумно, появляется откуда-то и замирает у решетки падре. На нем, как всегда, остроносые ботинки на каблуках, добавляющих дюйм-другой к его тщедушной фигуре, и настолько выцветшие старые джинсы, что их не надел бы и самый последний студент-первокурсник. Но от пояса и выше он безупречен: черная рубашка, белый воротничок. Первое июня, за толстыми стенами начало лета, но еще прохладно, поэтому на падре иссиня-черный блейзер.

Он – священник-пенсионер, уже десятилетие окормляющий заключенных. Забредая в отсек для смертников, он стоит в коридоре и шепчется через решетку с теми немногими, кто не против с ним беседовать. Большинство не хочет. Приговоренные чаще всего уже ни во что не верят, виня Бога гораздо больше, чем Он того заслуживает.

Правила разрешают капеллану сидеть с приговоренным последний час, прежде чем того пристегнут к койке, поэтому теоретически он – последний собеседник смертника. Примерно половина приговоренных перед самой казнью соглашаются на покаяние и на просьбу о прощении. Некоторым просто хочется с кем-нибудь поговорить. И лишь совсем немногие отказываются от этого ритуала.

– Как ты, Коди? – тихо спрашивает капеллан.

Коди встает и с улыбкой идет к двери.

– Здравствуйте, падре. Спасибо, что заглянули.

Святой отец, пастор, преподобный, проповедник – как только его ни называли, но прижилось обращение «падре», и все из-за Фредди Гомеса. Несмотря на то что совершал убийства, он был верующим католиком и при любой возможности подзывал священника для тихой молитвы. Они с падре сильно сблизились. Фредди все любили, его казнь стала для всех в отсеке потрясе– нием.

– Как ты, дружище?

– Прилично, учитывая обстоятельства. Только что ушел мой адвокат, он сказал, что мы расстреляли все патроны.

– Мне очень жаль, Коди. Такого никто не заслуживает.

– Я спокоен, падре, честное слово. Если бы мне предоставили выбор – прожить в этой дыре еще сорок лет или согласиться на иглу, – то я бы без раздумий выбрал второе. Но думаю, выбор за меня сделал кто-то другой.

– Понимаю, Коди. Хочешь, я посижу с тобой в комнате ожидания?

– Вообще-то нет, падре. Лучше я останусь один.

– Как пожелаешь.

Оба некоторое время смотрят в пол.

– Мне просто любопытно, падре, – нарушает молчание Коди. – Многие ли просят вас помолиться с ними в последнюю минуту?

– Большинство разуверилось в молитве.

– Но все же случаются в последний момент внезапные возвращения к Иисусу?

– Нет, никогда. У приговоренных к смерти хватает времени, чтобы либо уверовать, либо полностью отвергнуть веру. К моменту ухода они полностью утверждаются в том, во что верят. Поэтому – нет. Обращений в последнюю минуту не бывало, во всяком случае, на моей памяти.

– Сегодня этого тоже не произойдет.

– Твоя воля, Коди. Помнишь, как много мы раньше беседовали?

– Помню. Мы серьезно обсуждали Бога со всеми Его таинствами и, помнится, нечасто приходили к согласию.

– Да, припоминаю… Ты твердо придерживался того мнения, что Бога не существует.

– Так и было, падре, давайте не будем к этому возвращаться. Я не изменился.

– Мне грустно это слышать, Коди. Ты продолжаешь читать Библию?

– Вообще-то нет. Я ведь прочел ее от корки до корки, от Бытия до Откровения, раза три, а то и больше, причем всегда делал это с удовольствием, особенно мне зашел Ветхий Завет. И все-таки Библия меня не вдохновляет, если вы об этом.

– Ты знаешь ее лучше большинства священников.

– Есть такое подозрение.

– Как думаешь, Коди, что произойдет с тобой после смерти?

– Меня сожгут, мое здешние «имущество» тоже, весь пепел спустят в унитаз. Таковы мои распоряжения. Не хочу оставлять ни малейшего следа на этой земле.

– Ни жизни после смерти, ни рая, ни ада, никакого местечка, где мог бы обрести покой твой дух?

– Нет. Мы звери, падре, живорожденные млекопитающие, умираем – и дело с концом. Вся эта бессмыслица насчет душ, восстающих из мертвых тел, чтобы вознестись к блаженству или низвергнуться в пламя, – полная чушь. После смерти мы мертвы. Нечему там жить дальше.

– Ты не собираешься повидаться с Брайаном?

– Брайан умер пятнадцать лет назад. Я при всем этом был. Страх и ужас, похоронами это не назвать, закопали как неимущего на краю городского кладбища, вот и все. Там небось нет ни могильной плиты, ни даже какой-нибудь отметки. Сомневаюсь, чтобы кто-то хоть раз остановился у его могилы и пролил слезинку. Мы были бездомными, падре, сиротами, жалкими сопляками, нам вообще не полагалось появляться на свет. После смерти нас, мертвецов, зарывают или кремируют – неважно, главное, это конец. Нет, я не увижусь ни с Брайаном, ни с кем-то еще, и это меня совершенно не вол– нует.

Падре улыбается и кивает, словно принимает все эти откровения с любовью и состраданием. Что бы ни сказал Коди или кто-либо еще, ничто его не смутит, ничто не выбьет из колеи. Он много раз все это слышал и располагает бесконечным набором ответов, почерпнутых из Священного Писания. Сейчас основное – время, и ему не до спора с Коди о вере и богословских ка– нонах.

– Вижу, ты не изменил своих взглядов.

– Ничуть. Как-то раз вы сказали, что Бог не совершает ошибок. Это неправда, падре, и я – отличный тому пример. Моей матери платили за секс. Мой отец оставил ей после себя чуть-чуть денег и свою сперму. Он не знал, что я родился, а моей матери не терпелось от меня избавиться. Я – просто ошибка.

– И все же Бог любит тебя, Коди.

– Если так, то у Него точно странная манера доказывать Свою любовь. Чем я это заслужил?

– Его пути неисповедимы, нам никогда не получить всех ответов.

– Почему обязательно такие сложности, такая загадочность? Знаете, почему, падре? Потому что Его не существует. Его придумал человек для своих человечьих целей. Чем мы сейчас вообще занимаемся? Опять спорим?

– Прости, Коди. Я просто заглянул поздороваться и попрощаться. Подумал, вдруг понадоблюсь тебе.

Коди делает глубокий вдох и заставляет себя сдержать эмоции.

– Спасибо, падре. Вы всегда были одним из хороших людей.

– Мне будет тебя не хватать, Коди. Молюсь за тебя.

– Молитесь, раз вам от этого лучше.

4

В восемь вечера Коди включает телевизор, проверяет все три национальных канала, не находит ничего интересного и жмет на кнопку «Выкл.». Растянувшись на своем пенопластовом матрасе, он пытается не открывать глаза.

Давным-давно он грозил тюрьме иском за запрет смотреть кабельные каналы, но Джек предупредил его, что в другом штате подобный иск уже был отклонен.

Когда-то они с Брайаном украли несколько маленьких телевизоров, но оказалось, что толку от них мало, одна морока. Скупщики краденого не любили их принимать, поскольку в ломбарды часто наведывались копы, проверявшие серийные номера. А взять проблему с хранением. Обчистив очередной дом, они с Брайаном ждали днями, а то и неделями, прежде чем потащить украденное скупщикам. «Пусть шухер уляжется», – всегда повторял Брайан. Пусть копы оттопчут себе ноги, пусть хозяева оформят страховые выплаты и накупят нового оружия, телевизоров, радиоприемников, стереосистем, драгоценностей. Даже тостеров, миксеров – они с братом все утащат, какую бы мелочь ни платили за такую добычу скупщики.

Так что они терпеливо пережидали в лесу, прятали свой товар в старых сараях и в брошенных домах и постоянно перетаскивали его по ночам с места на место. Труднее всего приходилось с телевизорами.

Самым ходовым товаром на рынке краденого, мгновенно приносившим наличность, было оружие. Когда им везло выпотрошить оружейный шкаф, они забывали обо всем остальном и весело волокли драгоценную добычу к себе в тайник в густых зарослях. Наивысшим их достижением стала «Беретта-686 сильвер пиджн». У владельца того дома был в оружейном шкафу десяток дробовиков, и шкаф почему-то оказался не заперт, хотя замки их, конечно, не остановили бы. Там были и «браунинги», и «ремингтоны», но при виде «беретты» Брайан аж присвистнул. Они прихватили по четыре дробовика и винтовки и по одному револьверу «Смит-энд-Вессон» каждый и поспешили на выход. Потом они три дня следили за домом, но там не было признаков жизни, только на подъездной дорожке накапливались газеты. Дом не был оборудован сигнализацией. До чего беспечны бывают люди!

Поскольку ограбление прошло незамеченным, они вернулись туда за остальным оружием. Судя по всему, хозяева уехали в длительное путешествие. Как-никак, был июль, сезон отпусков. Брайан торопился – вдруг кто-нибудь объявится? Они примчались в город на краденых великах и зарулили в свой излюбленный ломбард. Они хорошо знали хозяина и считали его достойным доверия, насколько вообще в сомнительном бизнесе торговли краденым можно говорить о достоинстве и доверии. В помещении для приема вещей всегда было людно, полки ломились от всего на свете – от саксофонов до пылесосов. Заднее помещение отводилось для главного – огнестрельного оружия. За револьверы им заплатили по 50 долларов. Когда Брайан сказал хозяину ломбарда о «Беретте-686 сильвер пиджн», тот вытаращил глаза.

– Да ладно! – изумился тот. – Это еще откуда? – Но тут же опомнился и прикусил язык. Никогда не спрашивай вора, откуда взялось ворованное.

Брайан со смехом заверил его, что у них и вправду припасена такая пушка, причем в отличном состоянии.

– Я поспрашиваю, – пообещал скупщик, явно приободренный.

Через неделю они принесли ему дробовик и ушли с 200 долларами наличными – рекордной для них суммой. За 30 долларов за ночь они сняли номер в старом мотеле на окраине, приняли там душ, выстирали одежду и поели чизбургеров в закусочной напротив. Два дня жили, как короли.

Когда пришло время, они вернулись к себе в лес и перенесли стоянку на несколько миль. Они выпотрошили в окрестностях немало домов, и полиция усилила патрули.

5

В 8.30 вечера Коди ходит туда-сюда по камере с закрытыми глазами, как зомби, дотрагиваясь то до полок с книгами, то до решеток. Вперед-назад, вперед-назад. Ему тревожно, он уже жалеет, что выбросил таблетки. С минуты на минуту он ждет последнего появления своего адвоката с ожидаемым всеми известием.

Обычно в последнюю минуту защитники ретиво строчат прошения и апелляции, запыхавшиеся адвокаты снуют из суда в суд. Но так бывает не всегда. Год назад Лемойн Рабли прошел весь путь до самого конца без лишнего шума. Он сидел через две двери от Коди, они дружили и часами болтали, пока тикали часы, хотя и не видели друг друга. За день до казни суды перекрыли весь кислород, и адвокаты Лемойна сдались. Это была самая мирная казнь за все четырнадцать лет, прожитых Коди в отсеке для смертников.

Откровенно говоря, сейчас, когда наступает его черед, он благодарен Джеку Гарберу, все еще продолжающему бой, хоть патроны уже на исходе. Не так уж он и ждет последнего визита своего адвоката.

Он ничего ему не платил. Последние десять лет Джек защищал его с вызывавшей изумление преданностью. Несколько раз ему не хватало в апелляционном суде всего одного голоса, чтобы добиться для Коди нового суда. Однажды Коди задал Джеку вопрос, зачем тот защищает приговоренных к смерти. Ответ был нечетким и коротким – что-то из области возвышенных представлений о безумии смертной казни. Тогда Коди спросил Джека, кто ему платит, и тот объяснил, что работает на некоммерческий фонд, неравнодушный к таким, как Коди, заключенным из отсека смертников.

От нового звука зуммера в конце коридора Коди вздрагивает, возвращаясь к реальности. Он подходит к решетке и ждет. Это Марвин.

– У меня добрые вести, Коди, – говорит тот с улыбкой.

– Так я и поверил! Сейчас добрые вести могут поступить только от моего адвоката.

– Эта новость не из таких, это кое-что другое. К тебе посетитель. Не адвокат, не капеллан, не какой-нибудь репортер, а настоящий посетитель.

– У меня не бывает настоящих посетителей.

– Знаю.

– Ну, и кто это?

– Милая леди из Небраски.

– Мисс Айрис?

– Мисс Айрис Вандеркамп.

– Да брось!

– Клянусь.

– Ей же восемьдесят лет, она в инвалидном кресле.

– А вот взяла и приехала. Начальник разрешил пустить ее к тебе на пятнадцать минут.

– Ишь, какой добряк! Мне прямо не верится, Марвин. Мисс Айрис, наконец, сюда добралась!

– Да, она здесь. – Марвин на несколько секунд исчезает, чтобы снова появиться, толкая перед собой инвалидное кресло с мисс Айрис. Оставив ее перед дверью Коди, он пропадает в тени коридора.

От потрясения Коди не находит слов. Он стоит вплотную к прутьям решетки и изучает улыбающееся лицо посетительницы.

– Не могу поверить, – тихо выдавливает он наконец. – Даже не знаю, что сказать.

– Почему бы не что-то вроде: «Здравствуйте, рад встретиться с вами после стольких лет». Пойдет?

– Здравствуйте, рад встретиться с вами после стольких лет.

– Я тоже рада. Ринулась сюда с максимальной для меня скоростью. Жаль, что на это потребовалось двенадцать лет.

– Я так рад, что вы здесь, мисс Айрис. Просто не верится.

Коди медленно просовывает правую руку сквозь прутья решетки. Она берет ее обеими ладонями и стискивает.

– И мне не верится, Коди. Неужели это происходит на самом деле?

Он кивает, медленно убирает руку и смотрит на нее. Она оказалась в инвалидном кресле, потому что, как сама объяснила в одном из множества своих писем, страдает от приступов острого бурсита коленей и других суставов. Ее ноги накрыты пледом. На ней зеленое платье в цветочек и много украшений: длинные ожерелья, широкие тяжелые браслеты. Коди обращает внимание на драгоценности, ведь он в свои золотые деньки немало их похитил. У нее круглое лицо, широкая улыбка, длинный нос, очки в красной оправе на кончике носа, искрящиеся голубые глаза. Копна густых, а вовсе не редеющих седых волос.

Она же видит тощего растрепанного паренька, которому ни за что не дашь двадцать девять лет.

Переписываясь на протяжении двенадцати лет, они раскрыли друг другу почти все свои тайны.

– Да, мисс Айрис, все это взаправду. Джек, мой адвокат, говорит, что мы уже «слизали всю соль». Я вычитал это выражение в одной из книжек с меткими фразами и метафорами, которые вы мне присылали.

– Ты используешь многовато расхожих фраз и метафор.

– Знаю, знаю, вы писали. Но мне нравятся хорошие клише, из тех, что нечасто применяют.

– Лучше старайся их избегать.

– Не могу поверить: я уже на самом краю, а вы по-прежнему оцениваете мои сочинения.

– Вовсе нет, Коди. Я здесь потому, что ты мне небезразличен.

Это как удар наотмашь, у него едва не подкашиваются ноги. Таких слов он еще никогда не слышал. Он подходит к решетке, хватается за два прута и пытается просунуть между ними голову.

– Вы тоже мне небезразличны, мисс Айрис, – шепчет он. – Не могу поверить, что вы здесь.

– Вот она я. Учти, времени у меня в обрез.

– Как и у меня.

– Ну, о чем мы будем разговаривать?

– Как вы здесь оказались?

– Уговорила Чарльза привезти меня. Он мой новый кавалер.

– А что случилось с Фрэнком?

– Умер. Кажется, я писала.

– Это вряд ли, хотя, если честно, уследить за всеми вашими романами – нелегкая задача. Помнится, вы души не чаяли во Фрэнке.

– О, я в них во всех души не чаю, во всяком случае, поначалу.

– Их у вас было немало.

– Что верно, то верно. Буду с тобой честна, Коди, Фрэнк мне поднадоел. На сегодня я, пожалуй, сказала бы, что у Чарльза гораздо выше потенциал. Ты же знаешь, как говорят: хочешь в ком-то разобраться, отправься с ним в путешествие. Так вот, мы проделали половину пути, и пока все в порядке.

– Спасибо вам, мисс Айрис. Не могу поверить, что вы сюда приехали. Это же тысяча миль, да?

– Девятьсот двадцать семь, по словам Чарльза, у него странная привычка все подсчитывать. Это слегка раздражает, но я пока помалкиваю.

– Когда вы выехали из Небраски?

– Вчера, примерно в полдень. Переночевали в мотеле, в отдельных номерах, конечно, и сегодня ехали весь день. Я уже так ездила, помнишь?

– Как забыть? Лет восемь-десять назад. Вы приехали, но вас ко мне не пустили.

– Это было ужасно. Тогда меня привез сюда мой сын Бобби – обещаю, больше никогда с ним никуда не поеду. Нас держали в зловонной комнатушке без кондиционера, а дело было в августе, если не ошибаюсь. Потом нам грубо велели уезжать. Якобы ты что-то нарушил, тебя наказали и тебе нельзя принимать посетителей. Да, это был какой-то ужас.

– Вас обманули, меня никогда не наказывали. Просто меня не жаловали, ведь я вечно судился с тюрьмой в федеральном суде, и они из-за меня получали пинки. Тогда у нас был зверь, а не начальник тюрьмы, ненавидевший всех нас, смертников. Ему удавалось сделать наши условия еще хуже, чем они были.

Она тяжело вздыхает и озирается, словно пытаясь осознать, где находится.

– Это и есть отсек для смертников?

– Он самый. Двадцать камер в этом крыле, двадцать в другом, и все заняты. Свободных мест нет. Дальше, за углом, за Восточным флигелем, который надзиратели называют флигелем со зверьем, поскольку там держат тех, кто не дает им покоя, есть квадратная пристроечка, или душегубка. Там и выполняют грязную работу – убивают нас вдали от любопытных глаз, чтобы добрые христиане, сторонники смертной казни, не видели всего процесса. Меня отведут туда меньше чем через два часа.

Она слушает, продолжая озираться.

– Должна сказать, мои первые впечатления не очень хорошие.

Коди, сделав шаг назад, отпускает прутья решетки и от души хохочет.

– Это особое ужасное место, как же иначе, мисс Айрис!

– И долго ты просидел здесь, в этой камере?

– Четырнадцать лет. Мне было пятнадцать, когда вынесли приговор, четырнадцать, когда арестовали. Умру в двадцать девять и стану самым молодым казненным в этой стране со времен Дикого Запада, когда всех вздергивали с пол-оборота.

– Депрессивное место! Ты не мог попросить, чтобы тебя переселили?

– Зачем? И куда? Все камеры одинаковые, восемь на десять футов. Те же правила, та же кормежка, те же надзиратели, та же невыносимая жара летом и пронизывающий холод зимой. Мы просто стая крыс, пытающихся выжить в этой канаве и медленно, день за днем, издыхающих.

– Ты был совсем ребенком…

– Нет, я не был ребенком, я был крепким пареньком, четыре года прожившим в лесу. Мне было некуда оттуда податься, разве что в сиротский дом или в приемную семью. Брайан нашел меня, мы сбежали и несколько лет жили, как хотели. Я не был ребенком, мисс Айрис, но для того, что произошло, я был слишком мал.

– Здесь вообще безопасно?

– Конечно. Отсек для смертников – очень безопасное место, пусть и полное убийц. Все мы рассованы по одиночкам, так что тут не с кем драться, никому ничего не грозит.

– Ты писал об этом в одном из писем.

– Разве осталось что-нибудь, о чем я не писал, мисс Айрис? Я все вам выкладывал. Вы тоже были со мной очень честной.

– Да, это так.

– Если считать, что мы уже все обсудили в переписке, то о чем нам сейчас говорить? У нас остаются считаные минуты.

– Ты сохранил мои письма?

– Конечно. – Коди быстро опускается на колени и достает из-под койки длинную плоскую картонную коробку с цветными конвертами. – Все до одного, мисс Айрис, и каждое я перечитал с десяток раз. По письму в неделю двенадцать последних лет, не считая открыток на мой день рождения, на Рождество, Пасху и День благодарения. В общей сложности шестьсот семьдесят четыре письма и открытки. Вы потрясающая женщина, мисс Айрис! Вам кто-нибудь когда-нибудь об этом говорил?

– То и дело говорят.

Коди бережно вынимает письмо из одного из конвертов.

– Вот самое первое, от двадцать второго апреля тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. «Дорогой Коди, меня зовут Айрис Вандеркамп, я живу в городке Норт-Платт, Небраска. Я прихожанка лютеранской церкви Святого Тимофея, наш женский библейский класс запускает новый проект. Мы протягиваем руку помощи молодым мужчинам, приговоренным к казни. Мы – противницы смертной казни и выступаем за ее отмену. Может, это прозвучит немного странно – но что я могла бы для вас сделать? Прошу ответить на это письмо. Искренне ваша, Айрис».

– Я помню все, будто это было вчера. Как-то вечером мы изучали у меня дома Библию, и Джеральдин Фишер рассказала, что прочла об одной женщине в Омахе, больше двадцати лет переписывающейся с приговоренным к казни заключенным, беднягой с Юга. Его собирались отправить в газовую камеру. Так все это начиналось. Мы стали искать имена. Твое выплыло потому, что тебе тогда было семнадцать лет, совсем молоденький. Я написала тебе и стала ждать.

– Прочитав ваше письмо, я не поверил, что кто-то на воле знает про меня, знает, что меня ждет казнь, и хочет сделать для меня что-то хорошее. Понимаете, мисс Айрис, – помню, я сто раз вам об этом писал, – у меня нет ни родни, ни друзей. И внезапно появились вы. Наверное, Джек мне друг, но он не в счет, он же мой адвокат.

– Ты ответил на мое письмо.

– Я был ужасно напуган. Раньше я не писал и не получал писем, не считая переписки с судами. Но я решился. Взял в библиотеке словарь и изучил каждое словечко. Написал печатными буквами – думаю, научился кое-как этому в первом классе.

– Получилось чудесное письмо, без единой описки. Такое впечатление, что у тебя ушло на него много времени.

– Да, долгие часы, но времени у меня было полно. Так у меня появилось занятие, цель. Хотелось произвести на вас впечатление.

– А я из-за тебя расплакалась. И потом плакала снова и снова.

– Знаете, мисс Айрис, когда меня привезли сюда мальчишкой, я был неважным читателем. Я бросил школу в десять лет. А еще раньше поменял столько школ и учителей, что мне разонравилось учиться. Брайан сбежал из колонии для несовершеннолетних, нашел меня в очередной приемной семье, и мы пустились в бега вместе. Больше я в школе не был. Немного умел читать, но не очень хорошо. Получив ваше письмо, я понял, что должен на него ответить. Одолжил бумагу и карандаш, взял словарь. Мне хотелось, чтобы не подкачало ни одно словечко.

– Было удивительно следить за тем, как с годами у тебя улучшался почерк, Коди. Сначала ты по-детски выписывал печатные буквы.

– Я и был ребенком.

– Но ты быстро перешел на рукописный шрифт.

– Вы сами меня об этом попросили, помните? Вернее, настоятельно предложили, чтобы я освоил рукописный шрифт и стал писать по-взрослому.

– Так и было. Еще я прислала тебе книжку по чистописанию.

Коди кладет письмо на койку, бросает взгляд на свою стену из книг и берет одну с полки.

– Вот она, «Искусство беглого чистописания». Я проводил с этой книгой долгие часы, мисс Айрис. На присланные вами деньги я купил бумагу и карандаши и часами тренировался.

Коди ставит книгу на место и берет другую. Показывая ее ей, он говорит:

– Мой первый словарь Уэбстера для студентов колледжей, издательство «Рэндом-хаус», мисс Айрис. Ясное дело, в бумажной обложке, чтобы мы не поубивали друг дружку словарями. Я прочел его целиком, мисс Айрис, от корки до корки, и не один раз.

– Знаю, знаю. Если помнишь, я предостерегала тебя от чрезмерного использования слишком умных слов. Иногда тебе хотелось ими блеснуть.

Коди со смехом бросает словарь на койку.

– Ясное дело, я важничал, но только перед вами, больше не перед кем было. Какое словечко вас сильнее всего покоробило?

– Их было очень много. Но почему-то вспоминается «строптивый».

– Мое любимое! Все равно что шумный, непокорный. Вы предостерегали меня от многих эпитетов: сервильный, скорбный, тлетворный, строптивый.

– Довольно. Я хотела показать, что такие слова не всегда передают сильные чувства и что выбор высокопарных слов иногда портит весь текст.

– Я полюбил слова: чем они громче, тем для меня лучше. – Коди с любовью смотрит на свою стену из книг.

– Знаешь, Коди, – говорит мисс Айрис, – у меня здесь мурашки бегают по коже, но все эти книги делают твою комнатушку более яркой и более красочной, что ли.

– До сих пор эти книги спасали мне жизнь. Это вы прислали их все, вы даже не представляете, что они для меня значат.

– Какая книга была первой?

Коди улыбается, показывает пальцем и достает книжку.

– «Мустанг» Луиса Ламура, – гордо говорит он и листает страницы. – Я прочел, вернее, дочитал ее десятого июня семьдесят восьмого года. У меня ушло на нее два месяца, мисс Айрис, потому что слишком многие слова были мне незнакомы. Вижу незнакомое слово – прерываюсь, записываю его, лезу в словарь, нахожу его там. Дочитаю абзац так, чтобы понять все до одного слова, встаю, хожу взад-вперед и опять его читаю. На это уходили бесконечные часы, но мне не жаль ни одной минуты. Я обожал слова, обожал их учить – и длинные, и короткие. Я вел список знакомых мне слов, насчет произношения которых не был уверен, и уточнял все у Джека, у капеллана, а иногда даже у Марвина. Я тренировался и тренировался, пока не разобрался со всеми словами, мисс Айрис. Со всем словарем.

– Знаю, знаю. Мне самой приходилось браться за словарь, чтобы понять некоторые твои письма.

– Слова я обожал, а уж по всяким историям и вовсе с ума сходил. Они позволяли мне уноситься прочь, колесить по миру, перелетать из этого века в прошлый и в следующий. Мое воображение пылало от них огнем, благодаря им я понимал, что не схожу с ума, в отличие от всех остальных здесь.

Он возвращает книгу на место и любовно разглядывает свою коллекцию.

– Вы все присылали и присылали их, мисс Айрис. Каждую неделю новая книга, а то и две-три. Я все их читал и перечитывал. Обычно я читал по десять – двенадцать часов в день, и все благодаря вам.

– Кто твой любимый писатель?

Этот вопрос вызывает у Коди смех, он качает головой.

– Боюсь, пришлось бы слишком долго перечислять. Но если бы можно было назвать только одного, то я бы выбрал Луиса Ламура. – Он указывает на полку. – Я прочел сорок одну его книгу. Еще люблю Микки Спиллейна, Эда Макбейна, Элмора Леонарда, Рэймонда Чандлера, Джона Данна Макдональда.

– Да, ты всегда говорил, что любишь детективы и книги про преступников.

– Так я же сам преступник. Столько документов это доказывают.

– Ты не преступник.

– Неужели? Тогда почему я здесь?

– Очень хороший вопрос, Коди. Хотела бы я, чтобы кто-нибудь дал мне на него правильный ответ.

Коди зачарованно смотрит на книги. Наконец, он спрашивает:

– Где вы брали все эти книги, мисс Айрис?

– О, я уверена, что писала тебе об этом в письме.

– Ответьте мне, черт возьми! Время уходит.

– Не бранись.

– Извините. Зря я не принял валиум.

– Что ты не принял?

– Неважно.

– Где я их только ни брала: на распродажах, на барахолках, на библиотечных аукционах, в букинистических магазинах. Ни за одну не заплатила больше доллара.

– Вы все их читали, прежде чем отправить мне?

– Почти все. Я не люблю грязь, а ведь бывают похабные авторы, вроде Гарольда Роббинса. Вот ведь гадость! Но я отсылала тебе и такие.

– Я очень признателен вам за это, мисс Айрис. Похабники мне тоже по нраву.

– Фу, гадость!

– Вы точно не читали главку-другую?

– Разве что самое начало, только чтобы понять, о чем там.

– Как вам «Долина кукол»[1]? Я перечитал ее пять раз, и она до сих пор меня возбуждает.

– Лучше поговорим о чем-нибудь другом.

– Что? Неужели вы не хотите поговорить про секс?

– Как-то не хочется.

– Мисс Айрис, у меня никогда не было секса, представляете? Меня бросили в тюрьму в четырнадцать лет, а сюда, в отсек для смертников, – в пятнадцать. Брайан всегда говорил, что у него был секс в тринадцать лет, в сиротском доме, но он был старше меня на четыре года, и потом, он был врунишка. А я так и не сподобился. Поэтому похабные книжки так меня радуют.

– Прошу, давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Нет уж, мисс Айрис. Мне осталось жить меньше двух часов, так что я буду говорить, о чем сам захочу.

– Назови три свои любимые книги.

Это сбивает Коди с толку, и он долго не отвечает. Глядя на полки, он в задумчивости потирает руки. Наконец, снимает с полки книгу и показывает мисс Айрис обложку.

– «Гроздья гнева» Джона Стейнбека. Это про Джоудов и других переселенцев из Оклахомы, перебирающихся от отчаяния в Калифорнию в разгар пыльных бурь. Грустно, но дарит надежду. – Он открывает книгу и смотрит на внутреннюю сторону обложки. – Вы прислали ее мне в ноябре восемьдесят четвертого года, я прочел ее семь раз.

Он бережно возвращает книгу на полку и берет другую.

– «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте, настоящий шедевр криминального жанра. – Он показывает ей обложку. – Читали, мисс Айрис?

– Конечно. Я помню убийство семьи Клаттер, всех четверых, в пятьдесят девятом году. Это случилось в Канзасе, в западной части штата, недалеко от моих мест.

– Этих ребят, Дика Хикока и Перри Смита, повесили. И знаете что, мисс Айрис? Я был рад, когда их повесили. А вы?

– Ну, я тоже не очень горевала.

– Вот же чудеса, мисс Айрис! Я сижу в отсеке для смертников и читаю быль про то, как плохие парни вломились в дом к невинным спящим людям и убили их. Звучит знакомо? И я прямо счастлив, что их поймали и казнили.

– Да, чудеса.

– В том-то и странность смертного приговора, мисс Айрис. Иногда приходишь в ярость от его несправедливости, а иногда ловишь себя на том, что тайком аплодируешь присяжным. Потому что сукин сын заслужил смерти. За мои четырнадцать лет здесь казнили восьмерых. Четверых в газовой камере, четверым сделали инъекцию. Один, скорее всего, не был виновен, зато остальные семь точно заслуживали смерти. Тем не менее шестерых мне было жаль, а двоих – нет.

– Я против смертной казни независимо ни от чего.

– Тогда вам не мешает познакомиться с некоторыми моими коллегами здесь, в отсеке. Вы бы передумали.

– Эти люди тебя пожалеют?

– Кто знает? Мне все равно. Мне нет дела до их чувств.

Он возвращает книгу на место и вновь любовно разглядывает свою коллекцию.

– Какая у тебя третья любимая книга?

Он не спешит показывать книгу.

– Кажется, это последняя, которую я прочел, – говорит он, достав томик. – Только вчера закончил – в пятый раз. Она про смерть, про смерть в молодости.

– «Выбор Софи» Уильяма Стайрона?

– Откуда вы знаете?

– Ты неоднократно писал мне о ней.

– Я прошел здесь через ад, мисс Айрис, но это ничто по сравнению с тем, что пережили эти люди. Все относительно, правда? Даже страдание.

– Наверное.

– И потом, здесь полно секса.

– Я не смогла ее дочитать.

– Блеск, а не книга! Очень мощная история и при этом роман, вымысел, хотя очень реалистичный. Стайрон получил за него Пулитцеровскую премию, вы знали?

– Нет, Национальную книжную премию США. Пулитцеровская у него за «Признания Ната Тёрнера».

– Так и есть. Вы знаете все эти книги, да? Больше сорока лет преподавали английский в старших классах.

– Да. И наслаждалась каждой минутой.

Он ставит книгу на полку и гладит другие корешки.

– Мои любимые: «Одинокий голубь», «Сговор остолопов», «Над пропастью во ржи», «Уловка-22»[2]. А вот это – любимейшие из любимых, цикл Джона Данна Макдональда про Трэвиса Макги. Про старину Трэвиса я мог читать без конца.

– Знаю, знаю, ты не мог от него оторваться.

– В цикле двадцать одна книга, и вы, мисс Айрис, отыскали их все до единой. Вы обалденная, знаете?

– Говорят, что да, я такая.

– Скажу вам правду, мисс Айрис, они все мне понравились. Взгляните на них, что за красота! Какие пестрые! Очень оживляют это жуткое место. У меня самая красивая камера во всем отсеке.

– Что с ними будет?

Коди трясет головой, застывает, потом улыбается.

– Минуточку! У меня отличная мысль. Заберите их себе! Хочу, чтобы вы унаследовали все мое имущество: библиотеку, письма, открытки, судебные материалы. Все, что у меня есть, мисс Айрис. Теперь все это ваше.

– О, нет. Даже не знаю, что мне с этим делать…

– Придумаете, мисс Айрис. Если не заберете, то все это пойдет в огонь. Больше некому это забрать.

– Они не посмеют!

– Еще как посмеют! Возьмут и все сожгут. Побросают в огонь следом за мной и вдоволь нахохочутся. Им же надо освободить место для следующего приговоренного.

– Я не смогу увезти все это с собой.

– И не надо. У меня на счете семнадцать долларов, вы прислали их мне на бумагу, марки и все такое прочее. Возьмите их, немного добавьте, и тогда, наверное, можно будет перевезти это все в Небраску. Пожалуйста, мисс Айрис! Для меня очень важно, чтобы моя библиотека и бумаги попали к вам. Все эти красивые книги, а еще открытки, письма, материалы из судов. Не отказывайтесь, мисс Айрис.

– Что ж, пожалуй, я…

– Вы обязательно сможете, мисс Айрис. Эти клоуны будут только рады, если вы заберете мое добро и им не придется с ним возиться. Пожалуйста!

– Ладно, идет, я согласна.

– Отлично, мисс Айрис. Это чудесно!

– Я все сделаю, Коди, обещаю.

– Спасибо вам, мисс Айрис. Вы ведь соберете всю нашу переписку?

– Обязательно. Думаю, для нее есть удобное местечко. Я освобожу одну стену в своем кабинете, чтобы там навсегда встали твои книги, Коди. Замечательная идея!

– Это просто невероятно, мисс Айрис. Я думал ничего после себя не оставлять, но теперь мне нравится мысль, что кое-что останется, какая-никакая память обо мне.

– Я всегда буду тебя помнить, Коди.

Он подходит к решетке и опять просовывает руку между прутьями. Она крепко сжимает его руку. Оба замирают.

Из темноты выступает Марвин и тихо произносит:

– Начальник говорит, что уже пора. Мне жаль.

Коди не обращает на него внимания, он смотрит ей в лицо и говорит:

– Спасибо вам, мисс Айрис. Спасибо, что приехали со мной попрощаться.

Она утирает одной рукой слезы.

– Это так ужасно, Коди, так неправильно. Тебе вообще здесь не место.

– Спасибо, что приехали, спасибо, что все эти годы помнили про меня, что были мне другом, спасибо за книги, открытки, за деньги, которые вы отрывали от себя.

– Для меня это честь, Коди. Жаль, что не смогла сделать больше.

– Вы сделали больше, чем кто-либо еще.

– Мне так жаль!

– Пожалуйста, не забывайте меня.

Она дотрагивается до его лица.

– Я никогда не смогу тебя забыть, Коди, никогда.

Марвин, аккуратно взявшись за ручки инвалидного кресла, увозит ее. Коди провожает ее взглядом, пока она не исчезает в темном коридоре. Потом он пытается собраться с духом. Когда стихает грохот закрывающейся двери, он подходит к койке, садится и прячет лицо в ладонях.

6

Вечер. 8.50. При новом звуке зуммера Коди встает, чтобы взглянуть, кто там еще. Это Джек Гарбер, он медленно бредет, засунув руки в карманы брюк, без своих обычных папок и бумаг под мышкой.

– Верховный суд сказал «нет», – сообщает он тихо и уныло. – Еще только что позвонили от губернатора и тоже с плохой новостью.

– Больше не стоит молиться? – Как Коди ни храбрится, у него поникают плечи, падает подбородок.

– Дела плохи, Коди. Больше ничего не осталось. Я все испробовал, использовал все возможности.

– Все кончено?

– Прости, Коди. Мне надо было действовать как-то иначе…

– Перестаньте, Джек. Не упрекайте себя. Вы десять лет за меня боролись, прямо как лев.

– Да, боролся и проигрывал. Ты должен был победить, Коди. Ты не заслуживаешь смерти. Ты был ребенком, ты никого не убивал, не ты нажал на спусковой крючок. Я тебя подвел, Коди.

– Нет, не подвели. Вы воевали до самого конца.

– Мне так жаль…

– Не надо, Джек. Я спокоен и готов уйти.

– Ты всегда оставался храбрецом, Коди. У меня никогда не бывало таких храбрых подзащитных.

– Я справлюсь, Джек. А если и дальше что-то есть, то мы еще увидимся по ту сторону.

Коди подходит ближе, просовывает руки сквозь прутья решетки и треплет Джека по плечу. Они обнимаются, насколько это возможно, когда между ними решетка, и долго так стоят. Потом Джек делает шаг назад, вытирает глаза, отворачивается и уходит. Коди смотрит ему вслед.

Он закрывает глаза и, тяжело вздохнув, подходит к телевизору и включает его пультом. На экране губернатор в роскошном кабинете, он, стоя на фоне строя лизоблюдов с постными лицами, говорит в дюжину микрофонов, расположенных перед ним:

– Мне только что сообщили об отказе Верховного суда рассмотреть последнюю апелляцию Коди Уоллеса. Я внимательно изучил его просьбу о помиловании. Его юный возраст, без сомнения, вызывает озабоченность. Тем не менее я гораздо больше сочувствую жертвам этого ужасного преступления, семье Бейкер, их огромной утрате. В этот час им нужны наши молитвы. Они против помилования. Народ нашего штата неоднократно подтверждал свое положительное отношение к смертной казни, и мой священный долг – соблюдать закон. Поэтому я отклоняю прошение о помиловании. Казнь состоится, как запланировано, сегодня в десять вечера.

Он склоняет голову, как будто в молитве, и выходит из кадра. Репортеры выкрикивают вопросы, но губернатору недосуг на них отвечать.

Коди выключает звук, однако продолжает смотреть на экран. Внезапно в кадре появляется Джек: его снимают где-то на территории тюрьмы, по обеим сторонам от него стоят надзиратели. Коди торопится снова включить звук.

– Коди было четырнадцать лет, – говорит Джек в камеру. – Ребенок, сирота, бездомный паренек, он жил в лесу, никому на свете не нужный. Он не стрелял, он никого не убивал. Штат варварски обходится с ним, как со взрослым, казнить такого аморально. Система раз за разом отвергала Коди, а теперь она намерена с ним расправиться. Мои поздравления всем богобоязненным гражданам, всем любителям оружия, закона и порядка, всем отпетым консерваторам этого пропащего штата.

При появлении на экране ведущего новостей Коди выключает телевизор.

7

Марвин толкает по темному коридору тележку с едой. Ужин здесь принято развозить в пять вечера, обед в одиннадцать дня, завтрак в пять утра. Согласно давнему судебному постановлению заключенному положено 2200 калорий в день, заключенной – 1800. Возможно, в каких-то других отсеках тюрьмы кормежка была приемлемой, но смертники получали мерзкую мешанину из резаных полусгнивших овощей и почти просроченных консервов. К миске прилагалось пять-шесть кусков черствого белого хлеба – так добирались положенные 2200 калорий, чтобы не допустить очередного судебного иска. Десять лет назад Коди удалось хоть немного улучшить положение. Некоторые заключенные воротили от такой еды нос и едва клевали, лишь бы не умереть с голоду. Другие, наоборот, жирели от избытка белого хлеба. Немногие счастливчики, получавшие какую-то мелочь из дома, покупали в буфете что-нибудь по– вкуснее.

– Твой последний ужин, Коди. – С этими словами Марвин просовывает замороженную пиццу «Пеперони» среднего размера в прорезь для еды в двери. Коди, подойдя, берет пиццу. Марвин дает ему высокий бумажный стакан с соломинкой. – Твой земляничный молочный коктейль.

Коди, улыбнувшись, садится на койку и откусывает кусок пиццы.

– Все кончено, Марвин. Неужели это случится?

– Похоже на то, Коди. Мне правда жаль.

Он откусывает еще, пьет через соломинку.

– Вот же гадость – эта замороженная пицца!

– А чего ты ждал?

– Не знаю. Я едал гораздо лучше.

– Ты заказал именно замороженную пиццу. Никогда раньше не видел, чтобы заказывали такое напоследок.

– Да ладно, неважно. Все равно у меня нет аппетита. Хочешь пиццу?

– Нет, благодарю.

Коди снова тянет через соломинку коктейль. Ему вдруг становится смешно.

– Помнишь, как убили Сканка Миллера? Года два прошло?

– Точно, два. Хорошо помню, Сканк мне нравился.

– Что он ел напоследок?

Марвин пытается вспомнить.

– Это было нечто! Сканк потребовал все сразу: стейк из вырезки, жареную картошку, два чизбургера, дюжину сырых устриц, печеную картошку, яичницу с беконом, шоколадное пирожное. И все слопал!

– Ты все это ему привез?

– Привез, а потом смотрел, как он ест. Он все время пытался меня угостить, но я подумал, что соглашаться было бы неправильно.

– Он еще бутылку вина заказал.

– Заказал, да не получил. Какой тут алкоголь!

Коди откусывает новый кусочек, но видно, что ему уже стало неинтересно.

– Знаешь, через несколько минут после смерти расслабляются кишечник и мочевой пузырь, все содержимое выходит наружу. Жуть! Сканк небось обхохотался.

– Думаю, ему было не до смеха.

– Это ты потом там прибираешься?

– Вот уж нет, Боже упаси, этим занимается кто-то другой.

– Что со мной будет, когда меня разденут и пристегнут к койке?

– Не знаю, Коди. Никогда не проявлял любопытства.

– Ты никогда не наблюдаешь за казнями, Марвин?

– Нет, это зрелище не по мне.

– Жаль, что ты отказываешься от пиццы. Гадость, конечно, но хотя бы желудок не будет пустым.

– Нет, спасибо.

– Дай, угадаю: ты не любишь замороженную пиццу?

– Угадал.

Коди, усмехнувшись, берет в рот соломинку.

– Ты не поверишь, Марвин. Когда мы Брайаном вламывались в чей-нибудь дом, то сперва искали оружие, оружие и драгоценности, что-нибудь ценное, что будет легко унести и еще легче загнать. Потом быстро осматривались. Я всегда брал из холодильника и из морозильника еду. Обычно мы залезали в дома голодными. Было везением найти в морозильнике замороженную пиццу. У нас был маленький ворованный мангал на углях – черт, все, что у нас было, включая обувь, было ворованным. В общем, в полночь мы разогревали замороженную пиццу и смотрели на звезды. – Он встает, бросает взгляд на Марвина, потом надолго зажмуривается. – Счастливые были деньки, Марвин, – говорит он с улыбкой. – Мы с Брайаном, свободные, как птицы, живем, что называется, на подножном корму, ночуем в палатках, нигде не задерживаемся, чтобы нас не сцапали. Представь, Марвин, никто на свете не знал, где мы, и никому не было до нас дела. Полная свобода: прячешься себе в лесу и на всех плюешь. Да, были денечки… Я был еще ребенком.

Марвину нечего сказать. Проходят тягостные минуты, Коди как будто впадает в транс. В коридоре опять грохочет дверь, но к ним никто не подходит. Наконец, Марвин говорит:

– Послушай, Коди, не сочти меня бесчувственным, но пора тебе закругляться с едой. Через несколько минут мы отведем тебя в комнату ожидания.

– Почему я не могу остаться здесь до самого главного момента?

– Не знаю, не я пишу правила.

– Ну да, ну да.

– Ты уж извини.

– Знаешь, Марвин, я тут нагрубил падре. Он еще здесь?

– Да, ждет вместе с начальником тюрьмы.

– Можешь попросить его посидеть со мной в комнате ожидания?

– Конечно, он будет только за.

– Хочешь посмотреть мою казнь? У меня полно билетов.

– Нет, спасибо.

Коди широко улыбается и громко хохочет.

– Окажешь мне услугу, Марвин?

Вот это действительно смешно, даже Марвину становится весело.

– Услуга в отсеке для смертников?

– Ага. Ты сможешь. Простая услуга, но очень важная.

– Ты о чем?

Коди подходит к решетке и тихо говорит:

– Марвин, я четырнадцать лет не видел луну. Хотелось бы увидеть ее еще разок.

– Брось, Коди.

– Нет, ты послушай, Марвин. Меньше чем через час я умру, так кому помешает, если я минутку подышу снаружи свежим воздухом? Кому от этого вред?

– Это не по правилам.

– Ты же сам придумываешь почти все здешние правила, Марвин. Тебе никто не указ. Да и не узнает никто. Идем себе по коридору и выходим через боковую дверь во двор – всего-то дел. Большущая луна, полная, – красота! Первая за лето, там, на востоке.

– Слишком рискованно.

– Да ладно, о чем ты? – смеется Коди. – Что я могу натворить, Марвин? Врезать тебе по башке, перелезть через полдюжины заборов, схватить тысячу пуль, удрать от собак? Дальше-то что, Марвин? Там собралась половина копов всего штата, ждут не дождутся праздника. Страсть как мы любим наши казни! Ну же, Марвин, сделай доброе дело! Я здесь пробыл так долго, что уже почти умер, разве нет?

Марвин неуверенно озирается.

– Пойду спрошу разрешения у начальника.

– Нет! Не трать время на этого дурня. Сам знаешь, он запретит. Просто выпусти меня, никто нас не увидит. Пять минут на все про все, Марвин. Ну, пожалуйста!

– Я не могу.

– Очень даже можешь. Чего ты трусишь?

– Нельзя. Меня уволят.

– Ничего подобного. Никто не узнает.

– Извини, Коди.

– На пять минут!

– Две минуты. И живо назад.

8

Дворик крохотный, в центре столик в виде бетонной плиты, окруженный клочками травы. Площадь дворика – двадцать четыре фута на двадцать, смертники знают это с точностью до дюйма, потому что каждый день вышагивают здесь вдоль заборов. Под острой как бритва колючей проволокой, между бетоном и железной сеткой, протоптана дорожка. Каждому разрешен час прогулки в одиночестве – подышать воздухом, посмотреть вдаль, помечтать, пошаркать по дорожке. Семь-восемь длинных шагов, резкий поворот, еще столько же обратно. В прежние времена двор был просторнее, здесь лежали старые гири, имелось даже баскетбольное кольцо. На прогулку выпускали сразу четверых, и они устраивали жесткие поединки два на два. Потом произошла драка, одному смертнику досталось по голове ган– телей.

Во дворе нет освещения, потому что в темное время суток он всегда пустует. Приземистая постройка с плоской крышей – отсек для смертников, – к которой примыкает двор, тянется на сорок футов в каждую сторону. С краю прилеплена уродливая пристройка – газовая камера, существующая уже не одно десятилетие.

Открывается тяжелая железная дверь, и Коди выходит – без наручников и кандалов. За ним идет безоружный, напряженный Марвин. Вдали по небу скользят лучи прожекторов, слышно, как пролетает вертолет. Близится время убийства, воздух пропитан предвкушением.

Коди замирает по центру двора и смотрит на полную луну, такую большую, что, кажется, до нее можно дотянуться.

– Гляди-ка, ничуть не изменилась, все та же старушка луна.

– Ты ждал чего-то другого? – спрашивает Марвин, привалившись к бетонному столику.

– Она стала малость ближе, как считаешь?

– Сомневаюсь. Как ты узнал про полнолуние?

– Двадцать второе июня – первый день лета. Это называется «земляничная луна».

– Не слыхал.

– Перестань, Марвин. Серьезно?

– Впервые слышу. Почему «земляничная луна»?

– Потому что в конце весны и в начале лета созревает земляника и другие фрукты-ягоды. Вот индейцы и назвали такую луну земляничной.

– Ну, и что это значит?

– То и значит, что несколько ночей луна кажется ближе.

– С чего ты это взял?

– Когда-то я все знал о звездах и созвездиях. Мы с Брайаном жили под открытым небом. Днем дрыхли, ночью бодрствовали. Хочешь, расскажу тебе историю, одну из своих любимых?

– Хочу, только поскорее. Если начальник тюрьмы нас здесь застукает, мало не покажется.

– Мне нет дела до начальника.

– А мне есть. Мне вообще все это не нравится.

– Как-то мы с Брайаном залезли в один дом и не нашли там ни оружия, ни драгоценностей – ничего на продажу. Даже замороженной пиццы там не оказалось, зато в гостиной у этого чудика стоял перед окном телескоп, чтобы звезды разглядывать. Мы были здорово на него злы, вот и прихватили телескоп: вдруг удастся его загнать хотя бы за несколько баксов. Той же ночью остановились в поле и давай пялиться в этот телескоп. Никогда не забуду, как здорово было рассматривать поверхность луны: кратеры, хребты, долины. Кто-то из астронавтов называл это величественным запустением. Мы часами на все это таращились, совершенно завороженные. Где-то через неделю вломились еще в один дом и уж там напали на золотую жилу. Оружие, побрякушки, радиоприемники, маленький телик. Отличный улов. Даже замороженную пиццу нашли. Мы загнали свою добычу и набили карманы наличными. Нашли дешевый мотель, заплатили за номер, приняли душ, переночевали под кондиционером. Вкусили шикарной жизни. Порой мы так поступали, когда перепадали деньжата. Там неподалеку была библиотека, филиал главной городской. Ну, мы туда отправились – можешь поверить, я впервые в жизни попал в библиотеку – и ужасно удивились: оказывается, любой мог прийти туда с улицы и бесплатно почитать газеты и журналы. Мы стали рыться на полках и наткнулись на втором этаже на красочный альбом: Солнечная система, созвездия, фазы луны. Мы украли альбом и отнесли к себе на стоянку. Там мы изучили его от корки до корки. Я тогда читал неважно, зато Брайан окончил восемь классов. Мы узнали о звездах все. В ясные ночи часами не отрывались от телескопа. Глядя на луну, мы уже и без телескопа могли определить день месяца. Безлунными звездными ночами мы невооруженным глазом различали созвездия: Орион, Скорпион, Близнецы, Северный Крест, Телец, Большой Ковш, он же Большая Медведица. А уж с телескопом мы находили звезды и звездные системы, о которых не рассказывают в школе. Однажды мы здорово поругались из-за того, что Брайан стал хвастаться, что нашел Плутон, ты только представь!

– Даже не знаю, что представлять.

– Мы оставили телескоп себе, не стали продавать, даже когда голодали.

– Хорошая история, только мне не понравилось про вторжение и грабеж.

– Что нам было делать, Марвин? С голоду подохнуть?

– Все равно, так нельзя.

– Неважно. – Коди тычет пальцем в луну. – Брайану нравились темные ночи с Млечным Путем и тысячами звезд, а я предпочитал Луну. В полнолуние, вот как нынче, созвездий было не разглядеть. Но я не унывал: часами исследовал лунную поверхность, убежденный, что там кто-то живет. Видишь темный участок правее середины диска? Это Море Спокойствия, там прилунился в июле шестьдесят девятого «Аполлон-11», помнишь, Марвин?

– Кто ж этого не помнит! Ты тогда был совсем мал.

– Мне было восемь, я жил в приемной семье Конвей, одной из многих. Они были неплохими людьми, но в положении приемного ребенка плохо то, что он всегда знает, что он чужой. Словом, воскресным вечером мистер Конвей усадил всех нас перед телевизором, чтобы мы увидели прилунение. Тогда это меня не зацепило, а тебя?

– Даже не знаю, Коди. Давно это было. В те времена чернокожие мальчишки не мечтали стать астронавтами, когда вырастут.

– Ну, я, белый мальчишка, тоже не мечтал стать астронавтом. Заиметь мать с отцом и зажить в милом домике – вот и все мои тогдашние мечты.

Коди тоже, как и Марвин, приваливается к бетонному столу. Оба провожают глазами шарящие по небу лучи прожекторов.

– А ты о чем мечтал, Марвин?

– Не знаю… Играть в бейсбол. У меня были хорошие родители – были и есть, куча братьев и сестер, дяди и тети, большая и, можно сказать, счастливая семья. В этом смысле мне повезло.

– Вот уж точно.

– Моим героем был Уилли Мейс, я мечтал играть в Главной лиге бейсбола, как он. Мой отец тоже был бейсболистом, три года отыграл за юниоров, но это было еще до Джеки Робинсона[3]. Заработать на этом нельзя было, так что он ушел из команды и вернулся домой. Он учил меня играть, мне нравилось.

– Высоко ты забрался?

Марвина смешит этот вопрос.

– Не очень. В шестьдесят пятом «Уайт сокс» поставили меня для игры в сорок пятом круге, оказавшемся последним, и предложили двести долларов.

– Ты согласился?

– Нет, отец отсоветовал. Он знал, что мне не пробиться в звезды, слишком тяжел, и не хотел, чтобы я зря потратил пять лет в юниорах. Он видел меня студентом колледжа, но колледж мы не потянули.

– Умный был небось человек.

– Он и сейчас неглуп. Я до сих пор, бывает, к нему прислушиваюсь, а он до сих пор любит давать советы.

– А твоя мать?

– Тоже пока держится. Они женаты уже больше пятидесяти лет. Мать тоже хлебом не корми, дай что-нибудь посоветовать.

От волнения Коди не может устоять на месте. Подойдя к забору, он смотрит на луну.

– Однажды – мне было вроде лет двенадцать – мы с Брайаном замерзли и оголодали в лесу. Дело было зимой, мы высматривали, куда бы влезть. Вечером, лишь только стемнело, мы подкрались к одному дому на опушке, крайнему в новом поселке, и залезли на дерево, чтобы получше все рассмотреть. Мы видели в темноте, как кошки, и были очень быстрыми. Смотрим, в доме большое окно рядом с кухней, и в нем видно все семейство, собравшееся ужинать. Отец, мать, трое детей, один из сыновей – мой ровесник. Едят, беседуют, смеются, нежатся в тепле от зажженного камина. И я подумал: а что я? Почему я сижу на дереве голодный и замерзший, а у этого мальчишки такая хорошая жизнь? Что пошло не так?

– У меня нет ответа.

– Знаю, что нет, Марвин. Ну, а все-таки? Слышишь, как тикают мои биологические часы?

– Лучше нам вернуться. Тебе осталось всего тридцать три минуты. Как бы начальник не застал нас здесь.

– И что он сделает? Объявит мне выговор? В карцер посадит?

– Не знаю. Меня он может перебросить на охрану всяких подонков.

– Да уж, здесь, у смертников, куда лучше, – смеется Коди.

– Мне нравится.

– Спасибо тебе за это, Марвин. – Он машет луне. – Спасибо, что был ко мне добр. Среди надзирателей есть отпетые козлы.

– Ты всегда мне нравился, Коди, я всегда считал, что тебе здесь не место.

– Спасибо, Марвин, приятно это слышать, когда время почти на исходе.

На дороге, ведущей к главному тюремному корпусу, появляется кортеж машин: полицейский автомобиль с вращающейся синей мигалкой, за ним – три одинаковых белых автобуса и замыкающий автомобиль полиции. Они сворачивают на стоянку перед отсеком смертников и останавливаются. Пассажиры выходят из автобусов, переговариваясь (издали голоса не слышны), охрана ведет их в здание.

Коди и Марвин провожают их глазами. Когда все исчезают внутри, Коди говорит:

– Вот и свидетели. Конец все ближе.

– Это точно.

– Ты видел список свидетелей, Марвин?

– Видел.

– Ну и кто в нем?

– Мне нельзя говорить.

– Перестань, Марвин. Господи, разве я не вправе знать, кто будет наблюдать за моей смертью?

– Там члены семьи. У Бейкеров было трое детей.

– Мюррей, Адам и Эстель. Слава Богу, в тот вечер их не было дома. Я запомнил их на моем суде. Я даже писал им письма, но они так и не ответили. Мне не в чем их винить.

– Да, они. Еще пара прокуроров, полицейские. Я не всех из списка знаю.

– И никого на моей стороне.

– Ты же сам так хотел.

– Вроде бы. Хочешь посмотреть, как я умру, Марвин?

– Я же сказал, нет.

– Тогда я не поверил. Мне просто любопытно, каково им будет, когда все кончится? Они испытают облегчение? Грусть? Счастье, что меня не стало? Как по-твоему?

– Даже не знаю. Они хотят засвидетельствовать твою смерть, иначе не приехали бы.

– Ну, мы с начальником тюрьмы их не разочаруем. – Коди делает несколько шажков, глядя на газовую камеру. – А знаешь, Марвин, мне их жаль. Они потеряли родителей, которые были славными людьми и все такое, но, клянусь, я никого не убивал.

– Знаю.

– Я даже просил Брайана убрать пушку.

– Однажды, много лет назад, я беседовал с твоим адвокатом, Джеком. Он тоже славный малый. Джек рассказал мне о твоем деле, он считает, ты не убивал этих людей, а стрелял твой брат.

– Так-то оно так, но я там был, я – сообщник и согласно законам этого великого штата виновен так же, как мой брат.

– Все равно это никуда не годится.

– Я виноват, Марвин. Кругом виноват.

9

Дом находился за городом, в жилом поселке, состоявшем из участков в два акра каждый. К поселку была проложена заасфальтированная дорога, округ обеспечил водопровод и канализацию. До соседей было достаточно далеко, чтобы избежать вмешательства по мелочам, но достаточно близко, чтобы получить помощь в случае необходимости. В доме площадью 3000 квадратных футов было много комнат, рядом имелся бассейн и сад, где резвились собаки. Все вместе представляло собой идеальную цель для бесхитростных воришек, прятавшихся в лесу и готовых нагрянуть что ночью, что днем. Пока банда братьев Уоллес эту территорию не трогала. Вдоль дороги стояли четырнадцать домов, все они выросли за последние двадцать лет и, значит, могли быть оборудованы системами охраны и сигнализации. Почти у всех на подъездных дорожках поблескивали металлические таблички с названием самой известной в тех местах охранной компании «Алерт».

Брайан и Коди наблюдали за дорогой не одну неделю. Время было летнее, отпускное, самая страда для воров. После заката братья ездили на велосипедах по поселку, проверяя, где горит свет. До наступления темноты они сидели на ветвях деревьев и наблюдали за домами в бинокль: отмечали, откуда уехали трейлеры, где подобрали доставленные утром газеты, откуда пропали дети и собаки, где плотно задернуты шторы. Так легко было обнаружить дом, оставшийся без жильцов.

Через несколько дней стало ясно, что Бейкеры уехали. Они жили на северной стороне дороги, в секторе ответственности Коди. Брайан отвечал за дома на южной стороне.

Они дождались двух часов ночи, лучшего времени для взлома. Когда окна и двери утыканы датчиками, звонок в диспетчерскую поступает в течение минуты, потом внутри дома срабатывают сирены или зуммеры – в зависимости от того, что выбрали Бейкеры. Никогда не знаешь заранее, вмонтированы ли внешние приборы, которые всполошат соседей. Вся надежда была на то, что до появления синей мигалки пройдет минут двадцать.

Две минуты – более чем достаточно. У братьев имелись фонарики, ведь орудовать приходилось в потемках. К тому же никогда нельзя было исключать бессонницу у докучливых соседей. Брайан вырезал стеклорезом одну панель в двери, просунул в дыру руку, отодвинул задвижку и распахнул дверь. Он так часто это делал, что мог отпереть без ключа любую закрытую дверь.

Через несколько секунд по всему дому разнесся звук сигнализации, но не очень громкий. Братья научились не обращать внимания на сирены и методично делать свое дело. Им еще ни разу не довелось застать дома хозяев, они привыкли, что сирены звучали вхолостую.

Но в ту роковую ночь все пошло не так. Кто-то щелкнул выключателем в гостиной.

– Кто здесь? – раздался мужской голос.

– Черт!.. – прошипел Брайан. Наверное, в этот момент его и засекли.

– Здесь кто-то есть, Карл! – прозвучал женский голос. – Я его слышала.

Пятнадцать лет Коди проигрывал в памяти эти ужасные секунды и никак не мог понять, зачем Брайан нарушил тишину. Они ведь сотни раз повторяли друг другу, что в случае чего кинутся к двери, в которую вошли, и исчезнут в ночи, как кролики. Не шуметь, бежать без оглядки! Они были во всем черном, включая кеды, лица вымазали черной краской, даже резиновые перчатки были черные. Они были совсем юнцами, но играли во взрослые игры, относились ко всему серьезно и гордились своими успехами.

Пистолет… Откуда он там взялся? Они похитили уже добрую сотню таких игрушек и расстреляли у себя в зарослях гору патронов. Коди стал метким стрелком, а Брайан и подавно. Они подолгу спорили, брать ли на дело огнестрельное оружие.

В глубине дома зажгли еще свет. Коди попятился, очутился в кухне и там зацепился ногой за высокий табурет.

– У меня карабин! – крикнул мужчина.

Брайан нырнул за высокое кресло в гостиной.

Стрельба длилась считаные секунды, но Коди, единственный выживший, мог часами мысленно воспроизводить случившееся за эти секунды. Оглушительный выстрел 12-миллиметрового карабина, несколько выстрелов из 9-миллиметрового пистолета. Женский крик, еще один выстрел из карабина.

На суде над Коди эксперты-баллистики объясняли присяжным, что Брайан умудрился выпустить пять пуль, пока сам не получил заряд 12-го калибра. Одна его пуля угодила миссис Бейкер под глаз, убив ее на месте. Две попали в грудь мистеру Бейкеру, но он все же успел свалить вторым выстрелом Брайана.

Когда стрельба стихла, Коди нащупал выключатель и в ужасе осмотрелся. Бейкер стонал, пытаясь подняться с пола. Его окровавленная жена лежала у книжного шкафа, Брайан – на полу у телевизора, со снесенной половиной черепа. Коди с криком бросился к брату.

Приехавшая полиция застала его сидящим на полу и держащим изуродованную голову брата. Он был весь в крови и не переставая рыдал.

Бейкер умер на следующий день. Коди, оставшегося физически невредимым, до конца жизни заточили в тюрьму. Присяжным продемонстрировали фотографии с места преступления, и они после короткого обсуждения вернулись со смертным приговором.

10

– Это я во всем виноват, Марвин. Я думал, что в доме пусто, Бейкеры уехали. Всего одна моя ошибка – и все изменилось. Это было ужасно.

Коди возвращается к бетонному столу, к Марвину. Оба смотрят на луну. Бегут секунды. Им уже пора.

– А кровищи было! Я тоже был весь в крови и не смог сбежать. Копы затолкали меня на заднее сиденье и всю дорогу поливали бранью, но мне было все равно. Я плакал и не мог перестать. Брайан был мертв. Он был единственным, кого я когда-либо любил, слышишь, Марвин, и единственным, кто любил меня. Его нет уже пятнадцать лет.

– Сочувствую, Коди.

Во двор выглядывает другой надзиратель:

– Начальник близко.

Марвин заметно напрягается, спешит к двери, открывает ее и ждет, но Коди будто прирос к месту. Он медленно вытирает слезы, не отрывая глаз от луны.

– Пошли, Коди.

– Куда? Куда я иду, Марвин?

– У меня нет ответа.

– Думаешь, там меня может ждать Брайан?

– Чего не знаю, того не знаю.

Коди медленно выпрямляется, еще раз вытирает лицо и бросает на луну последний долгий взгляд.

Спарринг-партнеры

1

В адвокатской фирме «Маллой энд Маллой» трудилось уже третье поколение юристов, и на первый взгляд она производила впечатление процветающей, невзирая на громкий скандал в недалеком прошлом. Уже пятьдесят один год фирма располагалась в центре Сент-Луиса, на углу Пайн-стрит и Десятой, в изящном здании в стиле ар-деко, отнятом на раннем этапе существования фирмы у должника в рамках взыскания.

В самом здании дела, правда, шли не слишком хорошо. Патриарх фирмы Болтон Маллой уже пять лет как сел в тюрьму за убийство жены, чрезвычайно неприятной особы, о которой никто не скорбел. Это и был тот самый скандал: один из известнейших в городе юристов был обвинен в непредумышленном убийстве и лишился лицензии. Ему дали десять лет, но он уже предпринимал все возможные меры для своего досрочного освобождения.

Его сыновья, теперь управлявшие фирмой, проявляли излишнее усердие. Партнеры с одинаковым статусом, полномочиями и заработками, они на дух друг друга не переносили и разговаривали только при крайней необходимости. Прочих партнеров в фирме не имелось. Расти, бывший на семнадцать месяцев старше брата, воображал себя жестким судебным защитником, любил выступать в суде и грезил о крупных эффектных вердиктах, после которых на фирму посыпались бы новые прибыльные дела, сопровождаемые пристальным вниманием и рекламой. Кирк, более спокойный по натуре, предпочитал безопасные имущественные и налоговые тяжбы, не сулившие, правда, рекордных гонораров.

Расти каждый год покупал сезонные абонементы на матчи бейсбольной команды «Сент-Луис кардиналс» и посещал не менее полусотни игр. Зимой он почти не пропускал матчей с участием хоккейной команды «Сент-Луис блюз». Кирк спорт не жаловал, отдавая предпочтение театру, опере и даже балету.

Расти, обожавший блондинок, трижды на них женился. Лишь только второй по счету брак дал ему ребенка, до сих пор единственного. Кирк же по-прежнему жил с первой женой, миленькой брюнеткой, но их брак дышал на ладан. У них было трое детей-подростков, получивших пристойное воспитание, но теперь выбиравших кривые дорожки, каждый свою.

Болтон и его ныне покойная жена вырастили сыновей верующими католиками, и Кирк до сих пор не пропускал ни одной воскресной службы. Расти отвернулся от церкви вследствие сотрясавших ее сексуальных скандалов и враждебно реагировал на любое восхваление римского папы. Он утверждал, что перешел в лоно англиканской церкви, хотя на богослужениях замечен не был.

Гордые своими ирландскими корнями, юноши мечтали о колледже Нотр-Дам. Расти, старший, первым отправился в Саут-Бенд сдавать экзамены. К тому времени братья так ревновали друг друга, так соперничали, что Кирк втайне молился о провале Расти. Молитвы не помогли, но Кирк все же решил обогнать брата в конкурентной гонке – попробовать поступить в колледж из «Лиги плюща». Он попал в список кандидатов в Дартмут и в последний момент был туда зачислен.

Футболисты Нотр-Дам против легкоатлетов Дартмута… Перебранкам братьев не было конца. Когда Расти сообщил родным, что надумал поступить в Школу права Йельского университета, Кирк принял вызов и нацелился на Гарвард. Оба не преодолели высокую планку, несмотря на хорошие результаты бакалавриата. Тогда Расти выбрал Джорджтаунский университет, Кирк – Северо-Западный, в то время стоявший даже выше в рейтинге. Таким образом, Кирк попал в более престижное учебное заведение. Расти не смог с этим смириться.

Болтон не сомневался, что оба сына вернутся в семейную фирму в деловом центре Сент-Луиса, недаром он полностью оплатил их образование и постоянно их контролировал. Тем не менее, желая дополнительно их закалить, он настоял, чтобы они пару лет повоевали в окопах и почувствовали на собственной шкуре, почем фунт лиха. Расти выбрал для этого место государственного защитника в Милуоки, Кирк – должность заместителя прокурора в Канзас-Сити.

Фирма «Маллой энд Маллой» никогда не гнушалась политики: Болтон играл на обеих половинах поля, помогая деньгами политикам и судьям с лучшими шансами на победу. Ему всегда было безразлично, к какой политической партии принадлежит кандидат. Требовался только постоянный контакт в будущем, для чего Болтон щедро выписывал чеки и собирал средства. По этим вопросам братья тоже расходились. Расти был непоколебимым демократом, презирал крупный бизнес, лжереформаторов и страховые компании. Он водил дружбу с такими же, как он, «уличными адвокатами», отъявленными скандалистами, выставлявшими себя защитниками бедных и увечных. Кирк якшался с богатеями, обедал на верхних этажах небоскребов, играл в теннис в загородных клубах. Он гордился тем, что ни разу в жизни не голосовал за демократа.

Водораздел в фирме оказался настолько глубок, что там появились две фракции в буквальном смысле этого слова. Посетитель, входивший в здание с Пайн-стрит, попадал в шикарный холл, где его приветствовала миловидная администраторша за сияющей стойкой. Того, что спрашивал Кирка, она отправляла в правое крыло, а посетители Расти проходили налево. У каждого был собственный штат и вассалы – юристы, секретари, средний юридический персонал, курьеры, – гнездившиеся в «своей» части здания. На общение с «другой стороной» тут и там смотрели хмуро.

Необходимость общаться, впрочем, возникала редко. Дела в ведении Расти представляли собой разбирательства в связи с телесными повреждениями, поэтому его адвокаты имели богатый опыт в реконструкции обстоятельств аварий, в установлении небрежности медработников, в досудебных маневрах, переговорах о досудебном возмещении и в разбирательствах в суде. Кирк же подряжался помогать на почасовой основе состоятельной клиентуре, так что его подчиненные поднаторели в составлении завещаний дюймовой толщины и в манипулировании налоговыми правилами.

В течение пяти лет после ухода Болтона фирма не проводила корпоративов. Старик всегда распоряжался о приемах с вином и сыром в первую пятницу каждого месяца, в пять часов вечера: он видел в этом способ снять напряжение и укрепить сплоченность работников. Кроме того, на Рождество устраивали вечеринку с обильными возлияниями. Но все это ушло в прошлое вместе с Болтоном. Сразу после вынесения приговора отцу братья-соперники разбрелись по своим углам и негласно утвердили новые правила сосуществования.

Чтобы не сталкиваться с Кирком, Расти усиленно трудился утром в понедельник, среду и пятницу – если долг не призывал его в эти часы в суд. Кирк в это время не показывался в офисе, зато проявлял служебное рвение по вторникам, четвергам, а порой и по субботам. Бывало, они не разговаривали и даже не виделись неде– лями.

Чтобы обеспечить нормальную работу фирмы в подобных условиях, сюда давно пригласили Дианту Брэдшоу – несокрушимую, как скала, посредницу, неофициально превратившуюся в третьего партнера. Ее кабинет находился в нейтральной зоне за спиной у главного администратора, равно удаленной от обоих крыльев здания. Когда Кирку что-то требовалось от Расти, а подобное случалось нечасто, он действовал через Дианту. Расти поступал так же. Когда необходимо было принять какое-нибудь важное решение, она консультировалась с ними обоими по отдельности, а потом поступала так, как считала правильным сама.

В сфере этого бизнеса, где компании разоряются еженедельно, Маллои разбежались бы и двинулись дальше собственными путями даже без отягощающих дело семейных сложностей. Но этого не происходило по двум главным причинам. Первой было жесткое соглашение о партнерстве, к подписанию которого Болтон принудил сыновей, прежде чем сесть в тюрьму. Оба, практически под дулом пистолета, дали согласие оставаться равными партнерами по меньшей мере пятнадцать лет. Если бы один из них решил отделиться, то все его дела, клиенты и гонорары остались бы у фирмы. Поэтому ни тот ни другой не могли себе этого позволить. Вторая причина касалась недвижимости. Собственником здания оставался сам Болтон, сдававший его фирме в аренду за доллар в год. На самом деле из этого проистекала прямая выгода. Если бы фирма лопнула, то из здания всех выселили бы, арендные платежи за прошлые годы были бы приведены в соответствие с реальностью, и всем пострадавшим пришлось бы до конца жизни проливать слезы.

Болтон всегда держал сыновей под контролем, он был внимательным, ловким отцом, партнером и боссом. Никто не мечтал от него увернуться. Неудивительно, что его намеки на скорое досрочное освобождение лишали обоих сыновей сна.

И правому, и левому крылу фирмы «Маллой энд Маллой» позарез нужно было, чтобы Болтон оставался в тюрьме.

2

Раннее утро четверга было рабочим для Кирка. Он свернул с Десятой улицы в подземный гараж под «Маллой-билдинг». Там уже стояло несколько машин сотрудников Расти, приехавших до восьми утра, потому что великий адвокат собирался в суд. Четыре парковочных места у лифта были зарезервированы для лиц, чьи фамилии значились на табличках. Место Расти занял огромный «форд»-внедорожник, не уместившийся между двумя белыми полосами. На его бампере красовалась новая наклейка: «ХЭЛА ХОДЖА В ГУБЕРНАТОРЫ! ГОЛОСУЙТЕ ЗА ДЕМОКРАТОВ».

Кирк поставил машину напротив «форда», рядом с сияющей «ауди» Дианты. Ее ранний приезд в офис означал, что она наблюдает за ходом текущего судебного процесса Расти.

Когда Расти выступал в суде, все сотрудники фирмы, невзирая на принадлежность к той или иной фракции, переставали дышать.

Кирк вылез из машины, взял портфель и зашагал к лифту. По пути он задержался, чтобы разглядеть наклейку на бампере у Расти. На его взгляд, Хэл Ходж был пустым бюрократом, больше двадцати лет просиживавшим штаны в законодательном собрании штата и практически ничего там не достигшим. Кирк не отказал себе в удовольствии оглянуться на бампер своей машины, безупречной «БМВ», с наклейкой «ПЕРЕИЗБЕРЕМ ГУБЕРНАТОРА СТЕРДЖИССА, НАСТОЯЩЕГО РЕСПУБЛИКАНЦА».

Кирк поддержал Стерджисса четыре года назад, выписывая чеки и помогая собирать средства на его кампанию. Тот был вполне симпатичным политиком, чьим главным преимуществом на данный момент стало пребывание в кресле с возможностью переизбраться. Штат Миссури был решительно привержен красному цвету[4].

В лифте Кирк поправил свой шелковый галстук и воротничок рубашки. Одежда тоже была взрывоопасным фактором. Когда у власти находился Болтон, он орудовал железным кулаком, обращая особое внимание на дресс-код. Он настаивал на пиджаках и галстуках, на костюмах в зале суда, на консервативных нарядах женщин, хотя и был любителем коротких юбок. Уже на следующий день, после того как Болтон сел в тюрьму, Расти поспешил потрафить своему молодому персоналу, отменив подобные правила. Теперь его юристы и все остальные сотрудники носили джинсы, брюки цвета хаки и сапоги, забыв про галстуки (по крайней мере, на работе). Правда, в суде и на серьезных собраниях они выглядели настоящими адвокатами. Другое дело Кирк: он не выносил непрофессионализм, поэтому в его крыле здания сохранился дресс-код. Его юристов возмущала такая несправедливость.

В «Маллой энд Маллой» никогда не обходилось без того, чтобы одна из группировок была чем-нибудь возмущена.

Лифт остановился в главном вестибюле, и Кирк несколько секунд раздумывал, не проникнуть ли ему на территорию Расти, чтобы узнать, как продвигается судебный процесс. Решившись, он прошагал по широкому коридору и, никого не встретив, сообразил, что все на совещании. Он приложил ухо к двери конференц-зала, но тут же выпрямился, решив, что это небезопасно. Его внезапное появление взбесило бы брата, нарушив ход совещания.

Дианта была там и позже могла все ему рассказать. Она не наблюдала за самим процессом, но, по информации от «крота», дела истца шли неважно.

3

В конференц-зале Расти разглагольствовал, расхаживая по помещению туда и обратно. Обстановка была напряженной. Сотрудники, одетые согласно протоколу, уже успели устать к восьми утра – обычное дело в разгар крупного процесса с участием присяжных. Длинный мраморный стол был заставлен высокими стаканами с кофе. К пирожным никто не притрагивался.

– Вчера в десять вечера мне звонил Банкрофт, – рассказывал Расти. – Наплел обычной чуши, а потом заявил, что его клиент готов заплатить миллион, чтобы все прекратить.

Дианта сидела не за столом, а в углу, поскольку официально не участвовала в обсуждении. Услышав волшебные слова о мировом соглашении, она закрыла глаза и попыталась сдержать улыбку.

– Я, конечно, наотрез отказался. С полной определенностью заявил, что мы не пойдем на мировую, уж, по крайней мере, не за жалкий миллион.

Дианта, сидя с закрытыми глазами, нахмурилась и чуть заметно покачала головой.

Расти оглядел зал, будто бросая всем вызов: ну, кто против?

– Все согласны?

Карл Солтер был не штатным адвокатом фирмы, а ее консультантом по подбору присяжных. А еще он был старым другом Расти. У них за плечами имелось много судебных процессов, и они могли говорить друг с другом начистоту.

– Лучше возьми деньги, Расти, – посоветовал он. – Это жюри не поддержит тебя. На твоей стороне присяжные номер один, три и пять, но это лишь половина, маловато. Так что бери деньги.

– Я против, – сказал Расти. – Заседатель номер два тоже у нас в кармане. Я уже неделю наблюдаю за этой женщиной, она за нас. Когда миссис Брустер давала показания, то она плакала.

– Она вообще плаксивая, – объяснил Карл. – Вчера я видел, как она в перерыве снова вытирала слезы.

Расти перевел взгляд на одного из юристов фирмы.

– Бен?

– Даже не знаю, Расти. Она и вправду плакса. Думаю, за нас четверо из шести, а нужно пять. Непохоже, что мы набрали волшебное число.

Бен Буш последние восемь лет был главным помощником Расти в судах. В большинстве адвокатских фирм независимо от их размера его давно повысили бы до той или иной степени партнерства, но Маллои продвигали своих сотрудников вверх с большим скрипом. Они были щедры на деньги и на бонусы, но не спешили делиться собственностью.

Во взгляде Расти читалось, что он считает Бена бесхребетным трусом. Дернув шеей, он оглядел осталь– ных.

– Полин?

Та знала, что без этого не обойдется, и сохраняла спокойствие. Мало что могло заставить Полин Вэнс разнервничаться. Она работала у Расти уже одиннадцать лет и заслужила репутацию напористого судебного адвоката, склонного бороться, а не идти на мировую.

– Я тоже в сомнениях, – созналась она. – Дело шло бойко, мы доказали необходимость компенсации. Ущерб ужасен. Думаю, сохраняется потенциал для сокрушительного вердикта.

Впервые за утро Расти улыбнулся. Но Карл прогнал улыбку с его лица.

– Можно вопрос? – И, не дожидаясь разрешения, продолжил: – Кстати, ты уведомил своих клиентов о предложенных больницей отступных?

– Нет, известие пришло поздним вечером. Я собирался сделать это сегодня утром.

– Уже слишком поздно. Ты отклонил их предложение, не так ли?

– Мы их предложение не принимаем, Карл, понятно? Это дело тянет на целое состояние. Через два часа, стоя перед нашими бесценными присяжными, я потребую тридцать миллионов долларов!

Расти никогда не позволял наезжать на него ни своим сотрудникам, ни кому-либо вообще. У него были железные яйца и бесстрашие видавшего виды судебного адвоката. Ему по-прежнему принадлежал рекорд: он стал самым молодым адвокатом в истории Миссури, добившимся от суда присяжных вердикта более чем на миллион долларов. В возрасте двадцати девяти лет он склонил заседателей в суде Кейп-Джирардо к решению о выплате двух миллионов. После этого он стал трудиться как заведенный: не принимал досудебные соглашения, поощрял сделки с массовыми исками, вовсю себя рекламировал, интриговал, хвастался своими победами в суде, жил на широкую ногу и сорил деньгами. Типичный амбициозный адвокат.

Его карьера развивалась по восходящей, пока не пришел конец победам.

Он оглядел присутствующих и важно сказал, театрально понизив голос:

– Кому, как не вам, знать, насколько нам сейчас нужен громкий вердикт? Так вот, сегодня мы его добьемся. Заколем же дракона!

Все похватали свои папки и портфели и заторопились к выходу.

– Есть минутка, Расти? – окликнула его Дианта, когда он выходил.

– Всего одна, – отозвался он с фальшивой улыбкой. Они были близкими друзьями и делились друг с другом многими секретами. Если Расти к кому и прислушивался изредка, то именно к ней. Она кивнула Карлу, тот затворил дверь и присоединился к ним. Когда они остались втроем, Дианта заговорила:

– У нас проблема, причем серьезная.

– Какая? – спросил Расти.

– Сам знаешь. Тебе предложили досудебную сделку, и ты не проконсультировался с клиентом, прежде чем ее отклонить.

– Ты не в зале суда, Дианта.

– В отличие от меня, – вмешался Карл. – Возьми деньги, лучше получить мало, чем вообще ничего.

Расти тяжело вздохнул. Казалось, он готов уступить. Дианта попыталась этим воспользоваться:

– Ты хоть знаешь, какие судебные издержки нам грозят по этому делу?

– Нет, но я уверен, что…

– Больше двухсот тысяч долларов.

– Что ж, мы часто рискуем.

– У нас с клиентом контракт на пятьдесят процентов. Миллион покрывает долг, остаток мы делим с клиентом пополам. Фирма кладет в карман четыреста тысяч, Расти.

– Брустеры заслуживают гораздо больше. Ты бы видела, как присяжные смотрят на Трея! Они готовы озолотить этого беднягу.

– Ну, готовы, ну, полны сочувствия, – сказал Карл. – Только этого не произойдет, Расти. Ты не доказал необходимость материальной ответственности. Ущерб велик, а сумма ответственности плевая. Банкрофт тебя поимеет.

Обычно Расти не давал спуску своим оппонентам, но сейчас он лишь тяжело дышал и молча слушал. Плечи его поникли, он неотрывно смотрел в глаза Дианте. То, что он там увидел, его раздавило. Она ему не верила, она в нем сомневалась. Она думала, что он проиграет. Опять.

– Карл редко ошибается, – продолжила напирать она. – Лучше забрать денежки и дать деру. Мы и так по уши в долгах перед банками.

Расти перевел дух и снова выдавил фальшивую улыбку.

– Ладно, ладно… Терпеть не могу воевать с вами, ребята.

– Бери деньги, – повторил Карл.

4

Дианта проводила их к лифту и дождалась, пока закроется дверь. Потом она заторопилась в правое крыло здания, кивнув на бегу молодой женщине-юристу, разбиравшей свой портфель. Постучавшись в дверь кабинета Кирка, Дианта открыла ее, не дожидаясь приглашения. Кирк стоял у стола, как будто ожидая ее.

– Больница предложила вчера вечером миллион в качестве отступных. Расти только что согласился взять деньги.

– Спасибо, спасибо! – Кирк, закрыв глаза, воздел руки к потолку.

– Он не хотел, но Карл выкрутил ему руки.

– Аллилуйя! Хвала Всевышнему!

– Но есть одна проблема.

– Какая?

– Банкрофт позвонил с предложением поздно вечером, и Расти послал его подальше. Так и ответил: ни за что! И при этом даже не подумал посоветоваться с клиентом.

– Вечером, говоришь? Не иначе, до звонка Банкрофта он успел опрокинуть четыре-пять двойных бурбонов.

– Скорее всего. Он сказал, что с ходу отверг предложение, а сегодня утром уже собрался взять деньги.

– В больнице, конечно, с облегчением переведут дух, отделавшись каким-то миллионом.

– Там видно будет.

– Сколько мы тратим на это дело?

– Двести тысяч.

– Двести штук! Как он может расходовать такую уйму денег на одно дело?

– Он всегда так поступает, Кирк. Разница в том, что на этот раз ему не вернуть вложенного.

– Он же проиграл последние три дела?

– Последние четыре, это было бы пятое. Карл и Бен оценивают его шансы очень невысоко.

– Мы не можем допустить нового проигрыша. Пора ему прекращать тяжбы.

– Ты так прямо ему и скажешь? – осведомилась она.

– Нет. От этого не было бы ни малейшего проку. Для него судебные разбирательства – как кровь для вампира. Он обожает красоваться в зале суда.

– В былые времена зрители обожали его.

– С тех пор он утратил хватку.

– Позже я сообщу, как все повернется, – пообещала она, направляясь к двери.

– Ты мониторишь это дело? – спросил он.

– Нет, но у меня свой человек в зале суда.

– Бен или Полин?

– Так я тебе и сказала!

– Ты умеешь хранить секреты, Дианта.

– В нашем деле нельзя иначе.

5

Секретарь проводила их в кабинет судьи. Судья Поллок, уже облаченный в мантию, беседовал с Лютером Банкрофтом, главным адвокатом защиты. В углу ждала группка его помощников, не имевших достаточного веса и серьезной репутации, чтобы участвовать в разговоре. Когда Расти с присущей ему решимостью вторгся в кабинет, все взоры устремились на него. Он широко улыбнулся. Его сопровождали Бен и Полин. Карл за неимением адвокатского статуса не имел права участвовать в этой встрече.

После скупых приветствий и скорых рукопожатий судья Поллок сказал:

– Итак, господа, полагаю, мы готовы к прениям сторон.

Расти, опять улыбнувшись, начал:

– У меня хорошие новости, господин судья. Вчера поздно вечером мне позвонил Лютер с предложением мирового соглашения. Я отклонил это предложение, но, хорошенько выспавшись, мы приняли решение согласиться на миллион долларов отступных.

Его честь с удивлением перевел взгляд на Банкрофта.

– Вы не говорили мне о предложении мирового соглашения.

– Дело в том, ваша честь, что мистер Маллой решительно отверг мое предложение, поэтому я о нем не упомянул. Он даже не проконсультировался со своим клиентом. Должен сказать, он был весьма резок и прибег к выражениям, которых вы не потерпели бы в ходе открытого судебного заседания.

– Приношу извинения, Лютер, – произнес Расти снисходительным тоном. – Не думал, что ты настолько раним.

– Извинения принимаются. Так или иначе я проинформировал своего клиента, вследствие чего предложение было им отозвано. Я имею инструкции довести процесс до завершения. Мы проделали долгий путь, так пройдем же его до конца.

Бен бросил отчаянный взгляд на Полин, но та оставалась бесстрастной.

Расти был удивлен, но быстро пришел в себя. Он потер ладони, как будто перед дракой, и сказал:

– Что ж, отлично! Так тому и быть.

Судья Поллок хмуро посмотрел на обоих адвокатов.

– На мой взгляд, миллион – достаточная сумма, учитывая все обстоятельства.

Банкрофт важно кивнул:

– Полностью согласен с вами, господин судья, но мой клиент был и остается непоколебимым. Он против мирового соглашения. Больница твердо стоит на том, что никаких ошибок совершено не было.

– Тогда в бой! – провозгласил Расти.

– Хорошо. Займите свои места. Я скажу приставу привести заседателей.

Все адвокаты заспешили из кабинета судьи в зал суда. Бен Буш нырнул в туалет, заперся в кабинке и отправил Дианте сообщение: «Ответчик отозвал предложение после отказа Р. его принять. Клиент не был уведомлен. Впереди прения сторон. Мы в пролете!»

6

Под пристальными взглядами всех присутствующих: адвокатов, соревнующихся сторон, зрителей, клерков, судебных приставов и судьи Поллока, – шестеро присяжных заняли места. Седьмой, запасной заседатель сел сбоку от них. Никто не улыбался, все были напряжены и явно предпочли бы очутиться сейчас как можно дальше от зала суда.

Стол истцов располагался ближе к скамье присяжных заседателей, чем стол ответчиков, поэтому на протяжении всего процесса присяжным приходилось смотреть на Трея Брустера. Адвокат намеренно помещал своего подзащитного как можно ближе к ним. Трею было двадцать три года, но его возраст ничего не значил. О своих днях рождения он ничего не знал. Его глаза всегда были закрыты, рот постоянно разинут, а голова клонилась к левому плечу. В ноздрю была вставлена кислородная трубка, другая трубка, подававшая сложный раствор, крепилась к горлу. Кормление происходило напрямую по трубке, вставленной в области желудка, но Расти хотел, чтобы присяжные видели максимум зондов. Несмотря на мозговую травму, Трей мог самостоятельно дышать, поэтому присяжные были спасены от шума вентилятора. Трей весил 120 фунтов, потеряв целых 80 фунтов после операции два года назад. Тело его заметно сморщилось, будто усохнув, и не было никакой надежды на улучшение его состояния.

Справа расположилась его мать, не снимавшая свою руку с его. У нее были глубоко запавшие глаза и усталый взгляд проигравшей битву сиделки, отказывающейся сдаваться. Отец, находившийся слева от сына, смотрел прямо перед собой ничего не видящими глазами, бесконечно далекий от происходящего в суде.

Судья Поллок придвинул к себе микрофон.

– Леди и джентльмены – присяжные заседатели, процесс близок к завершению. Вы заслушали всех свидетелей, изучили все вещественные доказательства, я уведомил вас о требованиях закона. Этот долгий судебный процесс подходит к концу. Еще раз благодарю вас за усердие и терпение. Теперь обе стороны выступят в рамках судебных прений, после чего вы удалитесь на совещание. Слово стороне истцов. Мистер Маллой.

Расти встал и уверенно подошел к трибуне. Посмотрев на шестерых заседателей, он деловито улыбнулся. Трое выдержали его взгляд, трое отвернулись. Второй номер, женщина, была близка к слезам. Расти заговорил, не заглядывая в свои записи:

– Когда мой клиент, Трей Брустер, поступил в больницу «Гейтлейн» для обычной операции по удалению аппендикса, никто в его семье, никто из его врачей, никто в целом свете не мог предвидеть, что он так никогда и не придет в сознание и что ему суждено остаток жизни быть парализованным, в инвалидном кресле, получать питание через трубку, мочиться при помощи катетера…

Расти говорил звучным басом, с театральным пафосом. Будучи единственным актером на сцене, он использовал все возможности этого выгодного положения. Вступление получилось мощным, зал суда замер и онемел.

Карл Солтер, сидевший в третьем ряду, как будто не спускал глаз с Расти, но на самом деле пристально следил за шестью присяжными.

И то, что он видел, ему совершенно не нравилось.

Банкрофт на славу потрудился на процессе, сумев свалить вину с больной головы на здоровую. Допустивший роковую оплошность специалист даже не присутствовал в зале суда. Анестезиолог, человек, имевший личные и финансовые проблемы, спал на рабочем месте. Хуже того – его вообще не было на протяжении большой части операции. Он ввел несчастному тройную дозу кетамина, погрузив в безвозвратное беспамятство, и не контролировал его состояние все полчаса, пока работала хирургическая бригада. За неделю до этого он допустил просрочку своей страховки на случай профессиональной небрежности. Через неделю после несчастья он объявил себя банкротом и сбежал.

В вину больнице можно было бы вменить сам факт найма такого специалиста, однако первые восемь лет к его работе невозможно было придраться. Его подкосил ужасный развод и последовавшие за этим события. Ключевой момент состоял в том, что в зале суда его не было. Там находились представители больницы «Гейтлейн», но сама она ни в чем не провинилась.

Карл знал, что присяжные сочувствуют пострадавшему – кто на их месте не посочувствовал бы? Но Расти сам только что доказал: возложить ответственность на саму больницу вряд ли возможно.

7

Второй раз всего за час Дианта вошла в кабинет Кирка практически без стука.

– Больница отозвала свое предложение. Начались прения сторон, – доложила она.

Кирк, как всегда, копался в бумагах. Отбросив несколько листков, он всплеснул руками.

– Почему?!

– Откуда мне знать? У меня краткое сообщение: сделка отменяется, предложение отозвано, идут прения.

Она рухнула в кожаное кресло по другую сторону его стола и покачала головой.

– Давай разберемся, – произнес Кирк. – Предложение поступило вчера поздно вечером, и Расти, как всегда, подвыпивший, его отверг. Ляпнул «нет» или что-то типа того. Своего клиента он об этом не уведомил. Значит, если он опять проиграет, то у клиента будет прекрасная возможность вчинить нам иск. Ведь так?

– Само собой.

Кирк разочарованно запыхтел и поник в кресле. Вид у него, как и у Дианты, был крайне раздраженный.

– Вдруг Расти выиграет разок, хотя бы для разнообразия…

– Не исключено. Это было бы очень кстати. Мы бы погасили некоторые его долги по судебным издержкам.

– Думаю, тебе стоит понаблюдать за самим процессом. Это же совсем рядом, за углом.

Его предложение вызвало у Дианты смех.

– Да я и близко не подойду к этому зданию, даже если ты мне заплатишь.

– Я пошутил. Назревает катастрофа, ты не считаешь?

– Вероятно. На совещании сегодня рано утром у меня возникло плохое предчувствие. Присяжные против него.

8

Присяжные не сводили с Расти глаз. Половину из них он убедил, вторая половина по-прежнему была настроена скептически. Он подошел с синим фломастером к большой белой доске.

– По заключению наших экспертов, Трей проживет еще лет пятнадцать. Грустный вывод в отношении молодого человека двадцати трех лет, до поступления в больницу «Гейтлейн» гонявшего на кроссовых мотоциклах… Итак, пятнадцать лет. Для правильного ухода он должен проживать в лечебном учреждении под круглосуточным наблюдением. Его родителям такое больше не под силу, это несомненно. Что может быть убедительнее показаний Джин Брустер? Бедная женщина обессилена, ее силы исчерпаны. Так давайте переведем Трея в подходящее учреждение, под профессиональный надзор медсестер, санитаров, специалистов всех мастей, туда, где полно медикаментов и того, что там называют едой. В агломерации Сент-Луиса подобный набор услуг обходится в сорок тысяч долларов в месяц, в расчете на год это полмиллиона долларов. И так на протяжении пятнадцати лет.

Расти аккуратно вел подсчет на доске и, закончив, крупно выписал: 7 500 000 долларов. И это еще было не все.

– При среднегодовой инфляции в три процента за пятнадцать лет выходит… – Он крупно начертал и озвучил итоговую цифру: – Девять миллионов долларов.

Затем он отступил от доски, чтобы весь зал суда полюбовался результатом его вычислений. Выпив воды из бумажного стаканчика со своего стола, он вернулся к трибуне и повторил:

– Девять миллионов долларов – столько необходимо лишь на уход за Треем.

В зале суда молчали: все знали, что скоро на доске появятся еще более впечатляющие цифры.

9

– Вчера звонил старикан, – сообщил Кирк.

– С какого телефона? – спросила Дианта.

– Со своего. У него появился еще один сотовый.

– Я думала, он в одиночке, раз его застукали с сотовым.

– Так было несколько раз. Он подкупает надзирателей, и те таскают ему телефоны. Похоже, в тюрьме это привычный бизнес.

– Не сомневаюсь, что он всех вокруг подкупает.

– Я тоже не сомневаюсь в этом. То он играет с начальником тюрьмы в покер, то – оглянуться не успеешь – попадает без телефона в одиночную камеру.

– Зачем он звонил?

– Ты же знаешь Болтона. Думаю, просто чтобы я был в курсе: он опять при телефоне. Завтра он ждет меня в гости. На этот раз моя очередь идти к нему на свидание. Обсудили сначала это, потом политику, потом его шансы на условно-досрочное освобождение в следующем году.

– Он отсидел только пять лет.

– Мечтать никому не вредно.

– Мне больше нравится, когда он за решеткой.

– Как и всем нам.

– Что у него за план?

– Он не захотел рассказывать по телефону. Уверен, это связано со взятками и с политикой.

10

Расти, стоявший у трибуны, перемещал по белой доске красную точку лазерной указки. Посмотрев сначала на присяжных, потом на доску, он продолжил выступление:

– До того как принять роковое решение сделать простейшую операцию в больнице «Гейтлейн», Трей был многообещающим разработчиком программного обеспечения, зарабатывая восемьдесят тысяч в год. Теперь его карьере конец, заработкам тоже. Всему конец, остается только ваш вердикт. По нашим законам, ему положены выплаты в размере утраченных доходов. Восемьдесят тысяч за пятнадцать лет – это миллион двести тысяч. Инфляция превратит их в два миллиона. Приплюсуйте их к стоимости необходимого ухода и не забудьте о его боли и страданиях. В результате у нас получается семнадцать миллионов долларов.

Расти спрятал указку, взял черный фломастер и аккуратно сложил 2 000 000, 9 000 000 («уход») и 6 000 000 («боль и страдания»). Так и получилась кругленькая сумма 17 000 000 долларов.

Все шестеро присяжных не могли отвести глаз от этой цифры. Какой бы шокирующей она ни была, на доске все эти нули выглядели не так уж и впечатляюще. Расти ловко подводил их к заключению, что это вполне обоснованные расходы.

Вернувшись к своему столу, он взял доклад в дюйм толщиной и быстро вернулся к трибуне, листая страницы.

– Судя по финансовым документам самой больничной сети «Гейтлейн», в прошлом году ее выручка превысила расходы на шестьсот миллионов долларов. Мы не осмеливаемся считать эту разницу прибылью, ибо знаем, что «Гейтлейн» гордится своим статусом некоммерческой организации. Это значит, что сеть не платит налогов ни штату, ни государству. Итак, после всех расходов, включая семь миллионов, выплаченных ее главному администратору, и пять миллионов главному операционному директору, а также после перечисления зарплаты сотрудникам, имеющим самые большие ставки, на банковских счетах «Гейтлейн» осталось на шестьсот миллионов долларов больше, чем было год назад. Как же она поступает со всеми этими деньгами? Приобретает другие больницы! Хочет быть монополией, чтобы и дальше вздувать цены.

Лютер Банкрофт приподнялся, качая головой:

– Протестую, ваша честь. Это не процесс по антитрестовскому делу.

– Протест принимается. Продолжайте, мистер Маллой.

Не удостоив взглядом ни судью, ни своего оппонента, Расти заявил:

– Единственный способ привлечь внимание такого ответчика, как больничная сеть «Гейтлейн», – это отвесить ей звонкую пощечину в виде штрафных санкций.

Выдержав театральную паузу, он переместился к краю трибуны.

– Штрафные санкции! Наказание корпорации, неважно, коммерческой или нет, за противоправные действия. За преступную небрежность. Какая же цифра привлечет внимание такой колоссальной больничной сети, как «Гейтлейн»? В размере одного процента ее годовой прибыли? Ой, простите! Мы не можем произносить это слово? Воспользуемся каким-нибудь другим. Скажем, «запас». Один процент этого «запаса» равен шести миллионам. Заметная сумма, но она вряд ли потревожит главного администратора сети, ведь он получает больше. Два процента – двенадцать миллионов. Вот что я вам скажу: три процента звучит лучше, поскольку это уже восемнадцать миллионов баксов. Готов спорить, если обложить ответчиков штрафными санкциями на восемнадцать миллионов, там все поймут правильно. Им станет больно. Впредь они будут осторожнее при найме специалистов и решительнее при увольнении сомнительных лиц.

Расти медленно снял с фломастера колпачок и приплюсовал к сумме на доске еще 18 000 000.

Шестеро присяжных, уставившиеся на доску, вполне осознавали свою ответственность: им предлагали распорядиться 35 миллионами чужих долларов.

– Это большие деньги, леди и джентльмены, – сказал напоследок Расти. – Я стою здесь далеко не впервые, я участвовал во множестве судебных процессов, повидал сотни заседателей. Но таких сумм я еще не требовал.

Он подошел к Трею, положил руку ему на правое плечо и с жалостью во взгляде произнес срывающимся голосом:

– Но у меня до сих пор не бывало клиентов, столь же достойных таких денег, как мой друг Трей. – Борясь со слезами, он оглянулся на присяжных. – Благодарю вас.

11

Дианта знакомилась с бумагами, сидя за своим письменным столом, когда в ее дверь негромко постучали. В следующее мгновение, не дожидаясь приглашения, появился Кирк. Затворив за собой дверь, он сказал, глядя на нее:

– Не могу сосредоточиться.

– Я тоже.

– Терпеть не могу, когда он выступает в суде. – С этими словами Кирк рухнул в огромное кожаное кресло.

– А я терпеть не могу, когда он терпит поражение, – подхватила она. – Совсем другое дело, когда он одерживает победу.

– Какие новости из зала суда?

– Никаких. Мой «крот» не может звонить из суда. Скоро я получу от него или от нее смс.

– Послушай, Дианта, завтра моя очередь навестить старика, но я не могу. Расти был у него в прошлом месяце, и потом, он занят на процессе…

– Почему не можешь? – спросила она, пристально глядя на него.

– Я встречаюсь со своим адвокатом, ведущим бракоразводный процесс.

– Сочувствую, Кирк. Я думала, вы нашли хорошего психотерапевта.

– К нашим услугам все лучшие психотерапевты, Дианта, но нас уже ничего не спасет. Все кончено. И это притом, что все только начинается. Будет очень непросто.

– А я-то надеялась…

– Как и мы. Но дело в том, что мы оба давно знаем о необходимости развода. Все становится только хуже, и мы боимся, как бы это не повлияло на детей.

– Мне очень жаль, Кирк.

– Знаю и очень тебе признателен. Крисси собирается подать на развод на следующей неделе.

– Основание?

– Она меня ненавидит. Я видеть ее не могу. Этого достаточно, как по-твоему?

– Надо послушать твоего адвоката. На ком ты остановился?

– На Бобби Лейкере. Первоначальный авансовый взнос – сто тысяч долларов.

– Кто будет адвокатом у нее?

– Скарлетт Эмброуз.

– Ничего себе! Это будет нечто. Вы обратились к двум свирепейшим питбулям в городе. Позволишь мне присутствовать на процессе?

– Может быть. Мы еще разбогатеем на билетах. – Кирк закрыл глаза, как от боли, и ущипнул себя за переносицу. Примерно год назад он признался Дианте, что у него серьезные проблемы дома. По его мнению, ей следовало об этом знать, ведь это не могло не повлиять на дела фирмы. По его просьбе она поставила в известность Расти, но тот, имея за спиной уже три развода, ни капли не посочувствовал брату.

Кирк, запустив пальцы в свою густую шевелюру, улыбнулся Дианте через стол и промямлил:

– А ты не проведаешь старика?

– Почему я?

– Потому что больше некому. Теперь моя очередь, и Расти ни за что меня не подменит. Я мог бы потянуть с недельку, но ты ведь знаешь, как старик относится к нашим визитам. Он пытается управлять фирмой из тюремной камеры.

Она нахмурилась и уперлась взглядом в стену. Он продолжил:

– Ты мне здорово поможешь. Я буду твоим должником. Обещаю, я сторицей тебе отплачу.

На это Дианта, покачав головой, скептически пробормотала:

– От тебя дождешься…

12

Лютер Банкрофт, направляясь к трибуне, застегнул верхнюю пуговицу черного пиджака из тонкой ткани. Он не стал размениваться на фальшивые улыбочки и на похвалы присяжным за отлично проделанную работу. Вместо этого он сразу взял быка за рога.

– Господин Маллой, стоя перед вами, господа присяжные заседатели, спутал вас с банкоматом. Он улыбался и забавлялся, нажимая на кнопки в надежде, что сейчас материализуется пачка денежных купюр. Подавай ему миллион баксов за то, миллион за это… Еще кнопки – и новые купюры. Веселые игры, легкие денежки. Боль и страдание? Как насчет пяти или десяти миллионов? Нажал на кнопку – и готово. Будущие расходы на лечение? Еще пять или десять миллионов. Красота: деньги растут на деревьях, остается только их сорвать. Главная надежда – штрафные санкции! Тут вообще беспредел, цифры взлетают до небес. Восемнадцать миллионов – звучит заманчиво, нажимаем на кнопку. Подсчитываем итоговую сумму? Сколько нам выдаст банкомат истца? Тридцать пять миллионов! Ну, разве не прелесть?

Присяжные внимательно слушали, причем трое почти что с улыбкой.

Банкрофт сделал два шага к Трею и воззрился на него с бескрайним состраданием. Качая головой, с трудом сдерживая слезы, он опять обратился к присяжным:

– Кто, леди и джентльмены, не посочувствует от всего сердца этому молодому человеку и его близким? От их несчастья разрывается сердце. Да, им нужно много денег на уход, на дальнейшую жизнь и на все прочее, перечисленное господином Маллоем. Конечно, Трею требуются деньги, и много.

Он молча вернулся к трибуне.

– Но как это ни грустно, Трей Брустер находится в одной лодке со своим адвокатом. Тому и другому не с чем идти к банкомату. У обоих нет права ожидать, что «Гейтлейн» прольет на них денежный дождь. «Почему?» – спросите вы.

Его вопрос повис в воздухе, Банкрофт же, выждав секунду-другую, подошел к столу защиты, церемонно взял с него пачку бумаг и эффектно помахал ею, обратившись к присяжным.

– Это называется «Напутствие присяжным». Согласно закону совсем скоро, когда адвокаты наговорятся и все мы усядемся на свои места, судья обратится к вам со словами напутствия. Вы принесли присягу соблюдать закон. Который в данном случае весьма прост. Прежде чем вы задумаетесь о санкциях, то есть, пользуясь моей терминологией, начнете забавляться с банкоматом, вам придется определиться с ответственностью. Вам придется перво-наперво решить, допустил ли мой клиент, больница «Гейтлейн», халатность, были ли отступления от установленных норм по уходу. Нет ответственности – нет и санкций.

В зале суда воцарилась тишина. Банкрофт добился всеобщего внимания, даже Расти навострил уши, как ни изображал, будто ему нет дела до того, что несет адвокат ответчика.

– Леди и джентльмены присяжные заседатели, перед вами трагический случай ужасающих телесных повреждений, но, прошу простить меня за такие слова, в данном случае – а такова холодная, нерушимая юридическая истина – никакие повреждения не имеют значения. Ибо здесь не существует ответственности.

Он бросил «Напутствие присяжным» на стол защиты и еще раз посмотрел на заседателей.

– Благодарю вас.

Карл всмотрелся в лица присяжных и, закрыв глаза, с обреченным видом покачал головой.

13

Столик на четверых был заказан на полдень. Модный итальянский ресторан «У Тони» в центре города давно стал любимым заведением Расти, который был готов заглядывать сюда едва ли не каждый день, но особенно ему нравилось тут отмечать – с хорошим вином и вкусной едой – завершение сложных судебных процессов. В разгар слушаний он довольствовался зачерствевшей выпечкой утром и холодными сандвичами в качестве ланча; вечером, когда отказывали нервы, все казалось ему невкусным. Но когда присяжные удалялись для обсуждения вердикта, Расти всегда бывал готов отдать должное изысканным блюдам.

Маленькая компания потянулась за его черным пиджаком к заказанному столику и чинно заняла места. Когда они остались одни, Расти широко улыбнулся:

– Ну, поехали! Как вам мое заключительное слово?

Сейчас нельзя было скромничать: босс требовал восхвалений. Первой заговорила Полин:

– Все шестеро были полны сочувствия, вам прекрасно удалось сгладить углы и доказать необходимость столь крупных штрафных санкций.

– Их не шокировала сумма тридцать пять миллионов?

– Думаю, немного шокировала, особенно сначала, – сказал Бен. – Но ненадолго. Четвертый номер закатил глаза.

– Он с самого начала этим занимался. Четвертый – последний, кто перейдет на нашу сторону. Помните, я хотел дать ему отвод? Зато остальные пятеро, думаю, у нас в кармане.

Карл с раздражением покосился на Бена.

Подошел официант.

– Добрый день, мистер Маллой. Мы всегда вам рады.

Расти улыбнулся официанту. Остальные, видя, что он отвлекся, тревожно переглянулись.

– Привет, Рокко, – сказал Расти. – Как жена, как дети?

– Прекрасно, сэр. Спасибо. Что-нибудь из бара для начала?

– У нас только что завершился крупный процесс, присяжные пошли совещаться. Мы проголодались и умираем от жажды. Как насчет шампанского? – Он улыбнулся, вопросительно глядя на Бена и Полин, как будто те могли отказаться.

– Это было бы преждевременно, – осмелился напомнить Карл.

Расти, не обращая на него внимания, заказал две бутылки «Вдовы Клико».

– Отличный выбор, сэр. Сейчас принесу.

Хмуро глядя на Карла, Расти сказал:

– Чувствую, ты не в своей тарелке, Карл. Что тебя гложет?

– То же, что и тебя: чертовы присяжные. Я совсем не так в них уверен, как ты.

– Подожди, скоро ты все увидишь.

14

Залы судебных заседаний опустели, все – адвокаты, судьи, присяжные, стороны конфликтов, судебные приставы – отправились на ланч. Большой холл на главном этаже здания суда тоже обезлюдел. Это был длинный помпезный коридор, по одну сторону которого располагались залы заседаний, по другую – высокие окна с витражами. Стены были увешаны портретами прославленных судей города, сплошь чопорных белых мужчин в годах. Все до одного лица были холодны. Вдоль стен тянулись старые истертые скамьи, перемежаемые бронзовыми и гранитными бюстами губернаторов, сенаторов и политиков помельче – тоже исключительно белых.

На скамье в конце коридора, почти спрятавшись и явно никому не желая мозолить глаза, устроилась для перекуса семья Брустер. Утыканный трубками Трей спал в инвалидном кресле. Его мать аккуратно выбрала одну трубку и стала вводить в нее шприцем питательную смесь. Потом она спрятала шприц. Рядом с ней сидел мистер Брустер, смотревший, как всегда, вниз, в одну точку, а весь его облик, казалось, был живым воплощением сокрушительного поражения.

Миссис Брустер достала из большой сумки два маленьких сандвича в фольге и две бутылки с водой – обед бедных людей.

Рядом с ними раздвинулись двери лифта, из него вышли Лютер Банкрофт и его помощник, оба с толстыми портфелями. Они одновременно увидели семейство Брустеров, утоляющее голод, и чуть не перешли на бег, устремляясь от них прочь по длинному коридору. Брустеры их даже не заметили.

Остановившись в дверях, помощник сказал:

– Знаешь, Лютер, еще не поздно пойти на мировую. Давай позвоним в «Гейтлейн», добудем для этих бедняков хотя бы немного денег.

Банкрофт поморщился.

– Вчера мы попытались, и что? Маллой послал нас куда подальше.

– Знаю, знаю. Но ты представь, какими раздавленными они уйдут отсюда ни с чем.

– Уже чуешь нашу победу?

– Да. Маллой пожадничал и настроил против себя присяжных. Это было видно по их глазам. – Он кивнул в сторону сгорбленных фигурок Брустеров в конце коридора. – Но эти-то ни в чем не виноваты. Пусть получат миллион, это хотя бы частично покроет их рас– ходы.

Банкрофту идея не понравилась.

– Все деньги заграбастает Маллой. Эти бедняги не получат ни цента.

– Давай поступим по справедливости, Лютер.

– Ты меня удивляешь! Суд есть суд, с каких пор мы стали борцами за справедливость? Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает, вот и давай надерем Маллою задницу. Встряхнись, старина! Это жестокая борьба, здесь не место для сантиментов.

Банкрофт заторопился дальше, его помощник еще раз оглянулся на Брустеров и последовал за ним.

Брустеры доели сандвичи. Они жили в своем собственном мире, им не было дела до разговоров юристов.

15

Расти поднял бутылку шампанского, намереваясь долить бокалы, но все отказались. Поэтому он еще раз долил лишь свой.

Рядом с их столиком остановился Рокко.

– Десерт, мистер Маллой? Сегодня особенно удался ваш любимый шоколадный мусс. Объедение!

Бен схватил свой вибрирующий телефон и уставился на него.

– Это судебный клерк. У присяжных готов вердикт.

Десерт был мгновенно забыт. Четверка переглянулась.

– Извини, Рокко, – сказал Расти, – нам пора обратно в суд. Присяжные готовы.

– Прекрасно, я принесу счет.

Расти оглядел свою команду.

– Быстро они, да?

Все нервно переглянулись, и это говорило обо всем лучше любых слов.

Через полчаса они уже сидели за столом истцов, близко к Брустерам. Открылась дверь, судебный пристав пригласил присяжных занять их скамью. Ни один, усаживаясь, не посмел взглянуть на истцов и на их адвокатов.

Судья придвинул к себе микрофон и спросил:

– Леди и джентльмены присяжные заседатели, вы вынесли вердикт?

Старшина жюри поднялся с места.

– Да, ваша честь. – Он протянул лист бумаги приставу, и тот, не глядя, передал его судье.

Судья прочитал вердикт про себя, не меняя выражения лица, и неторопливо произнес:

– Вердикт отвечает всем требованиям. Он вынесен единогласно, и в нем сказано: «Присяжные выносит решение в пользу ответчика, больницы «Гейтлейн».

Несколько секунд зал суда молчал, потом миссис Брустер буквально упала на руки мужу. Расти зажмурился, пытаясь примириться с катастрофой. Затем он посмотрел на присяжных. Как же ему сейчас хотелось их поколотить!

– Стороны имеют тридцать дней на подачу ходатайств. Еще раз благодарю вас за труд, леди и джентльмены присяжные заседатели. Вы свободны. Заседание суда окончено.

Он ударил молоточком и покинул зал.

16

Кирк стоял у окна и, уперев руки в бока, смотрел через стекло невидящим взглядом, не произнося ни звука. Дианта сидела в кожаном кресле и не сводила взгляда со своего телефона, как будто дурные вести могли каким-то образом превратиться в добрые.

– Еще двести тысяч долларов псу под хвост, – пробормотал Кирк. – Нам не по карману его карьера адвоката высокого полета.

– Нельзя пускать его в зал суда, – поддержала его Дианта.

– В этой адвокатской фирме ему тоже не место. Есть какие-нибудь предложения?

– Остается только убить его.

– Мне это тоже пришло в голову.

Кирк отвернулся от окна и, подойдя к столу, рухнул в свое вращающееся кресло. Его переполняло отвращение. Взглянув на Дианту, он спросил:

– Когда у него следующий процесс?

– Не знаю, надо посмотреть в ежедневнике. Надеюсь, пройдут долгие годы.

– Если он продолжит проигрывать с такой скоростью, то ни один адвокат стороны ответчиков не предложит ему больше и цента отступного. Ты бы предложила?

– Не знаю, как я поступила бы, Кирк. Честно, не знаю. Здесь уже ничто не поддается контролю.

– Может, и так, но завтра, навещая старика, ты уж изволь создать у него позитивный настрой.

– Он далеко не глупец. Так и быть, Кирк, завтра я его навещу, но учти, это первый и последний раз. Вы сами, ты и Расти, навещайте в тюрьме своего папашу. Нечего взваливать это на меня, так нечестно.

– Я это понимаю.

– Да неужели? – Она встала и молча вышла. Шагая по коридору через крыло Кирка, она ловила на себе взгляды сотрудников. Все уже успели узнать, что Расти провалился с еще одним жюри присяжных. Такие новости всегда распространяются за считаные минуты. В крыле Расти настроение должно было быть вообще похоронным.

Дианте хотелось от всего этого отгородиться. Ее стол был завален бумагами, телефон звонил не переставая, но ей нужно было где-нибудь спрятаться хотя бы на насколько минут. Войдя в лифт, она нажала кнопку седьмого этажа. Двери закрылись, и она, закрыв глаза, сделала глубокий вдох. Лифт проезжал этаж за этажом, звеня колокольчиком. Первые три этажа были территорией Маллоев, на четвертом располагалась риелторская компания, на пятом – архитекторы и бухгалтеры. По мере подъема, с удалением от адвокатской фирмы, воздух становился чище, напряжение спадало. Тесные офисы на седьмом этаже сдавались инженерам-проектировщикам, страховым агентам и прочим специалистам, часто менявшим адреса.

В конце длинного коридора находилась контора Стюарта Брума, бухгалтера без лицензии, ведавшего счетами «Маллой энд Маллой». Старина Стю предпочитал седьмой этаж, чтобы быть как можно дальше от остальных кабинетов фирмы. Он был еще не стар, но двигался по-старчески. В свои шестьдесят два он имел вечно растрепанную седую шевелюру, кустистые седые брови и чрезвычайно морщинистый лоб, отчего ему легко можно было дать лет на двадцать больше. Рослый, но сутулый, он работал, стоя на неподвижной беговой дорожке. Кто-то должен был бы намекнуть Стю, что дорожку стоит иногда включать, чтобы он мог избавляться от лишних калорий, но подобных доброхотов не находилось, так что Стю уже не одно десятилетие добавлял каждый год по пять фунтов к своему весу. Теперь, с брюшком и сгорбленной спиной, его фигуру никак нельзя было счесть образцовой, и он силился скрыть ее несовершенства под огромным черным блейзером, который никогда не снимал. Стю ежедневно поднимался к себе на седьмой этаж в этом блейзере и белой рубашке, в одном и том же черном галстуке, в неизменных черных брюках и нечищеных черных ботинках.

Тридцать лет назад, когда Болтон Маллой стал широко известен благодаря тяжбе с компанией «Хонда», поставившей на рынок дефектный мотоцикл с коляской, он нанял Старину Стю, чтобы тот уберег его от недоразумений с налоговым ведомством. Но, как выяснилось, источником самых серьезных проблем было не Налоговое управление США. Супруга Болтона Тильда, давно почившая и всеми забытая, терроризировала фирму, требуя денег. Сговорившись с Болтоном, Стю освоил науку утаивания их от нее. И постепенно в «Маллой энд Маллой» прижилась практика мастерского манипулирования адвокатскими гонорарами.

Во избежание назойливых взглядов Старина Стю трудился в одиночестве в своем укромном уголке. За долгие годы работы на Маллоев он выгнал столько секретарей и ассистентов, что теперь сама мысль о том, чтобы воспитать себе помощника, вызывала у него приступ изнеможения. Он ценил уединение и роскошь работы без посторонних глаз. Никто из фирмы не приближался к нему на пушечный выстрел – потому, главным образом, что он никого не желал видеть. Исключение составляла только Дианта. К ней он питал слабость, и она могла обсудить с ним все, что пожелает.

В эти дни самой горячей темой было выживание фирмы.

Дианта постучалась и вошла, не дожидаясь приглашения. Стю стоял на своей неподвижной дорожке, глядя на экран древнего компьютера, полный цифири. Он по природе своей был мрачен, но для нее у него всегда была припасена улыбка.

– Входи, милая, – произнес Стю с неожиданным теплом, а затем, сойдя с дорожки, указал ей на пыльный диван в углу.

– Снова дурные вести, – сказала она, садясь.

– Расти запорол очередной процесс?

– Да, он попросил у присяжных вердикт на тридцать пять миллионов и не получил ничего. Ноль. Вердикт в пользу ответчика.

Стю, понурившись, вздохнул, опустился в кресло и устремил на нее печальный взгляд побежденного.

– По последним данным, это двести семнадцать тысяч долларов. Не считая окончательного счета Карла, а мы знаем, что его окончательные счета всегда производят впечатление. – Он в отчаянии вскинул руки. – Уф!

– На этот раз все будет еще хуже. Вчера вечером у Расти был шанс заключить мировое соглашение на жалкий миллион, но он отказался. Поторопился сказать «нет», даже не подумав посоветоваться с клиентом. Миллион покрыл бы наши расходы, кое-что перепало бы и потерпевшим. Теперь не избежать предупреждения о профессиональной некомпетентности.

– Далеко не впервые, кажется?

– У Расти уже целая коллекция этих предупреждений. Он сорвался с поводка, и я не знаю, как привести его в чувство.

– Это у него в крови, Дианта. Всего несколько лет назад он еще слыл самым грозным судебным адвокатом в штате, по крайней мере, по гражданским делам.

– Помню, помню! Да, были времена… С тех пор он утратил хватку.

Оба стали молча изучать пылинки на кофейном столике. Немного погодя она сказала:

– Есть новость даже хуже этой. Завтра я навещаю Болтона.

– Почему ты?

– В этом месяце очередь Кирка, но у него с утра встреча с новым адвокатом по бракоразводному делу. Развод будет кошмарным. Уверена, на нем будут предъявлены все твои бухгалтерские записи.

– Обязательно. Который из комплектов?

Его прямота вызвала у нее улыбку, хотя она знала, что он не шутит.

– Кирк и Расти не возят Болтону текущие финансовые отчеты, когда навещают его в тюрьме? – спросила она.

– Возят, и не только их. Болтону подавай дебет и кредит за предыдущий месяц и анализ финансового состояния с начала года по настоящий момент. Он твердит, что хочет знать, что творится в «его фирме». Расти был у старика в прошлом месяце и признавался, что того не слишком впечатлили цифры. Немудрено: издержки растут, прибыль падает.

– Что ему до этого? Он же сюда не вернется. Ему не возобновят лицензию, к тому же он загребет «табачные деньги».

– Табачные деньги… – повторил Старина Стю с улыбкой.

17

Табачные деньги…

В 1998 году четыре крупнейшие табачные компании Америки согласились на досудебную сделку в тяжбе, затеянной сорока шестью штатами с целью отсудить возмещение за лечение болезней, вызванных курением. Сумма отступного превысила 300 миллиардов долларов, став крупнейшей по гражданскому делу на тот момент. Кроме этого компании согласились заплатить более 8 миллиардов адвокатам, состряпавшим иск и загнавшим табачную отрасль за стол переговоров. Естественно, это стало настоящим Эльдорадо для адвокатской команды истцов, во всяком случае, для тех из них, кто стоял у истоков этой рискованной затеи.

Некий друг Болтона Маллоя, судебный адвокат, пользовавшийся его бескрайним доверием, убедил его, что игра стоит свеч. На первом этапе основным адвокатам отчаянно недоставало средств на непрерывно прираставшую материалами тяжбу, поэтому они пускали шляпу по кругу и стояли на коленях перед теми, кто был способен помочь. Болтон выписал чек на 200 тысяч вопреки возражениям обоих сыновей и всех коллег. Спустя четыре года табачные компании, истрепанные кровопролитной обороной, запросили перемирия и выразили готовность за него расплатиться.

В последовавшей за этим суматохе кое-кто из адвокатов неприлично обогатился. Конечно, это была верхушка пирамиды, серьезно вложившаяся в игру и изрядно рисковавшая. Одной небольшой юридической фирме из Техаса досталось полмиллиарда, остальным – пропорционально их вложениям. Доля Болтона достигла 21 миллиона, и он собирался оставить эти деньги себе.

Его жена знала о внутренней бухгалтерии фирмы традиционно мало, поскольку Болтон взял за правило практически ни во что ее не посвящать. Он наложил запрет на любые сплетни о сумме отступного и сам отказывался ее обсуждать, хотя время от времени с удовольствием напоминал обоим своим сыновьям, что когда-то они скептически отнеслись к табачной тяжбе и советовали отцу не встревать в нее. Болтон хотел развестись, но ему была невыносима мысль о бесконечной борьбе со сворой голодных адвокатов, сующих нос в его финансы.

Финансовое участие в тяжбе было первым его блестящим ходом. Вторым стало решение не трогать полученный выигрыш, а инвестировать его на десятилетний срок. За это время он мог добиться развода, а могло произойти и нечто другое – почему бы его жене, имевшей слабое здоровье, не уйти в мир иной?

Последнее и произошло, причем весьма загадочным образом, жена так и не увидела денег, а Болтон отправился в тюрьму за непредумышленное убийство. Всего через месяц отсидки стали поступать «табачные чеки», по 3 миллиона долларов в год, и так должно было продолжаться не менее двенадцати лет. Старый Стю открывал по всему миру офшорные счета и рассеивал деньги по бесчисленным адресам, которые не могла отследить даже сотня агентов налоговой службы. Фигурировавшие в бухгалтерии фирмы цифры доходов устраивали мытарей, при этом львиная доля «табачных денег» утекала в теневые налоговые гавани, неподвластные американскому законодательству.

Секретный план был нехитрым. Выйдя из тюрьмы, Болтон исчезал, скорее всего, под руку с молоденькой блондинкой и всплывал в экзотических краях, где мог тратить свои денежки и одновременно наслаждаться их приростом. Старому Стю полагалось достойное вознаграждение за усилия, обеспечивавшие и ему красивый уход от дел.

По закону и по всем этическим правилам деньги целиком и полностью принадлежали фирме «Маллой энд Маллой». Технически адвокаты, Расти и Кирк, поступили бы вразрез с этикой, если бы поделились гонорарами с теми, кто не являлся адвокатом, то есть с Болтоном. Но юридическими и этическими тонкостями тут обычно пренебрегали, а сыновья были неспособны достичь согласия в том, как противостоять отцу.

Противостояние, однако, было неизбежным.

18

– Рано или поздно они потребуют часть денег себе, – предрекла Дианта.

– Без сомнения, – с улыбкой согласился Старина Стю. – Только им их не найти.

– Крепись! Осталось недолго. Фирма теряет деньги. Оба заложили всю свою недвижимость. А теперь Кирку к тому же приспичило развестись, значит, жди, что всякие неприятные типы станут копаться в твоих отчетах.

– Слушай внимательно, Дианта. В этой бухгалтерии сам черт ногу сломит. Уж я-то знаю, ведь я сам ее веду по настоянию моего клиента. Но я, в отличие от него, в тюрьму не попаду. Из-за него уж точно не сяду.

– Приятно это слышать, Стю. Ты только постарайся, чтобы и остальным ничего такого не грозило.

19

Каждый день к пяти часам бар в отеле «Ритц-Карлтон» заполнялся состоятельными командированными, охотно платившими двадцать долларов за одну дозу спиртного, а все потому, что они умели проводить такие траты, как представительские расходы.

Неслучайно этот бар и прилегающий к нему холл облюбовали эффектные молодые женщины из делового центра города. Став популярным местом, где собирались дамы высокого полета, заведение привлекало также местную процветающую публику мужского пола, желавшую выпить.

Расти любил тут бывать, появляясь раз в неделю, а то и чаще. Обычно он встречался здесь с юристами и судьями, заглядывавшими в бар опрокинуть рюмку-другую, прежде чем укатить к себе в пригород. Сам он, будучи холостяком, и после отъезда своих приятелей оставался у стойки бара, где начинал обращать внимание на женщин. Таков был его привычный ритуал.

Но этим вечером он сидел в баре один, допивая третий по счету скотч и кляня очередное жюри присяжных. Он, конечно, свалял дурака, запросив такие громадные деньжищи. Он знал Сент-Луис не хуже всех других и понимал, что это консервативный город, не привыкший к умопомрачительным вердиктам. Не то что некоторые другие города, известные тяжелыми процессами, сулящими сногсшибательный куш: Майами, Хьюстон, Бостон, Сан-Франциско… Сент-Луис в этот список не входил. Напрасно он не сдал назад и не ограничился требованием десяти миллионов. На его счету уже были выигрышные вердикты на пять и на шесть с половиной миллионов, так что десятка выглядела бы вполне разумно. Но проблема заключалась в том – и он, пьянея, все лучше это сознавал, – что его эго задирало планку гораздо, гораздо выше. Ему хотелось собственноручно сделать Сент-Луис городом, где выносятся поражающие воображение вердикты. Он, Расти Маллой, желал стать королем городских адвокатов и свысока поглядывать на других адвокатишек, умоляющих его помочь им разрулить сложное дело. Он бы выбирал самые выгодные дела и одерживал победы одну за другой.

В бар с помпой заявились три молодые женщины, и Расти отвлекся на них. Одну он уже видел здесь раньше и, очень может быть, угощал ее выпивкой. Им было примерно по тридцать лет, все три, вероятно, имели мужей и хотели развлечься, прежде чем разъехаться по домам. Короткие юбки, высокие каблуки, оголенные руки, щедро выставленная напоказ плоть. Устроившись в углу, они стали изучать обстановку. Одна уставилась на Расти, вторая тоже. Он кивнул бармену Хосе и указал подбородком на женщин. Хосе знал, чего хочет мистер Маллой: чтобы спиртное лилось рекой.

Подойдя к ним, он сказал, не обращая внимания на их хихиканье:

– Я угощаю. Что выберете?

Если бы они ждали своих мужей или приятелей, то отправили бы его куда подальше, но этого не случилось. Две освободили для него местечко на диванчике между ними, одна похлопала ладошкой по сиденью – мол, присаживайтесь. Он втиснулся на предложенное место и оценил ноги всех трех. Официант принял у них заказ.

Трижды он был женат и в итоге уяснил, что не создан для брака. Он не хранил верность ни одной женщине, а теперь, в возрасте сорока шести лет, было уже поздно что-то менять.

20

Дианта выехала из города на заре и первые несколько минут наслаждалась поездкой. Приятно было двигаться по пустой дороге и со злорадством наблюдать за плотным потоком в противоположную сторону, в город. За рулем она прихлебывала кофе и слушала новости Би-би-си.

Исправительное учреждение «Салиба» находилось в двух часах езды от Сент-Луиса, в стороне от главных трасс. Дороги неуклонно сужались, пока она не добралась до городка Керрвилл, почти обезлюдевшего населенного пункта в самом сердце сельской местности Миссури. Судя по большим указателям, тюрьма играла здесь важную роль. Кроме нее, в Керрвилле не было почти ничего. Эта тюрьма с режимом средней строгости предназначалась для 900 заключенных. Судя по данным в Интернете, число ее обитателей вдвое превышало расчетное. Тюрьму построили в 1980-е годы, когда суровые политики объявили войну наркотикам, приведшую к буму тюремного строительства во всех пятидесяти штатах в связи с резким ростом количества приговариваемых к тюремным срокам. С целью отделить более безобидный контингент от наркоторговцев в 1995 году возвели корпус с минимальной охраной, в недрах которого и проживал теперь некогда досточтимый Н. Болтон Маллой.

Дианта, заехав на просторную стоянку, посмотрела на себя в зеркальце. Никакой косметики и украшений, ничего привлекающего внимание. Узкие брюки, туфли без каблука, куртка, открыта только шея, самый целомудренный вид. Стильная женщина, любительница моды, тратившая по утрам много времени на свой внешний вид, сейчас она удивилась своему преображению.

В былые времена, только отучившись в школе права и став первой в истории фирмы «Маллой энд Маллой» женщиной-адвокатом, она всегда ходила на работу как на праздник. Коллеги-мужчины это ценили, но главным ценителем ее общества стал Болтон. Клерками при нем был одни женщины, их работу он оплачивал не скупясь. Он был требовательным боссом, чьи сотрудники обоих полов должны были щеголять в льняных костюмах, с запонками на манжетах, в шелковых галстуках, в обуви итальянских брендов. Из неписаного дресс-кода «Маллой энд Маллой» явствовало: чтобы преуспеть в этой фирме, необходимо выглядеть безупречно.

Дианта оставила сотовый и портфель в машине и заперла ее. У входа в здание тюремной администрации она задержалась перед дешевой бронзовой табличкой, привинченной по распоряжению властей штата к шлакобетонной стене. Табличка прославляла начальника тюрьмы Уинстона Салибу, ушедшего из жизни уже сорок лет назад.

Интересно, кто оканчивает школу, мечтая, чтобы в его честь назвали тюрьму?

В запущенном вестибюле дежурили двое охранников, готовых взять в оборот очередного посетителя. Они взяли у Дианты водительское удостоверение и заставили ее пройти через металлоискатель. Она заполнила несколько бланков, потом полчаса ждала. Пластмассовые стулья в комнате ожидания грозили опрокинуться, внезапно сломавшись, журналам на столиках было не меньше трех лет, улавливался запах антисептика и газового котла. Когда подошла очередь Дианты, охранник провел ее по коридору, через несколько запертых дверей. В очередном отсеке стоял гольф-кар. Охранник указал ей на заднее сиденье, сам сел за руль и молча поехал по узкой мощеной дорожке вдоль проволочной изгороди высотой в десять футов с острой колючей проволокой наверху. Из-за изгороди на нее таращились десятки прогуливающихся по двору заключенных.

Невозможно было понять, как вообще кто-либо, тем более пожилой белый, вроде Болтона, умудряется выживать в таком скверном месте. Увидев указатель «Лагерь Д», она поняла, что почти приехала: письма Болтону она адресовала именно по этому адресу.

Попетляв с охранником по коридорам, Дианта вошла в большую комнату для свиданий с пластиковыми столами и стульями, стоявшими там и сям, а также торговыми автоматами вдоль стен. Других посетителей там сейчас не было: люди попроще навещали близких по выходным, в отличие от адвокатов, наносивших визиты, когда им вздумается. Охранник указал ей на четыре двери, над которыми было написано «Комнаты для адвокатов», открыл одну, предложил сесть и, наконец, нарушил молчание:

– Он будет через минуту. Хотите что-нибудь ему передать?

– Нет.

Узкое помещение было разделено стенкой высотой в четыре фута, продолженной вверху толстым стеклом до самого потолка. Минуты тянулись, Дианта мысленно проклинала Расти и Кирка, заставивших ее их подменить. Болтон был головной болью Маллоев, а не ее. Она не видела его пять лет и предпочла бы, чтобы так и оставалось.

Дверь открылась, вошел надзиратель. У него за спиной маячил Болтон. Пока с него снимали наручники, он не обращал внимания на Дианту. Когда надзиратель вышел и закрыл за собой дверь, Болтон, сев на пластиковый стул, улыбнулся ей и взял микрофон.

– Здравствуй, Дианта. Тебя я не ждал.

Он сразу начал с вранья. Накануне Кирк предупредил его по подпольному сотовому, что вместо него на свидание придет она.

– Здравствуй, Болтон. Как ты?

– Лучше всех. Бегут дни и недели, скоро на свободу. Ты-то как, Дианта? Очень рад встрече, это приятный сюрприз.

– Я хорошо. Фиби растет быстро, как сорняк. Ей уже пятнадцать, и она старательно сводит меня с ума. – Дианта с трудом изобразила улыбку.

– А Джонатан?

Она на секунду опустила голову и, решив по его примеру соврать, ответила:

– Джонатан тоже в порядке.

– Отлично выглядишь, красиво стареешь, чего и следовало ожидать.

– Спасибо на добром слове. Ты в тюремных шмотках и подавно франт.

Сейчас она не соврала. Он был худой, как шпала, подтянутый, в отглаженных и, похоже, накрахмаленных брюках и в рубашке им в тон. Заключенные, мимо которых она ехала, были все как один в белых штанах с голубой полосой и в белых рубахах. Видимо, осужденные за ненасильственные преступления из «Лагеря Д» получали одежду получше, если она была им по карману. Дианта ежемесячно вносила на его счет тысячу долларов, уходившие на еду, одежду, книги и такую роскошь, как цветной телевизор и портативный проигрыватель дисков. Она расщедрилась бы и на большую сумму, все равно деньги были не ее, а Расти и Кирка, но тюрьма установила именно такой лимит.

Болтон выглядел теперь моложе, чем пять лет назад, когда они простились. Он мог спать сколько влезет, отдыхать и заниматься спортом на открытом воздухе. Все это плюс вынужденная трезвость, половое воздержание и отсутствие необходимости проводить на работе по восемнадцать часов в сутки сделали его вполне цветущим мужчиной – по крайней мере, внешне.

Ему не приходило в голову сетовать на судьбу. Как свидетельствовали Расти и Кирк, старикан никогда никого не обвинял в своей неудаче. Он также не испытывал ни малейших угрызений совести из-за гибели жены. Болтон всегда утверждал, что не убивал ее, а просто признался по необходимости в убийстве по неосторожности, за что полагалась гораздо менее суровая кара.

– Где же Кирк? – осведомился он.

Он отлично знал ответ на свой вопрос, но Дианта решила ему подыграть:

– У него важная встреча с новым адвокатом. У них с Крисси все неважно.

– Ничего удивительного. А Расти?

– Он всю неделю был занят на судебном процессе, вот и не сумел собраться, чтобы тебя навестить.

– Многого он добился на процессе?

– Опять проиграл. Просил у присяжных тридцать пять миллионов, а получил ноль. Настоящий провал!

Болтон с нескрываемым раздражением покачал головой.

– Даже не знаю, почему он стал таким олухом. Всего десять лет назад он без труда располагал к себе любое жюри, а теперь, похоже, вышел в тираж.

– Он еще все изменит. Сам знаешь, как бывает в судах: сначала не везет, а потом вдруг начинает везти!

– Это да. Ты привезла бухгалтерскую отчетность?

– Нет, не привезла.

– Можно узнать почему?

– Конечно. Причина проста: не могу сказать, что я здесь по собственной воле, Болтон. И уж, конечно, не допущу, чтобы кто-то мной помыкал, особенно ты. Я больше на тебя не работаю и точно никогда не буду. В молодости я считала, что у тебя передо мной должок, и до сих пор с отвращением вспоминаю то, чем мы с тобой занимались.

– Только по взаимному согласию, если я правильно помню.

– Я была двадцатипятилетней выпускницей школы права, ты дал мне работу. На дальнейшее я вряд ли соглашалась. Ты с первого дня полностью меня подчинил, и я не сомневалась, что при малейшем отпоре вылечу на улицу. Так мне все это запомнилось.

Он с улыбкой покачал головой.

– Ну-ну… Старая история, Венера и Марс. А вот мне запомнилась юная сексуальная леди в короткой юбке, решившая, что постель босса – кратчайший путь к партнерству. Разве мы не обсуждали это несколько лет назад, когда мирились? Я думал, все это уже в прошлом.

– Для тебя – может быть, Болтон. Это тянулось три года, и конец этому положила я, а не ты.

– Верно, а потом мы сели, все обсудили и решили остаться друзьями. Я всегда ценил твою дружбу, Дианта, и твой ум. Я отлично помню, что мы заключи– ли мир.

– Подумать только! Если у нас такие прекрасные отношения, то почему я уже пятнадцать лет не вылезаю от психотерапевта?

– Перестань, нечего обвинять меня во всех своих проблемах.

Обоим сейчас нужно было перемирие, поэтому они немного посидели молча, не глядя друг на друга. Наконец, она сказала:

– Прости, Болтон, я не собиралась всего этого говорить. Я не затем приехала, чтобы обрушиться на тебя с упреками в давних провинностях.

– Ты сильно раздражена, ты затаила на меня злобу.

– Да, и стараюсь это преодолеть.

– Я бы попросил прощения, но это было бы повторением пройденного. Я уже делал это, но не был принят всерьез. У меня чудесные воспоминания о тебе, Дианта. Клянусь, мне бы хотелось тебе нравиться.

– Я сделаю над собой усилие. Сейчас мы в тюрьме, мне положено радовать тебя улыбками с воли, а не грузить проблемами. Что такое мои проблемы по сравнению с твоими, Болтон! Как тебе удается выживать в таком месте?

– Проходит день, потом другой, глядишь – неделя позади, а там и месяц, и целый год. Ты перестаешь лить слезы, делаешься суров, понимаешь, что тебе под силу выжить. Заботишься о своей безопасности. Мне везет, у меня водятся деньжата, есть что раздавать. Здесь можно купить почти все. – Он улыбнулся и сцепил пальцы на затылке, глядя в потолок. – Практически все, за исключением по-настоящему необходимого: свободы, путешествий, женщин, гольфа, хорошей жратвы и вина. Но знаешь, Дианта, я в порядке. Уже виден конец, я скоро выйду. По статистике, я могу прожить еще лет двадцать, вот я и задумал пуститься во все тяжкие. Я расстанусь с Сент-Луисом, со всеми плохими воспоминаниями, отправлюсь в тихие, приятные места и все начну заново.

– С кучей денег.

– Точно, с кучей денег. Мне хватило ума вложиться в мировое соглашение с табачными компаниями, когда ты, мои парни и все в офисе были против. Ставка оказалась выигрышной, и снова я сделал правильный ход – утаил денежки от Тильды, да покоится она с миром. Теперь я сбегу с деньгами. Хочешь со мной?

– Очередное предложение?

– Нет, я пошутил. Приободрись, Дианта, похоже, у тебя больше неприятностей, чем у меня, хотя это я гнию в яме, а не ты.

– Как ты надеешься освободиться?

– Что, хочешь узнать? Скажем так: у меня есть серьезный план, и все складывается неплохо.

– Тогда давай поговорим о чем-нибудь еще. Я здесь всего на пятнадцать минут.

– Не волнуйся, Дианта, визиты адвокатов не ограничены во времени, и потом, ты для меня – лучик света.

– Тогда поговорим об адвокатской фирме. Уверена, тебе любопытно.

– Отличная мысль! Сколько у нас сейчас работает адвокатов?

– Двадцать два, по одиннадцать с каждой стороны. Если Расти кого-нибудь нанимает, Кирк делает то же самое. Это же касается секретарей, ассистентов адвокатов, даже уборщиков. Должны быть одинаковые расходы и распределение голосов. Стоит одному почуять, что другой вырывается вперед, жди беды.

– Почему мои сыновья такие?

– Сколько я тебя знаю, ты не перестаешь задавать этот вопрос.

– Так и есть. Не вспомню ни одного момента, когда они ладили бы. С самой колыбели они воевали друг с другом. Так они приведут фирму к краху, правда, Дианта? Я заглядывал в ваши финансы и знаю, что к чему. Слишком велики издержки, слишком мала прибыль. Ты же помнишь, у меня все ходили по струнке, каждый цент был на счету. Я нанимал лучших людей и был с ними щедр. А эти двое не годятся для управления адвокатской фирмой.

– Не все так мрачно, Болтон. У нас есть талантливые юристы, я годами привлекала таких, благодаря им фирма развивается. Я все еще у руля, хотя и держусь в тени. Расти и Кирк друг с другом не разговаривают, так что все проходит через мои руки, я в фирме главная. В бизнесе всегда так: то прилив, то отлив.

– Наверное.

Он с тоской уставился в потолок и какое-то время сидел молча.

– Что обо мне болтают в городе, Дианта? – спросил он наконец.

– Забавно слышать такой вопрос от человека, всегда плевавшего на чужие слова и мнения.

– Разве не все мы думаем о том, что останется после нас?

– Честно говоря, Болтон, если меня спрашивают о тебе, то всегда в связи с Тильдой и с твоим заключением. Боюсь, люди будут помнить именно это.

– Неудивительно. Если честно, то мне и вправду наплевать.

– Молодчина!

– Странное дело, Дианта, моя совесть спокойна. Не скажу, что мне недостает этой женщины. Когда я о ней думаю, хотя очень стараюсь этого не допускать, то всегда улыбаюсь. Конечно, жаль, что меня сцапали, я наделал глупых ошибок, но я ужасно радуюсь при мысли, что она сейчас глубоко под землей.

– Трудно с этим спорить. Ее никто не оплакивает, даже оба ее сына.

– Она была ужасной стервой. Давай закончим про нее.

– Кажется, мы с тобой никогда не обсуждали ее смерть.

Он, улыбнувшись, покачал головой.

– Нет, и сейчас не станем. Я не доверяю этим клетушкам, отсюда могут быть утечки.

Она огляделась и сказала:

– Пожалуй. Лучше дождемся твоего освобождения.

– Когда я освобожусь, мы с тобой будем друзьями, Дианта?

– Почему нет, Болтон? Ты, главное, не распускай руки. С этим у тебя всегда были проблемы.

Он ухмыльнулся:

– Были, но теперь я староват, чтобы домогаться женщин, ведь правда?

– Нет, по-моему, ты неисправим.

– Это точно. Я уже распланировал свой первый вояж. Отправлюсь в Вегас, сниму пентхаус в высоком сияющем отеле, буду дни напролет резаться в карты, делать ставки, есть стейки, пить хорошие вина и наслаждаться обществом юных дам. Плевать, сколько они запросят.

– Прощай, перевоспитание!

21

О смерти Тильды Маллой мечтали многие, а не только ее муж, но именно он дольше всех, годами, воображал свою жизнь без нее. После десятилетия бурного супружества он, утратив надежду на мирный исход, принялся планировать ее устранение.

Сначала у Болтона проклюнулся внезапный интерес к ужению форели в горных речках на плато Озарк; его и вправду увлекло это занятие, но далеко не так сильно, как он изображал. По несколько раз в год сначала в компании друзей, а потом вместе с Расти и Кирком он проделывал трехчасовой путь на юг от Сент-Луиса, чтобы арендовать в горах домик, ловить рыбу и пьянствовать.

Это логически привело к приобретению бревенчатой хижины на реке Джекс-Форк на юге Миссури. Болтон не погнушался разыграть комедию, изображая вспышку любви к природе, и со временем искренне полюбил тихие выходные, особенно когда Тильда отказывалась его сопровождать. Жену не прельщала никакая деятельность дальше чем в десяти милях от ее ненаглядного загородного клуба. По ее убеждению, горы кишели сельскими жлобами, рыбная ловля была сугубо мужским дурацким занятием, ее отпугивали жуки и кузнечики, а также отсутствие в пределах разумного расстояния приличного ресторана.

Когда в возрасте пятидесяти семи лет у нее диагностировали ишемическую болезнь сердца, Болтон внутренне возликовал, но сохранил личину заботливого мужа. К его неудовольствию, Тильда стала поправляться: села на растительную диету, два часа в день занималась лечебной гимнастикой и утверждала, что никогда не чувствовала себя так хорошо. Один анализ за другим показывали улучшение состояния и лишали надежды на ее скорую кончину. Болтон сначала впал в уныние, а потом вернулся к прежним своим мечтам о безвременном уходе жены.

Первый ее инфаркт в шестьдесят два года вернул семье надежду на лучшее. Возможность жизни без Тильды, никогда не обсуждалась вслух, но о ней размышлял как сам Болтон, так и оба его сына, не говоря уж об их женах. Тилли-свекровь была навязчивой и вероломной скандалисткой.

Шли месяцы и годы, а вредная бабка все цеплялась за жизнь и даже продолжала с удовольствием злодействовать. Второй по счету инфаркт тоже не смог ее сокрушить, зато все семейство погрузилось в глубокую депрессию.

Уступив давлению, Болтон отправил Тильду из города подальше, в горы, где не было бы ни Интернета, ни телефона, ни даже телевизора – ничего, кроме безделья, невкусной еды и сна. Ей хотелось в роскошный санаторий в Скалистых горах, где лечились от алкоголизма ее подруги, но Болтон настоял на своей рыбацкой хижине. Она терпеть не могла эту дыру и бранилась все три часа, пока муж, сидя за баранкой, молча негодовал и боролся с желанием свернуть с шоссе на проселок и задушить ее в канаве.

Ужин прошел мирно, за грубо отесанным столиком; лакомились рыбными закусками из морозильника, Болтон позволил себе бокал вина. Она пожаловалась на недомогание после долгого переезда и пожелала лечь. Пока Тильда готовилась ко сну, Болтон надел толстые рукавицы и, мокрый от пота и полубезумный от страха, достал из привезенного в багажнике ящика американского домового ужа длиной восемь футов и запустил его под одеяло со стороны Тильды. Мысленно он тысячу раз репетировал эту операцию, но кто угадает, что будет, когда накормленная и смирная вроде бы рептилия очутится на хлопковой простыне, да еще под одеялом? Вдруг испугается, выползет на свет, окажется на полу и заставит Болтона выковыривать ее из-под кровати? А вдруг он сам застынет от страха разоблачения и последующих за всем этим драматических событий?

Змея оказалась сговорчивой и осталась под одеялом. Болтон успел стянуть рукавицы, прежде чем жена вышла из ванны и заныла, что у нее поднялась температура. Когда она взялась за край одеяла, чтобы его отогнуть, Болтон сам откинул одеяло и завопил, что на их прекрасном белье возлежит чудище, черная пятнистая змея! Тилли так перепугалась, что у нее отказали голосовые связки и она не смогла издать ни звука. Лишившись чувств, она упала и в падении ударилась головой о стену.

Всякое движение в домике прекратилось. Какое-то время Болтон держал в поле зрения и змею, и жену, похоже, потерявшую сознание. Затем змея приподняла голову и посмотрела сначала на Тилли, потом на Болтона. Видимо, вся эта картина вселила в нее отвращение, поскольку в следующий миг она стремительно сползла с кровати на пол. Болтон стал ее ловить, но она набрала скорость, скользя по сосновым доскам пола. Необходимо было срочно отловить мерзкую тварь и водворить в ящик. От отчаяния Болтон допустил оплошность – схватил змею за хвост. Тварь мигом свернулась в кольцо и атаковала обидчика: мелкие, острые как бритва зубы впились в левую руку, заставив его истошно заорать от боли. Змея была, ясное дело, неядовитая – Болтон не был глупцом, – но кусаться могла, и пребольно. Болтон попятился, из ранки потекла кровь. Он поспешил в кухню, шагая крайне аккуратно, чтобы не наступить на змею, насыпал в пакет льда и приложил к руке. Потом, сев за стол, попытался собраться с мыслями. Он тяжело дышал и обильно потел. Соображать необходимо было быстро, он ведь находился на месте преступ– ления.

Кровотечение прекратилось, потоотделение – нет. Болтон плотно забинтовал руку кухонным полотенцем и пошел проведать свою ненаглядную жену. Та лежала не шевелясь, но пульс, к его немалому разочарованию, еще прощупывался. Это состояние между жизнью и смертью позволяло осуществить множество сценариев, которые он как юрист не раз изучал. Но ни один не допускал наличия у него змеиного укуса, скрыть который было невозможно. Болтон побрызгал Тильде в лицо холодной водой, она не прореагировала. Пульс ослабевал, но сердце еще работало. Болтон кружил по дому, стараясь избежать новой встречи со змеей; последний раз ее хвост мелькнул под диваном.

Будущее Болтона зависело от нескольких важных решений. У него оставался лишь один шанс на то, что все еще обойдется. Его наручные часы показывали 9.44 вечера, Тильда лежала без сознания уже минут десять. Где змея? По-прежнему прячется под диваном или уползла в другое укромное место?

Болтон отлично знал, что ближайший фельдшерский пункт, укомплектованный волонтерами, находится в окружном центре, городке Эминенс с населением 600 человек. Быстрого появления опытных медиков можно было не опасаться. Тем не менее необходимо было позвонить по номеру 911, чтобы потом не возникло подозрений.

Ему помог бы глоток-другой бурбона, но он превозмог соблазн. Не исключался приезд врачей и медсестер, на которых противопоказано дышать алкоголем.

Тем временем пульс у жены продолжал слабеть.

Он распахнул двери и стал шарить шваброй под диваном. Змея не появлялась, а ее необходимо было найти.

В 11 вечера Болтон набрал, наконец, 911 и сообщил, что его жена задыхается и жалуется на боль в груди. Он якобы подозревает сердечный приступ. Судя по тону диспетчера, она только-только прибежала с улицы и принимала первый за смену вызов. Болтон назвал себя и продиктовал адрес хижины, которую, как многие, подобные ей в тех дремучих местах, трудно было отыскать даже при свете дня. При этом он умышленно умолчал об очень важном левом повороте на лесном перекрестке, чем гарантировал себе длительное ожидание «Скорой помощи».

Он спрятал пустой ящик в багажник машины, чтобы потом его выбросить. Попробовал обратиться к Тилли, сжимая ей руку. Она не спешила на тот свет: в силу приверженности фитнесу она весила всего 110 фунтов, что упрощало его задачу: он взвалил ее на плечо, спустился с крыльца и положил на заднее сиденье. Она не издала ни звука.

До Поплар-Блафф, городка, где имелась больница, был час езды. Он рассчитал, что прибудет туда после полуночи, когда бригада медиков уже выедет по его вызову. Он ехал максимально медленно и несколько раз по пути сворачивал не туда. С заднего сиденья все еще не доносилось ни звука. Въехав в городок, он остановился у круглосуточной заправки, выпить кофе. Убедившись, что его никто не видит – рядом не было ни души, – он залез на заднее сиденье, еще раз пощупал жене пульс и с облегчением выдохнул.

Тильда Маллой, сварливая жена, портившая ему жизнь все бесконечные сорок семь лет несчастливого брака, наконец-то умерла.

Болтон примчался в больницу и вкатил носилки с телом в приемное отделение.

22

Змея, однако, из дома не уползла. Она свернулась на полу в кухне и дремала, когда ее обнаружила приехавшая бригада. Стараясь не тревожить рептилию, спасатели обыскали дом и никого там не нашли. Странное дело: все двери были нараспашку, повсюду горел свет.

Согласно журналу вызовов звонок мистера Маллоя поступил в 11.02 вечера. «Скорая» доложила о своем прибытии в 11.55 – задержалась, так как несколько раз делала неверный поворот. Закрыв двери дома, бригада уехала в 12.20.

Змею они забрали с собой. Старший бригады был неравнодушен к пресмыкающимся, коллекционировал их и часто проводил в местных школах занятия по осторожному обращению с рептилиями. Ему впервые попался такой красивый пятнистый экземпляр, и он ловко его поймал. Предположительно, змея не была ручной, тем не менее он был готов ее вернуть, если объявятся хозяева. Но никто не объявился.

В приемном отделении больницы осталась запись о приезде Маллоя в 1.18 ночи с бесчувственной женой на заднем сиденье. Ее поспешно обследовали в смотровой палате и зафиксировали смерть.

Медсестра записала ответы Маллоя на необходимые в таких случаях вопросы. Она обратила внимание на его распухшую завязанную руку, но он лишь отмахнулся, сказав, что поранился накануне, когда возился на мостках. Врач настоял, чтобы он показал ему рану, и был удивлен: полукруглый укус показался ему странным. Маллой сердито твердил, что его никто не кусал, и отказывался отвечать на новые вопросы. Заметив на ночной рубашке покойницы кровь, медсестра спросила, откуда она взялась. Кровь была, конечно, его, ведь ему пришлось тащить жену из спальни в машину. Врач попросил разрешения сфотографировать ранку, Маллой отказал.

Два помощника шерифа привезли пьяного водителя, раненного в аварии, и в их присутствии врач осмелел. Он еще раз попросил у Болтона разрешения сфотографировать его ранку, и когда тот опять сердито отказался, кивнул полицейскому. Теперь левую руку Болтона разглядывали сразу двое мужчин.

– Похоже на укус змеи, – сказал один. – Неядовитой. Укусила бы гремучая, остались бы глубокие дырки от двух клыков – и пожалуйста, отвал задницы.

Второй помощник добавил:

– Два ряда зубок. Можно подумать, тут целый удав поработал. То ли это маисовый полоз, то ли домовой уж.

Болтон поморщился.

– Уймитесь, парни, я только что потерял жену. Можно мне побыть одному? Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

– Конечно, извините.

– Мы сожалеем, сэр.

После их отъезда Болтон стал слоняться по больничному холлу, ожидая, что ему скажут, как быть дальше. В больнице было пусто, и он злился, что зря теряет время. Примерно через час после поступления покойной тот же врач предложил ему сесть и выпить кофе. Дело было в 2.30 ночи, не вполне привычное для Болтона время пить кофе. Врач объяснил, как все устроено: примерно в 8 утра в больницу приедет директор похоронного бюро для обсуждения деталей подготовки к погребению. Понадобится присутствие Болтона для опознания покойной и составления анамнеза. После этого директор похоронного бюро приступит к подготовке свидетельства о смерти.

– Она хотела, чтобы ее кремировали, – мрачно заявил Болтон – и соврал. Тилли хотела полноценного католического отпевания с причащением. Болтон был втайне против, поскольку боялся толпы.

– Закон Миссури гласит, что до кремации вашего любимого человека должно пройти не менее двадцати четырех часов, – предупредил врач.

– Я знаком с законами Миссури, – грубо ответил Болтон. – Как-никак уже сорок лет с ними работаю. – Здесь он не соврал, хотя никогда не специализировался в области кремации. Сейчас для него данное скромное положение закона имело особое значение, потому что он раз сто мысленно репетировал этот сценарий.

Врачу было не занимать терпения.

– Давайте так: немного поспите, а в восемь утра я побеседую здесь с вами и с директором похоронного бюро.

– Идет.

Он уехал из Поплар-Блафф и вернулся к себе в хижину. На дорогу в ночное время ушла пятьдесят одна минута. Болтон раздумывал, какие неприятности могут ему грозить. Медики прилепили к двери хижины бумажку с временем своего приезда и отъезда. Он на мысочках прошелся по дому, сжимая в руках оружие – швабру, и то нагибался, то тянулся к верхним полкам – искал проклятую змею. С нее сталось бы приползти обратно и каким-то образом добраться до чердака, но туда Болтон соваться не собирался. Он запер двери, погасил почти весь свет, запихнул в чемодан Тилли всю ее обувь и одежду. Остальные пожитки жены – старые пижамы, халат, нижнее белье, туалетные принадлежности, совершенно новые туристические ботинки – он сложил в картонную коробку и убрал в багажник машины вместе с чемоданом. Ничто в хижине не должно было напоминать об ее присутствии.

Он был спокоен, не спешил, но, ощущая нарастающее напряжение, не сдержался и выпил бурбона. Растянувшись со стаканом на диване в большой комнате, он уже почти задремал, как вдруг вспомнил, что именно под диван рептилия заползла, когда замыслила побег. Быстро вскочив, Болтон немного побродил по дому, снова улегся в постель и тут уловил странный запах. Не иначе, воняло выделениями пресмыкающегося! Убедившись, что в хижине невозможно находиться, он устроился на веранде в кресле-качалке, выпил еще бурбона и, укрывшись пледом, уснул, несмотря на ночную прохладу.

Ровно в шесть где-то поблизости завыл койот, и Болтон вскочил, как ужаленный. Он принял душ, переоделся во все свежее, загрузил машину и в семь часов выехал. Дело было воскресным утром, никто еще не просыпался. Неподалеку от сельской лавки Болтон выбросил в мусорный контейнер все, что осталось от Тилли, а также ящик, в котором четыре месяца жила змея. Теперь, с легким сердцем, он домчался до Поплар-Блафф за пятьдесят минут.

В больнице он встретился с тем же врачом и его медсестрой, а также с директором похоронного бюро. Показав им свои водительские права, поклялся, что он – муж покойной, даже предъявил свой и ее действующие паспорта, предусмотрительно прихваченные именно на случай, если дойдет до такого. Убедившись, что он – муж, они стали спрашивать его об ее болезнях. По его убеждению, причиной смерти послужила остановка сердца. Он подробнейшим образом описал проблемы Тилли с сердцем: ишемическая болезнь, два инфаркта, длинный список лечащих врачей, госпитализации, бесконечные лекарства. Все это прозвучало убедительно, его рассказ произвел должное впечатление, и только об ее последних часах он солгал: она якобы жаловалась на боли в груди, он настаивал на поездке к врачу, она отказывалась и в конце концов, в самый критический момент, прижала обе ладони и груди и упала. Его попытки делать ей искусственное дыхание не дали результата.

И, конечно, ни слова о змее.

Врач, медсестра и директор похоронного бюро не выразили никаких сомнений по поводу деталей его описания и указали в свидетельстве о смерти ее причину – остановку сердца.

Тело положили в предназначенный как раз для таких случаев простой металлический гроб, который закатили в фургон-катафалк. Болтон проследовал за ним через город в похоронное бюро, где тело его жены временно положили на лед. Зря тратить время в похоронном бюро Болтон не собирался.

Директору предстоял полный трудов день – работа с еще тремя «клиентами», которых он ждал после отпевания. Все три были забальзамированы, прощание с двумя намечалось в открытых гробах. Болтон сумел протиснуться в залы для прощания и взглянуть на трупы. Талант мастера похоронных дел не произвел на него сильного впечатления. Убив час, он застал директора у него в кабинете и сказал:

– Знаю, по закону положено ждать кремации минимум сутки, но я спешу. Мне срочно надо вернуться в Сент-Луис и приступить к организации похорон. Меня ждут родственники, все они в трауре. Жестоко заставлять нас ждать так долго. Почему не кремировать тело и не отпустить меня?

– В законе прописаны сутки, мистер Маллой.

– Уверен, существует лазейка, позволяющая прибегнуть к ускоренной процедуре ради здоровья и безопасности заинтересованных лиц. Как без этого!

– Мне о такой лазейке неизвестно.

– Послушайте, кому какая разница? Спокойно делайте свое дело, а я поеду. Никто во всем штате Миссури не вздумает проверять вашу документацию. Я в безвыходном положении, мне надо домой, к семье. Там места себе не находят.

– Я так не думаю, мистер Маллой.

Болтон достал и медленно открыл бумажник.

– Сколько стоит кремация?

Такое невежество вызвало у директора улыбку.

– Это зависит от многих факторов. Какой тип кремации вы предполагаете заказать?

Болтон фыркнул и закатил глаза.

– Ничего я не предполагаю, просто отправьте ее в печь, а потом выдайте мне коробку с прахом.

– То есть прямая кремация?

– Вам виднее, как это называется.

– У вас есть урна?

– Ну и болван я: забыл захватить с собой урну! Нет, конечно. Держу пари, что они имеются у вас в продаже.

– Да, у нас богатый выбор.

– Вернемся к главному вопросу: так сколько стоит кремация?

– Прямая – тысячу долларов.

– А непрямая?

– Прошу прощения?

– Забудьте. – Болтон протянул директору серебряную карту «Американ экспресс». – Позвоните мне. Пусть будет самая дешевая урна.

Директор взял карту. Болтон достал деньги, отсчитал десять стодолларовых купюр и положил на стол.

– Еще тысяча, если управитесь сегодня к полудню. Договорились?

Директор оглянулся на закрытую дверь, глаза у него бегали, он не мог смотреть в одну точку. Забрав деньги, он спрятал их со скоростью, которой позавидовал бы профессиональный игрок в «очко».

– Возвращайтесь через два часа, – сказал он.

– Так это другое дело!

Немного поколесив по городку, Болтон вспомнил, что надо позвонить сыновьям и сообщить им о смерти матери. Оба сына приняли известие мужественно, без рыданий. Болтон поел в придорожном кафе сосисок и блинов, ознакомился с воскресным номером «Пост диспатч». Он ел максимально медленно, выпил четыре чашки кофе. Изучая некрологи, он гадал, не появится ли вскоре на этой странице имя его покойной жены.

В 12.30 он уже мчался назад в Сент-Луис с ее останками в дешевой пластмассовой урне, перекатывавшейся в багажнике. Он не помнил, когда раньше так ликовал, испытывал такое же чувство безграничной свободы. Он совершил идеальное преступление – избавился от женщины, о встрече с которой тысячу раз горевал, и теперь его ждало прекрасное, ничем не омрачаемое будущее. В свои шестьдесят пять лет он не жаловался на здоровье и готовился выждать год – а потом на него прольется золотой дождь «табачных денег». Сорокалетняя карьера непреклонного адвоката подошла к концу, ему уже не терпелось начать путешествовать по миру, желательно в обществе молоденькой женщины. У него были на примете целых две кандидатки в попутчицы, очаровательные разведенные особы, которых он давно мечтал пригласить с ним поужинать.

23

Через неделю после похорон Тильды, прошедших в узком кругу и почти не вызвавших в городе интереса, Болтон активно занялся получением пятимиллионной страховки. Несколько лет назад они с женой застраховали свои жизни на одинаковых условиях – в основном, по причине его убежденности, что она уйдет из жизни раньше его, хотя он и объяснял ей тогда, что это в ее интересах, ведь статистика сулит более короткую жизнь мужчинам. Страховая компания действовала с ленцой, и Болтон с типичной для судебного адвоката самоуверенностью пригрозил засудить ее за недобросовестность и за кучу прочих огрехов. Это стало его роковым стратегическим просчетом.

Страховщик прежде всего решил расследовать обстоятельства смерти клиентки и обратился с этой целью к детективному агентству, прославившемуся цепкостью и жесткостью. Детективы, по большей части с опытом службы в армии и в ЦРУ, тут же что-то заподозрили из-за странных перемещений Болтона в ночь кончины жены. Между его звонком по номеру 911 и приездом в реанимацию в Поплар-Блафф прошло 2 часа 16 минут. Несколько проверочных ездок доказали, что расстояние между двумя пунктами преодолевается в среднем за 52 минуты, и это при строгом соблюдении всех правил. Нетрудно было предположить, что всякий разумный человек превысил бы разрешенную скорость, перевозя человека с сердечным приступом. Закономерно возникло подозрение, что Болтон намеренно не спешил.

Ему зададут соответствующие вопросы, но это будет гораздо позже.

Еще двумя существенными факторами были день недели и время суток. Поздним вечером в субботу в сельской местности штата Миссури никогда не наблюдается напряженного дорожного движения.

Врач и медсестра поделились с детективами своим мнением, что миссис Маллой поступила к ним минимум через час после кончины. Они констатировали начальный этап трупного окоченения – затвердение мышц. Медсестра записала в своем рабочем журнале, что мистер Маллой «малоконтактен», а врач обратил внимание на странное равнодушие мужа к смерти жены. Оба описывали необычный след от укуса на его левой руке. Он отказался от обработки раны и не позволил помощникам шерифа ее сфотографировать. Один из слуг закона уверял, что это был укус крупного полоза.

Решающее событие произошло на ежегодной выставке змей Озаркских гор в Джоплине, где собрались любители, укротители, коллекционеры, заклинатели змей и прочие фанаты рептилий с гор и из долин. Бригадир добровольной пожарной команды из Эминенса никогда не пропускал это славное мероприятие; на этот раз он гордо демонстрировал своих пресмыкающихся, среди которых было два новых приобретения: пятифутовый полосатый гремучник, пойманный в овраге, и восьмифутовый американский домовой уж, найденный месяцем раньше в хижине Маллоя.

Укротитель из Канзас-Сити, завороженный пятнистым ужом, сказал бригадиру:

– Где-то я его уже видел! Можно спросить, откуда он у вас?

– Нашел в лесной хижине, куда вызвали бригаду «Скорой».

– Вылитый Турман!

– Кто такой Турман?

– Уж, которого я купил в Ноксвилле. Тогда в нем был всего один фут. С тех пор он рос и рос… Никогда раньше не видел американского домового ужа длиной восемь футов! А вы?

– Я – тем более. Максимум пять футов. Долго он у вас жил?

– Три года. Я здорово к нему привязался. Но в прошлом году ко мне в магазин заглянул один тип и давай канючить: продай, мол, Турмана, и все тут! Я сначала отказывался, потом выкатил неподъемную цену, а он взял и отмусолил за ужа шестьсот долларов.

– Шестьсот? Неслыханно!

– Денег у него было куры не клюют. Приехал на здоровенной немецкой машине Кажется, он был из Сент-Луиса.

– Не помните, как его звали?

– Нет. Говорите, змея заползла в хижину?

– Да. Все двери настежь, в доме ни души. Нас вызвали по номеру девять-один-один, мы приехали и никого там не застали. Турман свернулся на полу в кухне и чувствовал себя как дома. Я решил за ним присмотреть.

– Продать не хотите?

– Не сейчас, может, через годик, если хозяин не объявится.

– И кому только пришло в голову бросить милашку Турмана?

– Чтоб я знал!

Укротитель змей отошел, и бригадир пожарной команды сразу о нем забыл. Но через полчаса тот вернулся.

– Вы спросили, как звали покупателя Турмана. Я позвонил в магазин, мой сын заглянул в книгу. Его фамилия Маллой, говорит она вам что-нибудь?

– Это он, хозяин хижины на реке Джекс-Форк!

В конце концов детективы страховой компании добрались до Эминенса и проверили журнал звонков в службу спасения и все записи. Бригадир пожарной команды все им выложил про Турмана, пригласил их на свою ферму, где держал змей, но услышал вежливый отказ. «Просто пришлите фотографии, если можно», – попросили они.

Спешно вернувшись в Канзас-Сити, они нашли дрессировщика змей, тот опознал по фотографии Болтона Маллоя как покупателя змеи и предоставил копии чеков.

Страховая компания отрядила своих юристов к главному прокурору Миссури, прожженному политику, не жаловавшему Маллоя, и его ознакомили с основанной на косвенных доказательствах версией: возможно, Болтон и не был убийцей своей жены, но все же поспособствовал ее смерти. Доказать умышленное убийство не удалось бы, другое дело – неумышленное. К тому же Болтон, вероятно, пошел на подлог, выставив после смерти жены требование о выплате страховки.

Расследование, как и меры, предпринятые главным прокурором штата, держалось в тайне, поэтому Болтон ни о чем не знал. Страховая компания оставалась верна своей стратегии: она подталкивала Болтона к подаче иска. Тот в конце концов заглотил наживку и мгновенно оказался под лавиной требований раскрыть те или иные обстоятельства. Юристам страховой компании не терпелось затащить его в большой конференц-зал и принудить целый день давать показания.

Но еще до этого Болтону устроили засаду: однажды ранним утром полицейские окружили его в холле любимой фирмы и вывели в наручниках, на радость заждавшимся репортерам. Разразился скандал, пресса не унималась много дней, в юридическом сообществе только об этом и говорили. Первые полосы газет, экстренные шестичасовые новости – обычная схема. Болтон быстро вышел под залог и укрылся в своей хижине, где приготовил карабин и боролся с бессонницей, мучаясь кошмарами, в которых к нему под одеяло заползали змеи.

Его адвокаты твердили, что он невиновен, но мало что к этому добавляли и лишь усердно вели закулисную возню. Таблоиды неделями паразитировали на этой теме, и она постепенно теряла актуальность. Штат намекал на максимум, двадцатилетний срок, но Болтон не возражал против судебного процесса. Когда до начала слушаний оставался всего месяц, адвокаты уговорили его признать себя виновным в неумышленном убийстве и получить десять лет, иначе ему грозила бы смерть в тюрьме.

Защитники нарисовали мрачную картину появления в суде ужа Турмана. Представьте опытного дрессировщика змей, а то и самого бригадира пожарной команды, вынимающего из ящика змею и демонстрирующего ее обмершим от страха присяжным! Полюбуйтесь, леди и джентльмены, вот та самая змеюка, которую Болтон Маллой приобрел за шестьсот долларов, привез в свою хижину на берегу реки и держал там четыре месяца, дожидаясь удобного случая предъявить ее своей жене Тилли, женщине с больным сердцем, смертельно боящейся змей, как практически все остальные люди.

Вы только представьте, продолжали адвокаты, что подумают добропорядочные граждане, когда на первых полосах газет всей страны запестреют цветные фотографии Турмана! А что будет, если судья разрешит использовать в зале суда видеокамеры? Турман станет знаменитейшей змеей в истории!

Вняв уговорам, Болтон согласился на предложенные десять лет.

Опозоренный, униженный, приговоренный к тюремному сроку, как заурядный уголовник, он исчез с радаров. Через два месяца после начала его отсидки на счет в зарубежном банке, бдительно охраняемый Стариной Стю, поступил первый транш «табачных денег». Это позволяло узнику мириться с тяготами тюремного существования и придавало его жизни новый смысл.

24

После поездки Дианты в тюрьму минуло три дня. Она сидит в глубоком вытертом кожаном кресле, удобно положив ноги в чулках на низкую мягкую оттоманку. Кресло и оттоманка дорогие, как и все остальное в кабинете. Она ценит хорошие вещи, поскольку приобретаются они в том числе и за ее счет. Мими обходится ей в 250 долларов в час, сама Дианта берет за свои услуги еще больше, но это почти максимум того, что требуют на Среднем Западе психотерапевты. Пятнадцать лет назад, в год их знакомства, обе только начинали делать карьеру, и их таксы были куда ниже. Они одновременно набирались опыта, шли от успеха к успеху и могли бы стать близкими подругами, если бы такое было возможно для психотерапевта и пациентки. Много лет назад они решили, что профессиональные отношения для обеих важнее дружеских.

– Мне не нравится твоя идея посетить его в тюрьме, – говорит Мими.

– Знаю, мы уже это обсуждали. И я там уже побывала.

Сидя в дорогом кресле на колесиках, Мими удовольствия ради ездит в нем по березовому паркету. Негромкая беседа течет медленно. С самого начала сеанса, обменявшись обязательными формулами вежливости, они стараются не встречаться глазами.

– Каково было его увидеть? Какой была твоя первая мысль?

– Мыслей был целый вагон.

– Меня интересует самая первая.

– Удивительно, но меня поразило, как хорошо он выглядит. Ему семьдесят один, он сидит уже пять лет, но все равно подтянут, смугл, в отличной форме. Я даже устыдилась, что думаю о его внешности.

– В этом нет ничего стыдного. Когда-то ты считала его привлекательным мужчиной, это было у вас взаимным.

– Да, но потом я ужаснулась, что смогла так долго спать с этим старикашкой. Он был женат, про нас с ним все знали. Зачем я так поступала?

– Последние пятнадцать лет мы только об этом и разговариваем, Дианта.

– Так и есть. Но мне не верилось тогда и не верится сейчас.

– Нельзя вернуться в прошлое, Дианта, сделанного не изменишь. Надо двигаться дальше. Именно поэтому я советовала тебе не ездить к Болтону. Встреча с ним навеяла воспоминания и заставила снова отвечать на вопросы, которые ты уже оставила в прошлом. Теперь, боюсь, нам многое придется начать заново.

– Нет, я в порядке, Мими. У меня были свои причины, чтобы туда наведаться. Хотелось увидеть великого человека в тюрьме, в робе заключенного, в наручниках, все как полагается. Хотелось увидеть его униженным, лишенным имущества, званий, утратившим былую славу блестящего судебного адвоката. Одно это дорогого стоило. Больше я туда не поеду, но рада, что все же сделала это.

– Судя по твоему рассказу, он не слишком унывает.

– Не слишком. Болтону капают денежки по старым договорам. В связи с этим возникает другая тема…

– Какая?

– Компенсация. У Болтона передо мной должок за содеянное. Он обманул наивную молодую дурочку, работавшую на него. Я угодила в ловушку, думала, что не могу ему отказать. Полного взаимного согласия никогда не было.

– Перестань, Дианта. Ты возвращаешься к прежнему состоянию, а это опасно.

– Решение принято, Мими, – говорит Дианта. – Я все решила на обратном пути из тюрьмы. Болтон – мой должник. Пришло время расплаты.

25

Оба партнера фирмы не могли припомнить, когда в последний раз пытались провести закрытое совещание. Они очень старались подобного избегать. Но на этот раз проблема была слишком серьезной, чтобы Дианта просто закрывала на нее глаза, надеясь на лучшее. Утаивание превратилось в их привычную практику, которой они оба стыдились, не смея, впрочем, в этом сознаться. И обоим не хватало смелости положить этому конец.

На то, чтобы договориться о времени и месте, ушла целая неделя. Условиться о встрече вне офиса удалось быстро, но дальше все застопорилось. Кирк ратовал за отдельный кабинет в каком-нибудь загородом клубе, Расти на дух не переносил как сами клубы, так и всех поголовно их членов.

«Предлагаешь стриптиз-клуб?» – ехидно осведомился у брата Кирк по электронной почте. Братьям был отвратителен самый звук голоса друг друга, что исключало общение по телефону.

«Неплохая идея» – написал в ответ Расти через несколько часов.

По ряду причин оба не желали, чтобы их видели вместе.

В конце концов сошлись на шикарных гостиничных апартаментах в Колумбии, в двух часах езды от Сент-Луиса. Разумеется, они приехали туда по отдельности и без сопровождения.

Путевые расходы Кирка не остались бы незамеченными для адвокатов его жены, занимавшихся их разводом, поэтому номер по взаимному согласию снял Расти, к тому моменту оставшийся без жены и еще не вступивший в брак снова.

Они встретились ровно в 3 часа дня в четверг. Никто в офисе не знал, где они находятся, – почти секретная операция для двух руководителей, обычно окруженных подчиненными. Расти приехал первым, поднялся в номер и взял из мини-бара диет-колу. Через четверть часа в дверь постучал Кирк. Оба вежливо выдавили «привет» и даже обменялись рукопожатием. Братья были полны решимости вести себя цивилизованно и не повышать тон. От одного опрометчивого слова могла вспыхнуть ссора.

Они сели за столик и выпили воды.

– Давно ты говорил со стариком? – спросил Кирк.

– На прошлой неделе, совсем недолго. А ты?

– Он звонил вчера вечером, гордый своим новым сотовым телефоном. Попросил не присылать в следующий раз Дианту. Хочет, чтобы приехал один из нас. Как ты знаешь, мне пришлось отпроситься.

– Да, сочувствую тебе: развод и вообще. Я несколько раз ходил этой дорогой, невеселое занятие. Может, еще помиритесь?

– Нет, мы зашли слишком далеко.

– Слышал, она наняла Скарлетт Эмброуз.

– Боюсь, что да.

– Плохо дело.

– Хуже некуда. В эти выходные я съезжаю.

– Жаль это слышать. Сам знаешь, я трижды разводился, и хвастаться здесь нечем. Правда, мне удавалось все улаживать мирно, без драки.

– Как же, знаю. Послушай, мы приехали сюда не для разговора о разводах. Тема – деньги. Мы оба в затруднительном финансовом положении. Из-за развода мое, наверное, еще хуже твоего. Адвокатская фирма теряет деньги, будущее выглядит неважно. Мы оба с этим согласны?

Расти слушал брата, кивая. Помолчав, он ответил:

– Старикан в тюрьме тем временем считает дни до освобождения. У него копятся табачные денежки, к которым у нас нет доступа. Или есть?

– Конечно, нет. Их контролирует Стю, он тщательно все прячет. Но штука в том, что эти деньги принадлежат адвокатской фирме, а не лично Болтону Маллою. Он изгнан из коллегии адвокатов, опозорен, посажен за решетку, юридическая практика для него впредь под запретом. Элементарные этические нормы не позволяют фирме делиться гонорарами с человеком, больше не являющимся юристом. Это понятно. Меня вот что беспокоит: они со Стю прячут деньги и не платят налогов. Вдруг нагрянут налоговики с оружием и начнут шуровать в нашей бухгалтерии? Вдруг они найдут их заначку? Догадайся, кого обвинят! Не Болтона, хотя я сразу ткну пальцем в него. Нет, скорее всего, им понадобятся наши с тобой задницы.

– Согласен. И что дальше?

– Все очень просто: мы с тобой ломаем над этим голову с того момента, как закапали табачные деньги. Нам положен крупный куш! Мы были партнерами в фирме, когда разрешилась табачная тяжба, и, значит, имеем право на долю.

– Сколько это может быть?

– Не знаю, а ты?

Расти, встав, подошел к лежащему на комоде портфелю и принялся в нем рыться. Достав бумаги, он бросил их на стол перед Кирком.

– Вот, прикинул кое-что вчера вечером. Уверен, ты постоянно пытаешься вывести цифру. По мировому соглашению суд определил для «Маллой энд Маллой» гонорар порядка двадцати одного миллиона. Старикан надумал вычленить свою долю и оттянуть ее выплату на десять лет в надежде, что за это время наша дорогая мамочка отдаст концы. Это всем нам известно. Десять лет деньги приносили примерно пять процентов в год. Пять лет назад Стю стал получать по три миллиона в год. К тому времени набралось уже больше тридцати пяти миллионов. Будем считать, что прибыль на капитал составляет всего пять процентов годовых, выплаты – три миллиона в год. Значит, деньги будут поступать еще четырнадцать лет. Болтону скоро семьдесят два. Что делать с такой кучей денег в восемьде– сят лет?

– Все это я знаю, Расти.

– Да, знаешь. Все это говорится в оправдание того, что я могу взять часть денег прямо сейчас.

Кирк нахмурился и отвернулся к окну.

– А как же Стю?

– Мы его озолотили. Столько ему отвалили, что старый хитрец вполне может уйти и поливать дома розы. Предлагаю сговориться вчетвером.

– Включая Дианту?

– Без нее никак.

Кирк, поднявшись, стал расхаживать по комнате туда и обратно, потирая при каждом шаге подбородок.

– Вчера вечером у меня был с ней длинный разговор. Ее встреча с нашим стариком была неудачной идеей. Всплыло много старых обид, которые я считал давно забытыми. Оказалось, что нет, ее раны все еще кровоточат… Короче говоря, она хочет часть денег. Считает, что после стольких лет имеет на них право.

– Как удобно…

– Что ж, она настроена решительно. Ее не обойдешь.

– Возьмем ее в долю. Но как добиться, чтобы Стю подчистил для нас бухгалтерию?

– Она считает, что это будет нетрудно. По ее мнению, Стю нервничает из-за денег, которые вынужден прятать от налоговиков. Он даже обмолвился ей о своем страхе угодить в тюрьму из-за схем нашего старика.

– А что, мне нравится! – сказал с улыбкой Расти. – Какова ее цифра?

– Всем четверым поровну. Для начала каждый отщипнул бы по миллиону и оставил в офшоре, там же, где деньги сейчас. В следующем году берем по полмиллиона, а старику оставляем миллион. То же самое через год. Если все пойдет хорошо – не вижу причин, почему должны возникнуть трудности, – то мы будем делить транши между собой, пока они не иссякнут или пока отец не выйдет из тюрьмы. Можем изменять доли по нашей собственной прихоти. Но лучше нам держаться вместе.

– Как нам надуть старика?

– Стю придется помухлевать с ежемесячной бухгалтерией. Пока Болтон в тюрьме, ему не узнать правды. Выйдет – наверняка устроит нам головомойку, но мы уже будем при деньгах. Что он предпримет – подаст на нас в суд за присвоение средств, которые и так нам положены?

Расти перестал улыбаться:

– Возьмет и выгонит нас из своего здания.

– Ну и что? Если выгонит, мы обоснуемся в другом месте или вообще со всем этим завяжем. Тоже, кстати, неплохая перспектива – отдых от юридической деятельности.

– Да, все силы – на подсчет денег!

Впервые за много лет братья Маллой нашли общий язык, будто забыв о своей лютой вражде. Решив бросить вызов Болтону с его умопомрачительными доходами, они забыли про страх.

По дороге домой Кирк, не переставая улыбаться, слушал Баха и мечтал о гораздо более приятной жизни, в которой больше не будет Крисси и опостылевшей юриспруденции.

Расти решил еще немного побыть в отеле. За номер заплачено, какой смысл торопиться обратно, в пустой дом? В пять часов он спустился в холл, заказал в баре выпивку и стал следить за дверью, готовый взять в оборот первую же смазливую бабенку.

26

Однако у Старины Стю имелось на этот счет собственное мнение.

Он достаточно внимательно выслушал рассказ Дианты об истории ее болезненных отношений с Болтоном. Она думала, что убедила его, но стоило ей заикнуться о деньгах, как его простецкая физиономия стала непроницаемой. Возмещение? Компенсация за сексуальное домогательство? Живых денег у фирмы не водилось, во всяком случае, официально, поэтому Старина Стю мигом смекнул, что Дианта положила глаз на сокровища, накапливающиеся в офшорах.

Она поднажала: стала объяснять, что «мальчики» теряют терпение и что им подавай «прибавку» к их отчислениям. Стю был озадачен.

Ее подмывало напомнить бухгалтеру без лицензии, что на фирме он – обычный сотрудник, которого в любой момент можно уволить по любой причине или даже вовсе без оной, но она решила оставить самые острые стрелы в колчане и продолжить бой в другой раз. Сначала нужно было посовещаться с партнерами и совместно спланировать следующий шаг. Первый, как она считала, вышел неудачным.

Она покинула кабинет Стю на седьмом этаже и одна спустилась в лифте. Велев секретарю ни с кем ее не соединять, Дианта заперлась у себя, сбросила туфли и растянулась на диване. О том, чтобы вздремнуть, нечего было и мечтать: слишком велико оказалось напряжение. Первая ее попытка убедить Стю примкнуть к их тайному налету на табачные денежки Болтона завершилась полным провалом. С кого же начать сейчас, с Кирка или с Расти?

Ответ был очевиден. Кирк был застегнутым на все пуговицы офисным червем, никогда не маравшим рук, а Расти – уличным драчуном, умевшим очаровывать и уговаривать. Если не было проку от сладких речей, он всегда был готов к выкручиванию рук; при необходимости он прострелил бы упрямцу коленную чашечку. Если кто и мог пригрозить Старине Стю и припугнуть его, то, конечно, именно Расти Маллой.

Чуть раньше, утром, Стю прислал по электронной почте ей, Кирку и Расти финансовый отчет за прошедший месяц. Положение оказалось еще более безрадостным, чем опасалась Дианта. Скоро начнут звонить из банков, пойдут напряженные совещания…

Подойдя к столу, она села и вчиталась в отчет, пристроив на стол ноги. Каждый год жалованье и Кирка, и Расти составляло 480 тысяч долларов, плюс бонусы в конце года, зависевшие от показателей фирмы. Размер бонусов для них и для Болтона определялся на совещании за закрытыми дверями 30 декабря. Это был самый страшный день в году: оба партнера вываливали кошмарные цифры, и Дианте приходилось играть роль рефери. Последние три года Кирк скандалил из-за того, что его сторона, «правая», зарабатывала гораздо больше стороны Расти, «левой». Расти, отбиваясь, ссылался на пяти– и десятилетние тенденции, свидетельствовавшие о том, что его практика защиты травмированных куда выгоднее того, чем промышляет Кирк. Только четыре года назад его «левая сторона» заработала вдвое больше сопер– ника.

Однако это было еще до того, как он начал проигрывать, причем с треском, процессы с участием присяжных.

Соперники? Почему не партнеры, плывущие в одной лодке? По словам Болтона, братья всегда тянули в разные стороны. А теперь лодка и вовсе шла ко дну.

Если дела пойдут так же в следующие два месяца, о бонусах в конце года придется забыть. Дыра между доходами и расходами была так велика, что Кирк и Расти, связанные соглашением о партнерстве, должны будут совместно покрыть дефицит. Это неминуемо грозило отвратительной сценой, каких еще не бывало.

Дианта понимала, что избежать подобного можно, лишь резко сократив расходы, проведя увольнения среди адвокатов и других сотрудников, уменьшив зарплаты обоих партнеров и каким-то образом убедив Расти перестать браться за рискованные дела. Обо всем этом не приходилось даже мечтать, поэтому она не собиралась выступать с подобными предложениями.

Изучая отчет Стю, она в очередной раз удивлялась, как процветавшая некогда фирма умудрилась угодить в топкое болото. Она уже подумывала сбежать с работы и пройтись по магазинам, когда в дверь кабинета постучала секретарь.

В холле дожидался судебный курьер, паренек в капюшоне и в огромных кроссовках.

– Диана Брэдшоу? – грубовато спросил он.

– Дианта Брэдшоу.

Он пролистал свои бумажки, явно испытывая трудности с грамотой.

– Вы – процесс… процессуальный представитель фирмы «Маллой энд Маллой»?

– Совершенно верно.

– Я судебный курьер адвокатской фирмы «Бонни энд Клайд». Примите иск, зарегистрированный нами два часа назад.

Он подал ей бумаги, и она взяла их, не поблагодарив. Парень тут же испарился.

От «Бонни энд Клайд» не приходилось ждать ничего, кроме неприятностей. Это были самые, наверное, известные адвокаты в Сент-Луисе, и вовсе не по причине их выдающихся юридических способностей. Муж и жена, мелкие адвокатишки, они подвязались по бракоразводным делам в пригородах, пока Клайд не заработал кое-какие деньги на иске из-за дорожной аварии с участием тракторного прицепа. Его жена всегда представлялась как Бонита. Их сынок-подросток, не отлипавший от телевизора, переевший рекламы адвокатов, специализировавшихся на исках лиц с телесными повреждениями, предложил родителям поменять имя матери и пустить по телику рекламу по мотивам фильма «Бонни и Клайд», в которой они, одевшись, как Уоррен Битти и Фэй Данауэй, вытрясали бы из жуликоватых страховщиков, грозя им автоматами, горы денег для своих клиентов. Так их фирма стала называться «Бонни энд Клайд».

Сначала местная адвокатская коллегия пришла от этой рекламы в ужас и отправила фирме полное укоров письмо, но к тому времени реклама адвокатских услуг вышла из-под контроля, да и вообще находилась под защитой закона о свободе слова.

К «Бонни энд Клайд» хлынула клиентура, и они разбогатели. Их фирма разрослась, они наняли роту адвокатов и захламили весь город щитами со своей рекламой.

На этот раз к их услугам прибегли родители Трея Брустера. Расти и его фирме был предъявлен иск по обвинению в недобросовестных юридических действиях. Удовлетворение иска означало бы компенсацию в один миллион и десятимиллионный штраф.

Дианта прочла небрежно составленное исковое заявление и тихо пробормотала:

– Я предпочла бы находиться на их, а не на нашей стороне.

27

Для грязной работенки – а любая надежная адвокатская фирма, берущая дела, связанные с ущербом здоровью, часто вынуждена ее выполнять, – у Расти был целый список проверенных людей. Самым опытным среди них был бывший полицейский Уолт Кемп, детектив, управлявший собственным агентством: его сотрудники изучали всевозможные неоднозначные ситуации, разнюхивали новые несчастные случаи, преследовали машины «Скорой помощи», находили свидетелей и так далее. Уолт знал улицы как свои пять пальцев и имел осведомителей в разных темных углах, в том числе в тюрьмах.

Они встретились в русской закусочной в Голландском квартале Старого порта, чтобы, кроме всего прочего, полакомиться сандвичами с килькой и с яйцом. Невзрачный офис Уолта находился за углом, в доме, где аренда обходилась достаточно дешево.

– У меня есть для тебя нечто необычное, – тихо заговорил Расти.

– Не впервой, – с улыбкой отозвался Уолт, сдувая с усов пивную пену.

– Знаешь кого-нибудь в тюрьме «Салиба»?

– Кого-нибудь типа твоего папаши?

Расти нервно кашлянул.

– Ну да, старикан все еще там. А кого-нибудь еще?

– Заключенных или парней с оружием?

– Не заключенных, кого-нибудь с полномочиями.

– Возможно, а что?

– Это связано с Болтоном. Он там уже пять лет, и время от времени у него в руках оказывается сотовый телефон.

– Обычное дело. В любой тюрьме существует обширный черный рынок телефонов, наркотиков да мало ли чего еще.

– В общем, сейчас Болтон при телефоне и, честно говоря, сводит нас при его помощи с ума. Не может не совать нос в дела фирмы.

– В чем заключается твоя просьба?

– Пусть тюремная охрана получит анонимный звонок: мол, у заключенного номер двести сорок восемь восемьсот тринадцать вдруг завелся сотовый. Телефон найдут, старика на месяц запрут в одиночку. Он в ней уже сиживал.

– Хочешь засадить родного отца в одиночку?

– Всего на месячишко. Он с ума нас сводит, от него одни неприятности.

Уолт, откусив кусок сандвича, засмеялся. Изрядно повеселившись, сказал:

– Зашибись. Мне нравится!

– Сделай это, ладно?

– Заметано. Кому выписать счет? Фирме?

– Да, только обозначь свою услугу как-нибудь иначе. У тебя всегда просыпается фантазия, когда речь заходит о выставлении счета.

– Это потому, что я работаю с шайкой адвокатов.

– Сделай, и забудем об этом. Чем раньше, тем лучше.

– Уже приступил, босс.

28

Одно из ключевых условий успешной операции – своевременное нарушение связи у противника. Когда пришло подтверждение, что Болтон снова водворен в одиночную камеру, настала очередь следующего шага – нейтрализации союзников оппонента. Это опять стало задачей Расти.

Он вломился в захламленный кабинет Стюарта Брума на седьмом этаже без предупреждения, готовый к драке. Старина Стю был застигнут врасплох. Расти не заикался о встрече с ним уже много месяцев.

– Надо потолковать, – бросил он, не оставляя Стю альтернативы.

– И тебя с добрым утром, Расти. Чем обязан? – спросил Стю саркастически, сходя со своей неподвижной беговой дорожки.

– Все просто, Стю. Пришло время распределить часть табачных денег, которые вы с Болтоном выводите в офшоры. Гонорары выплачиваются адвокатской фирме «Маллой энд Маллой», а наш дражайший папаша к ней больше отношения не имеет. У тебя есть варианты действий, Стю, поэтому слушай меня внимательно. Первый вариант – ответить «нет», деньги, мол, недоступны, потому что ты верен Болтону, а не нам. Если так, то я тебя мигом увольняю и выпроваживаю из здания. Я поставил в коридоре двух охранников, и учти, они вооружены. После увольнения ты удаляешься, не забрав ничего со своего рабочего стола.

Стю посерел и едва не задохнулся.

– Ты выставил охрану? – проговорил он натужным, скрипучим голосом. – Вот, значит, до чего дошло…

Он тяжело опустился на диван.

– Ты правильно расслышал, Стю: вооруженную охрану. Освобождение от должности без всяких выходных пособий. Захочешь с нами судиться – встретимся в суде. Готовься к торможению всех дел на несколько лет, пока ты будешь платить круглые суммы своим адвокатам.

– А другой вариант?

– Сотрудничество с нами и богатство. Мы создадим небольшое общество, чрезвычайно прибыльное для своих четырех вкладчиков.

– Четырех?

– Я, ты, Кирк и Дианта. Равноправное партнерство. Мы возьмем свои доли табачных денег сейчас и будем забирать их дальше.

– Болтон меня убьет, Расти. И с вами тремя разделается.

– Болтон сейчас в одиночной камере, Стю. Когда он выйдет из одиночки, ему останется сидеть еще пять лет. Он думает, его выпустят условно-досрочно, но этого не произойдет, потому что его регулярно ловят на контрабанде, хуже того – он обвиняется в подкупе надзирателей. Старик Болтон в своем репертуаре! Сейчас мы для него недосягаемы. Всех его денег мы, кстати, не заберем, он все равно останется богат.

– Сколько же мы заберем?

– Для начала – по миллиону каждый. Дальше – по полмиллиона в год. Там видно будет. Деньги останутся в офшорах, все будет шито-крыто.

Стю поскреб отвисший подбородок с таким видом, будто готов был разрыдаться. Не в силах смотреть Расти в глаза, он уставился на мыски своих ботинок.

– Меня еще никогда не подбивали красть деньги.

– Красть?! – рявкнул Расти. – О чем ты? Эти деньги – честное вознаграждение, заработанное нашей адвокатской фирмой, из которой Болтон был с позором изгнан, когда получил приговор, вылетел из коллегии адвокатов и сел в тюрьму. Причем он сам этому поспособствовал. До сих пор ему удавалось запугивать нас и оттирать от этих гонораров, но его игре пришел конец. Болтон не может забирать все эти деньги себе, Стю. И мы не можем. Наше предложение – справедливая дележка, не больше и не меньше.

– Я не юрист, я не могу делить гонорары.

– Правильно. Но зачем тебе отказываться от бонусов?

Это Стю понравилось, он тут же принялся думать о первоначальной выплате. Встав, он попробовал выпрямиться, но это было нелегко: горб на спине и живот мешали. На него было бы жалко смотреть, если бы не улыбка на его лице – большая редкость.

– Между прочим, – сказал он уже гораздо более бодро, – если вы меня уволите, то денег вам никогда не найти.

К этому Расти был готов.

– Считаешь нас дураками? – усмехнулся он. – Мы обратимся к знакомой фирме бухгалтеров-криминалистов, часто выполняющей заказы ФБР. Они доберутся до источника денег, табачных компаний и их страховщиков, и отследят их. То же самое может сделать Налоговое управление США, если захочет.

Старина Стю, окруженный со всех сторон, постепенно сдавал позиции.

– Ладно, ладно… – Он вскинул руки в знак капитуляции. – Можете на меня рассчитывать.

– Так-то лучше, Стю. Умный шаг!

– Не могу поверить, что воткну Болтону нож в спину. Больше никогда не сумею смотреть ему в глаза.

– Может, тебе и не придется. Может быть, он отсидит весь срок, заберет свои денежки – те, что останутся, – и скроется в лучах заходящего солнца. У него нет здесь надежных друзей, ты же знаешь, Стю.

– Он считал своим другом меня.

– Он использовал тебя, Стю, как использовал всю жизнь всех остальных. Не оплакивай Болтона Маллоя, он как-нибудь вывернется. Но и мы не оплошаем.

– Надеюсь на это.

29

Примерно в течение недели после этого разговора Стю встречался с глазу на глаз с каждым из своих трех сообщников и объяснял, насколько непроницаемую сеть офшорных банковских счетов и подставных компаний он создал для Болтана и его табачных денег. Все трое были впечатлены и даже потрясены сложностью схемы, предназначенной для сокрытия средств и их утаивания от американских и любых других налоговиков. Все трое, как будто сговорившись, изъявляли настойчивое желание перекинуть «свои» деньги в иностранные банки, с которыми можно было бы вести дела напрямую и приватно. Стю было немного обидно, что они так торопятся забрать у него деньги.

Первым завелся Расти. Желая пустить пыль в глаза новой подружке, он арендовал реактивный самолет и улетел с ней на Британские Виргинские острова, где они неделю жили на вилле на берегу океана и нежились у бассейна. Пока девицу полировали в спа, он встречался со своими новыми банкирами и проверял доступность денег. Он уверял их, что скоро поступит следующий взнос, и они часами предавались приятному занятию – обсуждали инвестиционную стратегию. Почему бы не инвестировать, когда располагаешь миллионом и рассчитываешь на очередные полмиллиона каждый следующий год?

Однажды, посиживая на тенистой террасе в мерцании сине-фиолетового океана и попивая ромовый пунш, Расти всерьез задумался о том, чтобы распрощаться с юриспруденцией. Он устал от стресса и от однообразия, устал света белого не видеть из-за нудной работы, устал от неприятного общения с братом, а главное, устал получать пинки в зале суда. В свои сорок шесть лет он подозревал, что как судебный адвокат уже достиг профессионального пика. Он явно разучился работать с присяжными заседателями. Страховые компании перестали его бояться.

Так почему бы не забрать свои денежки и не зажить простой пляжной жизнью?

Дианта и ее муж Джонатан в данный момент жили порознь. Поездка в Европу могла вдохнуть в их отношения новую жизнь. Первые три дня прошли хорошо, и они готовы были снова скрепить брачные узы. На четвертый день она решила рассказать ему, наконец, о новом соглашении о разделе доходов в «Маллой энд Маллой». Джонатан восхитился и еще сильнее захотел возродить брак. Они повстречались с банкирами и спланировали способы пользования деньгами. После нескольких дней в Цюрихе они улетели в Париж, где подолгу бродили по улицам рука в руке.

Кирк не мог сбежать, воспользовавшись открывшимися финансовыми возможностями, потому что адвокаты жены быстро проверили бы его карманы. Ни одно его движение, ни одна трата не ускользали от их пристального внимания. Боясь оставлять любой след – в виде телефонного звонка, смс, электронного письма, он в конце концов связался по шифрованной электронной почте с банкиром в Лондоне. Уверенный в надежности этого канала связи, Кирк перевел свои деньги в британский банк, базирующийся на Каймановых островах. Там они должны были быть в безопасности, сколько бы Крисси ни наняла адвокатов.

Удача с тайным переводом средств придала Кирку смелости, и он попытался решить дело о разводе миром: предложил жене почти все, что у них было, плюс денежное содержание в разумных пределах. Он не возражал и против алиментов на детей: в конце концов, это были и его дети, и условия их жизни не были ему безразличны. Но стало очевидно, что ее главный адвокат, прославившаяся своей безжалостностью Скарлетт Эмброуз, жаждет крови и хочет добыть новый трофей. Она готовила громкий процесс с привлечением внимания прессы, желая потешить свое безразмерное эго. Умелая манипуляторша, она успешно промыла Крисси мозги, и та отказывалась от переговоров. Разрыв супругов был вызван взаимной ненавистью, а не ошибками с той или иной стороны. Тем не менее Скарлетт стремилась раскопать побольше грязи, поэтому пустила своих ищеек по следу финансов Кирка.

«Пускай вынюхивают, – сказал он себе. – В пляжном песочке Каймановых островов у меня спрятана целая стопка только что отпечатанных денежек».

30

Пришла очередь Расти нанести ежемесячный визит в исправительное учреждение «Салиба». За пять лет он не меньше тридцати раз туда ездил, и каждая миля пути становилась для него пыткой. Он помнил, как начинались эти поездки: чем ближе была тюрьма, тем сильнее его одолевало отвращение. Раньше он внушал себе, что испытывает жалость к отцу, лишенному свободы, облаченному в комбинезон, как обычный уголовник, вынужденному работать в библиотеке за полдоллара в час и довольствоваться мерзкой тюремной пайкой. При этом Расти ненавидел Болтона как манипулятора множеством жизней, в том числе жизнью своих сыновей. Он не переставал выходить из себя при мысли о жестком соглашении о партнерстве, навязанном отцом ему и Кирку: оно накрепко их связало, не позволяя каждому пойти собственным путем. Но наибольшее презрение вызывала отцовская алчность, решимость оставить все табачные деньги себе, чтобы наслаждаться жизнью, выйдя на покой.

Как ни странно, Расти не винил отца в смерти матери. В этом его никто не винил. Расти и Кирк были возмущены другим: тем, что Болтон свалял дурака, был пойман и лишен адвокатской лицензии, что создал трудности семье и фирме; о Тилли никто никогда не сожалел.

Но сегодня все было иначе. Злость на Болтона прошла, ведь теперь его богатство без его ведома перераспределялось в пользу достойных людей. Расти едва ли не предвкушал встречу, чтобы мысленно посмеяться, глядя в глаза жадному старику. Впервые в жизни он брал верх над отцом.

Перед дверью в комнату для посещения адвокатов надзиратель задал обычный вопрос:

– Вы что-нибудь принесли заключенному, сэр?

Расти протянул ему большой конверт:

– Только финансовый отчет за месяц.

Надзиратель, открыв конверт, вынул пять страниц с цифрами, быстро просмотрел, как будто разбирался в этой материи, и положил обратно в конверт. Расти было забавно наблюдать за этим показным соблюдением правил безопасности. Никто ни за что не понял бы цифирь, которую Старина Стю подготовил для Болтона на этот раз.

Расти вошел в кабинку и сел. Через десять минут появился Болтон с конвертом. Несмотря на усталый вид, он выдавил улыбку. Они поздоровались, Расти доложил о хорошей успеваемости дочери, своего единственного ребенка, находившегося в школе-интернате. Мать девочки, его вторая жена, отдала ее туда много лет назад.

– Как я понял, Кирк и Крисси наконец-то разбегаются, – сказал Болтон. – Как поживают их дети?

Расти никогда их не видел и не знал, что ответить. Болтон тоже никогда их не навещал, даже до своего заключения. Он задал этот вопрос чисто из вежливости, и все равно Расти удивился, зачем так стараться. Семья Маллоев никогда не собиралась у камина на Рождество, у них не было принято дарить друг другу подарки. В этом была виновата Тилли. Холодная, жесткая женщина, она не уделяла внимания внукам и терпеть не могла своих невесток.

Отец и сын поговорили об адвокатской фирме, о нескольких новых перспективных делах. Расти был гораздо больше похож на отца, чем Кирк. Болтон тоже в свое время любил поскандалить в суде и не раз оставлял свой след в тяжбах о телесных повреждениях. Он презирал адвокатов, прячущихся в кабинетах и избегающих появляться в суде.

– Итак, ты проиграл в четырех процессах подряд, – заключил он, удивленно приподняв брови.

Расти пренебрежительно пожал плечами.

– Такова природа этой игры, кому это лучше знать, как не тебе, отец. – Расти обидел упрек, но он постарался этого не показать. Чтобы избежать нового вопроса, он задал свой: – Как тебе в одиночном заключении на этот раз?

Болтон, открыв конверт, вынул бумаги и, не глядя на Расти, сказал:

– Что бы эти козлы ни придумали, я все выдержу.

– Не сомневаюсь. Но почему бы тебе не забыть про сотовые телефоны? Тебя ловят с ними уже в третий или четвертый раз. С таким досье ты можешь забыть о досрочном освобождении.

– Дай мне самому позаботиться о досрочном выходе. Похоже, в последнем месяце дела шли неплохо. Доходы выросли, расходы нет.

– И все благодаря толковому управлению, – усмехнулся Расти. Его бесило то, что старый мерзавец настаивает на изучении ежемесячных отчетов фирмы, партнером в которой ему уже не быть. Иногда он намекал, что планирует полноценное возвращение в «Маллой энд Маллой» и к руководству работой фирмы, как в былые времена, иногда – что заберет деньги и удалится на острова. Правда же состояла в том, что лишение адвокатской лицензии не имело обратного действия. Увы, давние привычки отмирают с трудом, ведь Болтон целых сорок лет следил за цифрами.

Если он верил, что дела идут хорошо, то только потому, что им удалось, наконец, уговорить Стю повернуть внутреннюю бухгалтерию на благо партнеров, а не одного только Болтона. Теперь Старина Стю был гордым участником заговора, и отчет, так впечатливший Болтона, мог соревноваться правдивостью с заявкой на микрокредит.

Болтон отложил бумаги и сказал:

– Окажи мне услугу, Расти.

Расти вздрогнул.

– Какую?

– Поддержи Дэна Стерджисса в кампании за переизбрание.

– Он же республиканец.

– А то я не знаю.

– Еще он – идиот.

– Зато занимает должность и, скорее всего, переизберется.

– Никогда не голосовал за республиканцев! Это Кирк за них голосует.

– Он победит, Расти. Хэл Ходж – слабый кандидат.

– Сильный или слабый, зато демократ. Почему тебе это интересно?

– Вы, мальчики, просто не разбираетесь в политике. Вам важно, кто демократ, кто республиканец, а дело не в этом. Истинная цель – победа! Гораздо важнее поставить на победителя, Расти, независимо от его партийной принадлежности.

– Кажется, я слышал это раньше, минимум тысячу раз.

– Надо не слышать, а слушать. Стерджисс победит с перевесом в десять процентов.

Старик обычно оказывался прав, у него был дар не только ставить на победителя, но и пролезать в их кампании перед самыми выборами. Деньги ни для кого не оказывались лишними.

Расти отлично знал, куда клонит старик.

– Ты уверен, что Стерджисс – твоя гарантия на выход отсюда?

– Я уверен, что Хэл Ходж – точно не гарантия. Как ты знаешь, губернатор имеет огромное влияние на комиссию по делам поручительства. Давай добьемся его переизбрания, и я подам прошение об условно-досрочном.

Если бы только знал, милый папочка, как много тех, включая самых близких тебе людей, кто хочет, чтобы ты остался здесь и отсидел все десять лет по приговору от звонка до звонка! – подумал Расти.

– Я подумаю, – сказал он, чтобы задобрить отца. Он совершенно не собирался об этом думать. Все его мысли в ближайшее время будут направлены на то, чтобы Болтон сидел и дальше.

Целый час они болтали о былых временах. Болтон всегда любопытствовал, что происходит с собратьями-юристами, особенно с судьями, которых он знавал. Только двое из них давали себе труд изредка написать ему весточку, а визиты были большой редкостью. Коллегия, вице-президентом которой он когда-то являлся, чем очень гордился, единодушно от него отвернулась.

Но жалость к себе не была свойственна Болтону. Он был суровым пожилым мужчиной, отсиживавшим заслуженный срок. Если он сохранит здоровье, то в один прекрасный день выйдет на свободу, имея впереди еще 10–15 лет, чтобы вдоволь побуянить, попутешествовать по миру и с шиком потратить свое состояние.

31

Участие в ужине стоило 25 тысяч долларов с человека. Угощения готовил моднейший повар-испанец, приглашенный Кирком специально по этому случаю. Красивый холл фирмы «Маллой энд Маллой», где было устроено мероприятие, был украшен таким количеством цветов, как будто здесь проходили гангстерские похороны. Популярнейший в городе организатор подобных вечеров добыл наилучшее столовое серебро, изысканную посуду, фарфор, стеклянные бокалы, скатерти и салфетки. Два бара ломились от спиртного премиум-сортов и дорогого шампанского. По залу скользили официанты в черных галстуках с подносами, полными сырых устриц и черной икры. В углу негромко играл струнный квартет, гостей становилось все больше.

Кирк обещал губернатору Стерджиссу миллион привлеченных средств. Он напряг все силы, выкрутил руки всем, кому смог, использовал все свои связи. Результат превзошел самые смелые ожидания. Он продал пятьдесят шесть мест крупнейшим в Сент-Луисе донорам республиканской партии, так что сборы обещали минимум на тридцать процентов превзойти первоначальные прикидки.

Кампания Стерджисса шла туго. Кандидаты двигались почти ноздря в ноздрю, все получалось с трудом, не то, что четыре года назад. Избирательный фонд пополнялся кое-как, хотя Хэл Ходж все еще отставал от своего конкурента. Банкет, обещавший целый миллион, был остро необходим. И опять на помощь Стерджиссу пришел Кирк Маллой.

Он по праву стал героем дня, его сотрудники тоже не подкачали. Правда, гости не увидели его жену: он и Крисси давно перестали появляться вместе. Его команда приветствовала гостей, общалась с ними, смеялась при любом подобии шутки, вволю пила, но с началом банкета отступила в тень. Стоимость участия многократно превосходила их финансовые возможности.

Расти в страшном сне не приснилось бы, что он поддержит сбор средств для кандидата-республиканца, то же самое относилось к Кирку, когда деньги собирались для демократа. Дианта, ясное дело, присутствовала на банкете в силу давней традиции фирмы. Кроме того, Расти ждал от нее подробного отчета о мероприятии. Когда наступал его черед устраивать в офисе политическое действо, все сплетни она несла Кирку.

Дианта пила шампанское и изо всех сил избегала самого дурно пахнущего персонажа среди всех присутствующих, Джека Гримлоу по прозвищу Шакал. На ее памяти сменилось несколько губернаторов, и все они прибегали к услугам рабочей лошадки, вроде Шакала, прихвостня, умеющего орудовать в политической тени. Шакал выполнял сомнительные поручения Стерджисса, был его доверенным лицом, порученцем, соучастником, его внимательным «ухом», а иногда и костоломом. Дианта его не выносила, он был ей отвратителен, не в последнюю очередь из-за агрессивного поведения с женщинами. У него была мерзкая манера щупать собеседниц. Шакал был всемогущ и при этом известен тем, что постоянно искал себе женщину. Когда он все-таки отловил Дианту у барной стойки, она сумела сохранить дистанцию. Завязался тошнотворный разговор о предвыборной гонке, а потом он удивил ее вопросом, не виделась ли она недавно с Болтоном.

Она соврала, что нет, не виделась, а потом сказала смеха ради:

– Слышала, он общается с губернатором. – На самом деле ни о чем подобном никто ей не рассказывал.

Шакал оскалился в обычной своей ухмылке и ответил:

– Да, помнится, губер обмолвился разок о разговоре с Болтоном.

– Болтона несколько раз ловили с запрещенными сотовыми телефонами.

– В этом весь Болтон, разве не так?

– Так, так…

Метрдотель позвенел ложечкой по бокалу, требуя всеобщего внимания. Кирк, гордо выступив вперед, поприветствовал гостей, поблагодарил их за щедрость, пообещал вкусное угощение и развлечение в виде коротких спичей, после чего предложил всем занять свои места.

Банкет для лучших людей города начался.

32

Через неделю, во вторник, Расти работал дома, потому что в офисе был Кирк. Невзирая на единодушие по поводу спрятанных денег, братья не могли забыть о прошлых обидах и радикально изменить отношения сейчас.

Позвонил Уолт Кемп и предложил вместе пообедать. Он не указал причину, сказал только, что дело важное. Иного Расти и не предполагал: за последние десять лет они обедали вместе всего раза три, поэтому он сразу насторожился. Он приехал в то же самое русское заведение в Голландском квартале, где нашел Уолта за прежним столиком. Они вновь заказали сандвичи с килькой и яйцом, а также чешское пильзенское пиво. Когда сандвичи были наполовину съедены, Уолт приступил, наконец, к делу.

– Нас наняли для слежки за очередным мужем-изменником. Намечается громкий бракоразводный процесс. Слыхал о таком Джеке Гримлоу?

– Я его знаю. – Расти с самодовольной улыбкой кивнул. – Скользкий тип, работает на губернатора, его еще называют Шакалом.

– Не сомневался, что вы знакомы. Он так усердно волочится за женщинами, что его жена потеряла терпение. Ему пока невдомек, что она наняла ушлых адвокатов следить за каждым его шагом. Адвокаты подрядили нас, предложив хорошие деньги, и теперь за ним следим мы. У Шакала минимум две подружки на полном содержании, и он вообще не пропускает ни одной юбки. Очень занятой мужчина! Скоро жена его застукает, и ему останется только хлопать глазами: как он спалился?

– Ужасно интересно! Надеюсь, удача совсем скоро ему изменит. Но зачем ты мне все это рассказываешь?

– Не торопись. У нас не получалось отследить его онлайн и установить прослушку на телефон, пришлось пригласить для этого хакеров.

– Это незаконно как минимум в пятидесяти штатах.

– Благодарю, господин Юрист. Мы сами с усами, поди, не дураки. Хакеры – не граждане США, скажем так, они работают из безопасной Восточной Европы. Они молодцы, хотя их чуть не сцапали лет пять назад, когда они покусились на сверхнадежные системы ЦРУ, якобы защищенные от взлома. Помнишь ту историю?

– Нет. Когда ты дойдешь до сути?

– Уже почти дошел, Расти. Дождись, не пожалеешь. Одним словом, мы теперь читаем секретные имейлы Шакала и следим, как он перескакивает из койки в койку по всему штату – ясное дело, всегда прикрываясь официальным поручением, когда сопровождает губернатора. Похоже, губер тоже порой не прочь порезвиться, ну, а Шакал всегда тут как тут.

– Ты шутишь?

– Улики налицо, но суть не в этом. Мы нашли имейлы, не связанные с женщинами, зато имеющие самое непосредственное отношение к схеме торговли постановлениями об освобождении от отбывания нака– зания.

– Стерджисс берет мзду за освобождение?

– Чему тут удивляться? Такое уже бывало в других штатах – да, давно и нечасто, но бывало. У губернатора полное право освобождать от наказания осужденных по уголовному законодательству штата, а это может стоить денег. – Кемп, допив пиво, вытер усы. – Прикинь, большинство заключенных не имеют ни цента, они из семей с низким доходом, так что клиентская база у этого бизнеса совсем мала.

– Само собой.

– Но для того, кто смыслит в политике и имеет родню, способную наскрести деньжат, это может сработать.

– Начинаю тебя понимать.

– А еще прикинь, что Стерджисс небогат и оставит кресло сейчас или через четыре года без крупных сбережений. Почему бы не срубить легких денег, не поставить разок-другой свою подпись, не продать пачку помилований, не забрать выручку и не припрятать ее в надежном месте? С таким подручным, как Шакал, всегда согласным выполнить грязную работу, это что раз плюнуть.

– Кажется, я вижу, куда ты клонишь.

Кемп посмотрел на свою пустую тарелку, потом на тарелку Расти.

– Ты закончил?

– Как видишь.

Оглядевшись по сторонам, Кемп сказал почти шепотом:

– Хорошо. Пройдемся до моего офиса, это рядом, за углом. Я покажу тебе один имейл, тебе будет интересно.

– Не терпится его увидеть!

Офисом Кемпу служил старый магазинчик на торговой улице, выпотрошенный и переоборудованный. Видавший виды сосновый паркет, кирпичные стены, высокие потолки – Расти ждал чего-то гораздо более убогого. Они прошли в длинную совещательную комнату с широкими экранами один напротив другого. Кемп, открыв ноутбук, нашел то, что ему требовалось, и указал на экран:

– Полюбуйся, это было отправлено Шакалу на один из его тайных аккаунтов три недели назад. Адресат – MoRam7878@yahoo.com, отправитель – RxDung22steele@windmail.com. Понятия не имею, кто это.

Расти уставился на экран и медленно прочел: «Сговорился с БМ в «Салибе» на два мил., полностью и окончательно, срок – с января».

Потом он стал молча соображать.

– В «Салибе» тысяча восемьсот заключенных, не знаю, у скольких инициалы БМ, вряд ли у многих. Как я понял, отправитель встретился в тюрьме с Болтоном и заключил с ним сделку о полном и окончательном освобождении в январе за два миллиона зе– леных.

– Январь – это уже после инаугурации, если Стерджисса переизберут. Что последовало за этим имейлом?

– Ничего, по крайней мере, по найденным нами электронным адресам. Шакал смышленый малый и вообще пишет мало. Таскает в карманах три телефона, если не больше, и вечно с кем-то треплется, но, как мы поняли, старается не оставлять следов.

Расти покачал головой и прошелся вокруг переговорного стола.

– Есть намеки на то, что об этом известно кому-нибудь еще? – спросил он, остановившись у дальнего конца стола.

– Например, кому?

– Например, ФБР.

– Ничего похожего. Это неожиданная находка. Мы искали секс, помнишь? За него нам платят. А на эту историю мы наткнулись случайно.

– И как вы теперь поступите?

– Никак. Это не наше дело. Я ввел тебя в курс по той простой причине, что он твой отец, а ты – мой клиент. И потом, если мы отнесем это в ФБР, то они притянут нас за хакерство. Нет, сэр, мы не при делах.

Расти двинулся было к Кемпу, но вдруг остановился в двух футах от него и наставил на него палец:

– Давай договоримся, Уолт: я не видел этого имейла.

– Ты ничего не видел.

Кемп нажал кнопку на пульте, и экран погас.

33

Примерно половина помещений на седьмом этаже в «Маллой-билдинг» либо ждала новых арендаторов, либо претерпевала ремонт согласно новым договорам об аренде. Расти отыскал тесный кабинет, из которого недавно выехал страховой брокер. Вся инфраструктура тут осталась нетронутой, а мебель вынесли. Расти перетащил туда стол и складные стулья. Заглядывать сюда никому не пришло бы в голову. Старина Стю, засевший в своем кабинете дальше по коридору, редко высовывал оттуда нос.

Дианта шла на встречу неохотно, испытывая некоторую тревогу. Сколько она ни гадала, ей никак не удавалось представить, о чем пойдет разговор. Во-первых, удивлял сам факт встречи: Расти и Кирк почти никогда не сходились в одном помещении. Во-вторых, насколько она знала, они никогда не проводили совещаний на седьмом этаже. В-третьих, ее короткий телефонный разговор с Расти состоял из одних полунамеков и вызвал дополнительные подозрения. Все ее вопросы он оставил без ответа.

Стоило ей войти, как они задраили дверь. Ее тревога усилилась. Оба брата полагали, что деньги и статус положены им по праву рождения, и всегда были самоуверенны, порой даже высокомерны и снисходительны. Оба считали себя на голову выше всех прочих и ждали, что им будут уступать дорогу. От отца они унаследовали бесстрашие, часто граничащее с агрессивностью.

Но сейчас Дианте достаточно было одного взгляда, чтобы понять: они встревожены, даже напуганы. Никогда еще она не видела их такими пришибленными. Обошлось без приветствий. Она села и придвинула еще один стул, для своей объемистой сумки. Достав сотовый, она выключила звук и положила телефон рядом с сумкой, так, чтобы Расти и Кирк его не видели. Они не проявили к ее телефону ни малейшего интереса.

В следующую секунду, сама не понимая зачем, она опять взяла телефон, как будто желая проверить сообщения, и инстинктивно включила в нем диктофон, потом взглянула на Расти. Его телефон лежал на столе.

Этот ее незначительный поступок, совершенный инстинктивно и без цели, окажет огромное влияние на ее будущую жизнь и на жизнь многих хорошо знакомых ей людей.

Глядя на нее, Кирк заговорил:

– Мы собрались потому, что губернатор, судя по всему, решил продать нескольким заключенным право на освобождение от наказания. Болтон согласился купить себе свободу за два миллиона долларов.

Дианта тихо ахнула и даже приоткрыла от удивления рот, откинувшись назад, как от удара, мысленно повторяя про себя услышанное. Она попыталась встретиться глазами с Кирком, но тот отвел взгляд. Покосилась на Расти – тот был занят тем, что нервно грыз ноготь.

– За сделку отвечает Шакал, что неудивительно, – сказал он. – Один частный детектив, мой знакомый, случайно наткнулся на секретные имейлы Шакала. Я видел письмо с подтверждением взятки: два миллиона за полное и окончательное помилование в январе. Похоже, они обо всем договорились.

Она переводила взгляд с одного брата на другого, тяжело дыша.

– Кто-нибудь, имеющий значок, в курсе дела? – спросила она.

– Вряд ли. Мой знакомый никому не говорил об этом и будет молчать. Не хочет в это встревать – не в его интересах светиться.

– Я удивлена. Думала, Дэн Стерджисс не такой.

– Он остался без денег, а его кампания требует средств, – объяснил Кирк.

– А еще он, открыв рот, слушает Шакала, а тот обокрал бы свою родную бабушку. Болтон вертит ими, как хочет. Мы охнуть не успеем, как он выйдет на свободу.

Все трое в ужасе задумались над таким сценарием. Дианта покосилась на свой телефон, уже минуту и 52 секунды записывавший разговор, способный ввергнуть штат в небывалый скандал. Как это повлияет на нее? Не лучше ли выключить диктофон? Может, вообще покинуть помещение? Мысли путались.

Кирк, болезненно откашлявшись, сказал:

– Нам троим понятно, что ставки очень высоки. Если Болтон выйдет, то сразу обнаружит, что исчезла немалая часть его офшорных денег. Нам придется сознаться, иначе никак. Он взбесится и выдворит адвокатскую фирму из этого здания. «Маллой энд Маллой» уйдет в историю. Он наймет дотошных адвокатов и вчинит нам жестокий иск, чтобы отсудить свои деньги. Скорее всего, в суде его ждет выигрыш. Более того, Болтон есть Болтон: он поборник тактики выжженной земли, поэтому наверняка обратится к прокурору с требованием завести уголовное дело.

– Это все? – спросила Дианта, чувствуя, как в груди разрастается тяжелый ком размером с мяч для софтбола.

– Все, что мне приходит в голову на данный момент. Дай время – еще не то услышишь.

Расти поморщился, и его лицо прорезали глубокие морщины.

– На мой взгляд, вряд ли он пойдет так далеко – до уголовного преследования. Хотя я ничему не удивлюсь.

– Выселение по суду? – спросила Дианта.

– Здание арендуется, – напомнил Кирк. – Час назад я перечитал договор. Как владелец он вправе заставить адвокатскую фирму покинуть здание в десятидневный срок. Остальным арендаторам дается месяц, и для их выселения потребуются уважительные причины. Чтобы выгнать «Маллой энд Маллой», не нужно никаких причин.

– Выселение – только первый шаг, – подхватил Расти. – Дальше пойдут иски. Мы не сможем избежать шумихи. Будут новости на первых полосах: Маллои опростоволосились!

– Представляю себе заголовок, – сказал Кирк. – «Братья Маллой разграбили фирму, пока их отец сидел в тюрьме».

– Подождите! – не выдержала Дианта. – Когда договаривались о том, чтобы забрать часть денег, мы исходили из того, что имеем на них право. Это же адвокатские гонорары, законный заработок фирмы. А Болтон больше не имеет адвокатской лицензии.

Кирк покачал головой.

– Теоретически так оно и есть, но на самом деле старик заработал эти гонорары сам. Все мы были против табачного иска, как он регулярно нам напоминает. Когда волна покатилась в обратную сторону, он оставил это дело себе. Он никогда о нем не заикался, поскольку не хотел ставить в известность Тилли.

– И не забывайте проклятое соглашение о партнерстве, – напомнил Расти. – Оно было подписано в день его отправки в тюрьму. Мы обязались не трогать табачные деньги. Не уверен, что этот раздел подлежит принудительному исполнению в судебном порядке, но он точно воспользуется им как оружием нападения.

Повисла долгая тяжелая пауза: все трое пытались свыкнуться с невообразимым. Наконец, Дианта сказала:

– Не уверена, что он станет драться за деньги. У него их и так полно, а будет еще больше. Крупная драка привлечет нежелательное внимание, из-за этого может пролиться свет на офшорный бизнес. Сор будет выметен из избы. Болтон окажется в эпицентре скандала из-за серьезного уклонения от налогов. Это грозит ситуацией, в которой даже подкуп не сработает.

– Тут ты права! – просиял Кирк.

Расти же опять покачал головой:

– Беда в том, что всех последствий не предскажешь. Мы не знаем, как поступит Болтон, и не сможем его контролировать. Лично я не верю, что он отступит, не затеяв свары.

– Тоже верно, – пробормотал Кирк. – Сначала он перегруппируется, а потом примется метать в нас гранаты.

– Лучше вернемся к намерению Болтона подкупить губернатора Стерджисса, – предложила Дианта. – К этому мы не имеем никакого отношения. Что, если сыграть роль сознательных граждан и поставить в известность ФБР? Разразится громкий скандал, прямо цунами, но нас оно не затронет. Стерджисс потерпит поражение, и поделом. Болтон получит еще десять лет и умрет в тюрьме. Деньги наши.

Расти не переставал хмуриться.

– Звучит заманчиво, но не сработает. Любое уголовное дело на Болтона Маллоя неминуемо приведет к его офшорным деньгам, и тут уж мало не покажется всем нам.

Кирк и Дианта переглянулись, вскинув брови, как будто говоря: «А он сообразительнее нас, рассуждает, как отпетый жулик, хорошо, что он на нашей стороне».

Расти хрустнул костяшками пальцев, взъерошил себе волосы. Было почти слышно, как шевелятся извилины в его голове.

– Есть одна мысль, – сказал он. – Вот это сработает и обеспечит тишину. Будет и бонус: Болтон останется там, где он сейчас. Предлагаю обратиться к Шакалу. Скажем ему, что пронюхали про придуманную стариком схему подкупа. Хотят взятку – получат ее от нас: мы заплатим два с половиной миллиона, чтобы Болтон отсидел весь свой срок. Стерджисс получит свои деньги даже с довеском. Мы сохраним наши. Болтону скажут, что сделка не выгорит, и он остается в тюрьме с мыслью, что Стерджисс струсил.

У Кирка отвисла челюсть.

– Ты хочешь подкупить губернатора, чтобы он оставил Болтона в тюрьме?

– По-моему, это яснее ясного. Ты поняла идею, Дианта?

– Поняла. У меня нет слов.

– Поспорьте со мной. Скажите, почему это невозможно провернуть, – попросил Расти с неприятной ухмылкой.

Они и правда не находили слов. Кирк откинулся на спинку стула и уставился в потолок, как будто там можно было найти ответ. Дианта щипала переносицу и боролась с волной головной боли, распространявшейся от затылка вверх. Вспомнив про телефон, она увидела, что запись ведется уже 22 минуты 46 секунд. Эта запись могла отправить их троих в тюрьму, где уже сидел Болтон.

Сейчас ей необходимо было сыграть роль адвоката.

– Как-то я не уверена… – сказала она.

– Это же красота! – поднажал Расти. – Чем больше об этом думаю, тем меньше вижу недостатков. Если Болтон проведет за решеткой еще пять лет, то большая часть табачных денег перетечет нам.

– Что, если Шакал скажет «нет»? – спросила Дианта.

– Тогда мы припугнем его, что обратимся в ФБР. Он пойдет на попятную. Этот клоун у меня в кулаке.

Кирк сначала хмыкнул, потом захохотал.

– А что, это сработает! Шакал клюнет, ведь денег они получат больше, а главное – не надо нарушать закон. Если разобраться, то продажа права на освобождение – настоящее преступление. Другое дело – взятка… за что? Чтобы не продавать? Неслыханное дело!

Расти завелся, его уже было не остановить:

– Ни в одном штате нет нормы, запрещающей НЕ-ПРОДАЖУ помилований. Говорю же, красота!

Дианта опять посмотрела на телефон: 24 минуты 19 секунд, и чем дальше, тем все серьезнее. Желая спасти свою шкуру, она решительно заявила:

– Нет, ребята, я пас. Мне это не нравится, я не согласна. Тут обязательно кроется нарушение закона.

– Перестань, Дианта! – взмолился Кирк. – Мы все заодно, верно?

– А вот и нет. Мы делим табачные деньги. Потому что нам полагаются доли от прибыли. Но подкуп – совершенно другое, в этом я не участвую.

Схватив свой телефон, она бросила его в сумку, театрально вскочила и молча покинула комнату. Расстояние до лифта она преодолела почти бегом, боясь, что ее окликнут. Сделав выбор в пользу лестницы, она бросилась вниз по ступенькам, но между шестым и пятым этажом остановилась, желая отдышаться. Достав телефон, она выключила диктофон: 26 минут 27 се– кунд.

Как же ей теперь поступить?

34

Мими подходит к широкому окну и смотрит на поток машин внизу. Сеанс затянулся почти на полтора часа, но она не спешит, потому что ее пациентка ни разу за много лет не бывала настолько нестабильной. Мими складывает руки на груди и произносит, глядя в окно:

– Ты больше им не доверяешь?

– Нет.

– А раньше доверяла?

– Думаю, да. Мы работаем вместе уже восемнадцать лет, сначала было непросто, но со временем мы стали друг друга уважать. И вот теперь этому пришел конец: их мир грозит рухнуть, и они не выдерживают давления. Конечно, они сами придумывают себе проблемы, но разве у других иначе?

– Они совершали преступления раньше?

– Ничего об этом не знаю. Возможно, они как-то обходили финансовое законодательство по требованию папаши, но это только мои догадки. Повторяю, они считают, что, следуя этому своему плану, не совершают преступления.

– Ты же юрист, что сама думаешь?

– Это самый настоящий подкуп, не могу поверить, что они этого не понимают. Они же не глупцы и отлично знают, что это незаконно.

Мими поворачивается к ней и, не опуская рук, спиной облокачивается о стекло.

Дианта лежит на кушетке, туфли сброшены, глаза закрыты.

– Кажется, ты угодила в серьезный переплет. Тебе страшно?

– Да, очень. В деле замешано слишком много мошенников, поэтому что-нибудь обязательно пойдет не так. Когда начинается пальба, нельзя предсказать, кто окажется между двух огней.

– Ты должна позаботиться о собственной безопасности. Никому не доверяй!

– Там и некому доверять.

35

Среди многих юристов, работавших в офисе федерального прокурора по Восточному округу Миссури, Дианта знала всего одного. В свое время она сотрудничала с комитетом «Женщины в юриспруденции» и там завязала знакомство с Адрианой Рис, карьерным обвинителем, прославившейся своей непреклонностью при преследовании торговцев «сексуальными рабынями». Они продолжали видеться и подолгу обедали вместе, сплетничая о неудачных проделках коллег-мужчин.

Дианта позвонила Адриане и попросила о срочной встрече. Она перекроила свое расписание на вторую половину дня и упросила Адриану поступить так же. Через два часа они встретились в людном торговом центре, в кафе-мороженом, в углу которого кто-то шумно праздновал день рождения. Шум был им только на руку.

Отставив холодный кофе, Дианта протянула Адриане свое письмо, адресованное Хьюстону Дойлу, федеральному прокурору по Восточному округу.

– Пожалуйста, прочти, – попросила она.

Адриана с озадаченным видом поправила очки.

Уважаемый мистер Дойл!

Я располагаю записью некой встречи, имевшей место два дня назад. Темой обсуждения была торговля губернатором Стерджиссом документами на освобождение от отбывания наказания. Имею веские основания полагать, что доверенное лицо губернатора и заключенный тюрьмы штата с доступом к деньгам заключили соответствующую сделку.

К письму прилагается соглашение о сотрудничестве. В нем я обещаю оказывать содействие при гарантии отказа от судебного преследования. Я никогда не совершала преступлений. На протяжении расследования моя личность не подлежит раскрытию. После подписания этого письма нами обоими я передам запись, о существовании которой больше никому не должно быть известно.

Искренне Ваша,

Дианта Брэдшоу,

исполнительный директор «Маллой энд Маллой».

Адриана, осмотревшись по сторонам, спросила:

– Это не шутка?

– Какие могут быть шутки! Насколько быстро ты сможешь передать это лично Дойлу?

Адриана взглянула на часы, хотя и так знала, который час.

– Я видела его утром, значит, он не в отъезде. Насколько это срочно?

– Крайне срочно. Выборы уже на носу.

Адриана задумалась. Она явно была ошеломлена.

– Торговля помилованиями? Как-то старомодно…

– Подожди, ты еще не знаешь остального…

36

В ведомстве федерального прокурора, где привыкли сталкиваться с самыми разными проявлениями антиобщественного поведения – киберпреступностью, производством метамфетамина, наркоторговлей, детской порнографией, групповым хейтом, торговлей инсайдом, подделкой кредитных карт, онлайн-пиратством, русским хакерством и многим другим, – мысль о том, что губернатор торгует помилованиями, действительно выглядела старомодной. Слишком просто, нетехнологично и даже в какой-то степени ностальгически. Но при этом так сокрушительно, что Хьюстон Дойл пренебрег всем, что заранее запланировал на день, ради встречи с Диантой Брэдшоу в своем огромном внушительном кабинете в здании суда штата имени Томаса Ф. Иглтона в четырех кварталах от офиса фирмы «Маллой энд Маллой».

Федеральный прокурор был назначен демократической администрацией, а Стерджисс являлся республиканцем. Но это отступало на задний план. Уличить губернатора, неважно, от какой он партии, было настолько заманчиво, что Дойл не мог поверить в свою удачу. Дело обещало быть настолько громким, что наверняка затмило бы все прочие – и уже открытые, и те, которыми займутся в будущем.

Дианта и Адриана уселись по одну сторону солидного стола красного дерева, плода щедрости налогоплательщиков. Дойл устроился напротив, рядом с Фоли, агентом ФБР высокого ранга. Быстро свернув вступительный разговор ни о чем, они перешли к делу.

– Кто такой Стюарт Брум? – спросил Дойл, взяв соглашение о сотрудничестве.

– Штатный бухгалтер фирмы «Маллой энд Маллой». Доверенное лицо Болтона, изощренный мастер креативной бухгалтерии, ему все известно об утаивании денег в местах, о которых ничего не знают даже журналы о путешествиях.

– Почему вы просите неприкосновенности также для него?

– Потому что он всегда подчинялся своему боссу. Потому что он мой друг. Потому что он невиновен, а если и ошибался, то поскольку вынужден был подчиняться Болтону. Если он не получит неприкосновенности, нам не договориться. – Она смело напирала, зная, как сильно сам Дойл хочет стать губернатором.

– Хорошо. Я показал ваш проект соглашения нашим людям, он в порядке. – Дойл поставил свою подпись, пододвинул бумагу Дианте, она тоже расписалась.

Дойл старался не показывать свой энтузиазм.

– А теперь послушаем запись, – предложил он с улыбкой.

Дианта, достав телефон, положила его на середину стола и включила. Все три голоса звучали очень четко.

Она уже дважды прослушала запись и запомнила каждое слово, но слушать ее вместе с федеральным прокурором и агентом ФБР было новым, неизведанным ощущением. Она почти убедила себя, что не наносит удара в спину своим старым друзьям, что действует разумно и оправданно в свете их намерений. У нее есть право защищать себя и Стю от непредсказуемых последствий. Но сейчас, слыша до боли знакомые голоса, она вжимала голову в плечи. Она их выдала, навсегда испортила им жизнь. Ее жизнь тоже отныне изменится. Испытывая горькое чувство вины, она твердила себе, что должна быть сильной.

Дойл слушал запись, прикрыв глаза, явно не пропуская ни одного слова. Фоли сначала пытался делать записи, но вскоре сдался.

Под конец Дианта убедительно разыграла свою непричастность. Когда она выключила запись, Дойл спросил:

– Есть свидетельства перехода денег из рук в руки?

– Пока нет. Стю Брум был бы в курсе дела.

– Вы уверены, что эти люди действительно собираются подкупить губернатора, чтобы тот не выпустил их отца?

– Да, но в еще большей степени я уверена в том, что Болтон попытается подкупом добиться освобождения из заключения. Кирк и Расти меня немного удивляют, но они переживают слишком сильный стресс. Деньги всех меняют.

– Вам известно, сколько у Болтона денег?

– Примерно. Его доля по соглашению с табачными компаниями – три миллиона долларов в год, выплаты начались пять лет назад. Какая-то их часть проходит через фирму для легализации, но львиная доля оседает в офшорах, в различных налоговых гаванях. Мистер Брум знает, где они находятся.

Фоли нужно было показать, что он сидит здесь не просто так, поэтому он сказал:

– Три миллиона баксов в год… Сколько лет?

– В зависимости от дохода. Не меньше двенадцати лет, может, и дольше.

– Такие гонорары в вашем бизнесе – обычное дело?

– Я этого не говорила. Табачная сделка – просто Эльдорадо для судебных адвокатов, такое редко бывает, хотя нечто подобное, конечно, уже случалось. Болтону просто повезло, он рано вошел в долю.

Дойл жестом приказал Фоли помалкивать.

– Оставим пока эти детали. Сейчас самое насущное – согласие Вашингтона. Нам нельзя медлить. Как я понимаю, Маллои вот-вот встретятся с Шакалом.

– Совершенно верно, – подтвердила Дианта. – Как я буду узнавать о развитии событий?

– Мы не имеем права разрешить вам участвовать в расследовании, но вы можете в любое время звонить мне или Адриане. Я буду держать ее в курсе дела. Вам же лучше вернуться на фирму и вести себя так, будто ничего не происходит.

– Только не сболтните лишнего. У нас всюду уши, – подал голос Фоли.

– Понятно.

37

Тузы в Вашингтоне тоже с энтузиазмом отнеслись к возможности схватить с поличным губернатора-коррупционера. В министерстве юстиции и в штаб-квартире ФБР в «Гувер-билдинг» на Пенсильвания-авеню шли экстренные совещания. Министр юстиции и директор ФБР быстро нашли общий язык и стали бомбардировать Миссури совместными распоряжениями. Важные люди в темных костюмах вылетели на частном самолете из Вашингтона и приземлились в Сент-Луисе. К 10 часам вечера были выданы ордера на обыск и утверждены планы наблюдения.

Три сотовых Шакала и телефоны Расти и Кирка поставили на прослушку. Всю адвокатскую фирму и офисы кампании по переизбранию Стерджисса утыкали «жучками». Ордера позволяли ФБР мониторить электронную переписку подозреваемых. Хакер ФБР за четыре часа взломал секретные адреса Шакала. Все было готово, теперь оставалось только ждать.

Ожидание продлилось недолго. Как Дианта и предвидела, Шакалу позвонил Кирк. Расти опасался приближаться к Стерджиссу и его шайке. Звонок поступил с сотового Кирка на один из сотовых Шакала, а поскольку у них был один и тот же провайдер, подслушать их не составило труда. Они ожидаемо договорились встретиться на следующий день за ланчем в загородном клубе, довольно далеко от делового центра Сент-Луиса. Это был один из клубов Кирка, он знал почти всех, кто проводил там время днем, в ожидании партии в гольф или «счастливого часа». Чужой сразу бросился бы ему в глаза. Ему нравилось, что столько людей увидят, как он будет обедать с приближенным губернатора.

Главному менеджеру клуба предъявили ордер на обыск, на место прибыл представитель прокурора, ФБР просматривало буквально каждый квадратный дюйм. Для ланча были открыты три обеденных зала. Мистер Маллой предпочитал зал «Менз гриль» рядом с магазином принадлежностей для гольфа. Женщинам туда хода не было. Второй, более шикарный зал назывался «Банкетный» – ФБР предложило закрыть его на целый день якобы из-за проблем с плитами. Главный менеджер возразил было, но быстро опомнился, когда представитель прокурора напомнил о необходимости безоговорочного сотрудничества. В третьем зале, «Патио», мистер Маллой тоже трапезничал, хотя далеко не так часто, как его жена.

Следующим утром, в 9 часов, секретарь Кирка заказала столик на двоих в зале «Менз гриль». После этого зал закрыли на час, якобы для ремонта труб; на самом деле специалисты ФБР оборудовали прослушкой выбранный главным менеджером столик. К полудню, когда Кирк приехал и припарковался рядом с магазином принадлежностей для гольфа, не менее восьми агентов ФБР уже вели наблюдение и снимали на видео каждый его шаг. Попал под наблюдение и Шакал, приехавший через пять минут. Их подвели к столику, и две скрытые камеры засняли их сердечные приветствия.

Из десяти столиков в зале восемь были заняты. Персонал предупредили: работайте так, будто не происходит ничего необычного.

Скоро большое жюри федерального суда прослушает весь разговор. О намерении собеседников совершить уголовно наказуемое деяние свидетельствовала следующая часть записи:

КИРК. Значит, так: нам известно о плане вытащить нашего папашу в январе, после передачи кое-каких средств.

ДЖЕК (со смехом). Неужели? Не пойму, о чем вы.

КИРК. Перестаньте, Джек. Мы в курсе дела. Два лимона за полное и окончательное освобождение.

ДЖЕК (после долгой паузы). Ну-ну… Честно говоря, я удивлен. Надо полагать, Болтон решил все выложить своим мальчикам.

КИРК. А вот и нет. Болтон помалкивает. Мы все узнали из другого источника и уточнили по имейлу с одного из ваших тайных аккаунтов. Он не такой уж надежный, вам следует быть осторожнее, Джек. Мы знаем о сделке и о плане Болтона выйти в январе. Не имею понятия, куда пойдут два лимона, думаю, это не наше дело. Так что бросьте увиливать, давайте поговорим начистоту. Мы все знаем.

ДЖЕК. Вам как-то мешает эта сделка?

КИРК Еще как мешает. Нам живется гораздо проще, когда Болтон не сует нос в дела фирмы. Он получил всего-то десять лет, это мягкий приговор за устранение нашей матушки. Он заслуживал двадцатки. Одним словом, Джек, если после пятилетней отсидки он будет прощен, то произойдет выброс дерьма, которого Стерджисс не переживет.

ДЖЕК (кряхтит, изображая смех). После переизбрания Стерджиссу уже будет все равно, а еще через четыре года ему уже не избираться. Пусть дурацкие газетенки пишут, что им вздумается, ему плевать.

КИРК. Ладно, ладно, не стоит о политике. Я о том, что мы против помилования.

ДЖЕК (опять смеется). Я правильно понимаю, что вы хотите оставить своего старика в тюрьме?

КИРК. Да, правильно. И мы готовы за это заплатить.

ДЖЕК (смеется, потом долго молчит). Ну, Кирк, скажу я вам, это что-то новенькое. Я уж думал, меня ничем не удивить… (Пауза.) Что ж, раз Маллои теперь – покупатели-конкуренты, то сколько вы предлагаете?

КИРК. Два с половиной.

ДЖЕК (присвистывает). Так, теперь ясно. Два с половиной, чтобы отменить помилование и оставить старикана за решеткой.

КИРК. Так и есть. Губер тоже в плюсе: он не нарушает закон, не продает помилование.

ДЖЕК. Губернатор ни при чем, Кирк.

КИРК. Ясное дело, ни при чем.

ДЖЕК. Я изложу все комитету и сообщу ответ. Здесь важен фактор времени. Завтра у вас в кабинете?

КИРК. Годится. Жду.

На следующий день фэбээровцы проследили за черным кроссовером, зарегистрированным на избирательный штаб губернатора, доставившим Шакала оттуда в «Маллой-билдинг». Он выбрался из машины и, не озираясь, вошел в дверь. Любой мошенник в разгар аферы обязательно осмотрелся бы, но Шакал был слишком уверен в себе, чтобы подозревать подвох.

Внутри здания агентов ФБР не было во избежание риска, зато кабинет Кирка, как и все три его совещательные комнаты, был так напичкан «жучками», что при других обстоятельствах это грозило бы вспышкой чумы. За углом стояли два микроавтобуса, набитые специалистами и аппаратурой для подслушивания.

Через шесть дней вниманию большого жюри присяжных будет предложена запись второго разговора. Состав преступления содержала следующая его часть:

КИРК. Садитесь.

ДЖЕК. Нет, благодарю. Это займет всего секунду. Вчера вечером комитет рассмотрел вашу ставку и посчитал сумму недостаточной. Цена – три лимона. Половина сейчас, как можно быстрее, пока идет кампания, взнос на ее счет, все честь по чести. Вторая половина – в январе, она пойдет на офшорный счет.

КИРК (с кряхтением). И почему я не удивлен? Вы всегда задираете цену, когда продаете прощения?

ДЖЕК. Это не прощение, а как раз наоборот. Так да или нет?

КИРК (после долгой паузы). Хорошо, хорошо. Три так три.

ДЖЕК. Плюс небольшой довесок – мои брокерские комиссионные. Двести пятьдесят, авансом, на офшор.

КИРК. Конечно. Что-то еще?

ДЖЕК. Вот письменные инструкции. Осторожнее с ними, никаких записей, имейлов, смс, телефонных переговоров. Все оставляет след.

КИРК. Говорят, что да.

Шакала «проводили» обратно, до штаб-квартиры. Через час Кирк позвонил Расти и воспроизвел для него состоявшийся разговор. Они обругали последними словами губернатора и Шакала и стали вымучивать свой следующий шаг. Обоим не хотелось платить взятку, но мысль о том, что Болтон окажется на свободе, напрочь лишала их покоя. Наконец, было решено не топтаться на месте. Кирку предстояло подняться на седьмой этаж, переговорить со Стариной Стю, передать ему платежные реквизиты и запустить процесс.

Разговор братьев прослушали и записали. Кирк явился в кабинет Старины Стю, где тоже фиксировался каждый шорох. Стю проявил покладистость, взял реквизиты, снял копию для ФБР и пообещал осуществить две проводки: одну, 1,5 миллиона, на кампанию, вторую, 250 тысяч, на номерной счет в швейцарском банке.

Кирк сильно сомневался, что кто-либо в штаб-квартире, включая самого Стерджисса, знает о «брокерских комиссионных» Шакала.

Покинув офис в обеденное время, он отправился в отель длительного проживания, где арендовал апартаменты на месяц. Он провел там уже две недели и устал от многолюдья. Но там ему, по крайней мере, не мозолила глаза Крисси.

Он долго стоял под горячим душем, стараясь смыть с себя мерзость грязной политики.

38

Дианта встретилась с Адрианой Рис после работы, в винном баре около Вашингтонского университета. Заказав полбутылки рислинга, они устроились в укромном углу. У Дианты была мысль позвонить напрямую Хьюстону Дойлу, но она знала, что прокурор слишком занят да и не станет с ней откровенничать.

Адриана тоже была осторожна. Слежка полностью себя оправдала. Троица заговорщиков сообщила в своих беседах более чем достаточно для предъявления обвинения. Большое жюри должно было рассмотреть дело через три дня, и обвинения, казалось, уже неминуемы. Вскоре после выборов губернатор Стерджисс стал бы объектом расследования. С вашингтонских вершин донесся слух, что ему ничего не предъявят до завершения подсчета голосов, но и в случае обвинения на него будет распространяться презумпция невиновности, влекущая справедливый судебный процесс. Поспешная расправа до выборов могла быть воспринята как грубая политическая игра, поэтому министр юстиции не велел к ней прибегать.

Следующим утром Дианта позвонила обоим партнерам домой и потребовала срочной встречи втроем. Расти заартачился: был вторник, день, когда он не совался в офис, к брату. Она знала это, но осталась непреклонна: встреча необходима, и без промедления. В полдень, в ее кабинете.

Дианта предполагала, что слежка распространена и на нее – на кабинет, телефоны, компьютеры; впрочем, это ее не тревожило. Встреча не имела никакого отношения к затеянной Кирком и Расти незаконной операции. Она и так слишком с этим затянула.

Когда братья явились – оба в воинственном настроении, хотя и в разной степени, – Дианта спокойно начала:

– Речь пойдет об одном деле, которое следовало завершить еще несколько лет назад. Если вы откажете мне в просьбе, я хлопну дверью. Я подготовила заявление об увольнении и готова уйти. Сами знаете, я унесла бы с собой много ценной информации.

Это насторожило их в достаточной степени и приковало их внимание. Взяв стопку листов, она продол– жила:

– Вот новое соглашение о партнерстве, вступающее в силу уже сегодня и меняющее состав собственников фирмы. Я присоединяюсь к вам как полноправный партнер. Впредь нас будет трое.

– Ты претендуешь на треть? – спросил Кирк.

– Да.

Расти явно был озадачен:

– Равные права означают, что тебе придется вложиться. Хочешь владеть долей – заплати.

– Я знаю, как это работает, Расти. Я могла бы возразить, что и так уже заплатила за свою часть собственности, поскольку должна была войти в число партнеров много лет назад, но меня намеренно держали на зарплате наемного работника и не подпускали к распределению прибылей. Я давно расплатилась, и с лихвой, когда подвергалась сексуальным домогательствам Болтона. Из-за ваших неадекватных взаимоотношений я годами выступала в роли управляющего партнера. В любой фирме управляющему партнеру полагается равная доля с остальными.

Для обоих братьев это было равносильно пощечине, у них перехватило дыхание. Расти первым очухался и промычал:

– Прямо-таки треть?

– Треть от чего? – повысила она голос, готовая приступить к теме, которой все равно нельзя было избежать. – В данный момент треть этой фирмы – сущий пустяк. У нас растут долги и издержки, доходы же, наоборот, падают, в зале суда провал за провалом. Это не назовешь привлекательным активом.

– Ничего, отыграемся, – заявил Расти, никогда не признававший поражений.

– Возможно, – сказала она. – И тогда я запрошу треть от чистой прибыли.

– А табачные деньги? – спросил Кирк.

– По поводу этих денег мы, четверо, заключили сделку. Она касается адвокатской фирмы «Маллой энд Маллой» и тех, кто ею владеет. Меня давным-давно следовало включить в число партнеров. Решать вам, господа. Я не собираюсь торговаться.

– Можно нам хотя бы сначала прочесть договор? – спросил Расти.

– Читайте. – Она дала им по экземпляру, и каждый, разумеется, попытался закончить чтение первым.

– Из этого вытекает, что нам не запрещено получать табачные деньги, – сказал Кирк.

– Да, я посчитала это приятной мелочью. Соглашение описывает будущее, в котором нет места Болтону Маллою.

Расти бросил свой экземпляр договора на стол со словами:

– Я – за.

Братья расписались и по очереди обняли Дианту.

«Если бы вы только знали…» – подумала она, когда они исчезли за дверью ее кабинета.

39

Большое жюри, смущенное фактами и обвинениями, провозилось с делом дольше двух часов. Трудно было поверить, что братья Маллой готовы так сильно потратиться ради того, чтобы их отец остался в тюрьме. Обвинения представил сам Хьюстон Дойл: он терпеливо объяснял, что, во‑первых, фирма и ее партнеры весьма состоятельны и, во‑вторых, Маллой-старший далеко зашел в реализации своей схемы подкупа для выхода на свободу. Дойл придерживался версии, что братья горюют по матери и затаили злобу на отца.

Большинство присяжных, ужаснувшихся тем, что их губернатор нечист на руку, были склонны предъявить обвинение и ему, невзирая ни на какие выборы. Дойл уверял, что ведется расследование, за Стерджиссом следит ФБР и он не избежит возмездия.

В результате был вынесен обвинительный приговор в отношении Кирка, Расти и Джека Гримлоу. Им в вину вменялся заговор с целью подкупа государственного служащего – тяжкое уголовное преступление категории Е, караемое тюремным сроком максимум четыре года и штрафом 10 тысяч долларов.

Вечером Адриана Рис, позвонив Дианте, сообщила новости и посоветовала ей не приходить следующим утром на работу. Лучше всего остаться дома, не отвечать на телефонные звонки и следить за новостями.

В 3.10 ночи Расти разбудил звонок. Он схватил с ночного столика телефон и услышал голос, показавшийся смутно знакомым:

– Расти, это твой давний приятель. У ФБР ордер на твой арест, утром к тебе в офис нагрянут. Какая-то взятка…

Не успел Расти произнести хотя бы слово, как доброжелатель оборвал связь.

Несколько минут он сидел в темноте, безуспешно пытаясь собраться с мыслями. Потом натянул комбинезон для бега, бросил в дорожную сумку зубную пасту, сгреб столько денег, сколько нашел, и сбежал вниз, не зажигая свет. Быстро сев в свой кроссовер «форд», он тихо уехал.

ФБР зафиксировало звонок и при помощи следящего устройства на бензобаке автомобиля Расти наблюдало за его «бегством». Стоило Расти приблизиться к оживленной транспортной артерии, как вокруг замельтешили синие «мигалки».

Кирк проводил пятницу вне офиса. У него был план поработать несколько часов в гостиничных апартаментах, а потом испортить себе настроение посещением адвоката по делу о разводе. Впрочем, по сравнению с тем, что произошло на самом деле, этот визит был бы сродни походу в кафе-мороженое.

В 7 утра в дверь номера громко постучали. Горничные так не стучат, и вообще это не их время.

– Кто там? – спросил он, подойдя к двери.

От ответа у него затряслись колени.

– ФБР! Открывайте! Мы вооружены.

Шакал находился вместе с губернатором в Канзас-Сити по предвыборным делам. Еще до рассвета его выволокли из гостиничного номера и провели через холл. Там, на счастье, было еще пусто. Помощник сообщил о случившемся губернатору Стерджиссу.

К 9 утра об арестах пронюхала пресса. «Маллой-билдинг» и изолятор временного содержания осадили репортеры. Уже через полчаса сообщения о событиях просочились в Интернет. Дианта в волнении ждала, сидя на диване, перед компьютером. К 10 часам новость не просто разнеслась, а попросту взорвала киберпространство. Местный телеканал прервал прогноз погоды ради экстренного выпуска новостей и показал первые фотографии обвиняемых – братьев Маллой крупным планом. Телефон Дианты вибрировал не переставая.

В 11 часов она велела своему секретарю распустить всех сотрудников фирмы по домам и запереть двери. «Я останусь дома», – предупредила она. Старина Стю, ответивший на ее звонок, сообщил, что ему не до шоу внизу: он с головой погружен в новые бухгалтерские правила по отложенной амортизации.

В полдень Хьюстон Дойл созвал пресс-конференцию, чтобы сообщить о новом деле. Репортеры засыпали его вопросами о губернаторе Стерджиссе, который пока ни в чем не обвинялся, однако все они были в состоянии понять, что к чему. В преступной махинации был замешан крупный государственный служащий. Джек Гримлоу работал исключительно на губернатора. Дойл прикрылся необходимостью неразглашения данных следствия, выгораживая губернатора. При этом он несколько раз повторил, что расследование продолжается и что грядут новые обвинения, чем привел репортеров в неистов– ство.

В 2 часа дня Расти и Кирк, избавленные от напористых репортеров, предстали в удаленном режиме перед федеральным магистратом. Они не успели нанять адвоката, хотя очень старались. Их держали врозь, чтобы не позволить сговориться и помочь друг другу советом. Расти запросил разрешение выйти под разумную сумму залога, но обвинитель отказал до более подробного слушания дела. Помощник федерального прокурора отметил, что оба обвиняемых имеют доступ к денежным средствам и владеют загородными домами, а это создает существенный риск побега. От внимания обвинения не укрылось также то, что три недели назад Расти Маллой фрахтовал частный самолет для отдыха на Карибах.

Расти поразила подобная осведомленность стороны обвинения, свидетельствовавшая о том, что ФБР уже давно копается в его грязном белье.

Магистрат, с которым у Расти всегда были темные контакты, не принял довод об опасности побега, но и не спешил выпускать его под залог. Слушания о мере пресечения были назначены на 9 утра в понедельник.

Чтобы какой-нибудь ловкач адвокат не добился преждевременного освобождения братьев Маллой, их оставили на выходные в следственном изоляторе.

40

Самым ловким защитником в городе считался Ф. Рей Залински, специалист по преступлениям «белых воротничков», давний знакомый Расти. Начало дня Ф. Рей провел в федеральном суде в Колумбии, но, услышав новости, примчался назад в Сент-Луис. В 2.45 дня он добрался до следственного изолятора и засел в совещательной комнате для адвокатов, где полчаса дожидался своего клиента. Наконец появился Расти – в наручниках и линялом оранжевом комбинезоне. Охрана, освободив ему руки, закрыла дверь, и он кое-как устроился за металлическим столом.

– Спасибо, что пришел, – поблагодарил адвоката Расти скрипучим обиженным голосом.

Ф. Рей изобразил улыбку.

– Как я понимаю, ты хочешь, чтобы я тебя защищал?

– Конечно, спасибо. Я пытался звонить.

– Ты как?

– Сам как думаешь? Неважно. Я все еще в шоке. Не перестаю ломать голову, не могу поверить. Каждую минуту приходится напоминать себе, что надо дышать.

– По дороге сюда мне удалось поговорить с Дойлом о залоге. Похоже, ты просидишь здесь все выходные, а в понедельник выйдешь.

Расти пожал плечами, как будто это не имело значения.

– Неважно, ничего страшного. Здесь я в безопасности, не то что снаружи. Видел новости?

– Пока еще нет.

– Ужас! Настоящий кошмар. Прямо не верится!

– Хочешь обсудить обвинения?

Расти, покачав головой, поскреб подбородок. Прошла минута.

– Когда я отучился в школе права, папаша заставил меня работать общественным защитником, сказал, что важно запачкать руки, узнать побольше о жизни. У меня было много клиентов, сплошь беднота, почти у всех рыльце в пушку. Тогда я усвоил урок: наш брат-адвокат никогда не спрашивает клиента-уголовника, виновен ли он, совершал ли преступление. Почему? Потому что правды все равно не услышишь. И потом, тебе и не надо ее знать.

– Я бы не прочь услышать правду, Расти. Так проще.

– Идет. Правда в том, что Болтон договорился со Стерджиссом о покупке права на освобождение от наказания за два миллиона долларов. Мы об этом пронюхали и предложили через Шакала больше, чтобы сделка сорвалась. По множеству причин Болтону следует оставаться в тюрьме.

– Сколько?

– Джек вернулся с требованием трех миллионов, плюс кое-чего для себя лично. Мы согласились на их условия.

– Кто настучал федералам?

– Не знаю.

– Ладно, будем считать, что федералы все слушают. Не говори ни с братом, ни с кем-либо на фирме. Вообще никому ни слова, и точка. Если выйдешь в понедельник, мы найдем, где тебя спрятать. Дотянешь?

– Да. Если Болтон выжил пять лет в тюрьме, то я уж как-нибудь перетерплю длинный уик-энд в каталажке.

– Хорошо. А пока подумай вот над чем. Ответчики бывают разные, к каждому свой подход. Никогда не рано обратиться к Дойлу с предложением досудебной сделки.

– Я не уверен, что…

– Лучше сотрудничать, Расти. Моя задача – чтобы ты освободился чистеньким, а если не выйдет, то добиться для тебя наилучшей сделки. Думай о том, как спасти свою шкуру, потому что, можешь не сомневаться, другие будут думать о спасении своей.

– Заделаться свидетелем обвинения?

– Именно. Заложи остальных ради хорошей сделки. Подыграй Дойлу, облегчи ему задачу – и легко отделаешься сам. Главное в следующем, Расти: ты сможешь заложить Шакала?

– Без проблем.

– А родного брата?

– Не вопрос.

– Выкладывай свою лучшую версию.

– Допустим, так: переговоры с Шакалом вел один Кирк, меня при этом не было. Это они заключили сделку, а не я. Я думал, что все эти беседы о выплате Стерджиссу за то, что отец останется в тюрьме, – просто шутка. Я не понимал, что они говорят серьезно.

– А что, неплохо. Может, и прокатит.

41

Через две двери от них Кирк совещался со своей новой адвокатской командой – двумя защитниками и одним помощником. Оранжевый комбинезон сидел на нем лучше, чем на брате, и не был таким выцветшим, как у того.

Главный адвокат, Рик Далмор, проводил первый опрос, другой адвокат и помощник делали записи. Кирк был не так откровенен, как его брат.

– Итак, – начал Далмор, – кому первому пришла мысль сделать Джеку Гримлоу встречное предло– жение?

– Расти, – ответил Кирк. – Я подумал, что он сошел с ума, я и сейчас так думаю. Кто-то, не знаю кто, его дезинформировал. Расти утверждал, будто видел имейл, подтверждающий, что отец пытается подкупить Стерджисса. Расти съехал с катушек, уцепился за безумную идею, что отцу надо остаться в тюрьме и отсидеть полный срок. Ну, и решил повысить ставку – дать больше, чем отец. Чистое безумие!

– Но именно вы встречались с Шакалом.

– Да, дважды: первый раз в загородном клубе, второй – у себя в кабинете.

– Зачем было с ним встречаться, раз вы ему не доверяли?

– Вы шутите? Шакалу никто не доверяет, но он большой человек, работает на губернатора. Губернатор – мой друг. Расти отказался от встречи с Шакалом. Он его не выносит, как вообще всех республиканцев. Пришлось взять это на себя. Я уже был уверен, что все это шутка и что Расти не станет доводить дело до конца.

– Значит, это все Расти придумал?

– От начала до конца.

Далмор улыбнулся своему помощнику, потом Кирку:

– Это станет основным вопросом. Чтобы выжить, вам, возможно, придется давать показания против брата. Это вас беспокоит?

– Ни в коей мере.

– Вы сумеете?

– Да, без проблем.

– Хорошо. Мне нравится ваша версия. Мы сможем с ней работать.

42

Благодаря двум мартини, мастерски смешанным Джонатаном, вернувшимся домой и усерднее прежнего изображавшим внимательного мужа, Дианта смогла проспать семь часов и проснулась уже на рассвете. Ей предстоял еще один ужасный день.

Джонатан, имевший собственную спальню, уже встал, о чем свидетельствовал запах свежесваренного кофе. Она заглянула в кухню и спросила:

– Все плохо?

– Хуже некуда.

Он налил ей кофе и поставил чашку рядом с субботним номером «Пост диспатч». Жирно набранный заголовок через всю первую полосу кричал: АРЕСТ БРАТЬЕВ МАЛЛОЙ: АФЕРА С ПОМИЛОВАНИЕМ. Под заголовком красовались черно-белые фотографии Кирка и Расти, между ними – снимок Болтона. Ниже, справа, разместили физиономию Джека Гримлоу, названного главным помощником губернатора Дэна Стерджисса.

– Ну и ну… – пробормотала Дианта, взяв чашку. Сначала она прочла первую статью, потом вторую. Текст обвинительного акта пока держали в секрете, Хьюстон Дойл был скуп на комментарии, ответчики и их адвокаты помалкивали, поэтому журналистам оставалось только гадать. От их предположений захватывало дух. Пресса склонялась к тому, что все три Маллоя замешаны в сговоре, связанном с покупкой разрешения о сокращении срока заключения, фигурировала сумма в «несколько миллионов долларов».

Она посмотрела на ноутбук Джонатана и спросила:

– А что там онлайн?

– Все и ничего. Все заладили одно и то же.

На ее телефоне набралась тысяча неотвеченных звонков, почтовый ящик был переполнен.

– Пока репортеры щадят самого Стерджисса. Хотя некоторые уже делают скоропалительные выводы. Есть сумасшедшие, требующие немедленно предъявить ему обвинение, ведь до выборов остается всего три дня. Ты не представляешь, сколько грязи они вываливают.

– Очень даже представляю!

– Я просмотрел «Нью-Йорк таймс», «Уолл-стрит джорнал», «Трибьюн» и еще с полдюжины газет. Все чуют связь со Стерджиссом, это самая жареная тема. Слышала про «Уэкер»?

– Нет.

– Это еще один источник новостей онлайн. Там статья об истории торговли помилованиями в Америке. Советую прочесть! Таких случаев было несколько, обычно – подкупы комиссий по УДО и тому подобное. Последний раз – в семидесятые годы в Теннесси. Губернатор Рэй Блэнтон был обвинен в торговле помилованиями, лицензиями на продажу спиртного и всем, что только попадалось ему под руку.

– Как мило!

– Извини за вздор. Третья чашка кофе все-таки. Так как насчет Стерджисса?

Она выразительно на него посмотрела и приложила к губам указательный палец.

– Не знаю.

Он закатил глаза. У него вылетело из головы ее предостережение об опасности подслушивания. Дианта сильно сомневалась, что ФБР поставит на прослушку и ее дом, но полной уверенности не было. Ее сотовый точно прослушивался, как и каждый квадратный дюйм в «Маллой энд Маллой».

К ним на кухню заглянуло утреннее солнце. Пока Джонатан жарил яичницу и пшеничные тосты, Дианта сидела в Интернете. Их пятнадцатилетняя дочь Фиби обычно спала по субботам до полудня, если ее никто специально не будил.

В 7.05 раздался звонок в дверь. Джонатан вопросительно посмотрел на Дианту, подошел к двери и, приоткрыв ее, коротко переговорил с репортером, державшим наготове диктофон: объяснил, что у того есть примерно тридцать секунд, чтобы покинуть их собственность, прежде чем он вызовет полицию. Затем он захлопнул дверь и приподнял планку жалюзи, провожая взглядом незадачливого газетчика.

Среди всех коллег по фирме Дианта отдавала предпочтение Бену Бушу, давнему коллеге Расти по судебным тяжбам. В числе недавних звонков ей четыре были от Бена, все днем в пятницу. Она позвонила ему, разбудив, и попросила подъехать к ней, когда он сможет сесть за руль.

В 8 утра она отправила всем двадцати двум адвокатам фирмы, семнадцати помощникам, двадцати восьми секретарям и дюжине прочих сотрудников письма по электронной почте с предупреждением, что офис временно закрывается. Всем им следовало работать удаленно и ждать новых уведомлений. Все запланированные явки в суд оставались в силе. Прессу настоятельно рекомендовалось игнорировать. Напоминалось о важности соблюдения конфиденциальности в том, что касалось всех дел фирмы.

Приехавшего в 9 утра Бена Буша встретил Джонатан.

– Можешь не снимать куртку, – предупредил он.

Дианта уже была в джинсах и в пальто. Пожав другу руку, она сказала:

– Хочу кое-что тебе показать. – Они медленно прошлись по заднему двору. – Ты получил мое сообщение?

– Получил, спасибо. Все в панике.

– Немудрено. Офис будет закрыт неделю, а то и дольше. Если вообще откроется.

– Ну, ты порадовала!

– Для радости и оптимизма нет никаких причин. Ты бы заглянул в каталажку к Кирку и Расти. Пусть перестанут мне названивать. Оба вчера вечером трезвонили. ФБР подслушивает все: мой телефон, их телефоны, твой телефон, неизвестно, чьи еще. Этим двум клоунам вообще нельзя приближаться к телефонам. Ты понял?

– Понял. Меня слушает ФБР?

– Вероятно. Неделю назад они получили ордера. Будем считать, что все у них под колпаком.

– Вот дерьмо! Так вот почему мы здесь мерзнем?

– Да, поэтому.

– Ну-ну… В понедельник они выйдут?

– По плану – да. Но возвращаться на работу им пока нельзя. Убеди их в этом! Пусть залягут на дно. Пресса как с цепи сорвалась.

– Мне тоже звонили вечером.

– Утром в понедельник лично наведайся в охранную компанию, смени пароли и электронные пропуска. Для всей фирмы.

– Чтобы Расти и Кирк не смогли проникнуть внутрь?

Дианта, выразительно посмотрев ему в глаза, напряженно улыбнулась.

– Слушай внимательно, Бен. Им уже не будет туда хода. ФБР записало их сделку с Джеком Гримлоу по подкупу Стерджисса. Они виновны. Их ждет приговор, а значит, автоматическое лишение адвокатского статуса. Так что фирме конец. «Маллой энд Маллой» прекращает существование. Кто теперь примет нас на работу?

Потрясение не могло помешать Бену мысленно задать логичный вопрос: «Откуда ты так много знаешь?» Из этого вопроса вытекал следующий: «Кто дал наводку ФБР?» Но он пока решил не озвучивать эти вопросы.

Стараясь освоиться с новой реальностью, он отвернулся.

– То есть мы теперь безработные?

– Боюсь, что да. Сколько сейчас у Расти хороших дел? Я насчитала восемь.

– «Хорошие» – это какие?

– С перспективой досудебного соглашения минимум на полмиллиона.

Он зажмурился, мысленно подсчитывая.

– Примерно столько. Хотя, по-моему, ближе к пяти-шести.

– Так почему бы тебе не забрать эти дела и не сделать нам ручкой? Я распоряжусь, чтобы дела передали тебе.

Бен улыбнулся и кивнул, не зная, что на это ответить.

– Ты с нами уже почти десять лет, Бен, – продолжила Дианта. – Для адвоката Маллоев это долгий срок. Без шанса стать партнером адвокаты так долго у них не задерживаются.

– У меня впечатление, что у нас уже был этот разговор. С некоторых пор я подумываю об уходе. Как и все, собственно.

– Теперь момент для этого настал.

– Люди и так уже едва не выпрыгивают из окон. Фирма всегда была токсичной, а тут еще это. Можешь не сомневаться, теперь никто не станет хвастаться своим опытом работы в «Маллой энд Маллой».

– Как грустно! А ведь это была великая фирма.

– Мне не верится, что они сядут за решетку, Дианта. Они не заслуживают такой суровой кары.

– Согласна, но мы уже не можем на это повлиять. Они пошли в своего папашу, Бен. В сущности, они неплохие люди, которых испортили привилегии, вознесшие их над законом.

– Что будет с Болтоном?

– Ничего хорошего. Это мы обсудим позже. Поезжай к Кирку и Расти, потом доложишь, что и как. Встретимся здесь же завтра утром? У нас еще много тем для разговора.

– Заметано.

– И будь поаккуратнее со своим телефоном.

43

В списке приоритетов исправительных учреждений библиотеки занимали последнее место. Согласно давнему решению Верховного суда, в каждой тюрьме должна была существовать библиотека с современной литературой и периодическими изданиями, чтобы у заключенных имелся доступ к знаниям, способным помочь в работе с их уголовными делами. Податели апелляций не только пользовались библиотекой, но и прибегали к помощи заключенных из бывших адвокатов, обычно готовых оказывать подобные услуги. В тюрьме «Салиба» таких оказалось трое, и у каждого была в запасе своя яркая история о том, как он оступился и как попался.

За пять лет отсидки в «Салибе» Болтон превратился в авторитетного тюремного адвоката и имел на своем счету два освобождения, две почетных зарубки на ремне. Он занял в библиотеке заваленный книгами угол и отгородился старыми металлическими полками. У него был даже свой стол, стоявший раньше в каком-то учреждении, и он поддерживал его в идеальном состо– янии.

Утром в субботу он сидел за своими столом в одиночестве, читая последний номер «Пост диспатч» и, глядя на свою фотографию, удивлялся, что же пошло не так. Он ведь заключил сделку. Так почему же опять попал на первую полосу?

Глядя на фотографии сыновей, он не мог понять, как эти двое тупиц умудрились все запороть.

44

В понедельник к 9.05, когда началось дистанционное слушание о назначении залога, адвокаты успели обить все нужные пороги и их клиенты уже находились на низком старте, чтобы выйти на свободу. Магистрат назначил внести за Кирка и за Расти по миллиону долларов и велел им сдать паспорта. На них не стали вешать электронные браслеты, но запреты покидать штат выписали.

Шикарная квартира Расти, оцененная в 2,1 миллиона долларов, была заложена за 1,3 миллиона. Магистрат позволил ему зачесть в качестве обеспечения залоговый договор и выйти, не внося денег. Ф. Рей Залински покинул изолятор предварительного содержания через главный вход и предстал перед прессой; в это время его помощник вывез клиента, пригнувшегося на заднем сиденье, из подземного гаража. Выехав из города, они позавтракали в кондитерской. Оттуда два часа добирались до центра реабилитации, куда Расти поступил для месячного лечения от алкоголизма и наркомании. Он не прикасался к наркотикам с самого колледжа и не был алкоголиком. Но Ф. Рей утверждал, что первый фокус при защите «белого воротничка» – это предъявить его чистеньким и трезвым, использовав клинику как платформу для переговоров о мягком приговоре. К тому же любое правонарушение всегда можно было списать на злоупотребление вредоносными вещест– вами.

У Кирка утро прошло не так гладко. Его дом в охраняемом поселке вполне мог бы устроить магистрат в качестве обеспечения залога. Увы, он все еще владел им совместно с Крисси, а той совершенно не хотелось ставить под угрозу свою половину собственности. Она отказалась что-либо подписывать и заявила Далмору, адвокату Кирка, что ей все равно, сколько времени он просидит в каталажке. Далмор нашел Дианту, та обратилась к Старине Стю, и он договорился для Кирка о займе в 100 тысяч долларов наличными – именно столько требовалось для поручителя.

Залог для Джека Гримлоу составил всего 250 тысяч, и он легко заплатил 10 процентов другому поручителю за свое освобождение. В полдень, когда Джек вышел из каталажки, Кирк еще находился в своей камере. Помощнику губернатора тоже удалось ускользнуть от репортеров. Накануне выборов ему не хотелось попадаться им на глаза.

45

Безостановочное освещение в СМИ скандала с Маллоями стало бы еще более активным, если бы не выборы. Во вторник избиратели без особенного энтузиазма потянулись на участки. Хэл Ходж, соперник действующего губернатора, не вдохновлял никого, кроме своего базового электората. Дэн Стерджисс начинал предвыборную гонку с внушительным преимуществом, а потом еще пытался его разными способами укрепить. Выплывшая на свет афера с торговлей постановлениями о помиловании подорвала его шансы, но к десяти вечера в день выборов он обгонял соперника на 200 тысяч голосов из 3 миллионов зарегистрированных, получалось, что он обеспечит себе второй срок. Обращаясь к своим сторонникам в банкетном зале отеля, губернатор не преминул заявить о своей невиновности и о том, что знать не знал о предложении взятки. Он даже сделал вид, будто близок к слезам, стоило лишь предположить, что кто-то может так нехорошо о нем думать, и поклялся «продолжить борьбу».

Хьюстон Дойл наблюдал за подсчетом голосов, а потом, уже дома, прослушал на пару с женой речь Стерджисса.

– Ты ему веришь? – спросила жена.

– Нет. Но лжет он убедительно.

– Его привлекут к суду?

– Ты же знаешь, я не могу обсуждать с тобой служебные дела.

– Но ты постоянно это говоришь, а потом мы их все-таки обсуждаем.

– Все зависит от Джека Гримлоу. Если он не дрогнет и возьмет вину на себя, то изобличить Стерджисса не получится. Передачи денег не было.

– Это понятно. А как ты докажешь виновность Маллоев?

– Есть запись их разговора, как они договариваются о подкупе. Жаль, мы не записали Стерджисса.

– Выходит, он избежал опасности?

– По-моему, сейчас его шансы пятьдесят на пятьдесят.

46

К четвергу тема выборов всем надоела и пресса опять вцепилась в братьев Малллой, исчезнувших было из виду. Их адвокаты упорно отмалчивались.

Тем не менее под конец дня появилась новость: Адвокатская палата штата Миссури объявила о временном, на период расследования, приостановлении лицензий Кирка и Расти.

Кирк узнал об этом, сидя в совещательной комнате Ника Далмора, своего адвоката по уголовному делу. С приостановленной лицензией он не мог ни войти в свой кабинет, который так или иначе был заперт, ни связаться с любым из клиентов. После встречи с Далмором он отправился к Бобби Лейкеру, своему адвокату по бракоразводному делу. Скарлетт Эмброуз, зубастая защитница Крисси, завалила их запросами, требуя представить кучу документов.

Вернувшись в свой гостиничный номер, Кирк напился.

Расти не имел доступа к спиртному, но был готов убить за бутылку. Он сидел взаперти в клинике, проходя совершенно ненужный ему курс реабилитации, и умирал от скуки. Сначала у него отобрали ноутбук, но он убедил персонал, что это бесчеловечно, и теперь наблюдал в Интернете за тем, как рушится его мир.

В пятницу утром, через неделю после арестов, его адвокат Ф. Рей встретился с Хьюстоном Дойлом в большом кабинете в здании федеральных служб. Ф. Рей был на десять лет старше Дойла, они водили знакомство много лет и уважали друг друга. При иных обстоятельствах Хьюстон проявил бы уважение к возрасту Ф. Рея и сам приехал бы к нему на сороковой этаж. Но сейчас он выступал в роли федерального прокурора и восседал на своей территории. К тому же Ф. Рею требовалась от него услуга, и серьезная, просьба о которой должна была прозвучать именно в стенах прокуратуры.

Сделав пару глотков кофе и высказавшись на тему выборов, Ф. Рей перешел к главному:

– Знаю, это предварительный разговор, но я хочу заронить зернышко. Прошу, подумай о желании моего клиента сотрудничать. Если он согласится на досудебную сделку, то твоя задача значительно облегчится.

– Спасибо, Рей, знаю, ты очень озабочен тем, чтобы облегчить мне жизнь. Что может предложить мне Расти?

– Полное сотрудничество.

– Включая донос на родного брата?

– Там нет ни следа братской любви. Они воюют с самого детства.

– И какая же у него версия?

– Болтон сговорился о полном прощении за два миллиона. Кирк хочет, чтобы Болтон остался в тюрьме, поэтому он предложил Шакалу сделку получше. Расти счел это шуткой: слыханное ли дело – подкупить губернатора, чтобы заключенный не выходил из тюрьмы!

– Смешно! – Дойл, встав, подошел к столу красного дерева для совещаний. На краю стола стоял магнитофон с круглой колонкой. Указав адвокату на кресло, он сообщил: – Существует три записи. Первая сделана анонимным свидетелем. Вторая и третья – фэбээровцами. Думаю, тебе понравится.

Он нажал кнопку, и зазвучали голоса.

– Это Кирк и Расти в помещении своей фирмы, – объяснил Дойл. – Женский голос изменен, ты его не узнаешь.

Через полчаса Дойл выключил третью по счету запись.

– Клиент тебя обманывает.

Ф. Рей удрученно покачал головой:

– И уже не в первый раз.

– Никакого сотрудничества не будет, Рей, мне это ни к чему. Имея эти записи, я держу за яйца их обоих. Ты хочешь проиграть эти записи присяжным?

Ф. Рей снова покачал головой, теперь отрицательно.

– Чего ты хочешь? – спросил он Дойла.

– Говорю неофициально: я буду просить тридцать месяцев заключения каждому, по десять штук штрафа и пятилетний срок до возможности подачи на восстановление лицензии.

– Ух ты!

– Могло быть и хуже. Можно пойти в суд и проиграть там записи. Почему-то вспоминается трюк Болтона с попыткой утаить от присяжных свою змею. Иногда доказательства оказываются поистине сокрушительными.

47

Чуть позже тем же утром Дианта направила зашифрованное электронное письмо адвокатам фирмы и ее сотрудникам всех рангов. В нем объяснялось, что действия коллегии адвокатов по замораживанию лицензий Кирка и Расти не оставляют фирме выбора: она останется закрытой неопределенное время. При этом Дианта выражала оптимизм насчет возможности возобновления работы в будущем году, хотя предупреждала, что положение постоянно изменяется и уверенности ни в чем нет. В конце она приписала: «Несмотря на все это желаю вам приятного отпуска. Дианта Брэдшоу, управляющий партнер».

Ее всегда знали как управляющего директора. Означала ли эта приписка, что она – единственная оставшаяся владелица фирмы?

В 2 часа дня в пятницу Дианта встретилась в холле Федерального здания Роберта А. Янга в деловом центре Сент-Луиса со Стюартом Брумом. Он выглядел еще более постаревшим и опирался на палку. Они поднялись на лифте в отделение Налогового управления, где их пригласили в маленькую совещательную комнату. В 2.15 им предстояла встреча с мисс Мозби, региональным директором по штату Миссури. Та пришла на пять минут позже, с двумя прихвостнями. Никто не позаботился подать кофе.

Договариваясь об этой встрече, Дианта долго продиралась через препоны бюрократии, пока не наткнулась на человека, понявшего серьезность положения. Этот человек, чье имя уже забылось, уговорил мисс Мозби дать им аудиенцию. Для ускорения процесса Дианта отправила ей секретный документ на двух страницах с изложением главных аспектов проблемы. Это позволяло не начинать беседу издалека и ослабить неизбежный шок.

Дианта задала тон, начав со слов:

– Я хочу познакомить вас с соглашением о сотрудничестве, подписанным федеральным прокурором по Восточному округу. Оно относится ко мне и к присутствующему здесь мистеру Бруму.

– Я говорила с Хьюстоном Дойлом и знаю о соглашении, – ответила мисс Мозби холодным официальным тоном.

Дианта, кивнув, продолжила:

– Ввиду имеющего место уклонения от уплаты налогов мы хотим решить этот вопрос от имени адвокатской фирмы и выплатить причитающиеся с нас деньги.

– Каков гонорар Болтона Маллоя по мировому соглашению с табачными компаниями?

– Пятнадцать миллионов. Три миллиона в год на протяжении прошлых пяти лет.

Мисс Мозби была так впечатлена, что посмотрела на прихвостня справа от нее.

– Какой доход он задекларировал?

Дианта взглянула на Старину Стю, и тот доложил:

– Мы проводим через фирму примерно десять процентов. Остальное не попадает в отчетность и утаивается в налоговых гаванях за границей.

– Кому известно, где именно эти тайники?

– Мне. Это я переводил туда средства по указанию моего нанимателя, Болтона Маллоя. Он требовал действовать по агрессивной схеме уклонения от налогов.

– Сколько времени будет продолжаться выплата гонораров?

– Исходя из оценочной годовой прибыли в четыре процента, это продлится еще минимум одиннадцать лет, – ответила Дианта.

– Куда пойдут эти выплаты?

– Адвокатской фирме «Маллой энд Маллой», заработавшей эти гонорары. Как только уляжется нынешний скандал, мы задекларируем все прибыли и все за– платим.

– Дело в том, что у вашей фирмы сейчас серьезные проблемы, уж позвольте мне говорить с вами начистоту. Я только что читала газеты. Разумно поинтересоваться, как долго сможет фирма продержаться на плаву?

– Совершенно закономерный вопрос. Могу вас заверить, что фирма продержится до окончания выплат всех денег табачными компаниями.

– Одиннадцать лет?

– Одиннадцать, двенадцать, тринадцать – неважно.

– И вы признаете, что знали об уклонении от налогов?

– Я не знала подробностей и не видела денег. Все изменилось только в этом году. Сейчас самое время напомнить вам о соглашении о сотрудничестве.

– Я помню. – Мисс Мозби, тяжело вздохнув, выдавила улыбку, посмотрела направо, потом налево. – Что ж, когда мы увидим все учетные записи?

Старина Стю показал ей флешку:

– Все здесь. Можем заняться этим вместе. Нам потребуется примерно час.

– Прекрасно! Приступим.

48

Следующие недели превратились для Дианты в кошмар. Она проводила по шестнадцать часов в сутки в кабинете без окна в подвале собственного дома. Руководить разрушением адвокатской фирмы, просуществовавшей 60 лет, было немыслимо трудной задачей, к которой она оказалась не готова. А кто к такому мог быть готов? В каком учебнике расписано, как успокаивать рассерженных клиентов, отчаявшихся сотрудников, требовательных судей, как быть с нарушением всех сроков, с падающими гонорарами, нехваткой наличности, с неуступчивыми банкирами, перепуганными секретарями и помощниками, с чудовищным взрывом в соцсетях, с несносной прессой, с адвокатами, кружащими, как стервятники, готовые спикировать на труп? Среди всего этого хаоса ей постоянно приходилось отвлекаться на расследование преступлений Маллоев и на вопросы налоговиков по поводу надувательских схем Болтона. Дома она чувствовала себя в безопасности, здесь ей не грозила встреча ни с наймитами Расти и Кирка, ни с их адвокатами. Ф. Рею Залински и Нику Далмору ужасно хотелось с ней поговорить, и они отряжали к ней домой своих детективов. Нанятый Джонатаном охранник регулярно отваживал эту публику.

С юристами Дианте говорить приходилось, и часто. Раз в два дня ей звонил и сообщал новости Хьюстон Дойл. Адвокаты Кирка и Расти старались оттянуть на недели и даже на месяцы назначение даты судебного процесса. Дойл не собирался разворачивать процесс, но серьезные переговоры о досудебном соглашении могли начаться только спустя месяцы после того, как используют все свои уловки адвокаты. Дианта приходила в ужас при одной мысли о том, чтобы, войдя в переполненный зал суда, свидетельствовать против двух своих давних коллег, и Дойл усердно убеждал ее, что подобного не произойдет. Он не сомневался, что братья в конце концов согласятся отсидеть тридцать месяцев в федеральной тюрьме нестрогого режима.

Это и был сценарий ее мечты. Чем дольше Маллои останутся без адвокатских лицензий, тем дольше на счета фирмы будут поступать табачные деньги.

А фирмой теперь была она сама, Дианта Брэдшоу.

Она вела переговоры с юристами министерства юстиции, представлявшими налоговиков, и была довольна ходом расследования. Благодаря безупречной бухгалтерии Старины Стю найти деньги не составило труда. В начале декабря ей по секрету сообщили, что вскоре Болтону Маллою предъявят обвинение в уклонении от уплаты налогов по пяти статьям.

Она постоянно беседовала с десятками адвокатов, занятых исками к фирме Маллоев, и умоляла их не спешить. В конце концов она устала от звука собственного голоса.

Спать приходилось урывками, накапливалась усталость. Пропал аппетит, хотя к плите встал Джонатан. Фиби, их дочь, стыдила мать – заставляла ее заниматься йогой и крутить педали велотренажера.

Дианте просто необходим был побег. С началом каникул у Фиби семейство сбежало в Нью-Йорк, а потом в Париж, где провело Рождество в своем любимом отеле. Оттуда они отправились поездом в Цюрих, красиво укутанный снегом. Там Дианта встречалась с банкирами. Старина Стю орудовал из дому, перемещая деньги по миру. Дианта встретилась с адвокатом и учредила в сердце финансового центра Цюриха частный швейцарский офис фирмы «Маллой энд Маллой».

Очередной поезд доставил их в Альпы, где они поселились в милой старомодной гостинице и неделю катались на лыжах. Там семья приняла единогласное решение остаться в Европе.

На пятом этаже нового здания на берегу реки Лиммат они нашли просторную квартиру и сняли ее на год. Фиби пошла учиться в международную школу.

С узкого балкона квартиры Дианта любовалась рекой и сверкающей башней швейцарского банка на противоположном берегу, новым домом ее денег, поступающих от табачных компаний.

Ей хотелось находиться поближе к ним.

Примечания

1

«Долина кукол» (1966) – роман американской писательницы и актрисы Жаклин Сьюзанн, изобилующий откровениями о жизни шоу-бизнеса. Мировой бестселлер. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Романы Ларри Макмертри, Джона Тула, Джерома Сэлинджера, Джозефа Хеллера.

3

Дебют Джеки Робинсона (1919–1972) в 1947 г. в Главной лиге бейсбола положил конец почти 60-летней расовой сегрегации в бейсболе.

4

Красный – цвет республиканской партии, синий – демократической.

Content

Джон Гришэм
Спарринг-партнеры

Возвращение домой

Земляничная луна

Спарринг-партнеры

Примечания